home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



Глава 12

Цыганский барон и другие

В каждом крупном городе отыщется район, который принято считать самым криминогенным (и пусть даже на других околицах преступления совершаются чаще, и оформляются не в пример жутчее, слава «кровавых закоулков» живет своей собственной жизнью). Во всем мире, пожалуй, такими районами принято хвалиться перед заезжим народом – точно так же, как историческими зданиями, памятниками старины и прочими достопримечательностями.

Для Шантарска такой сомнительной достопримечательностью служила Ольховка. Писатель-краевед Милюхин, родившийся как раз в Ольховке (и тем не менее ухитрившийся ни разу не отсидеть, а даже закончить два института и жениться на дочке первого секретаря райкома) откопал как-то в архивах грамотку второй половины семнадцатого века, повествовавшую, как по приказу основателя Шантарского острога воеводы Дымянского казаки государевой службы устроили облаву на «татей, голоту воровскую, бляжьих жонок и другой ослушный народ, многую нечесть и сором учиняющи, которая же гулящая теребень, бражники и иной непотребный люд воровские домы держит в Ольховском посаде». Милюхин настаивал, что Ольховский посад как раз и стоял на месте будущей Ольховской слободы (понемногу с расширением города оказавшейся чуть ли не в центре нынешнего Шантарска). Вполне возможно, так оно и было – во всяком случае нынешний ольховский народ свято держался этой гипотезы, выводя свои корни из славных времен отцов-основателей (в чем нет ничего странного, если вспомнить, что в Австралии по сию пору считается крайне престижным иметь среди предков каторжника). –Во всяком случае, уже во времена Петра Первого, когда полиция и cуд стали обрастать архивами, Ольховская слобода, судя по сохранившимся документам, превратилась в непреходящую головную боль для тогдашних органов сыска, правопорядка и государственной власти. Чему благоприятствовали как удаленность от столиц и вообще от России, формировавшая вольнолюбивый сибирский характер, не привыкший стеснятся глупыми параграфами, так и проходившая через Шантарск знаменитая Владимирка, славный кандальный тракт, по которому циркулировал в обе стороны отчаянный народ. И, наконец, местная топография. Центр Шантарска лежит в низине, а западная часть – на высоком плато, куда вели лишь две дороги. Меж ними и расположилась Ольховка, ограниченная с одной стороны рельсами Транссиба и тылами железнодорожных мастерских, а с другой – обрывом вышеупомянутого плато. Легко догадаться, что ольховцы промышляли на этих двух дороженьках сызмальства – ив царские времена, и после, когда вместо дорог вознеслись два огромных бетонных моста над стальной магистралью. А параллельно держали шинки, карточные притоны, скупку краденого и прочие интересные заведения.

Достоверно известно, что именно ольховские удальцы спешили в свое время золотой брегет и шубу на енотах у неустрашимого полярного исследователя Фритьофа Нансена, имевшего неосторожность посетить Шантарск (причем, несмотря на все усилия напуганной возможным международным скандалом полиции, ни ходунцы, ни шуба так и не были разысканы; часы всплыли лишь в сороковом при описи имущества помершего без наследников тишайшего старичка, вроде бы промышлявшего шитьем валенок, а шуба не обнаружилась вовсе, ибо еноты особых примет, в общем, не имеют). Ходят также слухи, что все резкости в адрес Шантарской губернии имеющиеся в путевых заметках ехавшего на Сахалин А.П.Чехова, объясняются тем, что непочтительные ольховцы навестили в отсутствие гостя его гостиничный номер и унесли кое-что на память о классике русской литературы. Болтают даже, что и ямщик, помогавший бежать из ссылки товарищу Сталину, был ольховский…

Городовые в старые времена заглядывали туда не иначе как толпою. Легендарный пристав Ермолай Мигуля (он же – Ермоша Скуловорот) был единственным, кто дерзал являться туда в одиночку – с двумя браунингами в карманах шинели, единственным в губернии полицейским кобелем породы ротвейлер и данными от природы пудовыми кулачищами. Но все равно ему однажды прошибли затылок пущенным из-за угла кирпичом, а ротвейлера, чисто из принципа, отравили-такн, полгода подбирая приваду.

Мигуля, правда, взял реванш в девятьсот пятом, когда орлы генерала Ренненкампфа усмиряли бунтовавшую сибирскую мастеровщину. Запасшись изрядным количеством шустовских нектаров, хитрый пристав свел знакомство с есаулом забайкальской сотни, не обделил и рядовых станишников – ив один прекрасный вечерок жел-толампасники Мамаевой ордой прокатились по Ольхов-ке под предлогом поиска нелегальщины, перепоров все мужское население, за исключением малых детушек, а женское охально изобидев. К чести ольховцев, следует уточнить, что во время сего погрома у есаула пропал серебряный с золотыми украшениями портсигар. А впоследствии, в первые годы советской власти, иные ольховские жиганы пролезли в комиссары и чекисты, ссылаясь как раз на этот казачий налет, вызванный де извечной симпатией Ольховки к большевикам (тут припомнили и о вышеупомянутом ямщике, причем на роль персонального Сусанина товарища Сталина претендовали сразу семь человек, и в самом деле имевших прежде кое-какое отношение к извозному промыслу. Поскольку уточнять у самого товарища Сталина местные власти побоялись, всем семерым на всякий случай определили пайки красного партизана и другие льготы. Потом, правда, когда на смену поджигателям мирового пожара пришли деловитые прагматики Лаврентия Павловича, кто-то решил, что сюрреалистический образ семи ямщиков на одном облучке попахивает дискредитацией вождя, сердито повел бровью – и ямщиков словно корова языком слизнула…

Пути господни неисповедимы, а фортуна переменчива – и потому в девятнадцатом году в подполе одного из ольховских кичманов отсиживался как раз пристав Мигуля, выжидая удобного момента, чтобы свернуть за кордон. А ловил его комиссар губчека Зазулин, более известный до революции как Сережка-Маз (Маз – "Мошенник первой руки на дореволюционном воровском жаргоне – прим, ред.). Надо сказать, те из ольховцев, кто не пошел на службу новой власти, проявили редкостное благородство души и бывшего гонителя не выдали, разве что насмеялись вдосыт: «И ты, каплюжник, пошел в лаванду?» (И ты, полицейский, от полиции скрываешься?). И Мигуля благополучно проскользнул через Урянхай в Синьцзян, где, говорят, стал потом министром внутренних дел у одного из китайских генералов-сепаратистов. А Сережка-Маз, изобличенный в хапаньи не по чину, был без шума пристукнут товарищами по партии.

С Ольховкой боролись и в советское время. Начальник губмилиции Журба (из кутеванорцев), вдохновившись примером владивостокского угро, даже выжег половину Ольховки и собирался дожечь остальное, но в разгоревшихся некстати внутрипартийных дискуссиях сглупа прилепился к троцкистам и сгинул безвестно, а его преемника этакой дерзостью размаха уже не отличались.

Пережившая все новшества и гонения Ольховка к концу перестройки стала уже не та, сделав главный упор на продаже «травки», «соломки», «пластилинчика» и прочих зелий, изготовленных из растений, сроду не входивших в Красную Книгу. Шантарские таксисты, едва заслышав: «Шеф, в Ольховку и обратно!», чаще всего били по газам и уносились от клиента со скоростью взбесившегося метеора – и оттого в шестнадцатом автобусе, курсировавшем мимо Ольховки, не протолкнуться было от субъектов с устремленными в никуда взглядами…

Данил медленно ехал по неширокой ухабистой улице. По обе стороны тянулись двухэтажные деревянные бараки, перемежавшиеся роскошными доминами за высокими заборами. БМВ жалобно позвякивал всеми сочленениями, определенно тоскуя по родным автобанам. Сзади переваливался на рытвинах и буграх белый «Скорпио», которому приходилось еще тяжелее. Бродившие там и сям покупатели нехотя уступали дорогу, за глухими заплотами надрывались цепные кобели, приученные облаивать едущую машину еще яростнее, чем идущего человека – поскольку милиция обычно залетала сюда на полном газу, чтобы не успели пошвырять улики через забор на улицу…

Он остановился у зеленых ворот, укрепленных на аккуратных кирпичных столбах. И этот домина, и соседние напрочь опровергали расхожее мнение, будто русский мастеровой вовсе разучился работать руками – ведь не голландцев же сюда выписывали да и роскошные здания выраставших, как грибы, банков, не китайцы клали…

Вылез, поправил кобуру, сделал охране знак оставаться в машине и вразвалочку направился к высокой зеленой калитке. Погремел кованым кольцом.

Во дворе нечто непонятное, но живое мурчало и скребло когтями по доскам. Минуты полторы стояла тишина, потом шаркнули осторожные шаги, лязгнул засов, калитка немного отошла, и в щель выглянул цыган лет сорока.

– Састес, – сказал Данил дружелюбно. (Здорово. Здесь и далее – кэлдэрарский диалект цыганского языка. – Прим, ред.) – Састес, Изумрудик. Как она, жизнь?

– Достой, драго, достой, – меланхолично отозвался Изумрудик. (Здравствуй, милый, здравствуй). – В гости пришел?

– Ив гости, и по делу, – сказал Данил. Деятель этот совсем недавно звался Чимбря Шэркано, что означало «Чимбря-Дракон», и не без успеха торговал конопелькой, но возомнил о себе слишком много и обнаглел. Налетела милиция. Устроили шмон. У Чимбри, официально числившегося временно неработающим, конопли, правда, не нашли, но изъяли горсть пистолетных патронов, а из тайника, устроенного в торце бревна, извлекли кучку золотых побрякушек, в том числе уникальный перстень весом в тридцать пять граммов с тремя немаленькими изумрудами. Вежливо спросили: «Твой?» Чимбря, печально глядя в пространство, сказал: «Вы нашли, значит, ваш…» Оперы посмеялись и внесли колечко в опись. От решетки Чимбрю, конечно, отмазали, но звался он отныне не Драконом, а Изумрудиком…

– Басалай дома? – спросил Данил.

– Для тебя – всегда дома, драго! – отозвался с крыльца сам Басалай. – Изумрудик, что ты встал на дороге у хорошего человека? Проси в дом, растяпа! Здравствуй, Данил!

– Здравствуй, шэро баро, – сказал Данил, входя во двор. (Шэро баро – вожак семьи или табора). – Ехал вот мимо – дай, думаю навещу Басалая, как-то он там?

Оказалось когтями скребся и урчал шатавшийся по двору медвежонок, небольшой еще, месяцев четырех, и оттого весьма уморительный. Он мельком глянул на Данила, но подходить не стал, подался в глубь двора, отчаянно косолапя.

В доме было чисто, ковров с прошлого раза явственно прибавилось, да и телевизор в красном углу оказался уже другой, модный «тринитрон». Видах работал, и на экране мельтешили американские полицейские машины, черно-белые, как пингвины.

– Смотрю вот, – сказал Басалай пододвигая ему кресло. – Тяжело людям жить в Нью-Йорке, право слово. Стоит тебе хоть немножечко нарушить законы, – как примчится орда с жуткими револьверами, со снайперами, примутся орать в динамики, а в каждой машине привинчен компьютер, и такие гадости про тебя рассказывает… Граза! (Ужас!) Сейчас принесу для дорогого гостя хорошего угощения. Один я сегодня, если не считать растяпу Изумрудика, жена, извини, поехала к сестре… (согласно этикету у кэлдэраров принято всякий раз извиняться при упоминании в разговоре родственников противоположного пола).

Он принес поднос с бутылкой молдавского коньяка, золоченными чарочками и открытыми баночками с импортными орешками и прочей закуской.

– Только скажи, Данил, угощение готовить начнем…

– Спасибо, не трудись… – Данил взял чарочку, отпил глоток. Коньяк, конечно, был не «киржачского розлива», настоящий. – Как жизнь, Басалай? Без особых хлопот?

– Когда это мы жили без хлопот, драго… Ты большой человек, у тебя уйма людей на посылках, а бедному цыгану самом нужно за всем уследить, всем угодить, и никого не забыть, вот что характерно, иначе обидятся…

– У всех, знаешь ли, хлопоты, – задумчиво сказал Данил, поставив чарочку. – И зря ты говоришь, Басалай, будто нет у меня хлопот… Еще какие.

– У большого человека – мелкие хлопоты, у мелкого человека – большие… Ты большой человек, Данил.

– Мелкие хлопоты – они, знаешь ли, еще надоедливее. Вроде занозы. Заноза у меня завелась, Басалай. И подхватил я ее, гуляя по твоим дорожкам… Хороший ты человек, шэро баро, и люди у тебя хорошие, да при многолюдстве всегда выходит так, что заведется паршивая овца, хоть ты плачь…

Басалай выжидательно смотрел на него. Красив был барон и эффектен, спору нет – хоть библейского патриарха с него пиши серебристые ниточки светятся в буйной шевелюре и расчесанной бороде, но в густых бровях ни следа седины. Вот так, должно быть, наши предки-арийцы и выглядели, подумал Данил, пока не раскололись на индийцев, славян и прочих немцев…

– Я вас чем-то обидел, Данил? Наис девлескэ (слава богу), ничего за собой не знаю… Или мои ребята напроказили?

– Я даже и не знаю, то ли это еще твои ребята, то ли уже не твои…

– Слушай, говори яснее, прошу тебя. Ты человек ученый, диплом есть, Брежнева охранял и насмотрелся, должно быть, на умных и больших людей… А я – цыган неученый, запутанных слов не понимаю, мне, дураку, нужно попроще…

Самую чуточку Басалай нервничал, конечно. Данил не верил, что в доме, кроме них, один Изумрудик, парочка ребят со стволами всегда найдется… Только ребята, сколько бы их ни было, не спасут, если настанут серьезные разборки и тебе объявят, что оттоптал ты, стервец, чью-то любимую мозоль…

– Я тебя, Басалай, люблю и уважаю, – сказал Данил. – Все мы тебя любим и уважаем. И живется нам в нашем маленьком городке вроде бы мирно, как положено соседям… – он умышленно тянул, дипломатия тут была самая что ни на есть восточная. – Но вот заведется вдруг паршивая овца…

– У меня?

– У тебя, Басалай. У тебя, пативало рром (почтенный цыган) Жора Хилкевич – твой человек?

– Мой. Хороший мальчик, вежливый, маркетингу обучался. Цыгане, Данил, люди простые, деньги привыкли в холстину заворачивать, а холстину класть под кровать, так уж приучены. Чтобы вложить денежку не в пустые бумажки, каких нынче развелось неописуемое количество, а в хорошее дело, без таких ребят не обойтись, пусть они и не цыгане… Неужели Жора тебя как-то надул?

– Боюсь, шэро баро, он в первую очередь тебя надул… – сказал Данил. – Твой мальчик опасно заигрался с Бесом. Потому я и говорю честно – не всегда уже понимаешь, чьими стали твои мальчики… Не знаю, как он работал на тебя, но в последнее время твой Жора влез в наши дела так, что впору идти жаловаться стороннему человеку, чтоб рассудил…

– Данил, а ты его ни с кем не путаешь? серьезно спросил Басалай. – В самом деле, Жора честно работал все, что ему поучали. Слышал я, конечно, что он и с Бесом пару раз покурлыкал, но ты же знаешь – иногда без дипломатии не обойдешься.

– Это уже не дипломатия, – сказал Данил. – Не далее, как сегодня он на меня пытался натравить мальчиковое Восточного, а потом из его машины палили по моей, как, прости господи, задрюченные ковбои… Я к теоене жаловаться пришел, Басалай. Не такой я хилый, чтооы жаловаться. Я к тебе пришел сказать: «Не пройдет получаса, как мы твоего Жору обидим так, что мало ему не покажется. И поскольку лично я тебя уважаю, пришел предупредить, как честный человек. Если что-нибудь имеешь против, говори сразу, будем перестраивать диспозицию на ходу. С учетом того, что Басалай заупрямился, хоть и знал, что обида наша велика…»

Басалай задумчиво прикрыл глаза. Данил знал: сейчас под высоким лбом идет молниеносная и тончайшая работа мысли, недоступная лучшей вычислительной машине.

– А по-другому ты никак не можешь? – Басалай открыл глаза.

– Увы… – развел руками Данил.

– Ну, коли ничего не поделаешь… Да в конце концов он и гажи… (чужак, мужчина нецыгаиской национальности). И не ты первый про него говоришь плохое… Ничего тут не поделаешь, Данил. Сам виноват. Со родсс, кодя аракхэс что ищешь, то и найдешь… Разбирайся с ним, как хочешь, только постарайся сделать так, чтобы потом обо мне никто не подумал ничего плохого…

– Уж за это не беспокойся, сказал Данил. Значит, без обид, шэро баро?

– Какие обиды? Вы мне сделали добро я вам всегда готов добром ответить, – Он бросил быстрый взгляд в сторону двери в соседнюю комнату (определенно там был кто-то), понизил голос: Данил, как между старыми друзьями: нет ли на продажу царского золота? Твоего личного? Болтают, завелось у вас сумнакайорро… (золотишко).

– Откуда? Да еще у меня?

– Мое дело сторона, не хочешь, не говори. Но если надумаешь лучше меня никто не заплатит. Могу даже зелеными.

– Да с чего ты взял? Басалай подмигнул:

– Данил, помнишь нашу Дарку?

– Такую не забудешь, хмыкнул Данил.

– Фантомас вокруг все вьется, как грает(конь) вокруг кобылки. Зовет в жены, чтобы все было по честному. И говорил ей на днях, будучи подпитым, что вы с Кузьмичом выкопали-таки клад Булдыгина, сплошь монеты с разными императорами, только он его у вас отнимет и увешает Дарку империалами от ушей до пяток. Положим, не Фаитомасу отбирать у вас клады, но слушок этот он не сам выдумал, гуляли такие разговоры… Словом, если будешь искать покупателя на монеты – лучше друга Басалая никто не заплатит.

– Тьфу ты, – сказал Данил. – Да не было никакого булдыгинского клада, чтоб я так жил. А Фантомас уже империалами никого не увешает, хлопнули Фантомаса с утра пораньше…

– Пхандало леско дром! (буквально: «закрыт ему обратно путь!», заклинание, отгоняющее привидение, дух покойника, нечто вроде русского «чур меня!») – черные глаза цыганского барона засветились неподдельной тревогой. – Вот, значит, как… Ну, прости, если не то сболтнул…

«Второй раз уже всплывает базар о кладе, – угрюмо подумал Данил. – Поневоле начнешь хвататься за любую соломинку – может, Булдыгин и в самом деле не все успел выкопать, сбегая в заграницы? А Вадик проведал. А Бес проведал, что Вадик проведал… только куда пристегнуть при такой версии наркотики в стульях и прочие головоломки?»

Закрывая за собой высокую зеленую калитку, он имел все основания занести в свой актив еще один плюсик: этикет соблюден, как и положено меж белыми людьми, отдал Басалай своего нашкодившего кадра. Положим, он и так не особенно ерепенился бы, будучи поставленным перед фактом, но правила хорошего тона требуют дипломатии…

…Они рванули из двух резко затормозивших микроавтобусов, как черти – дюжина верзил в камуфляже и спецназовских черных масках с дьфками для глаз и рта, обшитыми красной тесьмой ради пущего форса. Двое остались на стоянке, а остальные в хорошем темпе бросились к низенькой кирпичной мастерской. Данил бежал третьим. Дверь отлетела от пинка массивным черным ботинком, они ворвались внутрь, под яркий свет, рассыпались в обе стороны, навели короткие автоматы.

– На пол, суки! – заорал Степаша. – Всем лежать! – и чиркнул короткой очередью по ближайшей грозди ламп.

Застигнутые врасплох торопливо плюхались на пол, кто-то промедлил, и ему тут же прилетело под ребра подошвой, а подошва была толстенная. Шестеро гавриков – причем двое столь испуганно скорчились, закрывая ладонями головы, что были людьми явно сторонними, но Данил не собирался сейчас вдаваться в такие тонкости.

– Заберите стволы! – скомандовал он, чувствуя себя окрыленным и веселым. – Пусть потом жалуются дяденьке милиционеру…

Ухватил Хиля за ворот, поднял с пола. Изувеченный «Паджеро» красовался тут же, на смотровой яме, но не похоже было, чтобы Жору поранило серьезно – так, пара полосок пластыря с правой стороны морды лица… Данил заломил ему руку, головой вперед вытолкнул в дверь, под безоблачное небо, огляделся, оценивая ситуацию.

Принадлежавшая Бесу автостоянка (где, помимо прочего, наводили должную косметику на угнанные тачки) располагалась на приличном отдалении от домов, и оттого посторонних свидетелей не нашлось. Да и будь они, постарались бы убраться подальше от греха: в нынешние непонятные времена, право же, автоматчики в камуфляже могут оказаться решительно кем угодно, от банковской охраны до банковских потрошителей…

На свежем воздухе Хиль ожил:

– Ордер покажите!

– Сейчас, – сказал Данил, озираясь.

Он выбрал стоявшую неподалеку «Тойоту-Карину», чистенько вымытую, белоснежную. Пинком под задницу подогнал Хиля туда, сцапал за волосы и пару раз приложил физиономией к сияющему лаком багажнику, да еще повозил для завершенности картины.

– Печати к ордеру нужны? – спросил он, медленно стягивая маску.

Хиль шарахнулся. Данил поймал его за куртку:

– Только не писяйся, это лишнее…

– Давай разберемся…

– А чего я, по-твоему, жажду? – Данил замахнулся. – Задавлю! Коммерческий директор, мать твою… Пошел в машину! Живо!

И погнал Хиля к микробусу, подталкивая кулаком в поясницу. Свистнул в два пальца, созывая своих. За воротами стояла серая «восьмерка», и какой-то мужик, высунувшись из дверцы, оторопело таращился на происходящее. Данил вежливо с ним раскланялся:

– Мы закончили, стоянка работает, так что прошу… – Однако мужичок нырнул в машину, развернулся и помчался искать более тихой пристани. Данил пожал плечами, затолкнул Хиля внутрь, подставил ногу, чтобы тот растянулся на полу, и залез сам. Микробусы помчались прочь, соблюдая правила уличного движения. Хиль ворочался на полу, пытаясь встать, но его всякий раз укладывали, придавив шею ботинком, пока не угомонился окончательно.

– Тяжелое что-нибудь приготовили? – спросил Данил громко. – А то ведь всплывет непременно, он беспокойный…

– В той машине аж четыре колосника от печки, – ухмыляясь во весь рот, ответил Степаша. – Хватит ему выше крыши, козлу, булькнет, как Муму у Герасима…

Хиль ерзал.

– Клиент, такое у меня впечатление, определенно нервничает, – сказал Данил задумчиво. – Нервный клиент, дерганый. Палить в меня из помповушки – это его, изволите ли видеть, не волнует ничуть, а вот поплавать в Шантаре на манер Муму – тут начинаются комплексы…

– Не стрелял я в тебя! – взвыл Хиль.

– Может, тебя и за рулем не было? – благостно спросил Данил. – Может, ты мне вовсе даже и померещился? И Астральную Мамашу не ты подначивал? И Светку Глаголеву не ты нажаривал? И на узкой дорожке мне то и дело твой двойничок попадается?

– Ну, слушай…

– Молчать, – сказал Данил. – Я с тобой шутить не буду, падаль. Никаких спектаклей. Спущу в Шантару к чертовой матери, менты мне только спасибо скажут. А обидится Бес или нет – тебе все будет до лампочки…

– Петрович, ну давай по уму…

– Уже и отчество знаешь? А когда ты мне попался возле Светкиной хаты, ты меня не знал на лицо? Не знал ведь, сука?

– Ну, не знал. Мне потом твою фотку показали.

– Кто?

– Фантомас. Петрович, ну поговорим, как белые люди, – Хиль попытался встать, и его опять придавили подошвой. – Мне до тебя, как зайцу до китайской философии, Фантомас велел взять тебя в разработку, мне и пришлось…

– Слова-то какие выучил… – хмыкнул Данил. – Ты, никак, сопля, возомнил себя Штирлицем? Жорочка, твой номер – девятый, так оно на веки веков и останется… если выживешь, конечно. Может, я тебя и в самом деле пущу плавать. А может, и помилую. Смотря с каким темпераментом ты будешь работать язычком, душа моя…

Передний микробус съехал к воде по отлогому песчаному склону. Место было уединенное: ни жилых домов, ни приличного пляжа, на всем протяжении Шантары в черте города таких уголков полно. Только выше, на вершине откоса, серело недостроенное здание какого-то несостоявшегося завода – стройка, как водится, с приходом демократов оказалась без финансирования, и глаз на нее никто пока не клал по причине ее полной бесполезности.

Данил вытолкнул Хиля наружу, усадил на серое полугнилое бревно. Примостился рядом, положил на колено черный японский диктофончик и сказал:

– Поехали?

– Убрал бы ты эту игрушку…

Не было охоты на церемонии. Данил врезал ему от души, так что незадачливый разработчик полетел с бревна. Потом сказал:

– Встань и сядь. Больше я об тебя, паскуда, руки пачкать не буду – вон в машинах мордоворотов полно… Вот тебе быстра реченька, а вот тебе диктофон. Выбирай давай.

Хиль устроился за полметра от него, угрюмо проворчал:

– Я ж тебе не Муму, в конце концов…

– Верно, – сказал Данил. – Ты глупее. Хоть и коммерческий директор. Что ты у Крогера-то делал, финансист? Пристраивал басалаевскне денежки в работу?

– Ну.

– И Басалай тебе надоел?

– Надоел, – глубоко вздохнув, сказал Жора. – Процент с этого шел приличный, да все равно, тяжело быть шестеркой при неруси. Гыргычут по-своему, то ли хвалят, то ли издеваются…

– Патриот ты у нас, я смотрю, – сказал Данил. – Значит, надоело тебе, когда гыргычут. И начал ты присматривать запасной аэродром… Как попал к Бесу?

– Я ж Фантомаса знаю сто лет. Он и сфаловал… А до Беса я и не доходил, он там где-то, наверху… Точно так же крутишь бабки – да здесь хоть ребята свои…

– Бес взял Крогера под крышу?

– Ну.

– А ты – связником?

– Ага.

– И от Басалая окончательно не отходил?

– Так никому ж не мешало…

– А ты знаешь старую истину – если в ротик входят два соска, обязательно войдут и два хрена?

– Басалай знал, его не колыхало. Он и сам старается улыбаться во все стороны…

– И Фрола не боишься? – ласково спросил Данил.

– Я ж ему на мозоли не наступал… Кто я для Фрола?

– Зато мне ты все ноги оттоптал, как бабища в троллейбусе, – сказал Данил. – Ты кровищу-то по харе не размазывай, – инфекцию занесешь. Платок есть?

– Ну, есть.

– Промокни платком, как воспитанный человек… Что делал у Светки?

– Что-что… Имел.

– Знаешь, что ее убили?

– Светку?! – судя по его лицу, Жора слышал об этом впервые. – Когда?

– Через часок после того, как ты от нее смотался. Не скалься, Жора. У меня, знаешь ли, алиби. А вот если тебя начнут таскать вдобавок ко всем неприятностям… Папочка-то у нее, как поет Алена Апина – «ну, а в остальном я ой-ей-ей…» Мне на твоем месте было бы ох как неуютно жить.

– Да зачем мне мочить Светку? Удобная баба, а что блядь, я и так знаю…

– Фантомас тебе касаемо Светки ничего не поручал?

– Нет.

– А знал?

– Знал.

– Значит, над тобой стоял Фантомас… Когда он тебе поручил подогреть башлями Раечку?

– Дней десять назад. Из крогеровских денежек, тех, что он нам был должен за крышу.

– А потом велел устроить митинг у нашего парадного подъезда?

– Ну.

– И чем он это все мотивировал?

– Сказал, на вас будут наезжать большие люди. И чтоб я не боялся. Прикроют в любом случае.

– А точнее?

– Все. Мое личное впечатление такое, что Бесу кто-то обещал твердую крышу. Он, конечно, борзой выше некуда, но не стал бы так наглеть из одной собственной борзоты…

– Кто на нас спускает Таньку Демину?

– Эту, из «Листка»? Вроде бы Фантомас…

– А точнее? – рявкнул Данил, уловив в его тоне нечто от увертки.

– С Фантомасом пару раз приезжал какой-то мэн, я и уловил краем уха, что разговор у них шел как раз про «Листок» и про Таньку…

Данил оживился, но виду не показал:

– Что за мэн?

– Незнакомый какой-то. И похож больше на интеллигента – очки во все шнифты, галстучек-платочек – все подобрано в масть, под носки, я про такое только в журнале читал… Волосы пышные, светлые, усы аккуратно так подстрижены… Только вряд ли это интеллигент – во-первых Фантомас перед ним ходил на пальчиках, во-вторых, у него под пиджаком дура просматривалась…

– Значит, ты его видел два раза?

– Ну. На стоянке и в нашем кабаке. Я к ним особенно не лез в том мэне крутой авторитет чувствуется с маху. В жизни не видел, чтобы Фантомас перед посторонним по стойке стоял. Разве что Бес велит…

Бабуля? – подумал Данил. А почему бы и нет? Есть кто-то извне, есть, он возле Беса, теперь в том никаких сомнений…

– Что же это за большие люди? – спросил Данил. – Блатные? В законе? Может, государственные?

– Да не знаю я… Меньше знаешь – больше получаешь.

– Это смотря чего и как, – сказал Данил. – А что было с Есаулом?

– С каким есаулом?

– Которого вы прикрывали у СИЗО.

– Я его первый раз видел. Приехал Фантомас, сказал, что нужно срочно прикрыть мужика, что ему нужно оторваться в аэропорт, что вы его будете брать под бока… Показал твою фотку, сказал, что волчара ты битый, но все равно, нужно вам показать, чья нынче масть. Ну, я взял кентов с Восточного и поехал… Фантомас еще ментов прихватил…

– Слышал бы покойничек, как ты его назвал мужиком – непременно опустил бы за такое оскорбление…

– Что, вы его…

– А ты ничего не слышал?

– Какое? Доковыляли до города, а тут и вы, как серпом по яйцам…

– Хлопнули их на вокзале, радость моя, – сказал Данил. – И твоего «мужика», и Фантомаса для полного комплекта. Есть у меня такое ощущение, что постарался ваш «интеллигент». И если он вдруг решит, что совершенно ни к чему тебе писать мемуары о встрече с ним, он и тебя следом наладит…

– Меня-то за что?

– За глотку, – сказал Данил задумчиво. – Слушай-ка, Фантомас в последнее время не пытался стать круче, чем он есть? Не пробовал выступать перед Бесом?

– Было немного… Волок он на Беса, по пьяному, между нами…

«Это чуть-чуть повышает наши шансы, – подумал Данил. – „Икс“ может по-прежнему маячить возле Беса, потому что довольны обе стороны: Иксу был нужен мертвый Есаул, а Бес не станет рыдать и объявлять вендетту из-за Фантомаса-жмура…»

– А золотишка тебе Фантомас не обещал? Из клада? К некоторому удивлению Данила, Жора, не виляя и не переспрашивая, о чем, собственно, речь, вполне буднично пожал плечами:

– Обещать-то обещал, да мог и не дать…

– А что говорил про клад? – как мог небрежнее спросил Данил.

– Что вы… что в вашем офисе, в подвалах, и был закопан булдыгинский клад. А вы его выкопали и где-то прячете.

– «Интеллигент» про клад ничего не говорил?

– Я ж говорю: слышал краем уха, как они базарили про Таньку… и про то, что вам придет звиздец. И все.

– И все… – протянул Данил. – Что ж, Жора, Муму из тебя и впрямь выйдет хреновая, а вот насчет будущего… Ты понял, звезда маркетинга, чей ты теперь человек? Или объяснять тебе, что с тобой сделает Бес, попади к нему эта пленочка?

– Петрович, да я, в натуре… Я ж не дурак, ты не думай, просто институтов не кончал, да не умею ученые слова писать без ошибок… А голова-то на плечах работает, как-никак четвертый год по бизнесу хожу…

– Ты теперь по бритве ходишь, – сказал Данил. – По лезвию, как тот акробат. Басалай мне тебя выдал головой, ясно? Заложишь меня – мне от этого ни горячо, ни холодно, в общем. А вот тебе Бес все равно не простит…

– Что я, не понимаю? И Фантомасу сто раз говорил, чтобы не развешивал уши перед всякими заезжими, оттого только, что у него галстук в масть носкам…

– А палить-то в меня палил? – ласково спросил Данил.

– Так это Рафаэлло… Ну, тот чувак с помповушкой. Кличка у него такая, «Рафаэлло» упаковками жрет. У него рука сломана, кстати.

– Жаль, что не две, – сказал Данил. – Слушай сюда, коммерческий директор. Своим скажешь, что я тебя долго пинал за сегодняшние гонки. И упорно добивался, кто такой Есаул. А ты валил все на Фантомаса и молчал, как жопа в гостях. Ни о каком интеллигенте и речь не заходила. Тебя ведь Бес обязательно допросит, так что попытайся сыграть талантливо, иначе там же и закопают.

– Да понятно…

– Не перебивай. Интеллигент этот мне нужен. Любопытно мне, кто это собирается нас закопать… Завтра, когда выдастся свободная минутка, позвонишь по этому телефону, тебе скажут, куда придти и перед кем отчитаться. И не вилять. Думаешь, у меня там нет своих людей? Просто информацию, знаешь ли, полагается проверять и перепроверять, так меня учили серьезные люди с большими звездами на погонах, когда ты кошек мучил и письку дрочил…

Откровенно говоря, он блефовал. Его нынешние информаторы в кодле Беса были мелочью еще пониже Жоры – а что до интеллекта, Жора по сравнению с ними был сущим Ньютоном. А единственный серьезный агент, заслуживающий этого почетного определения, три месяца назад был обнаружен в лесу под Шантарском в разрозненном виде – так что совершенно непонятно, проследил Бес интеркрайтовскне связи Данилова стукача, или тот, мальчик хитрый и скользкий, заигрался на других интригах… Признаться, этих мальчиков-беспредельщиков вербовать было нелегко – по юному нахальству своему компромат они не считали компроматом, зоны не боялись ничуть, деньгами не особенно прельщались, полагая, что сами всегда будут выдавливать из лохов не в пример больше, и потому либо не поддавались на вербовку, либо начинали топорно вести двойную и тройную игру, отчего горели почти моментально. Каретникову во времена развитого застоя было не в пример легче…

– Пошли уж, – сказал Данил. – Подброшу чуток до более обитаемых мест. И смотри у меня…

…К «Черной жемчужине» подъехали в половине десятого, на закате. Ресторанчик, оборудованный в бывшей котельной (но по высокому классу) располагался на окраине, в стороне от всех маршрутов общественного транспорта, в окружении безликих до рвоты девятиэтажек. Широкой публике он был известен мало, да и со стороны не виден, так что ехали сюда в основном люди посвященные.

Данил остановил БМВ чуть поодаль, выкинул окурок в окно и окинул критическим взором сидевшую рядом Катеньку:

– Ноги на виду, вырез есть… ну, мечта лесбиянки. Сделай-ка взгляд томный и невинный… Катенька сделала взгляд.

– Невинности больше, ты ж у нас не профессионалка, тебе просто любопытно, столько про этот кабак наплели… Во-от так. Умница.

Это была младшая сестренка Степаши, та еще девятиклашка, пару раз уже выступившая с блеском в хитрых делах, где требовалось не постельное мастерство, а актерское.

– Значит, так, – сказал Данил. – Если она там никого еще не сняла, вступаешь в игру. Только не забудь: у тебя посадочной площадки нет, пусть влечет к себе домой, мне она нужна тепленькой на собственной квартире… Вперед!

Катенька выпорхнула из машины, мимоходом послала цинично-уверенный взгляд любимому братцу, сидевшему за рулем «Волги» в некотором отдалении, прошла мимо меланхоличного вышибалы, как мимо пустого места, скрылась в кабаке.

Ждал он недолго. Уже минут через пятнадцать Катенька, заметно благоухая спиртным, уселась рядом:

– Она уже сняла. Какую-то кису еще помоложе меня. Воркуют. Ну я хлопнула фужер у стойки и отступила, как учили.

– Могла бы и не хлопать… – проворчал Данил, чтобы сохранить показное благонравие. – Ну что ж, сиди, я пошел…

Кабак был как кабак, в меру шумный и в меру вульгарный – вот только парочки и компании в основном однополые, хоть попадались и нормальные, двуполые. Подходящее место он отыскал за столиком, где разместились три сосредоточенно и чинно веселившихся японца – судя по их деликатно рыскающим взглядам, прекрасно осведомленных о характере заведения и заявившихся набраться экзотики. Официантка, притащившаяся к столику минут через пять, судя по ее совершенно отстраненному взгляду, мужиками интересовалась исключительно с точки зрения чаевых. Впрочем, она довольно лояльно предупредила Данила вполголоса:

– Мэн, эти «косари» поглазеть пришли, имей в виду…

– А ты-то сама из каких, герл? – хмыкнул Данил.

– Из наших, – исчерпывающе проинформировала она, поведя искусно нарисованными глазами. – Но при заманчивых предложениях вполне бисексуальная… Что будем заказывать?

– Ничего заманчивого. Попить и пожрать, в умеренном количестве. Это, это, это. Рябиновую чаем не разбавлять, просеку.

– Опер, что ли?

– Оперетта, – сказал Данил. – «Женитьба Фигаро на Марице». Не слышала?

Официантка нейтрально фыркнула и удалилась. Заказанное принесла, впрочем, довольно быстро, и рябиновая оказалась не разбавленной. Японцы лопотали о своем и на своем, как это всегда бывает с незнакомыми языками, слова сливались в поток сплошной бессмыслицы. Данил допил бокал, краешком глаза наблюдая за примостившейся через три столика от него парочкой.

Танька Демина, сиречь Рамона, легко узнавалась по фотографии – довольно симпатичная крепкая баба на полпути к сорока, волосы и в жизни антрацитово-черные, этакая Кармен из глубины сибирских руд, а одежда, должно быть, специально подобрана в испанском стиле – узенькие черные брючки и блуза с пышными рукавами, намек на тореадоров, фанданго и прочие андалузские прибамбасы. Или толедские? В Испании он бывал тогда, в прошлой жизни – но, как оно обычно водилось, в памяти осталась лишь парочка старинных церквей да напирающая любопытная толпа, которую он фильтровал взглядом, прокачивал, оценивал до боли под веками…

Спутница Рамоны и в самом деле выглядела даже моложе Катеньки – белокурая соплюшка с волосами под Ким Бэссинджер в «Девяти неделях», черная мини-юбочка, красная блузка, сережки определенно из «желтого металла», с золотом ничего общего не имеющего. Вряд ли девочка из богатеньких, на «золотую молодежь» никак не тянет. Идиллия за столиком царит несомненная и полная – Рамона ей что-то вкручивает нежно и обаятельно, дает померить свою золотую гайку, мимолетно гладя то ручку, то коленку, а соплюшка, четко видно, смущается, хлопает ресницами, но определенно поняла давно, в какие игры ее зовут играть, и сбежать что-то не порывается. Ну и ладушки…

Сосед Данила, поймав его взгляд, вежливо оскалился и старательно выговорил:

– Господин есть русский гей… гомосексуар-р? Газета, которую мы имеем быть представрять, очень интересует свежий материар-р из жизни уважаемых сибирских гей…

– Господин – член общества «Руки прочь от Курильских островов», – сказал Данил по-английски.

Японец, никаких сомнений, английский знал – моментально заткнулся с шокированным видом, отвернулся, насколько возможно. Данил ухмыльнулся, допил рябиновую, поковырял вилкой в салате, вылавливая самый аппетитный кусочек ветчины.

Интересовавшая его парочка уже поднималась из-за стола. Данил спокойно ждал. Его ребята были проинструктированы, и Рамоне моментально подставится сейчас в качестве частного извозчика Юрик на синем «Москвиче». А если кто и опередит, не беда, тут же поведут. Поэтому он преспокойно дожевал салат, доел мясо в горшочке и поднялся из-за стола, бросив японцам:

– Саенара, самураи… Привет уважаемым японским геям…

Сунул на ходу купюру в кармашек бисексуальной официантке. Японец что-то зло прошипел вслед. Данил вышел из прокуренного зала, добрел до «Волги» и облокотился на крышу.

– Юрик их подхватил, – сказал Степаша.

– Блеск, – сказал Данил. – Вызывай «четыре звездочки»…

…Машину он остановил на углу, медленно отъехал задним ходом к гаражам. Там уже сидел в «Жигулях» с сержантом за рулем мистер «четыре звездочки», он же капитан Мазуркевич из районного, неплохой помощник в делах вроде предстоящего – когда формально нападающая сторона совершенно права и законопослушна, но непременно требуется толика содействия со стороны «прикормленного погона»…

Данил вылез и поздоровался с капитаном за руку вполне уважительно – только в плохих фильмах о «прикормленного погона» беззастенчиво вытирают ноги и сплевывают ему задания через губу. Пока обе стороны выполняют обязательства, царят идиллия и душевное согласие…

– Взял? – спросил Данил.

Капитан кивнул.

Вовсе не обязательно совать пачки денег в упаковке, По крайней мере, не всегда. «Форточника» капитану на днях сдали самого настоящего, а череда краж в довольно обеспеченном микрорайоне общественность взволновала не на шутку – равным образом раздосадовав кое-кого из авторитетных людей, потому что «форточник» был чужой, залетный, процентом не делился и местных обычаев не признавал. А теперь все довольны: капитану Мазуркевичу – уважение от начальства, Данилу – содействие от капитана, авторитетам и общественности – покой. Называется – политика…

– Как там? – спросил капитан. – Мы только что подъехали…

– Порядок, – сказал Данил. – Вступление в интимную связь с лицом, не достигшим половой зрелости, как по писаному. Лицо, на мой взгляд, вполне созрело для чего угодно, да закон суров, а прокуроры строги и грубы… У меня в машине сидит подружка бедной девочки, злодейски совращенной и увлеченной в обитель порока. До сих пор придти в себя не может от столь неприличного зрелища, любые бумаги подпишет, тут все железно…

– Пошли?

– Рано. Перекурим с четверть часика, – сказал Данил. – Сначала пойдет музычка-винишко, трали-вали… Пусть разнежатся. Да и разведка еще не вернулась… вон он катит.

К ним подошел Боря-Ключик, пасший Рамону в подъезде, доложил:

– Дверь одна. Деревянная, укрепленная, но замки – лажа. На этакие найдем управу…

– А вот этого я не слышал, – хмыкнул Мазуркевич.

– Ну конечно, – сказал Данил. – Она ж, лесбиюшка долбаная, от возбуждения дверь изнутри запереть забыла, вот мы и вошли. А если цепочка… Пусть потом доказывает, что цепочка во время нашего визита лопнула, мы-то будем клясться, что так и булы…

Через четверть часа двинулись к подъезду. На цыпочках достигли третьего этажа. Данил приложил ухо к двери – вроде бы музыка. Кивнул Боре. Тот извлек пучок отмычек, выбрал две, молниеносно отпер замки и отпрыгнул в сторону – а остальные четверо, рванув на себя дверь, оказавшуюся без цепочки, кинулись внутрь, что твои леопарды. В прихожей моментально стало тесно – а потом тесно стало в комнате, где шторы были задернуты плотно, магнитофон журчал приятной музычкой, помигивая встроенными в динамики разноцветными лампочками, и под простыней на широкой тахте имело место пикантное шевеление.

Тут же прекратившееся, впрочем, из-под простыни вынырнула черноволосая растрепанная голова. Рамона хотела было заорать, сразу видно – но натолкнулась распаленным взором на капитана Мазуркевича, возвышавшегося с видом гордым и непреклонным, и поигрывавшего дубинкой сержанта. Данил со Степашей скромно стояли в сторонке, с ханжескими физиономиями воспитанных на старозаветный манер людей, оказавшихся здесь чисто случайно.

Рамона выглядела так, как и должен выглядеть человек, застигнутый в подобной ситуации сразу четырьмя мужиками, половину из которых составляют обмундированные менты. На ее лице последовательно сменяли друг Друга удивление, испуг, злость и прочие разнообразнейшие эмоции. По косому взгляду Данил понял, что она знает его в лицо.

Из-под простыни показалась белокурая соплюшка – эта выглядела не в пример испуганнее.

– Так-так-так… – вклинился по собственной инициативе сержант. – А еще в газетах пишете…

– Вот именно, – сказал капитан Мазуркевич сулившим самые скорые неприятности тоном. – Гражданка Демина? Вставайте, гражданка, одевайтесь, будем писать бумажки, снимать показания, делом заниматься…

Соплюшка, пискнув, укрылась с головой.

– А вы тоже вылезайте, гражданочка, – нажимал капитан. – И тоже одевайтесь, отвернемся ради такого случая, а потом расскажете нам, как докатились до жизни такой, и знает ли мама с папой, что вы себе позволяете… – он огляделся, отодвинул к краю стола бутылки с тарелками, отвернул скатерть и принялся выкладывать на стол пустые бланки. – И не стыдно вам, гражданочка, заниматься таким непотребством?

– Статьи, по-моему, в кодексе нет, – бросила Рамона, немного пришедшая в себя.

– Есть статья, гражданочка, – заверил капитан. – Там все четко прописано: сношения с несовершеннолетними, не достигшими, понимаете ли… А ежели еще имело место принуждение к вступлению в связь… То получается сплошное кукареку. Вы бы хоть дверь-то изнутри заперли, а то стояло все настежь…

– А эти что здесь делают?

– Мы – понятые, – сказал Данил. – Сидели у подъезда, кушали мороженое, тут подошел товарищ капитан и попросил оказать содействие, на что мы, как люди законопослушные, ответили хором: «Есть!» И вот они мы, оба-двое. А там, в машине, еще и девочка сидит, очень она душевно рассказывала товарищу капитану, как вы ее несмышленую подружку заманили для разврату… Полный пасьянс.

Ох, как она жгла Данила взглядом, чертова баба! Но была достаточно умна, чтобы не лепить оскорбленную невинность и не голосить. Зло поглядывая исподлобья, вылезла из-под простыни и стала преспокойно одеваться, делая вид, что их четверых тут и нет. Сержант явственно сглотнул слюну.

Девчонку, завернутую в простыню, прижимавшую к груди шмотки, выпроводили облачаться в другую комнату. Капитан старательно писал протокол, комментируя вслух:

– …согласно параграфу, гласящему, что сотрудники милиции имеют право войти в жилое помещение, рели у них есть все основания подозревать, что совершается преступление… гражданку Демину в обнаженном виде… алкогольные напитки на столе… это еще и спаивание несовершеннолетних, кстати, так что статей тут наматывается ворох… при понятых… ввиду явной общественной опасности гражданки Деминой считаю необходимым задержать…

– А погоны потерять не боитесь?

– Не-а, – отозвался капитан, не поднимая головы. – Плюс угрозы работнику милиции при исполнении им служебных обязанностей… Подписывать будете, гражданочка?

Рамона скрестила руки на груди.

– Ну, тогда попрошу понятых. Выслушаем и другую сторону… – он забрал бланк и направился в другую комнату, кивнув сержанту, чтобы следовал за ним.

Данил сел за стол, закурил и сказал:

– Ну, мы себе удивились – какие ужасы перестроенные журналисты творят… А девочка-то такая беленькая, такая непорочная… И наговорит она сейчас со страху сорок бочек арестантов, лишь бы не забрали… А если у нее папа с мамой тут, в городе, мы их немедленно привезем в данное гнездо порока, и разнесут они тут все вдребезги и пополам…

– А ты и в самом деле решил, кретин, что похож на Джеймса Бонда? – выпрямившись, бросила Рамона.

Данил подошел к ней и залепил оглушительную пощечину, не испытывая при этом ровным счетом никаких угрызений совести. Рамона улетела на тахту. Из соседней комнаты доносился суровый голос капитана и отчаянные девичьи всхлипы, там все было в порядке.

Данил, брезгливо отбросив смятую простыню, присел на тахту, сжал Рамоне щеки большим и указательным пальцами, насильно задрал голову и заглянул в лицо:

– Ты, ковырялка, язычок подожми… Мы будем дружить или будем ссориться?

– Вы и в самом деле думаете, будто самые крутые в городе?

– Ну что ты, – сказал Данил. – Так, шебуршимся…. А теперь слушай внимательно, испанская дуэнья, и если прервешь хоть словом, получишь по ушам… Никто тебя не пугает. Я хотел тебя достать – и достал. На нары ты поедешь через четверть часика, честью клянусь. Тебя, конечно, будут вытаскивать, и усиленно. И ради бога – хоть посмотрим, кто будет этим заниматься, вдруг да обнаружатся новые, неизвестные мне лица, с которыми я Ужасно жажду познакомиться… Только это, знаешь ли, разные вещи – вытаскивать, когда подставили, и вытаскивать, когда дело настолько чистое, что комар носу не подточит, тебе не кажется? Будет тебе и адвокат, и звонки вальяжных людей… правда, на моей стороне поля вальяжных тоже хватает. А тем временем бабенки в камере, если подбросить им чайку да провести политинформацию, ужасно обрадуются столь милой постоялице. Параллельно «Секс-миссия» грохнет спецвыпуск, на который я денежек не пожалею. Как вы их обозвали в предпоследнем номере, не забыла? Уж они порадуются столь прекрасной возможности ответить плюхой… Есть старое правило, милая: не за то вора бьют, что украл, а за то, что попался. Если у этой соски и впрямь родители живы, и обитают недалеко, они все пороги обобьют, вплоть до губернаторского, это я тебе тоже гарантирую. И прославишься ты на весь миллионный град Шантарск так славно, что в эскорт-услуги и то не возьмут… Самое паршивое, Рамона – попасть меж двумя жерновами, а с тобой эта глупость как раз и произошла… Ну, разрешаю. Хрюкни чего-нибудь.

– Вам это даром не пройдет.

– Ой, какие пошлости… – поморщился Данил. – Есть одна существенная разница: на меня пулю еще отливать нужно, что требует времени и усилий, а вот ты через полчасика будешь парашу нюхать… Там у подъезда бабули сидят, и прочапаешь ты мимо них в наручниках, как проститутка Троцкий… Нет у тебя времени, дорогая. Когда привезут и оформят задержание, даже мне поздно будет тебя оттудова выцарапывать… – услышав краем уха, что в соседней комнате звучат одни лишь всхлипывания, он повернулся в ту сторону и крикнул:

– Товарищ капитан!

Вошел Мазуркевич, весьма веселый:

– Вот так, гражданка Демина… Девочке, оказалось, пятнадцать с половиной, так что все статьи словно на вас шиты. Хнычет девочка и твердит, что ничего такого не хотела, но завлекли ее, совратили, напоили, деньги совали… По-моему, еще и вилкой угрожали. Родители у нее здесь, в Шантарске, и я вам определенно не завидую…

– Увы, гражданка Демина жаждет на нары, – сказал Данил.

– Ну, это мы ей обеспечим…

Рамона оказалась крепким орешком. Сидя в машине, Данил видел, как ее провели к «Жигулям», и в самом деле упакованную в наручники. Обещанной публики, правда, по позднему времени не оказалось. Пересадив Катьку к брату, Данил ехал следом за «Жигуленком», поругиваясь про себя – неужели будет держать фасон до конца и пойдет в камеру, как Мария-Антуанетта?

Нет… Видимо, решила, что не стоит подставлять лоб под шелабаны ради чужих интересов. «Жигуль» вдруг свернул к обочине и посигналил. Данил остановился следом, подошел без особой спешки.

– Вот тут гражданка Демина вдруг вспомнила, что ей необходимо с вами побеседовать… – ухмыляясь, сообщил капитан.

Впереди уже виднелось темно-серое здание райотдела, до него оставалось дома два.

– Идет, – сказал Данил. – Только беседовать с ней мы будем в вашем кабинете, а то передумает вдруг, и лови ее потом…

Капитан принял это без особого энтузиазма, но возражать не стал.

…Данил положил на стол диктофон, придвинул ей сигарет и сказал:

– Вот мы и в приятном одиночестве… Только без фокусов, ладно? Время уже позднее, мне завтра вставать рано…

– Что вам от меня нужно?

– Мне от тебя нужно сущих пустяков, – сказал Данил. – Чтобы подробно рассказала, какого черта влезла в совершенно ненужные тебе игры. Кто тебя подначил наезжать на нас печатно. Кто тебя возил в Байкальск и водил там фотографировать стульчики. Подробно, с деталями и яркими фактами. Как там все начиналось? «Однажды ко мне подошел»?.. Или «Однажды меня попросил добрый друг»?.. Валяй, Шехерезада.

Она задумчиво докурила сигарету, растерла ее в пепельнице и спросила:

– А какие у меня гарантии?

– Никаких, – сказал Данил. – Просто, видишь ли, нам не будет никакого смысла размалывать тебя в порошок, если убедимся, что от тебя может быть польза. Можешь не считать это гарантией, но других у тебя нет…

– Ну хорошо, – сказала она, вытаскивая новую сигарету. – Неделю назад ко мне в нашей столовой подсел человек. И представился сотрудником КГБ. Майор.

– И документы показывал?

– Показывал. Логун Вячеслав Сергеевич.

– Как было оформлено удостоверение? – спросил Данил. – На какую аббревиатуру? АФБ, МБ, ФСК?

– ФСК. Это было до последнего переименования. Данил задумчиво постукивал пальцами по столу. Вряд ли стоило ликовать. Во-первых, до сих пор разнообразнейшие спецслужбы сплошь и рядом прикрывались удостоверениями «братских» контор. Во-вторых, подделать можно все, что угодно, да вдобавок, несмотря на все кампании по обмену корочек, иные шантарские чекисты, Данил знал достоверно, не обменяли еще удостоверения АФБ РФ, хотя с тех пор успели поработать и в МБВД, и в МБ, и в ФСК, а теперь трудились в ФСБ… Так что это еще не след.

– А ты что, так много гэбэшных удостоверений видела, способна отличить липу с разлету? Рамона пожала плечами:

– Перед тем, как лететь в Байкальск, мы заходили в управление ГБ. Я осталась ждать в комнате для посетителей, это справа, как войдешь…

– Знаю. А он?

– Он прошел наверх. Совершенно уверенно, прапорщик его пропустил без звука.

«Хреноватое что-то закручивается», – подумал Данил.

– Что, он тебя вербовал? Брал подписку?

– Нет. Сказал, что они читали мои статьи и выбрали в качестве подходящей кандидатуры. Конечно, было много всяких словес о следственной тайне… В общем, они готовили операцию по изъятию наркотиков из вашего контейнера. В Байкальске. Я согласилась моментально.

– Ну, еще бы, – фыркнул Данил. – Такую помоечку дали понюхать.

– А почему я должна отказываться от такого материала? Нынче, знаете ли, пресса на самоокупаемости…

– Так… – сказал Данил. – И полетели вы в Байкальск, как два голубка… На чем?

– На самолете, естественно. В пятницу вечером. Обычным рейсом. Рассказывать, что было в Байкальске, или вам лучше знать? – она впервые глянула с некоторым вызовом.

– Привели собачку, собачка нюхнула контейнер…

– Да.

– Собачку подвели к конкретному контейнеру?

– Нет, она сначала понюхала два-три других…

– Девственная чистота эксперимента… – проворчал Данил. – А потом, значит, вскрыли наш?

– Да.

– И как себя при этом вел твой Логу и?

– Ну… Он держался, как совершенно свой человек. Его там все называли майором или по имени-отчеству. Так что не питайте иллюзий насчет аферистов и поддельных корочек… Логун, знаете ли, настоящий, хоть я и допускаю, что никакой он не Логун…

– А утром собрались назад? Ночью, часом, не трахались?

– Он, извините, не похож ни на вас, ни на ваших гангстеров.

– На чем летели назад?

– На военном самолете.

– Неужели на истребителе? – хмыкнул Данил.

– Шуточки у вас… На военно-транспортном, так это, кажется, называется. Большой, зеленый, с двумя винтами. Там было еще несколько офицеров, но незнакомых, мы ни с кем не разговаривали…

– Ну, а потом?

– Логун гарантировал, что у меня будет эксклюзив на все материалы о вашей конторе. Каковую в самое ближайшее время будут ощипывать, как гуся…

– Ох, как вам всем нравится это словечко – эксклюзив… – сказал Данил. – Как кошке валерьянка. Что же, при столь горячо завязавшейся дружбе он так-таки не обещал тебя вытащить в случае чего?

– Он обещал, что поможет, если вы попытаетесь устроить провокацию…

– А мы устраивали провокацию? – ласково спросил Данил. – Малюточка, честное слово, не наша…

Она и не подумала смущаться, спокойно пожала плечами:

– Он мне оставил телефон. Только это, увы, не прежние времена, когда при слове «КГБ» менты вставали навытяжку. Да и время в самом деле позднее, тут вы меня подсекли качественно. Я бы до него дозвонилась самое ранее завтра поутру, когда вашему менту поневоле пришлось бы дать адвоката…

– И все? – спросил Данил. – На этом твои интимные связи с госбезопасностью заканчиваются?

– Все. Я бы ждала его звонка…

– Как он выглядит?

Рамона потушила сигарету:

– Слушайте, вы в самом деле хотите неприятностей? В конце-то концов, подписки я не давала и не обязана молчать, но если вы пойдете дальше, непременно огребете…

– А в камеру хочешь? – еще ласковее спросил Данил. – Будут у нас неприятности или нет – это уж наша забота. Как он выглядит?

– Ваших лет или чуть помоложе. Волосы светлые, пышные, но не длинные. Усы, короткие, густые, как у царских офицеров. Носит очки. Высокий, роста примерно вашего. А движется… знаете, так мягко, пластично, как большая кошка.

– Можешь ему позвонить прямо сейчас? Рамона мотнула головой:

– Это служебный, он говорил, что бывает там только до шести, самое позднее, до семи. Стала бы я иначе колоться, как дура… Очень уж не хочется в камеру ко всякой рвани… А больше ничего не знаю, хотите верьте, хотите нет.

Даже если она врала, больше от нее в данный момент ничего не добьешься, слепому видно…

– Вы понимаете, что будут неприятности? – настойчиво повторила она.

– Не пугай, – рассеянно сказал Данил. – И не строй ты из себя Шарон Стоун в том боевичке на итальянские мотивы, как бишь его… Между прочим, западных шакалов пера тоже хлопают, хоть их газетки – конторы с могучей финансовой подпиткой, не чета вашим… У тебя есть какие-нибудь контакты с людьми Беса? И не вкручивай, будто про такого слыхом не слыхивала…

– Нет у меня никаких контактов.

– А Хилкевича из «Крогер ЛТД» знаешь?

– Он у нас объявления тискал. В полосах «Куплю-продам», – она опять ухмыльнулась не без дерзости:

– Меня мужики не интересуют… Ну? Слово вы держите, или как?

– Слово-то я держу… – медленно сказал Данил. – И пойдешь ты сейчас домой… правда, сначала почирикаешь с нашим художником на предмет фоторобота.

– Мы так не договаривались…

– Да мы, Петюня, и насчет хлеба не договаривались… – прохрипел Данил жегловским голосом. – Это не твоя забота в конце концов, пусть у нас головы болят…

– Ведь чревато…

Данил обошел стол и остановился над ней:

– Слушай-ка, сеньорита… Тебе ж не двадцать лет, это нынешняя молодежь по причине полной непуганости плохо помнит, что такое КГБ, а ты, говорят, еще при застое скрипела перышком… Неужели этот тип выглядит стопроцентным гэбэшником?

– Именно так он и выглядит. К тому же его участие в байкальской операции меня, знаете ли, убеждает…

– А вот меня – не вполне, – сказал Данил. – Ты ж женщина с жизненным опытом, подумай, сто раз проанализируй, взвесь… Я сам, между прочим, отдал ГБ лучшие годы пылкой юности и немного могу порассуждать на эту тему…

– Что вы мне стараетесь внушить?

– Что времена нынче совершенно идиотские, – сказал Данил.

– И героин не ваш…

– Не наш.

– И в заграницах вашему человеку устроили провокацию, какими в застойные времена парторги так и пугали…

– Вот это уже не твое дело, – сказал Данил. – Ты запомни одно: в наши сумасшедшие времена возможны самые невероятные финты и декорации. И если этот красавец имеет хоть какое-то отношение… к нехорошим, скажем так, делам, он ведь может тебя и пришить. Холодова не забыла? И потому, если ты что-то от меня утаила, это для тебя может выйти боком, причем плюху ты не от нас огребешь… Подумай еще раз.

– Подумала.

– Ну, я тебя предупредил…


Глава тринадцатая Кто бродит в тумане | На то и волки | Глава пятнадцатая Отходы зеленого цвета