home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



VIII

Дио отправилась на свиданье с Птамозом, когда бунт только начинался в Заречьи, а по сю сторону реки еще все было спокойно.

Иссахар ждал ее у восточных ворот Апет-Ойзитской ограды, где лежало в развалинах запустевшее гробничное святилище царя Тутмоза Третьего. Выйдя из носилок и велев людям ждать у ворот, она вошла с Иссахаром в полуразрушенный пилон святилища. Подойдя к стене, покрытой сплошь изваяньями и росписью так, что не видно было пазов между камнями, он уперся плечом в стену. Подвижной, на оси вращавшийся камень повернулся, открывая узкую, темную щель. Боком пролезли в нее оба и начали сходить по крутым, вырубленным в толще скал, ступеням. Иссахар с факелом шел впереди по отлого спускавшемуся подземному ходу.

Было душно: недра земли, прогреваемые вечным египетским солнцем, никогда не простывали: солнцем напоен был мрак. «Слава тебе, Боже, во мраке живущий!» — вспомнила Дио. Здесь, казалось, и мертвым тепло лежать в гробах, во чреве земли, как младенцам во чреве матери.

Бесконечная роспись вдоль стен изображала плаванье бога Солнца по второму, подземному Нилу: в бездыханной тишине повис парус ладьи, и мертвые пловцы волокли ее волоком, через двенадцать пещер — двенадцать часов ночи, от вечного вечера к утру вечному.

Тут же иероглифы славили Полночное Солнце, Амона Сокровенного:

Когда за край неба нисходишь ты,

самый тайный из тайных богов,

то сущим в смерти свет несешь,

и, прославляя тебя из гробов своих,

воздевают усопшие длани свои,

веселятся под землею сущие!

Главный ход пересекали боковые ходы. Вдруг замелькали по ним красные светы факелов и черные тени — люди с ношами копий, мечей, луков и стрел.

— Куда несут оружье? — спросила Дио.

— Не знаю, — ответил Иссахар нехотя.

«В город, должно быть, бунтовщикам», — догадалась она.

В этих подземных тайниках Амонова храма были склады оружья, а также серебра и золота в слитках, лапис-лазури в кусках — остатки храмовой казны, утаенные от царских сыщиков. Все это собрано было на день восстанья против царя-богоотступника.

Завернув за угол, в один из боковых ходов, и пройдя его до конца, остановились у запертой дверцы в стене. Иссахар отпер ее, вошел, засветил о факел лампаду, поставил ее на пол и сказал:

— Подожди здесь, за тобой придут.

— А ты куда? — спросила Дио.

— За Пентауром.

— Ступай, ступай, приведи его сюда! — проговорила она радостно: все время думала о нем.

Иссахар вышел и запер дверь.

Дио оглядела келийку, пустую, сводчатую, длинную и узкую, как гроб, а может быть, и в самом деле гроб. Стены покрыты были сверху донизу иероглифными столбцами и росписью.

Села на пол. Долго ждала, соскучилась. Встала и, взяв лампаду, подошла к стене, начала разглядывать роспись и читать иероглифы. Загляделась, зачиталась так, что не слышала, как время шло.

Вдруг пламя лампады снизилось, вспыхнуло в последний раз и погасло. Сдвинулись стены душного, черного, как бы осязаемого, мрака. Ей сделалось страшно, что не придут за нею, оставят ее в этом гробу.

Подошла к двери ощупью и начала стучать, кричать. Прислушалась: тишина мертвая. Сделалось еще страшнее. Вдруг вспомнила Пентаура, и страх прошел: если жив — придет.

Села опять, прислонилась спиною к стене и так замерла. Странная тихость нашла на нее; что это — сон или явь, сама не знала. Всю ее наполнял, как вода наполняет сосуд, черный, теплый, солнечный мрак. С тихим восторгом шептала прочитанные давеча в иероглифной надписи слова умершего к ночному Солнцу, богу сокровенному:

— «Он есть — я есмь, я есмь — Он есть!»

И казалось, что сама она, мертвая, лежа во чреве земли, как дитя во чреве матери, ждет воскресенья — рожденья в вечную жизнь. А тихие струны поют:

Ныне мне смерть, как мирра сладчайшая…

Вдруг свет ударил в глаза. Сгорбленный, дряхлый старик с факелом — жрец, судя по бритому черепу и леопардовой шкуре, перекинутой через плечо, нагнулся к ней, взял ее за руку, поднял и повел.

— Кто ты? Куда? — спросила она.

Он молчал и хотел было вести ее вниз, по такой же крутой, узенькой лестнице, как давеча.

— Нет, вниз не хочу, — сказала она. — Веди меня наверх. Где Пентаур?.. Что же ты молчишь? Говори.

Старик помычал, открыл рот, указал ей пальцем на обрубок вместо языка и объяснил знаками, что Пентаур сойдет вниз и что внизу ее ждут. Она поняла, что ждет Птамоз.

Продолжали спускаться. Дио опять не знала, что это — сон или явь. У немого было такое мертвое лицо, что ей казалось, сама Смерть ведет ее в царство смерти.

Остановились у запертой двери. Немой постучался. Изнутри окликнули и, когда Дио назвала себя, отперли.

В низкой гробничной палате, или святилище, стояло гробовое ложе с лежавшей на нем в белом саване мумией. Что-то почудилось Дио в лице ее страшное — страшнее смерти.

Немой провел ее мимо ложа в глубину палаты, где сводчатая впадина в стене, обитая листовою красною медью, рдела в огнях бесчисленных лампад, как небо в вечернем зареве. Там, в дыму благовонных курильниц, на ложе из пурпура спал огромный, черный, вислоухий ливийский овен, переведенный сюда, должно быть, из верхнего храма, «великий блеяньем» — пророчеством; божественное животное — живое сердце святилища.

Рядом с ним, как возлюбленная на ложе любимого, девочка лет тринадцати, судя по светлому цвету кожи и белокурым волосам, не египтянка, положив голову на спину зверя и полусмежив глаза, бесстыдно-невинно раскинулась, вся голая, только с узким, из драгоценных камней, пояском пониже пупа, вся белая, бледная на черно-косматом руне, как цвет смерти, нарцисс. Это была одна из двенадцати жриц бога Овна, Амона-Ра.

Когда Дио подошла к нему, девочка открыла глаза и взглянула на нее пристально. Что-то было в этом взгляде такое унылое, что сердце у Дио сжалось: вспомнилась ей другая жертва бога Зверя, Пазифайя-Эойя.

Немой пал ниц, поклоняясь Овну. Молодой жрец с постным и строгим лицом, стоя на коленях рядом с Дио, жег благовонья в курильнице.

— Богу поклонись! — шепнул он, взглянув на нее сурово.

Дио тоже взглянула на него, но ничего не ответила и, хотя знала, что это опасно, — могли за нечестье убить, — не поклонилась зверю.

Девочка, открыв глаза, пошевелилась; овен проснулся и тоже зашевелился грузно, медленно: видно было, что очень стар — чуть душа держится в теле. Открыл один глаз: из-под темной, с седыми ресницами, тяжело поднявшейся веки грозно затеплился зрачок, огненно-желтый, подобный карбункулу, и заглянул ей прямо в глаза почти человеческим взором.

— Око свое, солнце, отверзает бог, и просвещается вселенная! — шептал жрец молитву.

Кончил, встал, взял Дио за руку и подвел ее к ложу с мумией. Нагнулся к мертвецу и сказал ему что-то на ухо. Дио отшатнулась: мертвец открыл глаза.

Сквозь прозрачно-белую ткань савана сквозило темно-бурое, как иссохшее дерево, остовоподобное тело — труп. Выпуклые, как будто оголенные, жилы на впалых висках, тонкие, как ниточки, губы ввалившегося рта и хрящики горбатого носа — ястребиного клюва, обтянутые глянцевитою кожей, казались особенно мертвыми. Но в это мертвое лицо как будто вставлены были живые глаза, молодые, бессмертные.

Жрец благоговейно приподнял мумию и положил голову ее повыше на изголовье. Мертвые губы разжались и зашептали, зашелестели, как сухие листья.

— Слушай, Урма с тобой говорит, — сказал жрец.

Дио только теперь поняла, что это великий ясновидец — Урма, тайнозритель неба, пророк всех богов юга и севера, первосвященник Амона, Птамоз.

Ему было лет за сто — возраст нередкий в Египте. Многие считали его давно умершим, потому что больше десяти лет, с той самой поры, как царь-отступник начал гнать веру отцов, он скрывался в подземных тайниках и гробах; из тех же, кто знал, что он еще жив, одни говорили, что он никогда не умрет, а другие, что умер и воскрес.

Дио стала на колени, нагнулась к низкому ложу и приблизила ухо к шептавшим губам.

— Наконец-то, пришла, доченька моя милая! Отчего же так долго не шла?

Вкрадчивая ласковость была в этом шепоте, влекущая сила в глазах.

— Много мне о тебе Пентаур сказывал, да всего о другом не скажешь. Ну-ка, сама скажи…

Начал ее расспрашивать, но прежде ответов, казалось, уже знал все, читал в сердце ее, как в развившемся свитке.

— Бедная, бедная! — прошептал он, когда она рассказала ему, как погибли из-за нее Эойя и Таммузадад. — Всех, кого любишь, губить — вот мука твоя. Это знаешь?

— Знаю.

— Ох, смотри же, как бы тебе и его не погубить!

— Кого его?

— Царя Ахенатона.

— Ну что ж, погублю, тебе же лучше! — проговорила она, усмехаясь через силу.

Тень усмешки промелькнула и в глазах старика.

— Думаешь, я ему враг? Нет, видит Бог, не лгу — что мертвому лгать? — люблю его, как душу свою!

— Отчего же восстал на него?

— Не на него я восстал, а на Того, Кто за ним.

— На Сына?

— У Бога нет Сына.

— Как же без Сына Отец?

— Все сыны у Отца. Великий любовью рождает богов и птенцу в яйце дает дыханье, хранит сына червя, кормит мышонка в норе и мошку в воздухе. И сын червя — сын божий. Камни, злаки, звери, люди, боги — все сыны; нет Сына. Кто сказал: «я — Сын», — отца убил. Уа-эн-уа— Единый-из-единых — Он, и никто, кроме Него. Кто сказал: «два Бога», — Бога убил. Вот на кого я восстал — на богоубийцу. Он спасет мир? Нет, погубит. Он принесет себя в жертву за мир? Нет, мир — за себя. Люди возлюбят Его и возненавидят мир. Мед будет им полынью, свет — мраком, жизнь — смертью. И будут погибать. Тогда придут к нам и скажут: «Спасите нас!» И мы их снова спасем.

— Снова? Разве это уже было?

— Было. Было и будет. Знаешь, что значит Нэманк — повторенье, возвращенье вечное? Кружится, кружится вечность и возвращается на круги свои. Все, что было в веках, будет в вечности. Был и Он. Первое имя Его — Озирис. К нам пришел, и мы Его убили и дело Его уничтожили. Царство Свое Он хотел основать на земле живых, но мы Его изгнали в царство мертвых, вечный Запад — Аменти: тот мир Ему, этот — нам. И снова придет, и мы снова убьем Его, и дело Его уничтожим. Мы победили мир, а не Он.

— Нет Сына, а может быть, нет и Отца? — спросила Дио, глядя на него с вызовом. — Правду, правду говори, не лги: есть Бог или нет?

— Бог есть — Бога нет; говори, что хочешь, — ничего не скажешь: тщетны все слова о Боге.

— Вор! Вор! Поймали вора! — воскликнула Дио и рассмеялась ему прямо в лицо. — Так я и знала, что ты безбожник!

— Глупая! — проговорил он все так же тихо и ласково. — Я мертв: мертвые видят Бога. Богом живым заклинаю тебя, прежде чем идти к Нему, подумай, нет ли в словах моих истины?

— А если есть, тогда что?

— Уйди от Него, будь с нами.

— Нет, и тогда буду с Ним!

— Любишь Его больше, чем истину?.. Ступай же к Нему, соблазнителю, сыну погибели, дьяволу!

— Сам ты дьявол! — закричала она и подняла руку, как будто хотела ударить его.

Немой подскочил, схватил ее за руку и занес над нею нож.

— Оставь, не тронь! — сказал Птамоз, и тот отступил от нее.

Вдруг послышалось тихое, как детский плач, и дряхлое, дребезжащее блеянье: блеял Овен. Птамоз посмотрел на зверя, и тот — на него, как будто поняли друг друга.

— Горе, горе пророчит земле Великий блеяньем! — воскликнул старик и поднял глаза на Дио. — Ступай наверх, — увидишь, что делает Он. Там уже началось, и не кончится, пока Он не придет!

Потом, взглянув на немого, сказал:

— Отведи ее наверх, пальцем не тронь, головой за нее отвечаешь!

Закрыл глаза, и опять казалось, что лежит на ложе труп.

Дио бежала наверх с одною мыслью: «Где Пентаур, что с ним?»

Выйдя из тайника тою же, как давеча, дверью, миновала развалины Тутмозовой гробницы и пошла вдоль южной стены Амонова храма. Здесь, на белых камнях храмового помоста, залитого лунным светом, мертвые тела валялись как на поле сраженья. Полудикие, гиеноподобные псы терзали их. Тощая сука, сидя на задних лапах и подняв окровавленную морду, выла на луну.

Вдруг Дио остановилась. В лунно-светлом небе чернела игла обелиска; иероглифы на зеркально-гладких гранях гранита славили царя Ахенатона, Радость-Солнца, а у подножья кто-то сидел, скрючившись; живой или мертвый, Дио не могла понять. Подошла, наклонилась и увидела: мертвая, исхудалая, как остов, женщина, прижала окоченелыми руками мертвое дитя к страшно отвислым, сморщенным, почернелым, точно обугленным, сосцам и, глядя на него остеклевшими глазами, скалила белые зубы, как будто смеялась. Это была нищенка из удела Черной Телицы.

Дио вспомнила виденный ею однажды черно-гранитный кумир богини Изиды-Матери с сыном Гором, и вдруг показалось ей, что эта мертвая — сама Изида-Мать, проклятая, убитая — Кем? «Ступай наверх, — увидишь, что делает Он!» — прозвучали над ней слова Птамоза.

Услышав шаги, обернулась. Подошел Иссахар.

— Где Пентаур? Что с ним? — вскрикнула она и, прежде чем он ответил, поняла по лицу его, что Пентаур убит.

Сердце пронзила знакомая боль неискупимой вины, неутолимой жалости. «Всех, кого любишь, губить — вот мука твоя», — опять прозвучали над ней слова ясновидца.

Долго не могла она понять, что говорит Иссахар; наконец поняла: тело Пентаура не выдают ему; может быть, выдадут ей.

Пошла за ним. Цепь часовых охраняла доступ к вратам Амонова храма. Сотник узнал Дио: видел ее в Белом Доме наместника; пропустил обоих и велел выдать тело Пентаура.

Он лежал там же, где был убит, — у порога западных врат. Тускло, под луною, искрилось золото их, с иероглифами из темной бронзы — двумя словами: «Великий Дух».

Дио стала на колени, заглянула в лицо мертвого, нагнулась к нему и поцеловала в уста. Холод их проник в нее до самого сердца.

«Это сделала я — это сделал Он!» — подумала она, и в слове «Он» был для нее смысл двойной: он — царь, и Он — Сын.


предыдущая глава | Мессия | cледующая глава