home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава девятая

ГЛУХАЯ ИСПОВЕДЬ

Голое, срамное и окоченевшее тело отца Лаврентия подняли на таежной тропе кощуны, возвращавшиеся из Чулышманского монастыря через Артыбаш, Чою и Улалу. Прикрыв его тем, что нашлось в седельных сумках, они по очереди везли тело, не раз и не два его роняли, но мертвый есть мертвый — стыда и боли не знает. Как ни везли — привезли. Чуть ли не на утренней зорьке постучались в поповский домик, вызывая попадью. Матушка Анастасия вышла заспанная, растрепанная и в немалом гневе:

— Чего зыкаете ни свет ни заря?

— Мертвое тело привезли, матушка! — кашлянул в великом смущении Фаддей, снимая на всякий случай шапку. — По путю подобрали.

— Нету священника! — закричала попадья, норовя захлопнуть перед ними дверь. — В епархию и миссию уехал! Некому отпевать!

— А мы его тело и привезли! — чуть ли не жизнерадостно сообщил выметнувшийся из-под локтя Фаддея Аким. — В полном, тово, окоченении!

Попадья замерла. Рука, сжимавшая концы пуховой шали, разжалась, враз опростоволосив и едва не оголив женщину, ставшую в один миг черной и горькой вдовой.

— Где он? — спросила она тихо, судорожно икнув. Капсим кивнул на своего коня, где поперек седла лежал грязно-серый продолговатый сверток, с одной стороны которого торчали босые желтые ноги, а с другой — кудлатая борода, забитая снегом и заплеванная кровавой слюной: разбойник только оглушил его, повредив череп, а уж мороз довершил все остальное…

Какое-то время попадья стояла недвижно, будто примерзшая к дверному порогу, пока мужчины снимали и раскладывали на крыльце то, что было когда-то горбунковским иереем. Переглянувшись и не дождавшись других приказов, затоптались, терзая шапки, смущенно поглядывая друг на друга.

— Вота, значит… Пришиб его кто-то на дороге за Чергой, да и ограбил дочиста, даже исподнее сняв! — Капсим что-то хотел еще прибавить утешительное, не нашел, хлопнул шапкой по колену. — Жизнь, язви ее совсем!

Остальное за него договорил жизнерадостный Аким:

— Из калмыков, тово, кто-то! У их жа — голью голь!.. А тута — и одежа, и деньги, и конь! Шутка ли?

Только теперь до матушки Анастасии дошло, что этот безобразный сверток из холщовых полотенец, крапивных мешков и запасных портянок и есть ее муж. Кому он теперь нужен, кто вспомнит о нем, когда другой священник пропоет с подобающим по уставу надрывом над собратом своим «вечную память»?

— За дохтуром сходить? — осведомился Фаддей, с испугом наблюдая, как стремительно бледнеет попадья.

— Что? — удивленно посмотрела в его сторону матушка Анастасия. — Ах, да… Спасибо вам, люди! А доктора звать не надо, не любил его отец Лаврентий…

Капсим надел шапку, поклонился в пояс и первым шагнул от крыльца. Остановился возле коня, поджидая остальных. Но Фаддей и Аким не торопились. Сначала по просьбе матушки занесли тело в дом, потом, наверное, устроили торг за доставку мертвого тела, за полотенца, мешки и портянки, в которые тот был завернут. Наконец они вышли. Капсим заметил зеленый уголок тройки, торчащей из кулака Акима, осуждающе покачал головой:

— Ну и хват ты! С покойника-то разве можно?

— А я не с покойника, тово, — ухмыльнулся Аким, — С покойника теперич ничего не возьмешь… Я с ей, с живой, тово!

— Набрался я сраму с тобой! — недовольно буркнул Фаддей. — Каб знатье так и подымать бы тело попа не стали… Пущай бы его волки хрумстели…

Сбросив свое ветродуйное барахлишко, Родион облачился в добытую шубу, теплые сапоги и меховую шапку, хохотнул:

— Как на меня шито!

Он подошел к коню, успокоил животину, похлопав ладонью по нервно вздрогнувшей шее, проверил подсумки, ухмыльнулся:

— И жратва вдосталь, и так всякое барахлишко на дальний путь! Проживу теперь легко до весны! Тем паче с деньгами…

В шалаш он решил не возвращаться. Чего ради ему тех оболтусов кормить? Пусть уж теперь они сами по себе живут, а он со своим фартом — сам по себе!.. Расчелся за сало да краюху ситного с ними, будет!

Куда теперь податься? В Еланду или Едиган? Там Родиона не знают и можно прижиться у какой-нибудь вдовой бабы. А может, подальше куда махануть? Он же теперь — верховой, не пеший! Сорок верст отмотать за день — нет ничего!

Родион сел в седло, уверенной рукой взял повод, оглянулся в последний раз на мертвеца — ничего, лежит как миленький…

— Прости уж меня, окаянного! — вздохнул убивец с запоздалым раскаянием и сдвинул коня с места.

Тропа вела на запад через Песчанку и Ануй. Можно от Черги и на север двинуться по Каменке. Можно и обратно вернуться — через Усть-Сему на Чемал и дальше к югу… Все дороги его, всем лесам, рекам и горам он теперь полный хозяин!

Чем ближе к реке, тем приземистее и разлапистее деревья. Тропа беснуется, идет зигзагами, то поднимается вверх, то падает книзу… Угасла заря, налились и засияли звезды…

Может, хватит от своего страха и стыда убегать? Может, пора огонь зажечь и чайник на подходящую коряжину навесить?

Очередной поворот, и Родион едва не налетел конем на другого конного, вынырнувшего из черного разлома камней будто призрак — неожиданно и бесшумно.

Родион натянул повод, но всадник остановился как вкопанный, раньше его.

— Не твой конь, что ли? — услышал он насмешливый голос.

— Почему не мой? — испугался Родион. — Мой.

— Своего хозяина конь сразу слушается.

«Влип никак? — со страхом подумал убивец и почувствовал, как лоб под меховой шапкой взялся липкой испариной. — Калмык по обличью, а по-русски шпарит не хужей меня! Зайсан-староста ихний? Нет, те с бляхами ездят…»

— Чего испугался-то? — спросил встречный добродушно и спешился. Костер пока разведем, чаю попьем, подружимся…

— Испугаешься небось, когда человек из самой скалы выходит!

Скоро затрещал костер. И затишок для огня меж камней, и топливо рядом только руку протяни…

— На Капсу идешь? — спросил незнакомец, прикуривая трубку.

— В Еланду еду! — отмахнулся Родион и тотчас похолодел: «Эк я ляпнул-то! Тьфу ты, напасть…»

Незнакомец удивленно свистнул:

— Она же у тебя за спиной осталась!

— Надо ж, сворот промазал… Темно! Летом тут ездил — не промазывал, а зимой — на тебе!..

— По этой тропе летом? — удивился незнакомец еще больше. — Да еще на коне, а не на лодке?.. Хорошо врешь!

Родиону терять уже было больше нечего:

— Да кто ты такой есть, чтобы допрос мне делать? Его с меня уже сам Богомолов снял!

— До встречи с тобой меня звали Техтиек… Родион поднял голову и вздрогнул. На него теперь смотрели три глаза — два человеческих, от которых несло ледяным холодом и презрением, а один — нагана, черный и пустой.

К вечеру по зову матушки Анастасии прикатил из Бересты отец Капитон. Мельком взглянув на мертвое тело иерея, ушел во двор. Долго ходил вокруг домика, потом попробовал колья ограды, осмотрел конюшню, сарай с сеновалом и баню, заглянул в погреб, тронул жердь колодца и даже постучал костяшками пальцев по бадье. Потом прикинул на глазок размеры огорода, покачался на каблуках сапог, раздумывая, и потребовал ключи от церкви.

Не было его чуть ли не до звезд. А вернувшись, перебрал горку богослужебных книг в переднем углу на этажерке. Достал «Канон по исходу души», полистал, заменил его на «Канон по ангелу смертоносному», хмыкнул, выудив какой-то листок, заложенный между страницами. Взял толстенную «Историю раскола», взвесил ее на руке, как камень, поставил на место.

И снова ходил по подворью, заглядывая во все углы и будто прицениваясь к домику и его пристройкам. Битый час сидел на крыльце, по-мальчишески подвернув ноги под себя, наблюдал, как неторопливо и размеренно живет незнакомая ему деревня. За весь день и вечер никто так и не пришел взглянуть на покойника, лежащего под своим роскошным иконостасом, сложив на груди руки и уставившись в потолок медными пятаками…

Отцу Капитону было по-своему жалко иерея-неудачника, больше пустого мечтателя, чем каторжного работника на духовной стезе. Отец Лаврентий слишком много думал о несбыточном, почти невозможном — о величии церкви, о священстве, стоящем во главе государства, диктующим действия власть предержащим. Излишне уверовав в святость символов духовного перерождения, он закрывал глаза на основы пастырской службы… От того и в опалу попал!

Черная тень вдовой попадьи появилась в дверях.

— Откушали бы, батюшка. Можно разве целый день голодному-то?

— Потом, матушка. Потом.

Никогда не взлететь более священническому духу выше шапки Мономаха! Да и зачем? Скрижаль священства дописана! Монархия, православие и народность… Чего уж теперь из сдобных булок изюм выковыривать! Трудись в поте лица своего и не ропщи…

Сейчас священник — тот же чиновник. Одно и отличие, что не в мундире со светлыми пуговицами ходит… Но уже гуляет по приходам столиц острота, что скоро на иереев полковничьи мундиры с эполетами наденут, а на архимандритов — генеральские! Что касаемо диаконов, то всем им в казачьях есаулах состоять!.. Шутка шуткой, но уж больно зла!.. Война с японцами тоже казалась нелепицей, а вот — воюем! За кусок китайской земли, за горсть японской воды, за старую обиду шалуна Николки Романова… Какие уж тут полеты в поднебесье! Абы на земле двумя ногами устоять… Э-эх!

Отец Капитон вернулся в дом, сел за стол, а ложка рот дерет — не лезет, хотя утроба и требует сытости. Черная попадья сидела через стол и тоже ковырялась в каше с медом.

— Не убивайтесь столь сильно, матушка. Греха за ним нет, а значит, и нет геенны огненной… Одно и вело его — любовь к ближнему, не казенная абы как, а одухотворенная служба господу!.. Да только не на том сейчас держится православие, а он того не сумел понять…

Отцу Капитону очень хотелось расспросить попадью о доходах прихода; о людях, на которых он опирался в своей деятельности иерея; о постановке миссионерского дела, но, подумав, решил, что с этим всем успеется… Да и ктитор должен больше знать, чем вдовая попадья! Хозяин храма — все-таки церковный староста… Сейчас он носился по деревне, как угорелый, разбившись в хлопотах о достойном погребении, и тряхнуть его за шиворот можно будет потом, когда отстучат о гроб каменья земли…

«Да, молод еще был, — текли вялые мысли. — Мог бы и еще послужить миру и господу… А что ему теперь, за гробом-то? Пустота…»

Отец Капитон считал, что он не был слишком строг, запретив какую-либо пышность при погребении покойного иерея, успевшего попасть в немилость, едва ли не в опалу епархии и духовной миссии.

К тому же, и найденные бумаги, черновики неотосланных отчетов и переписка партикулярного характера с далекими друзьями и родственниками свидетельствовали, что благочестием этот священник не отличался и больше был склонен к политическому авантюризму, чем к исправному ведению своего главного дела и труда. И выходило, что, ежели подобающим образом доложить о сем епархии, то… Конечно, с покойного теперь и сам митрополит ничего не спросит, но осталась вдовая попадья, остался приход, домик иерея и хозяйство, которыми надо еще умеючи распорядиться…

Бумаги покойного он припрячет до случая, а вот освободившийся приход на себя не возьмет, если даже консистория и руки ему ломать будет! Во всяком случае, сейчас… Год назад не отказался бы, когда Игнат Лапердин своей окаянной общиной никакой возможности дышать попу не давал! Но теперь следует обождать… Да и брать захудалый приход на себя-много ли выгоды-то? Только и дела, что болтаться из Берестов в Горбунки и обратно…

Вдовая попадья Анастасия особой щедростью не сразила. За все требы три красненьких! А ведь — не нища, не голодна… Жадна, выходит? Не мудрено и это — из купеческой семьи взята, с хорошим приданым. Да и старик Широков не держал сына своего в черном теле, как другие родители семинаристов. Как его, отца Капитона, покойные старики из мещанского сословия…

Ну да — ладно! Деньги — суть бытия, а не суть самой жизни. У отца Капитона теперь и свой собственный золотой сноп образовался… Держи у алтаря побольше дураков с простецами, а уж те приходу захиреть не дадут!

Вдова ждала напутственного слова, не решаясь поднять глаза на священника, оскорбившего скудными похоронами другого священника. Какие-то бумаги Лавруши сыскались… Сильны, знать, те окаянные бумаги, хоть и не из железа кованы!

— Советую вам, матушка, не засиживаться тут, не проживаться зазря у могилы, — с деланной скорбью вымолвил иерей, деловито упаковывая книги и церковные одеяния покойного священника. — Да и что вам тут делать-то, в глуши и окаянстве дикого края? В Россию поезжайте, в Томск, Барнаул… Птица вы вольная и не бедны.

Матушка Анастасия понурила голову, но у нее не хватило сил признаться отцу Капитону, что никаких богатств у нее нет больше — все прожито в надежде на лучшие времена. Какие планы были у Лавруши! Как он мечтал о высших пастырских наградах и высоких духовных чинах… «У меня достанет сил, Тася, — говорил он, лаская ее, — у меня на все достанет сил и ума!..» И она свято верила в это. Нет-нет, он не обманул ее ожиданий… Его обманула судьба! А с судьбой, как и с небом, не поспоришь.

— Хорошо, батюшка, — прошептала она, — я уеду после сорока дней. Раньше — не двинусь, если даже и другой священник возьмет приход моего Лавруши…

За вечерним чаем в доме доктора затеялся разговор о возможных виновниках нелепой и страшной гибели иерея. Официальная версия полиции была уже известна, но не устраивала Федора Васильевича: за все годы его жизни здесь это был первый и единственный случай, когда разбойное нападение было совершено на одинокого всадника, к тому же — русского, да еще и православного попа! Драки и убийства, конечно, случались и раньше, но не на Чергинской дороге… И — вольно или невольно — происшедшее само по себе связывалось с тревожными слухами о грядущей резне русских алтайцами по приказу хана Ойрота.

Но это предположение доктора не понравилось Дельмеку:

— Чужие убили попа! Русские убили!

— Русские? Откуда им взяться на Чергинском тракте? Это же — не Чуйская дорога!

Галина Петровна давно уже позванивала ложечкой в стакане, размешивая сахар, который забыла положить. Потом спросила тихо:

— А твои сородичи, Дельмек, могли пойти на такое убийство?

— Убить могли. Оставить в лесу голым — нет.

— Почему? — теперь уже удивился сам доктор. — Разве среди алтайцев нет грабителей? Один Техтиек что стоит![174]

— Есть. Но шубу снимать с мертвого человека алтаец не будет. Он боится мертвого человека!

— Боится?

— Мертвый человек — кермес. В нем сидят злые духи. Кама надо звать, чтобы прогнать их!

Потом весь оставшийся вечер Дельмек сидел у плиты и, попыхивая трубкой, думал. Вопрос жены доктора был неожиданным, и он ответил на него не совсем так, как надо было. А теперь вот и самому себе захотелось ответить: а могли бы алтайцы убить русского попа и раздеть его до голого тела? Убить могли. Тут все правильно. Раздеть — нет, никогда! Хотя…

За что алтайцы убивают других алтайцев?

За угон скота. За осквернение очага могут убить, как и за осквернение супружеского ложа: очок и орын в любом алтайском доме — святыни…

Может, поп обидел кого-то, оскорбил? Злой был, вредный!

Но ведь попа не только убили, но и раздели… Есть ли такое преступление, за которое можно дать сразу два наказания? Нет такого преступления в горах! Вот и получается, что попа убили не алтайцы. Если только Техтиек и его люди… Эти все могут! В старые времена, говорят, были разбойники, что ловили людей на всех дорогах, убивали их и, вырвав сердце, сжигали его на огне, принося жертву Эрлику, чтобы он долго не звал их в свои 99 аилов…

Но Техтиек — хан Ойрот! Зачем другу бурханов какой-то русский поп? Зачем ему его одежда? Чтобы бурханы напустили порчу на всех русских попов? Но порчу на людей напускают только камы…

Дельмек выбил трубку, сунул ее за опояску, медленно встал.

— Ты куда собрался? — насторожилась Галина Петровна. — Вода есть, дрова есть… Сиди! Сейчас будем заниматься с тобой русской грамотой.

— Дров мало, — покачал Дельмек головой. — Огонь плохо горит!

— Хватит! И так в комнатах от жары дышать нечем! Дельмек усмехнулся: глупая женщина даже не знает, что нельзя гасить очаг, если в аиле есть живые люди.

— Алтайцы не могли убить и раздеть попа! — сказал он твердо. — Я думал. Я знаю. Попа убили русские!

Неожиданная пропажа Родиона — их поильца и кормильца, озадачила темноверцев. Был, жил, ругался и вдруг — исчез!

— Можа, ведмедь заломал его на какой охоте? — высказал свое предположение Фрол. — Он лихой был, мог и на ведьмедя с голыми руками попереть… Безбоязный человек!

— Ушел он от нас, бросил! — прямо и больно ударил словами Кузьма. — На кой ляд мы ему, захребетники? Без нас он просто-запросто проживет!

Теперь они совсем не походили друг на друга. Фрол еще лохмотьями старой своей святости жил, а Кузьма уже понял, что эта их святость поможет только раньше времени ноги протянуть.

— Пропадем без Родиона!

— Ниче, Фрол… Крошки кой-какого своему ума он и нам с тобой оставил!

День и ночь перетерпели, а утром на побирушки в лес отправились, да сразу и заблудились, уйдя далеко от своего шалаша. Как ни искали дотемна, не нашли.

— Ну вот! — поник носом Фрол. — И на новую беду напоролись.

— Ниче… Шалаш-то и сами теперь сварганим, руки не отломятся!

— А огонь где возьмем? Без огня-то — погибель нам!

— Железом о камень выбьем! Видел, поди, как Родион добывал!

— То — Родион…

Ни камня, ни железа у Кузьмы не было. Родион-то запасливый был: подкову где-то поднял и кресало из нее соорудил, а первый огонь из одного камня другим выбил… Попробовал было и Кузьма так, по-родионовски, но только руки искровенил — ни сноровки нужной, ни в камнях смысла нет.

— Пропадем! — махнул Фрол рукой и сел на пень. На этот раз Кузьма не отозвался — думал.

— К людям нам надо, Фрол, выходить…

— Тут же басурмане одне окрест! — испугался тот.

— Нам теперь с тобой-все едино…

Так надломился еще один краешек их святости.

Принарядив покойника в свои одежды, прицепив ему к поясу нож, а в карманы сунув пару наганов и горсть монет, Техтиек накинул ему на плечи поповскую дорогую шубу. Полюбовавшись на свою работу, добавил в костер побольше веток, дождался, когда он хорошо прогорит и аккуратно уложил переодетого бродягу лицом в него, не забыв свалить шапку в сторону. Вот теперь все в порядке: обгорелый сверху труп и пулевое отверстие в спине самому дотошному полицейскому следователю дадут все улики для доказательства, что разбойник Техтиек был пристрелен кем-то из своих, не поделивших с ним добычи.

Бросив еще несколько монет возле мертвеца, старательно истоптал снег вокруг, занялся конем, тщательно проверив содержимое мешков и сумок.

Тряпье придется взять с собой и сжечь где-нибудь в укромном месте, подальше от этого огня. Что до запаса продовольствия, то его можно и не трогать — голодным покойный Техтиек по горам бродить не будет! Как и безоружным, безденежным и без коня…

Ну все. Техтиек умер. Теперь надо искать свидетелей его смерти… Это проще!

Да здравствует хан Ойрот!


Глава восьмая СЕМЕЙНЫЙ РАЗЛОМ | Белый Бурхан | Глава десятая ХРАМ ИДАМА