home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава седьмая

ЛЕД И ПЛАМЕНЬ

Прикативший в великой срочности из столицы архимандрит Поспелов по крупицам собирал все данные о смуте для доклада обер-прокурору Святейшего Синода, порой выхватывая бумаги из рук тех, кто нес их на подпись или просмотр главе православной миссии. Пухла папка, а ему все было мало, и он всяческими правдами и неправдами добирался до протоколов полиции, жандармерии, управления царским имением, входя в канцелярию Булаваса, как в свои покои. Такая напористость новоявленного синодального чиновника в смущение вводила даже отца Макария, который и сам ангельским характером не отличался:

— Церковные дела мирским властям неподвластны суть!

Но Поспелов только отмахивался:

— Сапогам наваксненным отдать все? Они-то уж себя крестами да медалями увешают! Нет уж, ваше преосвященство, излишек усердия Константином Петровичем не возбраняем, а восхваляем! Понял я его, вник… Когда ожидается приезд игумена?

— К светлому воскресению, не раньше.

— Через два дня? Что ж, героя можно и подождать!.. Ну, Никандр Попов! — покрутил архимандрит головой. — Шел-таки с одним крестом на бурханов, пуль не страшась! Упрям и зол!

— Не иначе как пьян был. — Заметил отец Макарий.

— Сие подвига не умаляет!

Вчера Поспелов присутствовал на допросе Чета Чалпана — живого святого бурханов, схваченного в долине Теренг. Архимандрит ожидал увидеть что-то необычное — гиганта мысли и духа. А ему показали обыкновенного неграмотного и не очень разговорчивого алтайца с тусклыми глазами и горькой складкой у рта. Он с трудом подбирал русские слова, отвечая на вопросы.

— Приехал хан Ойрот на белом коне, — уныло говорил он, не поднимая опущенной на грудь головы, — сказал дочке Чугул, что надо закопать оружие и сжечь шаманские бубны. Еще сказал, что не надо рубить сырой лес и портить землю, нельзя дружить и родниться с русскими, держать в аилах кошек… Потом пришли бурханы, прочитали народу новые законы, наказали виновных, собрали армию для хана Ойрота, отдав людям новые деньги и отменив русские… Вдруг началась стрельба, и люди стали уходить из долины через перевал. Многих убили, а меня привезли сюда…

Попробовал задавать свои вопросы и Поспелов, но на все получал один и тот же ответ: «Не знаю, абыз. Не видел, абыз, не помню… Все говорю, как было, абыз».

Отпустив пророка, полицмейстер долго молчал, смотря виновато и обескураженно. Потом выругался.

— Это не Чалпан, — покачал головой архимандрит, — вам подсунули кого-то другого!

— У меня тоже такая думка завелась, — вздохнул Богомолов. — Настоящего Чалпанова бурханы увезли, а моим дуракам впихнули в руки какого-то пастуха!.. Я уж и под арест посадил своих оболтусов… Долдонят одно и то же: он — и баста!

Поспелов пристально посмотрел на полицмейстера:

— Сделаем вот что… У вас сыщется толмач потолковее?

— Найдем, ваше преосвященство!

Обдумав все до мелочей, Поспелов начал готовиться к серьезной борьбе, решив одним ударом покончить со всеми сомненьями. Он заранее заготовил конспект вопросов, выстроив их так, чтобы каждый пятый, седьмой и девятый повторяли четыре первых, но с других позиций. Потом серия усложнялась, снова дублировалась — и так до конца допроса, рассчитанного на несколько часов, если пророк настоящий. Если же он подставное лицо, то все выяснится в самом начале, и его придется выпустить, установив негласную слежку…

По его настоянию, Чалпана перевели в одиночную камеру, сделав в ней предварительную дезинфекцию, никого к нему не пускали, включая дочь и жену. С ними планировался отдельный разговор, когда выявится главное: подлинность пророка…

Полицмейстер сразу же выразил свое неудовольствие архимандриту, сославшись на то, что тюрьма переполнена и создавать какие-то условия для одного из узников он не намерен:

— Если вы его, ваше преосвященство, готовите для церковного суда,[205] то забирайте совсем! А для уголовного судопроизводства он хорош и со вшами!

— Это и выявит завтрашний допрос! — отрезал консисторский, а теперь уже и синодальный чиновник. — И прошу мне не указывать! Можно ведь и на вашего Плеве нажать из Синода.

Богомолов поспешил ретироваться, заверив, что сделает все возможное в его силах.

А утром следующего дня Чета Чалпана привели не в казенное и мрачное помещение тюремной канцелярии, а доставили в закрытом возке в светлую и уютную комнату духовной миссии. Сразу же на пороге с него сняли наручники, пригласили сесть и даже поставили пиалу с крепким китайским чаем, сдобренным шустовским коньяком.

Глава духовной миссии отец Макарий впервые видел легендарного мятежника так близко и теперь жадно всматривался в него, прислушивался не только к словам, но даже к шороху его одежд. Какой бы супротивной веры ни был этот человек, но он был настоящим живым святым, чуть ли не апостолом, который своими собственными глазами видел своего бога и своими собственными ушами внимал его речам!

«Мирское сейчас отлетело от него, как шелуха! — думал он с неодолимой завистью. — Он — житель неба, поддержка божественного трона! А мы уподобляемся тем судиям, что и Христа приговорили к лютой казни, и тем прокляты навеки… Господи! Не топчем ли мы в слепоте своей повторно того, кто уже был однажды распят на кресте? Что бы мы ни сделали с ним — он бессмертен в веках, как бессмертны и нетленны отныне его имя и все дела его!..»

А Поспелов был далек от умиления, он готовился к словесному бою, разложив бумаги и карандаши, давая последние строгие наставления толмачу, почти не глядя в сторону пророка.

— Переводи все дословно, Амыр! Даже ругань и оскорбления!

Толмач кивнул, не сводя глаз с лица Чета, о котором столько слышал от разных людей и которые умоляли его не причинить вреда пророку, не помогать русским убивать его!

Поспелов сел, поднял карандаш, многозначительно взглянул на толмача:

— Переводи! Чем ему понравился новый бог и почему он сразу же взял его сторону, хотя сути нового вероучения еще не знал? К нему кто-то приезжал заранее, чтобы предупредить о появлении бурханов? Если догадка моя верна, пусть назовет имя совратителя.

Вопрос сознательно распадался на два, но суть его сводилась к выяснению одного: не был ли пастух куплен кем-то? Да, как библейский Иуда, за тридцать сребреников!

Пророк внимательно выслушал толмача, переспросил у него что-то, потом перевел взгляд в глубь комнаты, где тихим голубем сидел отец Макарий. Неожиданно улыбнулся, облизнул губы, что-то быстро спросил. Толмач перевел:

— Тебя, поп, били плетями?

Поспелов удивился и посмотрел на толмача. Тот кивком подтвердил, что перевел точно.

— Плетями? Нет, не били. Да и кто посмел бы?

Выслушав ответ, Чет поднял голову, посмотрел с любопытством на фиолетовую камилавку абыза, снова улыбнулся:

— А налог с тебя за одно лето по пять раз брали?

Поспелов пожал плечами:

— Налог? Я не плачу никаких налогов!

— А дети твои умирали от голода, не научившись ходить?

— У меня нет детей!

«Что за чушь, — тупо подумал Поспелов, — и кто кого допрашивает? Я — его, или он — меня?»

Пророк погасил улыбку, по лицу его прошла гримаса. Он заговорил, едва успевая переводить дыхание, мешая толмачу и самому себе:

— Тебе так быстро надоели мои простые вопросы, поп? Но они не такие глупые, как твои! Я мог бы и еще задать тебе свои вопросы, чтобы ты кое о чем подумал своей гнилой башкой… Ты не жил в грязном и холодном аиле и не ел траву, как лошадь? Тебя не выгоняли кнутами русские мужики с хороших пастбищ в сухие степи, где не растет даже полынь? Ты никогда не плакал от бессильной ярости, и не хотел перерезать себе горло ножом, чтобы не видеть муки своего отца и своей матери, которых пожирают болезни, а у тебя нечем заплатить не только русскому доктору, но и лекарю-колдуну? Ты не получал пинка под зад, когда приходил в русские богатые дома за подаянием; на тебя не спускали собак и не били прикладами ружей лесные сторожа за охапку хвороста, собранного в лесу?.. Я знаю, что ты ответишь на все эти вопросы, поп! Ты скажешь, что это все — судьба, а сам подумаешь: он дикарь, он иначе и не сможет жить в своих горах… Врешь, поп! Самому себе врешь, даже в мыслях! Это нужда и несправедливость сделали меня дикарем; это мой презираемый тобой народ не может пробиться к свету и правде, огороженных попами, солдатами и чиновниками; это я и мои родственники должны надрывать пупы, чтобы ты и твои друзья носили шелковые одежды, в которых не заводятся вши, ели только то, что хотят и что называется пищей, а не отбросами!.. И ты — жирный, довольный, в хорошей одежде, надетой на чистое тело, знающий грамоту и умеющий только молоть языком и бездельничать, спрашиваешь меня с наглой улыбкой: почему ты, дикарь, посмел полюбить Белого Бурхана и что тебе могли обещать люди, посланные им, за эту любовь?.. Да, я не понял Ак-Бурхана до конца; да, я не во всем согласен с ханом Ойротом; да, я не уверен, что всех русских надо выгонять из Алтая! Но я верю, что Белый Бурхан и хан Ойрот хотят мне счастья, хотят, чтобы я жил лучше и богаче… Я не хочу больше говорить с тобой, поп, и отвечать на твои глупые вопросы! Отвези меня обратно в тюрьму и отдай Богомолу — тот солдат и знает, что мы все — скоты и нам надо бить морду!.. Ты разозлился, поп? Бей и ты! У меня шкура дубленая от русских плетей и плетей блюдолизов зайсана! Бей, не бойся.[206]

Рука Поспелова, действительно, сжатая в кулак и сломавшая карандаш, готова была рвануться к лицу Чета, чтобы ударить. Но сейчас она бессильно слетела со стола, потащив за собой листы бумаги… Он с трудом погасил в себе слепую ярость.

Послышался смех, похожий на плач. Это мотал головой отец Макарий, размазывая слезы, задрав на лоб свои золотые очки.

Чет ошибался, что надоел сытому и холеному попу своими вопросами! Не надоел, а напугал его! Раньше архимандриту и в голову не приходило, что инородцы, на которых он натыкался постоянно, так ненавидят всех русских, пришедших самозванно на их древнюю родину и установивших свои порядки и законы, которые не только непонятны, но и противны всему существованию оных!.. Впрочем, он говорил не только о русских, он и своих собственных зайсанов — отцов племен — не пощадил, обличая столь яростно и гневно!

«А Богомолов дурак! — Поспелов потянулся за своим видавшим виды саквояжем. — Подсунули ему! Да если бы игумен Никандр не выдрал этого пророка с мясом и кровью из рук бурханов,[207] то получил бы он его! — Архимандрит взял со стола толстенную папку документов, собранных с бора по сосенке, взвесил ее на руке. — Все тут расставлено и разложено! Пожелал бы к Плеве на прием, так тот бы этого дурака с кашей съел!..»

Он сунул папку в саквояж: там, в столице, будет сортировать все и осмысливать, сейчас на это ни сил, ни желания нет. А Чет Чалпанов все не выходил из головы:

«Каков, а? Бурханы знали, кого назвать своим пророком!»

«А отец Макарий — тоже хорош… Смеялся! Над бессилием его, синодального посла смеялся! Выходит, он и без допроса знал, как все кончится? Отчего же смолчал, почему не отсоветовал? Носом решил ткнуть? Сам-то годы здесь закопал, силы все свои втоптал в местную грязь!.. А может, не смеялся, а плакал? Плакал над бессилием и обреченностью миссии православной?»

Кто-то аккуратно поскребся в дверь. Архимандрит крупно шагнул, взял дверь на себя. Знакомый служка из миссии мялся у порога.

— Что-то случилось, сын мой?

— Преосвященный велел сообщить вам о скором прибытии игумена, которого вы имели желание видеть, ваше преосвященство…

— Не надо. Мне уже ничего не надо! Ступай.

Игумен торопился в Бийск совсем не ради поздравлений, как об этом с завистью думалось кое-кому из его свиты, а нес в растревоженном сердце новые дурные вести, гудящие набатом в горах. Бурханы ушли, как и пришли, на небо, оставив на земле хана Ойрота, который отныне и навсегда взял Алтай под свою державную руку. Кто другой, а настоятель Чулышманского монастыря не удивлялся такому повороту событий. Он знал, что алтайцы упрямы и всегда стоят на своем, если знают свою правоту и могут ее доказать…

Разгон молящихся и славящих нового бога в долине Теренг (а совсем не бурханов, как это пишет, наверное, сейчас в своих отчетах глава миссии отец Макарий!), не был и не мог быть поражением новой веры. В это могут поверить только самые наивные люди и самовлюбленные идиоты в виде Поспелова. Бурханы укрепили свой авторитет, усилили влияние веры, отметающей шаманизм и кровавые жертвоприношения, именно тем побоищем в долине, в котором, конечно же, теперь и не сыщется прямой вины самого православия! Да и чины полиции руками разведут: никого не били, разнимали дерущихся! Ну а что касается жертв, то один, много — два человека можно и назвать…

Ни победы православия, ни бурханистского поражения в долине Теренг не было! Чины полиции не смогли арестовать ни одной крупной или сколько-нибудь значительной фигуры, если не считать пророка с семьей, которых им передали тепленькими сами монахи. Бурханы же все вышли из долины и сейчас царят в горах и урманах, от которых рукой подать и до Белотаежной пустыни, что на севере, и до благословенных Богд, что на юге! В тех своих схоронах они могут теперь затеряться не только на дни или годы, но и на десятилетия. Да и не будут они хорониться от православия столь усердно! Их белого коня орда ждет, и он непременно еще не раз и не два мелькнет и на Дьял Менке, как они называют Семинский перевал, и на других горных вершинах! Нет, не умер Тобо-хан, что принес сюда буддизм много столетий назад, жив в душе народа и каган Бильге, строитель ламаистских храмов![208] Отчего же Белому Бурхану сгинуть, если он только-только народился? Жить ему в веках!

Отец Никандр вкатил в город в полдень, когда в хорошо пропеченном пыльном воздухе торжественно плыли звуки колоколов. Оставив свиту на постоялом дворе, игумен отправился к отцу Макарию, не отряхнув пыльных одежд своих и не сполоснув под рукомойником лица, хотя и раны, полученные им в недавней схватке, уже присохли… Пешка вышла в дамки, и теперь начальнику Алтайской духовной миссии ничего не остается более, как торжественно принимать ревнителя славы Христовой!

Да, никто другой, а именно он, Никандр Попов, изгнал из той долины срамного басурмана, покусившегося на святые символы православия, а не высокопоставленный отец Макарий оборонил их своей десницей, подняв над головой распятие!

На этот раз служка готов был пасть ниц, но игумен даже не взглянул в его сторону, а прошел прямо в покои отца Макария. Тот встретил его с радостью во взоре, героем и воителем веры православной назвал, по правую руку от себя усадил. Потом, отведя взор, выдавил с явной неохотой:

— Синодальный гонец про тебя спрашивал, дожидая с нетерпением великим, дабы свои вопросы самолично задать…

— С Елизаркой я говорить не буду.

— Надо! — развел руками отец Макарий. — Самим Победоносцевым к нам прислан! От его доклада все и вытечет потом: и хула, и хвала нам, пастырям…

— Вот пострел — и там поспел! — рассмеялся игумен. — Ловок! Да токмо с другой печалью я явился. Хан Ойрот… Сюда идет, на Бийск!

— Господи! — отец Макарий снял очки, потер вспотевшую переносицу. Будет ли конец этому?

— Ну, ежли сиднем сидеть будем… К кресту меч надобен! Тут Елизарка прав!.. Где же он, чего не идет?

Посланный вторично служка явился с сообщением, что архимандрит Поспелов срочно выехал своим экипажем в епархию.

В летней резиденции императора бывало многолюдно только по утрам в дни (всеподданнейших докладов. Но вчерашние все доклады отменены, а сегодня на календаре пятница, и потому мысли государя заняты только яхтой «Полярная звезда», готовой к отплытию в шхеры, на отдых… К последнему в это лето высочайшему приему были приглашены немногие, и потому министр двора не испытывал особой озабоченности: два-три человека не отвлекут самодержца надолго.

Но, к немалому его удивлению, к Нижнему Дворцу Петергофа подкатили еще две кареты — Плеве и Победоносцева. Придется встречать незваных гостей лично, тем более, что устный вердикт Николая Александровича был строг: министра внутренних дел и обер-прокурора Святейшего Синода принимать незамедлительно и в любое время, отказывая в аудиенции другим министрам и членам Государственного Совета.

И все-таки, пожимая руки высокопоставленных гостей, барон счел обязательным для себя намекнуть на предельную усталость монарха и острейшую необходимость полноценного отдыха для августейшего семейства.

— Да-да! — торопливо заверил его Плеве. — Я понимаю и постараюсь не обременять государя своей персоной… Кхм!

А Победоносцев только нахмурился и поджал тонкие губы, вогнав Фредерикса в оторопь.

— Что-то случилось, Константин Петрович? — невинно поинтересовался он, кося глазом в сторону Плеве — может, одно у них дело?

— Россия — большая страна, — проскрипел тот, — ив ней, барон, непременно что-нибудь случается!

Обменявшись коротким взглядом с Плеве, Фредерикс пожал плечами коли раздельно докладывать, пусть будет раздельно… Проводив министра двора полупрезрительным взглядом, Победоносцев вяло поинтересовался:

— Сдвинулось наше с вами дело по бурханам, Вячеслав Константинович? Вы ведь его будете докладывать государю.

— Более того! — улыбнулся Плеве. — Я бы почел его совершенно поконченным, если бы не одно «но»…

Закончить фразу министр не успел — Фредерике торжественно объявил, что государь не возражает выслушать фон Плеве. Победоносцев резко отвернулся к окну — такого еще не случалось, чтобы поперек духовного император проложил дорогу суетному! Может, этот старый лис решил доложить только о Плеве, умолчав о нем, Победоносцеве?

Барон даже не смотрел в сторону обер-прокурора, делая вид, что занят собственными ногтями. Напрасно, милейший! Пока солнце взойдет, роса глаза выест!

«А может, простить Никандра Попова? — злорадно подумал Победоносцев. Пока солдатня Плеве будет себе у государя медали выпрашивать, я своему человеку звезду на рясу прикручу!»

— Прелюбопытно! — улыбнулся Николай Александрович, терпеливо дослушав доклад Плеве до конца. — И что же вы намереваетесь делать дальше с этими бурханами, Вячеслав Константинович?

— Главный из них будет взят на китайской территории в Урумчи, куда он сбежал, хан Ойрот окружен и заперт в горах… Далее мы намерены отдать суду присяжных всех виновных, особенно строго надобно судить Чалпанова как колдуна и возмутителя умов тамошних калмыков![209]

Николай Александрович удивился:

— А что, разве в законах Российской Империи имеется подобная статья? И что же она гласит?

— Статья 938 «Уложения о наказаниях» предусматривает каторжные работы за колдовство или нечто ему подобное!

— Прелюбопытно.

Император был в своем любимом полковничьем мундире. И вообще он выглядел сегодня каким-то домашним, даже слегка неряшливым, не выспавшимся, что ли… Но Плеве знал, что это впечатление обманчиво и надо быть настороже. Император обладал способностью моментально вскипать гневом. Потому и надлежало говорить с ним утвердительно и убежденно, избегая по возможности междометий и сослагательного наклонения, не говоря уже о туманностях в рассуждениях, которые можно истолковать в каком угодно смысле.

— Я полагаю, Вячеслав Константинович, остальные виновники мятежа тоже будут вами словлены?

— Всенепременно! — вытянулся Плеве.

— Отчего же вы их не словили тотчас?

Вопрос показался Плеве опасным, тем более, что им с Лопухиным не был учтен. Очевидно, своим докладом они заинтересовали императора больше, чем сами того хотели.

— Горы, ваше императорское величество! Дикие места.

— Да, там горы, — кивнул Николай Александрович. — Я помню. Мне как-то писал об этом Булавас… А что по этому делу решает Константин Петрович? В таком бунте вы не могли не держаться у его руки… Впрочем, я у него про то сам как-нибудь спрошу.

Император прошел к столу, что-то написал на титуле, протянул бумаги Плеве:

— Как только словите всех бурханов, доложите мне об этом повторно, Вячеслав Константинович.

— Благодарю, ваше императорское величество! Непременно.

Плеве четко повернулся кругом и вышел, аккуратно, как величайшую драгоценность, прикрыв дверь императорского кабинета. Только здесь, в приемной, он позволил себе приоткрыть папку и взглянуть на высочайшую резолюцию. На титуле, поверх формулы предназначения, читалось одно-единственное слово, выписанное легко и свободно, хорошо читаемым почерком: «Прелюбопытно».

Поняв, что доклад министра внутренних дел может встревожить государя и явиться поводом, чтобы отложить каникулы, Победоносцев вернулся в карету, провожаемый недоуменным взглядом Фредерикса.

«И понесла меня нелегкая вчера в Андреевский собор! — мрачно думал Константин Петрович, ломая пальцы тонких рук, тронутых восковой старческой желтизной. — Уж лучше бы дома отлежался с грелкой на боку!.. Неспроста примета есть: послушаешь бесноватого Иоанна — три дня всякое дело из рук валиться будет. Так оно и есть…»

Рыкающий бас Иоанна Крондштадского до сих пор стоял в ушах Победоносцева, заставляя повторно испытывать то стыдливо-испуганное состояние души, что пришлось пережить там, под сводами уже два десятка лет знаменитого на весь Петербург собора:

— Вы, падшие в блевотину свою! Вы, мраком страстей и вожделений гнусных опутанные! Вы, тенями бродящие, а не скалою стоящие над мразью смертной! Снимите пелену с глаз своих бесовских и воззритесь, перестав быть слепцами, не вознесся Христос — на земле он! Зрит самолично и вершит суд свой на земле каждодневно, и казни его, готовящиеся исподволь, совершающиеся ныне в тайных казематах, и будущие казни, жаждущие греховных душ, страшнее огневых, серных и смрадных валов ада! Да вострепещет ваша душа, властолюбием и златолюбием испоганенная, ныне, присно и во веки веков!

Орал непотребно и все время тыкал длинным и твердым перстом своим в него, Победоносцева, будто проткнуть насквозь хотел! После проповеди не принял, передав через служку, что ежели господину обер-прокурору угодно душой оттаять, то пусть его на исповедь коленопреклоненным со всеми в общий ряд становится! Неслыханно и мерзко!.. А что сделаешь ему? В ударе, скажет, был — экстазом катарсисовым обуянный!.. Хорошо еще, если до государя сие не донесется… А ну как доложит кто, да еще и со смаком? Для того и ехал поутру, опередить хотел шептунов альковных… Боров Плеве поперек лег!

— Ничего, милейший… Будет и мой час!

Этот час наступил скоро — пять дней спустя, в среду 15 июня, государь принял Победоносцева, отказав всем. Догадка оказалась верной: наобещал Плеве переловить бурханов вскорости, а обманул! Пришлось государю все самому разъяснять.

Понял тот, головой покачал:

— Из мухи слона вздумал смастерить для меня? — и тут же нахмурился: Ну, я ему покажу, как со мной подобные шутки шутить! Обаталил все до геройства! Попугать меня захотел?

— Медали решил навешать своим костоломам, — вздохнул Победоносцев и сделал скорбное лицо. — А за что? Один игумен Попов и заслужил ту медаль…

Вот так и растер в пыль Плеве правдой одной, без красот, опираясь не на старческую немощь свою, а на мудрость живого ума и ангельское терпение… Одно и плохо в этой победе — все теперь на себя взять придется! А как? Поспелов в своем докладе пишет, что крещеным среди тех бурхановых помощников оказался один всего, и тот пока не словлен… А Святейшему Синоду достанет и строгого спроса с тех, кто, приняв православие или послух, в мыслях своих к тем бурханам перекинулся!.. Об этой заботе и депешу надлежит дать завтра Поспелову в Томск. Пусть его потрудится, пусть списки тех окаянных иудин готовит!

Служка распахнул дверь и уставился на хозяина вопросительно.

— Ты чего это, Алексей? — удивился тот. — Не признал, что ли?

— Министра Плеве убили бомбисты на Измайловском проспекте! Только что гонец был к вашей милости, просил поостеречься…

Константин Петрович вздохнул и перекрестился:

— Поспешила судьба. Поторопилась.


Глава шестая КОСТРЫ В НОЧИ | Белый Бурхан | Глава восьмая СОКРУШЕНЬЕ БОГОВ