home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава третья

СМЕРТЬ ШОНКОРА

Сначала тропа круто шла вверх, потом переломилась и так же круто пошла вниз, к отаре, юрте и аилу Яшканчи, похожих отсюда, сверху, на большую каракулевую шкуру, придавленную двумя перевернутыми пиалами.

Учур в полном наряде кама, в который он облачился почему-то дома, а не на месте камлания, казался со стороны петухом — крикливой и бесполезной птицей русских, поднимающей солнце после его ночного сна.

Русские вообще никак и ничем не были похожи на алтайцев: они умели держать огонь взаперти в каменных сундуках; жили не в дымных аилах, а в больших деревянных домах, с дырами в стенах; шили одежды не из шкур, как все люди гор, а мастерили их из кусков тканей, сплетенных из грубых и толстых нитей. Они ковыряли железом землю, обували своих коней в железо и даже мясо жарили на железных лепешках с загнутыми краями. А говорили вообще непонятно — сколько ни прислушивайся, ни одного слова не поймешь!

Нет, к русским Учуру дороги нет! Камы им не нужны, а их бородатые попы всегда плюют вслед любому каму, бормоча сердитые и несправедливые слова. Учур был с отцом в долине Куюма, видел русские села и бородатых людей, не любивших алтайцев и не пускавших их в свои дома. Сначала Учур думал, что все бородатые русские — попы. И удивился, что в селе так много попов. Спросил у отца, а тот лишь рассмеялся: «Попы только те, что в женских чегедеках ходят и кресты носят на груди. Остальные просто орусы, у которых хорошо растут волосы на лице!»

Учур тогда охотно согласился с отцом: хорошая борода всегда редкость для алтайца. Интересно, растет сейчас у Ыныбаса борода или нет? Должна расти — он ведь крещеный алтаец, почти русский!

А у Яшканчи — свои думы. Скрепя сердце позвал он кама Учура по совету лекаря Дельмека… Не поможет Учур сыну, как и Дельмек не помог… Да, зря он назвал сына Шонкором! С таким гордым именем мальчишки долго не живут![115] Надо было лягушкой назвать или ящерицей! Теперь-то Шонкору определенно не уйти от духов-кермесов, не разгонит их своим камланием Учур, который уже с утра пьян… Лекарь Дельмек, который учился у русского доктора, полдня старался выгнать из сына болезнь — крепкие травы ему давал пить, на араке тряпки парил и к груди прикладывал, конским сырым навозом Шонкора мазал, жгучей крапивой все тело растирал… Не стало парню легче!

Черная шуба Яшканчи давно вытерлась и выцвела, обросла разноцветными заплатами и обносилась. Но он бережет ее и будет носить до тех пор, пока сама с плеч не свалится: первенца, Шонкора, в нее заворачивал… Радовался тогда… Много пил араки и плясал! А теперь что делать Яшканчи? Плакать, кричать, волосы рвать на голове?..

Всадники спустились вниз, остановились возле юрты. Яшканчи первым оставил седло, нырнул внутрь, вернулся с большой чашкой чегеня. Учур ухмыльнулся и, не оставляя седла, единым махом осушил ее, даже не крякнув, хотя Адымаш половину чашки аракой долила. Потом кам спешился, пошел было к юрте, позванивая колокольчиками на шубе, но его остановил голос Яшканчи:

— Шонкор — там, в аиле…

И махнул рукой в сторону одинокого темного конуса, над которым не струился, как обычно, дымок. Учур поморщился, но пошел взглянуть на больного.

Перешагнув бронзовый топор, лежащий на пороге для отпугивания злых духов, вошел в аил. Удивился убожеству жилья и пустой тулге над погасшим очагом, но не подал вида. «Смирился со смертью сына, даже огонь зажечь не захотел…» Но, подумав, оценил находчивость хозяина: увидев погасший очаг и ужаснувшись нищете жилища, кермесы сами убегут из аила куда глаза глядят!

— Лекарь был? — спросил Учур. — Что сказал?

— Против духов у него нет силы. Тебя велел позвать. Учур кивнул: все правильно — Дельмек помнит уговор. А Яшканчи уже торопливо рассказывал, что Шонкор заболел после весенней откочевки, упав с коня в ледяную воду. Переодеться было не во что — ехал мокрым весь день, и одежда сама высохла на нем. А на стойбище, пока отец с дедом юрту собирали, на сырой земле спал, устав от трудной дороги. Потом кашлять начал, сильно потеть, жаловаться на боль в груди…

Кам склонился над больным — глаза сухие, по лицу внутренний огонь гуляет, а пальцы рук синие и холодные. Гулко кашляет, выплевывая гной и кровь… Таких не лечат ни лекари, ни камы! Оинчы бы отказался: «Все равно умрет парень. Не буду камлать, духов зря тревожить!» Но Учур, выпрямившись, сказал другое:

— Вода виновата в его болезни. Синего Быка[116] вызывать надо, дух воды просить! Вечером камлать долго буду, а утром коня Эрлику подарим, чтоб отвел беду, прогнал кермесов…

Яшканчи облегченно вздохнул — не любят камы, когда впереди их лекаря или врача зовут, сердятся. А Учур не рассердился. Хорошо и долго камлать теперь будет!

Мальчик пошевелился и попросил пить. Отец поднес к его сухому рту бутылку с ледяной родниковой водой, оставленную лекарем. Учур недовольно поморщился: мог бы и посоветоваться, прежде чем аржаном поить! Вода-то его зло, от нее заболел парень! Неспроста, видно, говорят про Яшканчи, что он тупой и упрямый, что в русских избах ночует чаще, чем в своей юрте…

Кам засопел, поспешно вышел из аила, направился к юрте.

Яшканчи, смахнув испарину со лба сына, поплелся следом за Учуром, бормоча слова оправдания. Он боялся, что рассерженный неизвестно на что кам уедет, а больше всего — страшных сейчас слов: «К русским попам вези сына, если обычаи забыл!»

А какие обычаи он забыл? Сына напоил, не спросив кама?

В юрте Учур сам прошел на почетное место и сел на шкуру косули раньше, чем успел подогнуть ноги хозяин и раскурить трубку отец Яшканчи. У старого Адучи даже губа дернулась от обиды, но он ничего не сказал неучтивому гостю: не в его привычке было совать нос в дела сына. Яшканчи поймал взгляд отца, нахмурился:

— Корми, жена, гостя. А я поеду к соседям. Нам вдвоем с отцом не справиться…

Он вопросительно взглянул на кама. Тот благосклонно кивнул.

До ближайшего стойбища — семь трубок. А дело идет к вечеру. Вдруг не успеет обернуться Яшканчи? Конечно, камлание Учур может и без хозяина провести — есть мужчина в доме, но так ли все сделает, как надо? Ведь отец и рта не раскроет, чтобы пристыдить кама! А жену Яшканчи Учур и не заметит. Такие, как он, женщине при встрече не обе руки подают, а палец, выражая свое наивысшее презрение…

Конь потерял тропу и шел теперь вброд сквозь фиолетовые заросли кандыка. «Пусть так, — согласился с конем Яшканчи. — Пусть будет короче дорога на целую трубку…»

Он вспомнил день, когда Адучи, облюбовав долину, где остановил свой измученный кочюш Яшканчи, сказал сыну:

— Чего нам еще искать? Здесь надо юрту ставить! И первый дым в очаге был прямым и чистым: по всем приметам их ждало счастье! А наутро заболел Шонкор… Почему же счастье все-таки обошло их стороной? Яман-Куш — худую птицу — просмотрел Яшканчи и не убил ее?

— Ок, пуруй! — бормотнул Яшканчи и едва не выронил трубку изо рта на дорогу.

Конь Яшканчи остановился возле небольшого холмика из гладко обточенных водой речных камней и гальки, из которых торчали ветки деревьев с полуистлевшими тряпочками. Пастух поспешно оставил седло, развязал опояску, распахнул шубу, добрался до рубашки. Выпростав ее из штанов, Яшканчи оторвал от подола узкую ленточку и привязал за торчащую ветку лиственницы, не успевшую еще завянуть. Подарок хребтовому духу был сделан не только для того, чтобы предельно обезопасить свою дорогу, но и во много раз удлинить дорогу злых духов в аил больного сына.

Поправив одежду, Яшканчи набил третью трубку, высек искру кресалом, прикурил, раздавил тлеющий трут пальцами. Солнце еще высоко стояло над горами, но торопиться надо, можно и не успеть до того, как упадет ночь!

Ослепительно горели шапки гор, на которых никогда не таял снег и катились только ледяные ручьи. На каждой горе их больше, чем волос на голове женщины. И все они сливаются в реки, а те реки стекаются вместе, связываются, как косы у алтайки, лентой большой реки. А большая река где-то сольется с другой большой рекой, а та — с морем… Дальше Яшканчи понимал плохо: выходило, что и больших рек на земле немало? Куда же они льют свои воды? В какие бездонные моря? И почему об этих морях так часто и так много поют кайчи в своих легендах? А кайчи всегда поют только о том, что сами хорошо знают…[117]

Пастух смутился, покачал головой: не ребенок ведь он, чтобы самому себе глупые вопросы задавать и придумывать для них такие же глупые ответы! Разве мало других забот у него?

Еще через две трубки ноздри Яшканчи уловили кисловато-дымный запах аила. Отлегло от сердца — не успел на новое место откочевать Сабалдай, хотя и грозился, ругал траву! А может, и не аил друга дымит очагом? Алтайцы, как вода в реке, — текут и текут… Куда, зачем, к какой реке и к какому морю?

Конь тоже уловил запах жилья, всхрапнул. Яшканчи повеселел: будет гостю пиала араки, пообещал конь! И впервые за весь сегодняшний день почувствовал, что он голоден и не против глотнуть питья, туманящего мозги и отгоняющего отары тревожных и страшных мыслей.

Нежданного гостя встретили с радостью — в аиле родился малыш. Старухи уже смазали его конским топленым салом и положили к груди матери, а теперь любовались, с какой жадностью и охотой тот сосет молоко. Со всех сторон сыпались пожелания:

— Резвым будет, как аргымак!

— Здоровым и сильным будет, как Сартакпай!

— Морозов бояться не будет, болеть не будет!

— Никакая вода не смоет его красоты!

— Счастье свое будет в тороках возить!

Кричали громко, во весь голос, чтобы черные кермесы могли слышать все это и пятиться прочь от младенца. А вот имени ребенка не называли… Значит, Яшканчи — первый гость и он даст новорожденному его вечное имя!

Какое же гордое имя ему дать? А может, не надо гордого имени, чтобы долго и счастливо жил, забытый духами? Очень бы хотелось Яшканчи дать мальчишке имя своего больного сына, чтобы отвести беду. Но, убежав от его Шонкора, кермесы прибегут к этому, маленькому внуку Сабалдая!

Гостя приветствовал сам хозяин. И не чашкой чегеня или чая — чочоем[118] араки. Подождал, когда Яшканчи вернет опорожненный сосуд, приложил руку к сердцу:

— Зверь родится с шерстью, и только камень не имеет кожи. Назови имя моего внука!

— Первый внук у тебя?

— Пока первый.

— Вот и имя ему. Первый!

Ухмыльнулся Сабалдай, дернул себя за бороду: хитрее не придумаешь! Поищи-ка среди тысяч младенцев самого первого!

Пригласив дорогого гостя к тепши, Сабалдай подал знак женщинам: накормить и напоить Яшканчи так, чтобы на коня сесть не мог! Но тот поднял предупреждающую ладонь:

— По делу я к тебе, Сабалдай. Коня тебе седлать надо, сыновьям твоим Курагану и Орузаку — тоже. Кама Учура позвал — сына лечить, Шонкора. Болеет шибко!

Сабалдай осуждающе качнул головой:

— Лучше бы тебе за русским доктором съездить…

Друг Яшканчи хорошо знал русских. И даже собственную избушку в одной из их деревень построил. Да раскатали ее староверы по бревнышку, не дали очаг зажечь и дым к небу пустить. Пришлось наспех собрать — без крыши и двери… Ничего, доделать всегда можно! Дымом окурена, никто теперь не тронет…

Тиндилей, жена хозяина, подала гостю пиалу с чаем, разломила пополам свежую лепешку, щедро намазала ее маслом, положила перед Яшканчи. Тот кивком головы поблагодарил, но есть не стал — ждал вопросов. И они посыпались: хорошо ли пасется скот, не ходят ли по аилам дурные новости, не жалуются ли люди вокруг на жадных сборщиков податей — шуленчи и демичи?[119]

Что он мог им сказать? Собственное горе оглушило и ослепило Яшканчи. Новостей нет — вот и весь ответ… Но так не бывает Если нет плохих новостей, то непременно есть хорошие.

— А у вас?

— Много новостей и все худые, — вздохнул Сабалдай. — Какие-то люди появились в горах, говорят. В белых чегедеках и на белых как снег конях!

— Русские попы? Они давно по горам ходят.

— Может, и попы. Только другие… Бурханы!

— Бурханы? — удивился Яшканчи. — Уж не посланники ли нашего старинного бога Бурхана, у которого были серебряные глаза и белые как снег волосы?

— Тот Бурхан забыл о людях, презрел их, а эти идут к людям!

Пока хозяин сбивчиво и бестолково рассказывал Яшканчи о загадочных попах-бурханах, тот настороженно поводил глазами по аилу: где Кураган и Орузак? Успеют ли они к Мендешу в соседнюю долину заглянуть? Может, Сабалдай уже сам догадался отправить их?

Тиндилей приняла внука из рук снохи, протянула гостю:

— Похвали, Яшканчи! Керкей балам?

— Керкей, керкей! Хороший мальчик, крупный! — Яшканчи нащупал на опояске ножны, снял их, протянул Сабалдаю. — Хоть и не по обычаю, но другого подарка у меня нет… Пусть этот парень дойдет до солнца и сделает то, что мы с тобой не смогли или не успели!

Старик расцвел: лучшего пожелания у алтайцев не бывает, да и не придумать лучше!

Яшканчи отодвинул пустую пиалу, встал:

— Поеду к Мендешу. Приглашу и его с сыновьями.

— Сиди, — сказал Сабалдай добродушно. — Кураган уже поехал к Мендешу, а Орузак — к Суркашу. Подождем их… А пока давай араковать с тобой, внука славить! У нас — радость, у тебя — горе. И то и другое надо аракой разбавлять, мясом заедать.

Розовел дым в верхнем отверстии аила, озаренный лучами закатного солнца, когда вернулись сыновья Сабалдая с гостями. В аиле сразу стало тесно, и женщины перенесли огонь на площадку перед жилищем, прикрыли его треножником с большим казаном.

Подвыпивший старик долго никого не хотел отпускать, непрерывно хвастаясь внуком. Уже и луна поднялась над горами и небо открыло звездные глаза, а Сабалдай поднимал пиалу за пиалой:

— Пусть у внука будет много табунов!

— Пусть все красавицы гор любят его!

Яшканчи не осуждал старого друга. Надо сначала поднять чашу радости и испить ее сладость и удовольствие, а уж потом поднимать чашу горя и выпить ее полынную горечь и яд.

…Кам Учур, как и предполагал Яшканчи, не стал дожидаться позднего возвращения хозяина с гостями и соседями. А может, и боялся, что свидетелей его камлания будет много… Не успел утихнуть перебор копыт коня Яшканчи, как он заставил Адымаш разжечь очаг в аиле и сразу же стал камлать. Адучи сразу же понял, что привезенный сыном кам не столько возбужден ритмом бубна, сколько пьян. Не надо было невестке ставить рядом с ним почти полный тажуур…

Тихо и ровно рокотал бубен, медленно и вяло дергался кам вокруг огня, не кричал, а что-то бормотал себе под нос. Таким камланием не то что духов, а и муху было испугать невозможно! И как мог позвать его Яшканчи?

Неожиданно Учур споткнулся и упал, как подкошенный, отбросив бубен. Хотел подняться и не смог. Адучи поник головой.

Младший сын Яшканчи скользнул к недвижно лежащему каму, потрогал его, потом поднял бубен, закружился, размахивая им и что-то горланя, явно передразнивая кама. И хотя этого нельзя было делать, никто не остановил мальчишку — смотрели, грустно усмехаясь, и в глазах Адымаш стояли слезы. Поднялся Адучи, шагнул к Учуру, освободил его от шубы, но один оттащить онемевшее тело на свежий воздух не смог и обреченно махнул рукой:

— Какой он кам? Пусть тут и валяется… Лишь к полночи приехал Яшканчи с гостями. Увидев виноватые глаза жены, спросил у отца сухо:

— Камлал хоть?

Адучи нехотя кивнул, чтобы не позорить сына перед его друзьями. Яшканчи нагнулся, поднял бубен, чтобы положить на шубу кама, снова посмотрел на отца:

— Ты не обидел его, не отругал?

— Я — нет. Он нас всех обидел, сын…

И тут же поспешно заткнул рот трубкой: при каме нельзя говорить плохое о нем, если даже тот спит. Проснется — духи перескажут ему весь разговор, а кам отомстит жестоко.

— Ладно, отец. Завтра я с ним сам поговорю! Яшканчи все понял сам: Учур напился до камлания, а не потом. И виноват в этом не только отец, но и Адымаш тоже. Дорого им всем обойдется теперь эта щедрость! Но что с женщины возьмешь и как упрекнешь отца? Хоть бы к утру протрезвился…

Горестно вздохнув, Яшканчи направился к аилу сына. Наткнулся на Учура, лежащего навзничь прямо у входа, еле сдержался, чтобы не пнуть. Тот, будто почувствовав тяжелый взгляд пастуха, пробормотал что-то, сел, но снова повалился наземь…

Яшканчи опустился на корточки в изголовье у сына, положил ладонь на пылающий лоб. Шонкор открыл глаза, спросил слабым голосом, но довольно ясно:

— Луна светит, отец?

— Светит луна, сын. И звезды светят…

— Покажи их мне, отец!

Яшканчи легко поднял изболевшее тело сына, вынес из аила, положил его на теплую траву, выпрямился:

— Ты слышал камлание?

— Да, отец. Я слышал, как духи воды говорили с камом. Мне стало хорошо, и я уснул.

Оттаяло сердце у Яшканчи на Учура. Значит, кам сделал свое дело как надо? За что же обижен на него старый Адучи? Только за то, что Учур пьяница, а отец не любит пьяниц?

— Звезда упала. Куда она упала, отец?

— Я не видел.

Шонкор слабо засмеялся:

— Это потому, что ты все время смотришь на меня и плачешь.

— Я не плачу. Дым от очага попадает в глаза.

— Мне хорошо. Накрой меня своей шубой, отец… Он сразу же уснул, и Яшканчи прикорнул рядом с ним. Трудная жизнь у всех на земле. И у камов она не легче: им надо говорить с духами, приказывать им, а потом духи сами терзают своих повелителей, не дают им спокойно спать. Как Учуру, который что-то бормочет, вскрикивает, куда-то порывается бежать…

Яшканчи разбудил Мендеш, тронув его за плечо. Он поднялся и тотчас с тревогой посмотрел на сына: Шонкор спал, тихо постанывая. И сердце Яшканчи снова сдавила ледяная рука страха за него: неужели все напрасно, неужели все хлопоты и тревоги впустую?

— Скоро светать будет, — сказал Мендеш шепотом. — Надо приготовить все заранее, чтобы не торопить и не сердить кама.

— Сабалдая надо позвать, он все знает.

— Сабалдай и Суркаш нас уже ждут, Яшканчи. Жертвенное место они выбрали еще ночью при свете полной луны, когда ехали к становищу. И каурого жеребца пригнали из табуна сыновья Сабалдая. Конечно, вороной конь был бы лучше, но где его возьмешь? Они же не зайсаны, чтобы держать специально отобранных жертвенных коней на случай беды или смуты!

Теперь надо вырубить два жертвенных кола и вогнать их в землю, соорудить священную лестницу — таилгу и токпиш. К левому колу потом привяжут жертвенного коня, а к правому — куст вереска. Тогда только можно будить кама и звать остальных людей…

Золотая огненная полоска встала позади гор, сделав их вершины черными и четкими. Времени было мало и, пожалуй, Мендеш поздно разбудил Яшканчи: три трубки не успеешь выкурить, как встанет солнце. А при свете солнца кам не станет беспокоить Эрлика — не любит злой и могучий бог света!

Яшканчи взял топор, лежащий на пороге опустевшего аила, зевнул, потому что был его сон короче мизинца младенца, хотел сдернуть шубу со спящего сына, но передумал: если хорошо работать топором, то и в полуистлевшей рубахе холодно не будет. Но его опять опередили сыновья Сабалдая, успевшие не только срубить березки внизу, у ручья, но и затесать их. Теперь они ждали только старших, которые, по обычаю, должны были своими руками забить их в землю.

— Поднимай людей, Яшканчи, — сказал Мендеш. — Мы тут сами управимся. И кама буди, хватит ему дрыхнуть, бесстыжему!

Яшканчи испуганно поднес ладонь ко рту: зря так плохо сказал Мендещ про кама! Не будет толку от молитвы Учура, если ругать его на рассвете, когда у всех духов уши настороже!

Он нырнул в юрту, нащупал теплое плечо Адымаш.

— Буди женщин, жена.

И пошел к каму.

Учур лежал на спине, раскинув руки, и от его храпа летела зола из почти погасшего очага, где на треножнике остывал котел с чаем. Яшканчи бросил несколько хворостин на угли, они вяло задымили. Наверное, что-то попало каму в нос, он оглушительно чихнул и проснулся, продирая запечатанные недавним сном красные глаза. Увидев Яшканчи, вздохнул, начал подниматься с земли, упираясь руками в землю.

— Пора… Все готово.

— Березы без ломаных сучьев? Надо бы самому посмотреть!

— Я уже посмотрел. Старики выбирали. Знают. Кам крякнул, зашагал к юрте. Здесь вожделенно посмотрел на тажуур, стоящий возле тепши, забыв, что сам опустошил его еще вчера. Отыскав глазами шубу и бубен, начал облачаться.

Яшканчи, вошедший следом за камом, достал из-под орына связку веревок, перекинул через руку, вышел. Замешкавшийся со своей громыхающей шубой кам немедленно потребовал у Адымаш араки:

— Голова болит, глотка сохнет. Как камлать буду? Вздохнув, жена Яшканчи взяла пиалу, направилась на женскую половину, но ее остановил невесть откуда взявшийся Адучи:

— Подожди, дочка. Хватит мне срамоты… — Он резко повернулся Учуру, ткнул его трубкой в грудь. — Ты кто такой? Ты зачем сюда приехал?

— Я — кам! Меня позвал твой сын!

— Если ты кам, а не пьяница, тогда и занимайся своим делом! А если ты пьяница, то забирай тажуур и уезжай! Я всю жизнь прожил без кама и остаток дней проживу! Иди, тебя ждут мужчины.

Пристыженный Учур поспешно зашагал на стук топоров и голоса людей, сооружающих священную лестницу.

Споткнувшись на ровном месте и остановившись, Учур поднял голову к небу. Звезды медленно поплыли в глазах. Бормотнув, он крутнул подбородком и снова двинулся вперед.

Придирчиво оглядел жертвенное место. Все было, как надо. Все четыре ноги коня надежно опутаны веревками, осталось только привязать их. Но это будет сделано потом, когда кам пропоет славу коню и уговорит Эрлика принять от его подданных драгоценную и полнокровную жертву. Вышли из юрты женщины, встали поодаль. Кам взглянул на восток, прищурился от ослепительного огненного пламени, отвернулся. Пора начинать, а то опоздаешь, тогда эти люди, собранные Яшканчи из ближайших долин, палками выгонят его вон, да еще и худую славу разнесут по горам. Много лун не звали кама Учура люди, потом совсем забудут о нем!..

— Кап-рако-он! — выдохнул Учур придавленно. Молитвенный призыв должен быть услышан Эрликом раньше, чем из-за горы Уженю покажется молодое солнце, а для этого — надо кричать громко. И он повторил свой призыв:

— Ка-ап-ракоо-он!

Подчиняясь этому призыву, женщины распустили волосы, потянули себя за пряди на правых висках, низко согнулись, дружно и высоко взвыв рыдающими голосами:

— Ка-а-а-ап!..

— Ра-а-а-ако-о-о!..

— О-о-о-он!

Мужчины вздрогнули, подтянулись, обменявшись короткими стремительными взглядами: начал кам неплохо, как кончит?

А Учур, набрав полные легкие воздуха, начал хвалебный гимн коню, перечисляя все его достоинства и убеждая Эрлика, что лучшего коня, чем тот, что люди приготовили ему в подарок, нет ни в горах, ни в лесах, ни в долинах…

Прозвучала последняя похвала, и мужчины бросились к коню, привязывая веревки к священной лестнице. Почувствовав беду, конь громко заржал, шарахнулся от людей, но они уже повалили его, прижали к земле и, взявшись за веревки, начали с громкими криками раздирать свою жертву… А еще через минуту по знаку кама заработали ножи, снимая шкуру, которую торжественно отнесли к специально помеченной березе и развесили на ветвях. Началась разделка туши, и лучшие куски выбрал для себя кам. Оставшееся мясо пошло в общий котел, который уже клубился и исходил паром.

Яшканчи требовательно посмотрел в сторону кама. Тот отер пот ладонями с лица, торжественно и громко возгласил:

— Будет здоров твой сын и будет счастлив твой дом! Эрлик доволен, он принял твою жертву, Яшканчи!

И первым опустился на место трапезы, ожидая чашу с аракой. Его примеру последовали остальные гости.

Из-за ребристой вершины горы вынырнуло солнце, залило оранжевым светом окровавленные руки и камни, как бы не понимая, что же произошло за то короткое время, пока оно дремало в своей золотой юрте…

Адучи не вышел к пиршеству, а никто из мужчин не догадался его позвать. Да и не надо было этого старику! Он мрачно сосал свою погасшую трубку и думал о том, что болезнь Шонкора совсем лишила Яшканчи разума — он готов пустить на ветер все, что наживалось так долго и так трудно.

Вошла Адымаш, достала из-за занавески еще один тажуур с аракой, коротко взглянула на отца мужа, смущенно отвернулась.

— Где Яшканчи? Мне надо поговорить с ним!

— Он там, у аила. Сидит с Шонкором.

— Ладно. Пусть сидит… Кам уехал?

— Собирается…

Адучи кивнул. Каму надо торопиться. Если Шонкор умрет раньше, чем он сядет на коня, то это для него может плохо кончиться! Камы за свой обман часто расплачиваются не только ребрами, но и жизнью… Да и потом загубленные им люди будут все время ходить за камом — и умереть не дадут, и сна лишат, и разум отнимут…

Подождав еще немного, старик поднялся, вышел из юрты, пошел к аилу. Сел в ногах у внука, спросил тихо:

— Ты хорошо спал?

— Да. Ты пришел рассказать мне сказку?

— Я пришел послушать твой сон.

— Птиц видел. Летал на них. Высоко-высоко, у самого солнца! Потом Озеро Горных Духов видел… Помнишь, ты мне рассказывал про него?

У Адучи выпала трубка изо рта. Почему именно это приснилось Шонкору? На что намекали духи, показывая внуку этот сон? Может, Яшканчи надо съездить за багряной глиной Улагана, которая, говорят, многим помогает. Особенно тем, у кого гноится кожа… Но у Шонкора — гной внутри, а не снаружи! Поможет ли ему эта глина?

Еще молодым Адучи был в тех местах всего один раз, но дорого бы дал, чтобы забыть навсегда Красные Ворота, ведущие к колдовскому озеру, где нет рыбы, нет зверя и не растут деревья… Вместо них прямо из воды растут фиолетовые, розовые и синие столбы, легко колеблющиеся на ветру… Тогда Адучи еле ноги унес от страшного места — пошел дождь, разразилась гроза, духи-столбы растаяли и ушли обратно в воду. А он, задыхающийся, полуживой, едва добрел до Акташа, бросив издохшего коня и овец, павших неизвестно отчего, прямо посреди дороги…

— Может, ты хочешь есть? Я принесу тебе мяса.

— Нет, я не хочу есть. Расскажи мне сказку про Золотую Змею! И про мальчиков, что ходят к ней с подарками…

Шонкор не договорил: сильный приступ кашля потряс его маленькое тело, хлынула кровь изо рта, которую Адучи, бросившийся к нему, вытирал трясущейся ладонью, бормоча растерянно:

— Потерпи, Шонкор… Выплюни, что тебе мешает…

Мальчик задыхался, синел прямо на глазах, и старик ничего не мог поделать.

Потом Шонкор тихо лежал на земле, глаза его были широко распахнуты, в них отражалось небо. У Адучи не хватило сил поднять руку, чтобы закрыть его глаза. Пусть они впитают в себя небо, которое больше никогда не увидят…


Глава вторая ПЕРЕРОЖДЕНИЕ СИРОТЫ | Белый Бурхан | Глава четвертая ДОЛГИЕ НОЧИ ОИНЧЫ