home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



3.4.

То, что здесь называлось праздником, началось вечером, и отнюдь не прибавило москвичам настроения. На праздник была заколота одна «квадратная» свинья. Свинью выпотрошили и сварили в котле. Радиста удивило, что мясо и сало разрезалось и перевешивалось на довольно точных, почти аптекарских весах. Затем его разлаживали в тарелки ровными порциями. При всей скудности пропитания в московском метро, на праздники никто в еде там не ограничивался.

Здесь же «праздничная» пайка составляла кусочек мяса с салом размером с детский кулачок. Правда к этому добавлялось несколько плодов, которые ранее Радисту есть не приходилось. Светлана рассказала, что эти плоды называются картофелем и до Последней Мировой его в огромных количествах выращивали в Беларуси. Когда, ещё до войны, случилась авария на какой-то атомной станции, загадившая пол-страны, местные селекционеры начали выводить сорта культур, которые можно было бы выращивать на загрязнённых территориях. До начала Войны они успели добиться успеха только в селекции «нерадиоактивного» картофеля, что очень пригодилось жителям минского метро. Эффект оказался удивительным: растение само выводило из себя радионуклиды. Плоды выросшего на поверхности картофеля при проверке дозиметром «фонили» меньше, чем выращенная под землёй свинина.

Вот только одна проблема: картофель надо было кому-то выращивать на поверхности. Именно этим и занималось население Верхних лагерей. Каждую весну, практически весь Верхний лагерь выходил на поверхность. При помощи мотыг и лопат распахивали поля на бывших пустырях, лужайках и даже на кладбищах города и сажали картофель. Летом картофель также всем лагерем пропалывали, а осенью собирали и пускали в пищу в Верхнем и Нижнем лагерях. Однако такие сельхозработы были сродни вылазкам смертников. Многие носители балахонов погибали от нападений тварей и мутантов. Те же, кому «посчастливилось», за время работ получали такую дозу радиации, что умирали через несколько лет с момента первого сезона. На их место приходили другие вчерашние жители Нижних Лагерей. Таковы были жёсткие условия выживания этого мира.

Вместе с тем картофель показался Радисту довольно вкусным продуктом. В качестве спиртного местные жители подавали к праздничному столу брагу, довольно крепкую, но имеющую неприятный запах и тошнотворно-сладкий вкус. Вроде бы её готовили из этого же картофеля и перетёрых побегов «леса». Пересилив себя, Радист выпил свою кружку. От выпитого, всё происходящее показалось ещё более мрачным.

Поводов для праздника было несколько. Прежде всего – две свадьбы: местные парни привезли в лагерь девушек из других лагерей. Но этот повод не считался столь значительным. Праздновался переход во «взрослую» жизнь трёх жителей лагеря: двух девушек и парня, достигших 23-летнего возраста. Проводы были оформлены каким-то ритуалом. Прозвучали долгие речи старейшин лагеря о мученическом подвиге этих молодых людей, ради продолжения жизни отправлявшихся наверх. Это преподносилось, как почётный долг каждого жителя лагеря. Выступающие утверждали, что экономика Партизан укрепляется и вскоре они смогут увеличить срок жизни в Нижнем Лагеря и даже вообще отказаться от жизни в Верхних лагерях. Всё прерывалось лозунгами: «За единый Муос!».

Уходившим торжественно вручили балахоны, явно уже кем-то ношенные и не очень старательно застиранные. Радист задался вопросом, сколько уже людей, носивших эти балахоны, отошло в мир иной, и насколько сильно они загрязнены радиацией. Провожаемые держались стойко, пытались улыбаться и даже шутить, участвовать в общем веселье. Но на их лицах лежала печать безумной тоски. В последний момент, когда по ритуалу уходившие уже одели балахоны и должны были идти к гермоворотам, ведущим в Верхний Лагерь, а жители Лагеря подняться и рукоплескать им, одна девушка громко разрыдалась и подбежала к своим детям, стала их хватать на руки, крича: «Не хочу, я не пойду..». Дети также подняли вой. Девушку схватили, и подбежавший врач умело ввёл ей инъекцию в руку, после чего она обмякла. Её подняли на руки и понесли к гермоворотам, где ждали двое других молодых людей. Люк в гермоворотах открылся. Туда покорно, как в пасть неведомо чудовища, вошли двое и внесли третью новоприбывших. Пасть закрылась и праздник продолжился.

На жителей Лагеря трагизм произошедшего не производил никакого впечатления. Или почти никакого. Очевидно, каждый из присутствующих осознанно или подсознательно думал, что та сторона гермоворот ждёт и его.

Радист, да и все москвичи, были сильно удручены произошедшим. К Радисту подошла со своей тарелкой Светлана. Она присела рядом с ним. Спиртного девушка, видимо, не пила. Она смотрела сбоку на задумавшегося Радиста, потом сказала:

– Ты знаешь, всем нам трудно поверить, что где-то есть другая жизнь, что где-то нет Верхних лагерей.

Радист повернул голову и посмотрел на Светлану. Девушка была красива. Большие серо-зелёные глаза, светлые прямые волосы. В отличии от большинства Партизанок, она была аккуратна. Ходила в очень старых, застиранных, но чистых, джинсах и клетчатой рубашке. Она, как и все здесь, была худа. Но чуть выступающие скулы и бледность не портили лица девушки. От этого её глаза казались ещё больше. Не хотелось верить, что она одна из смертниц, которую тоже ждёт Верхний Лагерь.

– А сколько тебе?

– Мне – двадцать…

– Тебе осталось только три года?

– Аж три года! По нашим меркам это не мало.

Девушка сказала это почти надрывным голосом. Радисту стало неудобно и он решил перевести разговор:

– А что укололи той девушке?

– Опий. Верхние лагеря, кроме картофеля выращивают мак, из него делают опий.

– Наркотик?

– Да. Здесь он используется только в медицинских целях, как наркоз и обезболивающее. В Верхних лагерях он разрешён всем в неограниченных количествах.

– Ты хочешь сказать, что там разрешена наркомания?

– Через два-три года жизни в Верхнем лагере, а иногда и раньше, организм человека начинает разваливаться. Они испытывают почти постоянную боль. Выход один – наркотик.

Третьим поводом праздника были поминки по трём Партизанам, погибшим в схватке с Дикими диггерами – жителями боковых туннелей. Сами похороны состоялись – трупы уже захоронили в туннеле незадолго до прихода москвичей.

Четвёртым, и пожалуй самым главным поводом, был приход Москвичей. Старейшины лагеря описывали это в своих витиеватых речах, чуть ли ни как знак с выше, свидетельствующий о скорых изменениях в лучшую сторону.

Праздник закончился танцами, прелесть которых была малопонятна уновцам.

После праздника все разошли по своим квартирам. Радисту досталась очень маленькая квартирка, такая, что там с трудом могли поместиться лежа два человека. Она была сделана на подобии шалаша из пучков связанных между собой побегов. Шалаш был сделан не аккуратно и имел широкие щели, и создавал лишь какое-то подобие ощущения «дома». Дверью служила свисавшая циновка из таких же побегов. Крыши в шалаше не было и сюда проникал сверху свет от единственной оставленной на ночь лампы под потолком метро. В минском метро тоже было деление на ночь и день. Но в условиях такой скученности покой ночи был очень условен. Где-то на станции писклявыми голосами кричали маленькие дети. Как минимум в двух местах слышались громкие стоны и повизгивания пар, пытавшихся получить единственное доступное здесь в неограниченных количествах удовольствие. Десяток глоток издавали громоподобный храм. На ферме визжали свиньи и козы, которые в метро не научились делить сутки на день и ночь. Всё это очень раздражало и заснуть было тяжело.

Радист размышлял об увиденном за сегодня. Москвичи думали, что они мучаются в застенках своего метро. Но на самом деле их жизнь для минчан показалась бы раем. В Москве был голод, но только на самых неблагополучных станциях. Там люди жили, пока их не убьют или они не умрут от старости или болезней, и не должны были в юном возрасте подыматься в радиоактивное пекло. Там были палатки, которые можно было считать настоящим домом. Там не было агрессивного леса с его лесниками под боком. Там радиация не проникала на станции и не было столько мутантов. Там не надо было по достижении смерти идти на верную медленную и мучительную смерть в радиоактивное пекло. Там не женились дети, чтобы быстрее получить от недолгой жизни всё, что она может дать, и уйти в Верхний Лагерь.

Ему хотелось вернуться домой в Полис. Там его не любили, но там была безопасность, сытость и не надо было видеть горе и страдание этого народа, не нужно было видеть этих мутантов.

Его размышления плавно переходили в дрёму, сопровождавшуюся кошмарами. Он один продирался в туннеле по местному лесу. Кругом на побегах растения висели полуистлевшие, мокрые и вонючие трупы людей в форме Четвертого Рейха. За ним гнались лесники, преследуя своим улюлюканьем. Он уже чувствовал? как у лесников раскрываются шишки и оттуда выпархивают смертоносные побеги растения. Его вот-вот достанут. Лес начал его обхватывать побегами за ноги и за руки и при этом лес шептал девичьим голосом:

– Мой миленький, мой хороший…

Побеги совсем сковали его тело, он не мог шелохнуться и тогда один побег стал проникать в рот Радисту, коснулся его языка. В этот момент Радист открыл глаза и чуть не закричал. Он сразу не понял, в чём дело, а когда понял, то грубо отстранил от себя девичье тело. Перед ним была малолетняя вдова Катя, которая целовала его. Она была совершенно голая. Радист ошарашено спросил:

– Ты чего?

Катя настойчиво схватила его руками за голову и пыталась залезть на него:

– Не бойся, мой миленький. Со мной можно, как захочешь, и я могу сделать, как захочешь, только люби меня, только не прогоняй.

У Кати был сильный запах пота, немытого тела и прокисшего молока, женского молока. Радисту стало противно и одновременно стыдно от осознания того, что его могут сейчас увидеть уновцы. Он снова оттолкнул Катю со словами:

– Уходи, Катя, уходи. Я не буду этого с тобой делать.

– Но почему? Ты ведь не знаешь, как я могу! Я же больше ничего не прошу от тебя. Только возьми меня.

Она пыталась схватить Радиста руками между ног и он уже и вправду собирался закричать. Но тут услышал знакомый голос Светланы, открывшей «дверь»:

– Катенька, уходи отсюда. Гость же сказал, что тебя не хочет. Иди, там твои дети.

Внезапно Катя разрыдалась и истерично начала причитать:

– Да что тебе мои дети? У тебя же своих нет! Что вы все на мне крест-то поставили. За что мне наказание такое!

Последние слова она почти кричала и выбежала из палатки, громко и уж совсем по-детски всхлипывая.

– Можно войду? Да ты не бойся, я приставать к тебе не стану. И не думай, что я подслушивала, просто моя квартира рядом.

– Да ладно, входи… Чего это она?

– Решила тебя соблазнить. По нашим законам, если она от тебя забеременеет, ты будешь вынужден на ней жениться. А так, бедняжке, мало что светит. Мужиков-то у нас меньше, чем баб. Кто её с двумя детьми, да такую несимпатичную возьмёт… Ладно, пойду я.

Тяжелые мысли, посещавшие его до кошмара, с тройной силой навалились на Радиста. Но в этот раз, видимо от перегрузки, мозг отключился и Радист заснул.

«Атас! К оружию! Удар с Юга!». Сначала Радист подумал, что это снова какой-то кошмарный сон, но всё-таки вскочил, схватил свой АКСУ и высунул голову из квартиры.

На станции царил хаос. Сотни партизан, включая детей, бежали в разных направлениях. Почти у каждого в руках были арбалеты, копья и ещё какие-то предметы. Создалось впечатление, что всех охватила паника, но уже спустя минуту это впечатление исчезло. Радист подошел к группе уновцев. Москвичи недоуменно смотрели на происходящее, сжимая оружие в руках, Они не понимали, что происходит.

Видимо Партизаны ожидают какого-то нападения со стороны южных туннелей. Радист не узнавал тех заморенных, убогих оборванцев, какими они ему представились вчера. Это были воины. За считанные минуты они встали в боевые порядки, защищая свою станцию от приближающегося неведомого врага.

Отсутствие стрелкового и, тем более, автоматического оружия заставило местную цивилизацию принять на вооружение и модифицировать средневековые методы боя. На платформе и над помостами со стороны южных туннелей Партизаны расположились плотными полукольцами, вогнутыми внутрь станции. Каждое из полуколец состояло из семи линий защитников. Первую линию составляли лежащие стрелки с арбалетами, вторую -сидящие на полу, третью – стоящие на коленях, четвертую стоящие в полный рост, пятую, шестую и седьмую – стоящие на скамьях разной высоты. Таким образом, линия обороны Партизан представляла собой ощетинившуюся арбалетами живую наклонную стену. В сторону каждого из туннелей было направлено около сотни арбалетов, что позволяло метать во врага тысячи арбалетных стрел в минуту. Впереди каждого из полуколец были подняты закрепленные на шарнирах и поддерживаемые тросами высокие щиты, обитые жестью. Каждый из Партизан, задействованный на этой линии обороны, целился в невидимого врага, прячущегося за щитами.

В какой-то момент щиты упали и в то же мгновение хлопки срабатывающих арбалетных пружин слились в один громкий рокот. Радист со своего места видел только один из туннелей. В тот момент, когда щиты опустились, на расстоянии метров семидесяти вглубь туннеля, луч прожектора выхватил крупный силуэт, но уже спустя мгновение щиты снова поднялись, а Партизаны стали спешно перезаряжать арбалеты.

Пока первая линия обороны отражала нападение, в метрах десяти за неё формировалась вторая, которую составляли женщины и подростки. У каждого из них в руках тоже были заряженные арбалеты, правда меньших размеров.

Десяток мужчин и женщин с копьями и около полутороста совсем маленьких детей – тех, кто еще не мог держать в руках оружие, собрались в северной части станции. Эта группа, видимо, должна была покинуть станцию, если враг окажется сильнее.

Радист решил обратиться к Дехтеру с предложением тоже принять участие в бое, но в этот момент раздался голос Командира Партизан: «отбой учебной тревоги».

Партизаны, как не в чем не бывало, стали расходиться со своих боевых позиций.


предыдущая глава | МУОС | cледующая глава