home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава шестая

КОСТРЫ В НОЧИ

В разгар лета вернулся только один израненный и искалеченный Серапион, которому проломили голову, выбили глаз и покрушили ребра. Облаяв матерно отца, запил горькую, добирая бутылки в тех ящиках, которые не успел опорожнить покойный алтаец. Теперь вот, не крестя лоб, живет, ни постов, ни праздников не помня и всякое почтение к своим родителям и сестрам потеряв. Горше бы надо Игнату, да и так уж — через край льется…

Сегодня на бахчи, где Игнат все лето за сторожа, давно созревшие и сопревшие в девках дочери приехали — хлеб да молоко родителю привезли, стали со старыми разговорами приставать — о переезде в другое село, где за отцовские немалые деньги можно и женихов себе хороших охватить, да и напрочь сгнившего вконец лапердинского корня отвалиться…

Раньше кричал на них Игнат, ногами топал, понужал срамными словами, а тут призадумался: и взаправду, проклято ведь для них теперь село Береста, не грех бы и поменять его!.. Хоть на те же Горбунки, где пока и попа нет…

— Ладно, девки! Поднимем мать из хворости, оберем урожаишко, конишек и прочую скотинку сгоняем на ярманку и — тово…

Зашлись от радости, дуры! Целоваться-миловаться к отцу полезли, будто он им тех женихов писаных из-за пазухи сей же час вынет, ровно пряник! Как бы не так!.. Женихи-то — денег стоят… Вот, если бы не пришла смертная погибель для их братьев, подняли бы хозяйство, как раньше… Э, что теперь о том говорить!

Эта память для Игната всегда была жгучей и тяжелой, как старый задымленный кирпич, свалившийся нежданно-негаданно с печной трубы на голову. И чего их понесло по разным дорогам к одному месту? В каком-таком теперь почете могут быть его стариковские думы про них, бестолочей, если и пустого дела не могли осилить — калмыков, как зайчишек в лесу, ради забавы пострелять?

А ночью на бахчу пожаловал медведь и испакостил ее всю. Не столько жрал, погань, сколько потоптал… Как увидел все это Игнат, за голову схватился, взвыл на одной ноте:

— Да за что, господи, ты всю гору на меня рушишь? Али других греховодцев на земле уж совсем не осталось?!

Взвыла одна из собак за его спиной, Игнат вздрогнул, выпрямился. Постоял, смотря в глаза восходящему светилу, потом вернулся в балаган, взял кнут. Но собаки, увидев его, поползли прочь на животах, виляя хвостами и скуля так, что мороз по коже.

— Тьфу, чтоб вам! — Игнат бросил кнут и сел на землю. Сморгнул одну слезу, другую, медленно встал. — Что теперь мне тута?

Сызнова вернулся в балаган, сложил в мешок манатки, оседлав коня, приторочил их к кольцам на алтайский манер. Но теперь уже без посторонней помощи не мог сесть верхом, как ни приноравливался. Повозившись, оставил никчемную затею, бормотнув:

— Пешим дойду, не велик путь в пять верст… Оглядел напоследок место, где собрался летовать до зрелой осени, вздохнул, почувствовав неожиданное облегчение. Ему надоело одиночество, оторванность от односельчан и от своих собственных дел и даже по недобрым взглядам православного попа в свою сторону стал чувствовать скуку: поди, радостью исходит, не видя Игната?

— Пошли, каурый! — весело пригласил он коня, цепко забирая в ладонь и привычно наматывая на кулак сыромятный повод.

Подходя к дому, Игнат увидел траурный белый флаг, подоткнутый древком под стреху крыши. И сразу же сердце дало легкий перебой — кто-то опять умер в его доме… Он не бросил коня и балаганные пожитки, торопясь в дом. Прошел через калитку, отворил сам себе ворота, расседлал и поставил коня на место, прикрикнул на собак, кругом разлетевшихся по двору. И только потом, сдернув потный картуз и ударив им по коленке, толкнул тихонько скрипнувшую дверь, чуть задержавшись в сенях, чтобы осенить себя стоячим крестом… Странное дело, но без особых переживаний и тревог шагнул Игнат через порог, привычно обводя глазами прихожую…

Сразу же увидел приодетую покойницу, лежащую на широком обеденном столе, плачущих дочерей, сидящих рядком, как воробышки на ветке в дождливый день. Заметив, что глаза Ульяны уже прикрыты темными монетами, подумал с легкой тенью беспокойства: а закрывая глаза мертвым, кому из живых мы открываем их и для чего? Уж не сами ли себе, чтобы взглянуть в бездонный колодец собственной души?

Игнат постоял, потоптался, ушел в келью, тяжело упал перед и конами с погасшими лампадами. Хотел помолиться и не смог. Голова была светлой, свежей и пустой, как березовая роща, обронившая последний желтый лист…

Что у него осталось? Серапион — пропащий для дела человек, а дочери… Он презрительно скривил губы: дочери в отцовском доме всегда чужие жены! Да и товар по нынешним временам не шибко-то ходовой. Пока не перезрели и не высохли дочерна, надо бы по мужьям распихать. За деньги, конечно… А вота ежли — за так? Ежли не за капиталы отца, а только лишь за одну красоту-лепоту и телесность бабью? А? То-то и оно-то…

С утра он закрылся в конторе, вывалил содержимое железного ящика на стол и начал трясущимися пальцами сортировать свое богатство. Впервые его Игнат видел все вместе — солнечный блеск и лунное сияние, голубизну неба и сверканье льда, тревожный пожар и окаменевшие капли крови, шелковый шелест разноцветных бумажек и ласковый холодок радужных и белых полотенцев с орлами, государями и крупными толстыми цифрами с нулями. Золото, серебро, самоцветы, ассигнации!

К двери несколько раз подходили дочери, стучались, умоляли открыть им, даже всхлипывали и шмыгали носами по очереди, но Игнат только хмурился недовольно, мысленно посылая их всех в столь далекие и неведомые края, что даже собственная его скорая дорога к берегам неблизкого отсюда Енисея казалась небольшой прогулкой на ближайшую заимку… Не иначе, как что-то почуяли, захребетницы! Боятся, как бы он, старый дурак, не съел свои деньги на голодное брюхо…

— Дымом пущу, а на плотские сатанинские утехи не дам!

Игнат отшвырнул стул, подошел к окну и, цепко ухватившись за желтую штору с затейливой ручной вышивкой, с силой рванул ее.

Штора оторвалась вместе с гардиной, которая чуть было не хватила его по голове. Он расстелил ткань на полу, горстями перенес на нее все со стола, крепко-накрепко стянул в узел. Прислушался: за дверью снова скреблись, пытаясь ножом отодвинуть тяжелый засов.

Игнат распахнул оконные створки, сбросив рамные крюки, выбросил узел в палисадник. Постоял минуту и, стараясь не шуметь, перелез сам. Присел на завалинку, прислушался. На его обширном дворе, как и во всем селе, занятом сенокосом и праздником, стояла тишина, благостность которой нарушалась лишь редким собачьим брехом, мычанием коров да лошадиным ржанием. Потом заорал что-то нечленораздельное Серапион, отсыпавшийся в бане. Видно, девки, обеспокоенные молчанием и тишиной, потревожили пьяный покой обожаемого ими братца. Вряд ли они чего добьются от него: поминки по матери сын может растянуть до Юрьева дня!

Игнат торопливо встал, плотно затворил окно, перекрестился и, подхватив узел, зашагал к калитке палисадника, выводящей в глухой проулок с амбарами, омшаниками и овинами, тянущимися до самой реки. Но ему не надо на тот берег, густо и непролазно поросший лесом, переходящим в Коксуйский урман. Игнат еще не все, что задумал, сделал напоследок!

Праздник Иоанна Предтечи, переиначенный мирскими под Ивана Купалу, большое событие на Руси издавна, Да и как ему таковым не быть, ежели солнцеворотные дни лета завсегда все меняют — и людей, и землю, и нечистую силу. Не оборони себя от беды или напасти какой, глянь, а она уже и на пороге стоит! Без верховой защиты себя на вторую половину года оставить урон всему нанести непоправимый: и хозяйству, и скотине, и роду-племени своему. А там — что? Домовину загодя тесать?

Да и по-другому взглянуть ежли — ведь грехов на каждом, что блох на собаке! Какими молитвами и постами ни отбивайся от них — репьями липнут! Одного и боятся — огня. Потому и зажигаются в благословенную ночь огневые очистительные костры на полянах и берегах рек, разыгрываются пляски и хороводы с непременным скоком через пламя… А уж тут, в Бересте, и подавно! Все село на сплошном грехе стоит, а не только на берегах двух речек…

Дальним проулком, крадучись, разряженные в новые сарафаны, прошли девки, зыркая глазами по сторонам, неся в руках пышные охапки березовых веток. Не то отворожились уже, не то за деланье-вязанье ивановских парных веников решили приняться для сегодняшних ночных бань? С завистью и болью посмотрел им вслед Игнат — его-то толстозадые дуры и в лесок ближний сбегать времени с утра не нашли, отца с его капиталами полдня просторожили, ровно цепняки!

А кто и когда, скажи на милость, в закон ввел, что родители должны детей своих на житье-бытье сытостью определять? Не сосунки, от титьки давно отвалились! Божий закон суров и прям, двух и трех толкований не имеет: любой зверь до той поры помет свой блюдет, пока у того свои зубы да когти не отрастут. А там — скатертью дорога! Сам свою добычу рви, сам о своем голодном брюхе думай, ежли жить хочешь… А не привык — жалобиться некому: ложись и околевай, коли в уродстве духовном зарожден!

Вот и дом Винтяя. Высоченный забор, двухтесные ворота с железным накладом, калитка из досок, елкой сбитых, кованое кольцо запора… Повернуть его, что ли? С парада эайти, а не с хозяйского черного хода через огород! Какой бы там ни был Игнат Лапердин из зверей зверь для винтяевой вдовы, а уж свекром-то он ей доводится! А свекор для снохи завсегда впереди отца стоит!

Отворив тяжелую калитку, Игнат прошел по дорожке к крыльцу, ткнулся глазами в большой черный замок, не поверил — рукой подержался: может, для блезира оставлен на петлях? Хмыкнул — вота и эта корова на загорбок своих родителей сызнова уселась, поди… Эх вы, детки, разъязви вас совсем!

Потоптался, огорошенный, рукой бороду потискал, думая. А может, зазря срамотит вдову молодую? Может, потому и парад у нее на замке стоит, что сороковик еще не отревела? И живет, летуя, не во всех хороминах в пять окон, а на боковой летней кухне? Неспроста ведь ее стеклянная дверь нараспашку стоит!

Стукнула калитка у Игната за спиной. Он обернулся и обомлел — по дорожке, хозяйственно и размеренно, шел поп, осанисто неся хорошо налившееся брюхо. Увидев Игната, остановился, отвалил вниз веник бороды, спросил насмешливо:

— Ага! Засовестился, никак, грешник? Или престол господа замаячил, страх на душу нагоняя? — Поднявшись на крыльцо, поп Капитон отвернул полу коричневой рясы, достал из кармана ключ и сунул его в пасть замка. — Входи с миром, коли явился! Матушка моя в Чемал на лечение укатила, один я во всем доме.

— Почему хозяйничаешь-то, Капитошка? — строго спросил Игнат, уже догадавшись, что опоздал знакомиться со снохой. — Дом-то не твой, чужой!

— Теперь мой! В уплату отмоляемых ежедневно грехов мужа убиенного мне вдовой оного в дар принесен! И бумагой гербовой по закону о даре оформлен!

— Хозяин, выходит, ты дому Винтяя теперь?

— Полный и единоличный! Заходи, потолкуем…

— Погожу покед обмирщяться!

Иерей потянул дверь на себя, звякнув колокольчиком, шагнул через порог, захлопнул, будто пощечину влепил.

Налегке уходил в разгар веселой праздничной ночи Игнат Лапердин из родного села в скиты у дивных гор на Енисее, оставляя за спиной у себя два хороших костра, через которые и с молодыми длинными ногами не перескочишь…

А запалил он их от малой свечечки в честь Иоанна Предтечи и за упокой своей собственной души, отходящей на веки вечные в схиму. А свечечку ту-восковую, желтенькую — церковный ктитор Василий за семишник уступил, весьма удивившись и большой деньге за такую малость и самой покупке.

Осторожно нес ту драгоценную свечечку Игнат за угол божьего храма. Под сухую тесовую обшивку сруба приткнул, чуть не загасив, а большого огня и дыма так и не дождался. Пришлось в узел рукой сунуться, щепоть бумажек взять, что помельче, огоньку свечечки помочь. А потом — еще…

Сначала хорошо синенькие занялись — долго в руках их тискали, потом красненькие полыхнули трепетным и быстро гаснущим огоньком, ровно и спокойно загорелись беленькие, а уж радужные-то — большим и веселым сполохом пошли![204]

Наконец, и сам сруб — сухой и черный — хорошо запылал, как водой, облив огнем весь шестигранник церкви.

Дождавшись, когда люд берестовский к пылающей паперти прихлынул, свои дома и покосы побросав, дворами прокрался Игнат к бывшим хоромам своего покойного старшего сына, а ныне — поповскому дому, твердо зная, что поп на пожар молодым козлом ускакал, чтоб поливщиков сбить да парней с баграми где надо расставить.

Бумажных денег в узле у Игната было еще вдосталь — их вполне хватило, чтобы рассовать, скомкав, под крыльцо и стреху, а хотитовские спички в летней кухне дома сами по себе нашлись…

Дом Игнату пришлось поджигать более старательно, чем церковь, под ветром качающуюся от своей неказистости. Ему надо было не людей попугать, а начисто смести с земли всю постройку, ставшую не только бельмом на глазу, но и занозой в сердце. И не только все бумажные деньги пришлось на нужное дело пустить, но даже и штору под доски, которыми была обшита завалинка, палкой затолкать — тряпка завсегда долго и нудно тлеет, а загасить ее даже водой из ведра не так-то просто… Оставшееся добро в камнях и металле Игнат рассовал по карманам — его и набралось-то три-четыре горсти.

Сделав самое душевное в его жизни дело, Игнат отшатнулся от сотворенного им огня, кинулся огородом в проулок, по которому долго брел, натыкаясь на плетни и попеременно попадая ногами в ямы и колдобины: ослепшие от близкого пламени глаза ничего не видели в темноте. Наконец, он выбрался на поскотину, далеко, до самой согры, обнесенную жердяной оградой, оберегавшей огороды и дома берестянцев от бродячего скота и зверя.

Выйдя к перелазу, Игнат снял одну из жердей, шагнул через три оставшихся, обронил несколько монет из кармана. Поднимать их не стал — тыщи улетели дымом в небо, чего копейки-то считать?

Согра мягко пружинила под ногами — будто не по земле шел Игнат великим грешником, а по облакам небесным ангелом порхал! Но скоро она затвердела, заскрипел под сапогами песок, камни и обломки скал выставились на тропу, пугая длинными тенями.

Поднявшись на пригорок, Игнат сел на теплый еще от дневной жары камень, долго смотрел на далекие отсюда костры пожаров, беззвучно плакал…

Потом встал, отмахнулся на огни широким, медленным и плавным крестом, легко сошел вниз, к лесу, чтобы навсегда затеряться там, как для живых, так и для мертвых.


Глава пятая СОЮЗ ТРОИХ | Белый Бурхан | Глава седьмая ЛЕД И ПЛАМЕНЬ