Annotation

Лондон, 1795 год.

Таинственный убийца снова и снова выходит на охоту в темные переулки, где торгуют собой «падшие женщины» столицы.

Снова и снова находят на улицах тела рыжеволосых девушек… но кому есть, в сущности, дело до этих «погибших созданий»?

Но почему одной из жертв загадочного «охотника» оказалась не жалкая уличная девчонка, а роскошная актриса-куртизанка, дочь знатного эмигранта из революционной Франции?

Почему в кулачке другой зажаты французские золотые монеты?

Возможно, речь идет вовсе не об опасном безумце, а о хладнокровном, умном преступнике, играющем в тонкую политическую игру?

К расследованию подключаются секретные службы Империи. Поиски убийцы поручают Джонатану Эбси — одному из лучших агентов контрразведки…

Элизабет Редферн

Часть первая

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

Часть вторая

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XIX

XXII

Часть третья

XXIII

XXIV

XXV

XXVI

XXVII

XXVIII

XXIX

XXX

XXXI

XXXII

XXXIII

XXXIV

XXXV

XXXVI

XXXVII

XXXVIII

XXXIX

XL

Часть четвертая

XLI

XLII

XLIII

XLIV

XLV

XLVI

XLVII

XLVIII

XLIX

L

LI

LII

LIII

LIV

LV

LVI

LVII

LVIII

LIX

LX

LXI

LXII

LXIII

Постскриптум

Астрономия в конце восемнадцатого века

notes

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

Элизабет Редферн
Музыка Сфер

Часть первая
8 июня — 12 июня 1795

Не имеет ни малейшего значения, объясняются ли разразившиеся беды слабостью генералов, интригами штабов или соперничеством министерств: суть в том, что они разразились и что мы должны вновь начать спасение Европы.

Уильям Питт, 1795

I

Алголь — это имя мерцающей звезды-демона, Медузы небес; прекрасной, но смертоносной для тех, кто смотрит на нее, даже для того, кто уже умирает.

О, яркие звезды ночи! Они почти стирают ясную белую боль. Тысяча звезд, сияющих в эфире; но ни единой ослепительной пришелицы. И так мало времени остается, так мало времени…

И все-таки двуликая Медуза смеется из-за туч, требуя преклонения. Преклонение, Медуза или меч, клинок, острее самой смерти?

Поднимается ветер. Ночные тучи заволакивают Вселенную. Менее возвышенная музыка, иной род смерти.

Нет звезд сегодня, любовь моя.

Нет Селены.

Часы показывали половину двенадцатого в умытый дождем июньский вечер, когда Августа де Монпелье поднялась с постели и поняла, что ее брат Гай ушел из дома. Потому что он не всегда отвечал за свои поступки и потому, что он (как и она) был чужестранцем в чужой стране, она ощутила волну страха, того знакомого страха, который поглаживал ее кожу холодными пальцами.

— Гай! — позвала она. — Гай!

В своих чердачных спальнях прислуга продолжала спать. Только ее собственный голос насмешливо зашептал ей в ответ из далеких коридоров и скудно обставленных комнат этого большого дома, стоящего так неподвижно, так тихо среди полей и лесов далеко на западе от спящей столицы.

— Гай! О! Гай! — Августа взбегала и сбегала по широким лестницам, изгибающимся полукружиями по обширному дому.

Вдруг она остановилась, вскрикнула по-иному: ей почудилось, что она кого-то увидела — привидение, глядящее на нее из теней забытой комнаты. Но тут же поняла, что привидение — это она сама, пойманная зеркалом на стене, ее лицо, маленькое и бледное под коротко остриженными рыжими волосами. Она в растерянности не отводила глаз и увидела, как шелковый пеньюар соскальзывает с ее плеч. Стянув его на груди потуже, она, задрожав, побежала дальше.

— Гай… Где ты?

Слуги, наконец разбуженные отголосками ее шагов и ее криками, теперь скатывались друг за другом со своих чердачных постелей, сжимали свечи. Заразившись ее страхом, они тоже забегали туда-сюда в трепещущих ночных рубашках, зная, что хозяин нездоров и что в подобных случаях он нуждается в помощи, как ребенок. Но Августа далеко их опередила, потому что она поднялась на крышу дома, где широкий балкон был открыт прохладе летней ночи. Здесь, когда небо было чистым, небеса простирались в бесконечность, и звезды совершали круговорот в вышине. Здесь всю ночь напролет Гай с помощью телескопа искал потерянную звезду, которую он назвал Селеной. Но не этой ночью. В эту ночь звезды были скрыты набухшими дождем тучами, и дорогие телескопы унесли вниз и осторожно уложили отдыхать там, где ночной воздух не мог им повредить.

Августа положила ладони на каменный парапет и посмотрела вниз на старые деревья в обширном саду, воображая, что слышит, как они перешептываются под порывами ветра. Когда ее глаза свыклись с темнотой, она подняла свою обкорнатую голову и посмотрела на запад в сторону деревни Кенсингтон, покинутого дворца в окружении ухоженного парка; затем на север, на пустынные поля, протянувшиеся до холмистого Хэмпстеда. И наконец она посмотрела на восток, следуя петляющей пустынности немощеного тракта, ночного обиталища воров и разбойников, ведущего через угрюмые перелески, дрок и вереск к Найтсбриджскому тракту и оттуда к далекому Лондону.

Ночь без звезд.

Августа побежала вниз в дом, стуча атласными туфлями, ее шелковый пеньюар колыхался у нее за спиной. Она поспешила в свой будуар и поискала лакированную шкатулку, которую хранила в бюро. Она ее открыла и увидела, что золотые монеты исчезли.

Она закрыла шкатулку и убрала ее, глядя в никуда.

Из коридора снаружи донеслись шаги. Она обернулась и увидела Эмили, свою камеристку, растерянную, бормочущую обрывки молитв.

— Мадам, — бормотала Эмили, — мадам, мы его не нашли, и кареты нет.

Августа опустила голову в осознании и отчаянии.

— Доктор все еще тут?

— Нет, мадам. Он уехал в город довольно давно. И сейчас уже дома…

И тут к ним присоединился еще кто-то, молча остановившись в дверях. Вильям Карлайн, англичанин, готовый к дороге, в длинном оливково-зеленом плаще, держа шляпу в руках. Его синие глаза горели безмолвными вопросами.

— Гай уехал в город, — прошептала Августа. — Пожалуйста, отыщите его.

На красивом лице Карлайна не отразилось ничего. Мгновение он сохранял такую неподвижность, что в озарении свечей его длинные белокурые волосы выглядели золотой пряжей. Затем он наклонил голову и повернулся, чтобы уйти.

Августа ждала, прижимая ладони к груди, пока его шаги не прозвучали вниз по ступенькам. Она смотрела сквозь окно в ночь, пока приглушенный цокот копыт его лошади по подъездной дороге наконец не замер.

И вновь воцарилась тишина.

Одна за другой свечи в большом доме были погашены. Снаружи вновь зашептали деревья. Их ветви покачивались под легким ветром, сулившим новый дождь.

Вновь Гай де Монпелье уехал в Лондон искать Селену, свою госпожу песен, и цветов, и звезд. И каждый раз, когда он уезжал вот так, умирала женщина.

II

По улицам глухим брожу,

Где Темза ищет путь до моря,

На лицах всех я нахожу

След слабости, порока, горя.

ВИЛЬЯМ БЛЕЙК. «Лондон» (1794)

«Ну-ну, — подумала Присс. — Ну-ну».

Когда Присс в первый раз взглянула на этого мужчину в эту ночь в трактире, то сразу догадалась, что он что-то глотает, — по его глазам. Скорее всего опий. Это ей уже приходилось видеть. И мысли от него у таких чернее, чем от джина.

Присс прислуживала в «Голубом колокольчике», прежде постоялом дворе в лабиринте улочек к северу от Стрэнда. Почтовые кареты больше не останавливались перед дверью, но посетители все еще стекались туда, добираясь до «Голубого колокольчика» после переспелых радостей Ковент-Гардена, и приносили с собой его рыночные запахи — полопавшихся плодов, гниющих цветов, будто падали, смердящей в жару.

Посетители в большинстве были из простонародья: кучера и конюхи, солдаты в отпуску и лоточники с рынка. Но порой молодые джентльмены, начав вечер более респектабельно посещением театра «Друри-Лейн» и ужином в ресторации на Пьяцце, решали — возможно, в пику своей пресыщенности, — почтить посещением «Голубой колокольчик» Джошуа Уиткомба вместо привычных злачных мест Мейфэр и Сент-Джеймса. А к тому времени, когда ноги приводили их в заведение Джошуа после заглядывания по дороге в другие низкопробные кабаки на Генриетта-стрит, они вопреки своим шелкам, и атласу, и кружевам уже не слишком отличались от обычных завсегдатаев. Ведь их изящные башмаки с пряжками и чулки заляпала грязь, дорогие парики сбились набок, а глаза помутнели от спиртного.

В каком бы состоянии они ни были, в каком бы часу ни появились, посетители, готовые платить, всегда встречали у хозяина «Голубого колокольчика» радушный прием. Пусть стены там потемнели от табачного дыма, а свечи, оплывающие нагаром на подоконниках, были из самого дешевого сала и воняли, будто дубильня в Лонг-лейн, пиво, во всяком случае, было хорошее, прислужницы — миловидные, а правила Джошуа хотя и твердые, но справедливые. Солдаты в отпуску привечались, если заходили перекусить и выпить, а не буянить из-за проигранных сражений. В задней комнате за пять шиллингов можно было сыграть в фараона (при условии, что городской стражи вблизи не наблюдалось, поскольку заведение Джошуа лицензией на азартные игры не обзавелось), а чердачные каморки наверху, предназначавшиеся прежде для слуг постояльцев былого постоялого двора, были к услугам любителей иных путешествий с покладистыми спутницами, если они не имели ничего против убогих постелей и парочки-другой блох в матрасе.

Обычно этого рода гостеприимство особенно прельщало солдат и лоточников, а посетители с деньгами в карманах отправлялись в сторону запада к шлюхам Хеймаркета и Сент-Джеймского парка. Однако и богатые клиенты Джоша, достаточно взбодренные спиртным, порой пользовались более земными наслаждениями в чердачных коморках Джоша. Джош, разумеется, брал с них за новизну вдвойне.

Присс приехала в Лондон из Западного края, когда ей было четырнадцать лет, и ее чуть ли не прямо из почтовой кареты забрала Бетси, жена Джоша, которая затем продала девственность Присс за гинею несколько раз. Клиентам нравились рыжие волосы Присс. А Присс убедилась, что ей нравится Лондон, особенно заполненные толпами улицы, и шум, и суета, и лавки на Стрэнде, окна которых по вечерам озаряли свечи, чтобы выгодно показывать выставляемую на продажу роскошь. Присс питала надежду, что очень скоро ее жизнь изменится к лучшему, потому что иногда, если она не была слишком занята с посетителями, Джош незаметно умыкал ее в собственную отдельную спальню и за тяжелым пологом кровати шептал ей, что недалек тот день, когда он отправит жену в деревню, потому как она становится все более толстой и ленивой. А тогда, говорил он, он сделает Присс хозяйкой «Голубого колокольчика» и накупит ей всякой роскоши — все отделанные кружевами платья, и шелковые шали, и шляпки с перьями, какие только она пожелает. «У тебя столько талантов, душечка Присцилла», — приговаривал он. Он был единственным, кто называл ее полным ее именем.

Присс теперь была восемнадцатилетней, слишком старой, чтобы продавать свою девственность, но все еще задорно миловидной благодаря каскаду рыжих кудрей и ладно сложенной фигуре. Когда она надевала свое платье дамасской ткани с узором из роз, посетители в зальце оборачивались, потому что пышная старомодная украшенная лентами юбка шелестела при каждом ее шаге, а корсаж был тугим с низким вырезом, открывавшим обрызнутые легкими веснушками груди. Ей нравилось то, как глаза мужчин жадно впивались в нее, когда она ставила перед ними кружки с элем.

Обычно она, пока работала, держала посетителей на безопасном расстоянии; она же не была одной из шлюх Джоша, которые без конца поднимались по скрипящим ступенькам в чердачные каморки. Но иногда, только иногда, ее вниманием могла завладеть компания молодых джентльменов, когда они входили, готовые после восторгов театра или оперы подкрепиться элем в заведении Джоша Уиткомба перед тем, как вернуться в более привычные места времяпрепровождения состоятельных людей. Тогда, подавая им выпивку, Присс вздергивала свой хорошенький подбородок чуть повыше, и глаза у нее искрились, когда она отвечала шутками на их лесть. И даже порой, если кто-то из этих кавалеров ей нравился и если он выглядел чистым, без каких-либо предательских признаков французской болезни, тогда Присс могла согласиться пойти с ним в один из темных проулков, соединяющих позади заведения Мейден-лейн и Генриетта-стрит. Она всегда получала хорошую монету, а то и две в благодарность, а потом, исполненная удовлетворения, возвращалась в «Голубой колокольчик» разносить эль под бдительным оком Джоша.

Джош прекрасно понимал, почему она исчезает. Иногда он показывал, что ему это не нравится. Иногда говорил ей, что шлюхи занимаются своим делом на чердаке, а она не одна из них. Но в других случаях, если посетителей было мало, а Бетси отправилась в гости к приятельнице, Джош забирал Присс в свою спальню и заставлял ее показывать ему, что произошло между ней и ее последним джентльменом. Джошу это нравилось. Он говорил, что это лучше доли в выручке, которую он забирал у остальных девушек.

Вот такой была жизнь Присс в «Голубом колокольчике».

Когда вошел этот мужчина, было тихое время ночи, всего лишь начало двенадцатого, и «Голубой колокольчик» еще не заполнили ночные гуляки, главные его посетители. Вот почему Присс сразу его заметила и особенно потому, что он был один.

Одежда на нем когда-то была дорогой, но теперь черный с прямыми полами сюртук лоснился от долгих чисток щеткой, а кружева его манжет и жабо, заметила она, кое-где пообтрепались. Темные ненапудренные волосы были стянуты узкой лентой. Он был молод — лет двадцати четырех, двадцати пяти, решила она, лицо у него было худое, подвижное, а темные глаза смотрели испуганно. Собственно, Присс в первую очередь заметила глаза. Она случайно оказалась рядом со столиком, где он сел, а потому именно она принесла ему заказанную бутылку кларета. После этого она занялась другими посетителями.

Зальце наполнялось. Но Присс поглядывала через плечо туда, где сидел он, и заметила, что ему словно бы не по себе. Он налил вино в стакан, но, казалось, почти к нему не притронулся. А просто сидел безмолвный и одинокий среди густого табачного дыма и хриплого хохота других посетителей. Время от времени, заметила она, он проводил рукой по глазам, будто свет сальных свечей их раздражал.

Когда он заказывал вино, Присс сразу обратила внимание на его голос. Он говорил со странным выговором, и она не сомневалась, что он один из тех французов, которых Джош не терпел. А в Лондоне сейчас их, бесспорно, было много. Нельзя по улице пройти, не услышав их лопотания. Присс их жалела, изгнанных из родной страны за то, что они были богаты или благородного происхождения; ужас такой, казни эти и убийства по ту сторону Пролива.

Всего пару ночей назад какой-то заезжий вошел к ним, держа большой деревянный ящик, сулящий им испробовать ужасы Парижа. Во всяком случае, так сказал наводящим дрожь голосом его хозяин Присс и всем остальным, когда они столпились вокруг него в сладостном предвкушении. И правда, крышка ящика откинулась, открыв зловещую, похожую на виселицу раму примерно двух футов в высоту, к верху которой было подвешено тяжелое лезвие.

Жестом балаганщика приезжий достал из кармана тонкую восковую свечку и положил ее у основания рамы под прямым углом к ней, затем отодвинул задвижку сбоку. Лезвие, утяжеленное свинцом, упало с треском, свечка была очень чисто разрублена пополам, а Присс и остальные закричали и захлопали в ладоши в смешении восторга и ужаса. Приезжий повторил ту же штуку с куском сыра, оставшимся на чьей-то тарелке. И ухмыльнулся до ушей.

— Изготовлена военнопленным с понтона на Темзе, — объявил он с гордостью. — Модель гильотины, леди и джентльмены. Ее этот пленный своими глазами видел, потому как в Париже родился и вырос. Он мне сказал, что видел, как французский король лишился головы под этим страхолюдным инструментом. Смерть, сказал он мне, очень быстрая, леди и джентльмены, но крови, ох крови… — И тут ему пришлось умолкнуть — подошел Джош Уиткомб и вышвырнул его вон вместе с гильотиной.

Присс знала от Джоша, что есть два сорта французов, один хуже другого. Одни — республиканские дьяволы, убийцы своего короля и главари жуткой парижской черни, которая теперь армиями оборванцев бесчинствовала по всей Европе, круша своих врагов, как говорили, голыми руками и зубами, если никакого оружия под рукой не оказывалось. А другой сорт — роялисты, прежде знатные и богатые, а теперь вынужденные, поджав хвосты, удирать в Англию без ничего, кроме одежды, в какой были. Вот уж беда-то, подумала Присс, но Джош Уиткомб к ним явно никакой жалости не испытывал. Он сказал, что всем французам, сбежавшим в Лондон, следовало бы вернуться к себе на родину и сражаться с чудовищами в красных колпаках, которые убили их короля и королеву, а не ждать, чтоб их грязную работу за них другие сделали.

Присс, конечно, знала, что французы собираются в других заведениях, чьи владельцы рады брать любые деньги: в пивных на Пиккадилли, вроде «Белого медведя», или в кабаках в Мурдфилдсе, где устраивала парады армия французских émigrés[1]. Хотя теперь вот один-единственный француз нашел дорогу сюда. Она снова прошла к его столику.

Сначала он на нее не смотрел. Она начала подливать вино в его стакан, еще наполовину полный. Ну, хотя бы Джош его не заметил, не то он уже вылетел бы на улицу. Она уперлась рукой в бедро, зная, что мигающий огонек свечи поблизости соблазнительно подсвечивает ее полуобнаженную грудь.

— Ну-ну! Совсем одни нынче вечером, сэр? — сказала она. Ее голос все еще хранил мягкий деревенский выговор. — Чего-нибудь еще пожелаете? А зовут меня, — добавила она, — Присс.

Ей показалось, что он ее не слышит, но внезапно он поднял голову, и его неспокойные глаза уставились на ее рыжие волосы, будто он никогда еще ничего подобного не видел. По спине у нее пробежала дрожь. Иисусе сладчайший, до чего чудной, и, верно, лицо темного ангела.

Он резко отодвинул стакан в сторону, выплеснув за край несколько капель. Она увидела, что рука у него дрожит. И тут он сказал:

— Да, я желаю чего-нибудь еще. Ты знаешь, куда мы можем пойти?

Он встал, царапнув пол ножками стула. Присс в колебании быстро оглянулась, проверяя, не следит ли Джош за ней, но он ушел в заднюю комнату устроить партию в фараон. И она обернулась назад к французу.

— Нам лучше выйти наружу, — сказала она торопливо. — Пять шиллингов. Вот моя цена. Деньги у тебя есть?

Его глаза впивались ей в лицо, он выглядел возбужденным.

— Разумеется.

Что-то в его взгляде ее испугало, заставило вновь заколебаться. Но тут она увидела такую знакомую фигуру Джоша в двери карточной комнаты; он стоял спиной к ней, но еще чуть-чуть, и он обернется, увидит ее, и будет поздно ускользнуть наружу, поздно заработать пять шиллингов.

— Иди за мной, — быстро сказала она французу. — Если идем, так поторопись.

Присс вышла первой из дымного зальца «Голубого колокольчика» туда, где дворы и лабиринты трущоб навалились на них тенями темной сепии, заслоняя небо. Со стороны реки темный воздух ночи веял легким смрадом. Мусор, сваленный в сырых углах, курился сладковатым запахом гниения; в темноте шуршали крысы. Среди теней двигались силуэты: шлюхи, карманники, подстерегая неосторожных. По соседней Бредфорд-стрит прогромыхала карета, ее чугунные колеса стучали по булыжнику: где-то вблизи раздался резкий приглушенный смех.

Она провела его в узкий, хорошо ей знакомый проулок возле конюшни, где высокие стены с обеих сторон обеспечивали им подобие уединенности, а фонарь, еще горящий над покачивающейся вывеской конюшни, давал достаточно света, чтобы что-то видеть. Присс не терпела возни в полной темноте: ее искали люди, прячась от собственной уродливости, если они были старыми или в рубцах язв.

Она остановилась под стеной и выжидающе посмотрела на него. Он поглядел по сторонам, потом провел рукой по черным волосам.

— Боже мой, — сказал он, — это же сущий ад.

Присс испугалась, что вот-вот потеряет его, и сказала поспешно:

— В это время ночи в «Голубом колокольчике» полно народа. Я подумала, что вы хотите выйти наружу. Конечно, вы к такому не очень привыкли, но тут тихо, и никто ничего не скажет. Никто нас не увидит.

— Никто? — Он внезапно схватил ее за плечи, и она увидела, что лицо у него почти побелело от изнеможения. — Даже звезды?

Присс засмеялась.

— Господи, мистер. В Лондоне звезд и не видно никогда. Из-за туч и дымища из всех этих труб.

Он все еще пристально смотрел на нее, но почему-то ей почудилось, что он ее не видит.

— Иногда она следит за мной, — прошептал он. — Селена, Селена. Она ревнива и не хочет никого, кроме меня.

Присс отшатнулась. Селена?! Господи Боже, он бредит. Если бы не обещанные пять шиллингов, она бросила бы его стоять тут, бормоча себе под нос. Опий, не иначе. Кожа на его выпирающих скулах была туго натянута, а зрачки — меньше булавочной головки. У нее одно время была подруга, которая слишком пристрастилась к опийной настойке. Она продавалась всякому, кто ее брал, и подхватила французскую болезнь; потом воровала на улицах, и ее повесили в Ньюгейте.

Присс сказала резко:

— Никакой Селены тут нет. Коли вы передумали, так вернемся в кабак. Все ведь чин чинарем, верно?

Он поднял дрожащие руки, чтобы прикоснуться к длинной пряди ее рыжих волос, выбившейся из шпилек. И сказал словно с усилием:

— На минуту ты мне напомнила ее. Прости.

Присс презрительно следила за ним.

— Вы дадите мне пять шиллингов, как мы уговорились?

— Да.

Присс пожала плечами и начала расстегивать корсаж, торопясь заработать свои деньги и вернуться в зальце. Ночной воздух холодил ей кожу, вызывал дрожь. Бог свидетель, он либо сумасшедший, либо на пути в Бедлам; ну, так он же иностранец, а Джош говорил, что все иностранцы бормочут невесть что.

Ну, во всяком случае, француз теперь перестал лопотать, а занялся тем, ради чего они сюда пришли. Он дергал кружевную обшивку ее корсажа и хватал груди. Присс уловила его спешку, занялась застежками его панталон, выругавшись на свою краткую неуклюжесть.

— Иисусе, — пробормотала она, когда он почти в исступлении задрал ее юбки до талии. — Полегче, полегче, мистер…

Он был очень распален, этот француз; она полуожидала, что у него мало что получится из-за того, чего он набрался, но она ошиблась. Теперь он причинял ей боль, и она протестующе вскрикнула, но он придушил ее крики поцелуями и получил свое удовольствие быстро и круто. Потом, когда его хватка ослабела, она слепо отшатнулась и ухватилась за стену, чтобы не упасть, думая: а Джош верно говорил, от них всегда неприятности, от таких вот одиночек.

— Мои деньги, будьте так добры, — потребовала она, натягивая корсаж на груди.

Он медленно застегивал сюртук, понурив голову, будто внезапно совсем устал. Она увидела, что его лоб залоснился от испарины.

— Да, — сказал он, поднимая голову и глядя на нее. — Разумеется, тебе нужны деньги. — Он уже сунул руку в карман сюртука, и Присс испустила легкий вздох облегчения. Она очень быстро узнала: если они готовы заплатить, то все в порядке. Она протянула руку навстречу его сжатому кулаку.

— Вот, — сказал он. — Бери.

И монеты одна за другой упали на протянутую ладонь Присс, тяжелые и холодные, поблескивающие в слабом свете фонаря.

Золотые монеты. Иностранные монеты. Иисусе сладчайший, подумала Присс, а говорят, что почти все эти жалкие французы ничего не имеют, кроме того, что на них надето. Она уставилась на деньги, не веря глазам.

— Нет, — прошептала она, — нет, вы ошиблись… — но усомнилась, что он вообще ее услышал, так как он уже ускользал в мутную тьму, поглядывая туда-сюда, будто опасаясь, что их кто-то выследил.

Присс снова посмотрела на горсть золотых монет и в недоумении покачала головой. Внезапно ей пришло на ум, что он мог быть не просто под воздействием опия; что, если он поражен какой-то хворью — недаром его глаза так горели в бледности его лица, пока он бормотал про звезды и какую-то Селену. В ней снова всколыхнулся страх, потому что она не хотела умереть или стать безобразной, как ее подруга с французской болезнью, та, которую повесили в Ньюгейте. Ведь воровство — единственное, что ей останется, как только ее красота пропадет.

Присс смотрела в ту сторону улицы, где он исчез в темноте. Золото мягко поблескивало в ее руке.

Шорох, донесшийся из ближних теней, заставил ее подскочить. Наверное, кошка роется в мусоре, быстро сказала себе Присс, или крысы, но ее сердце по-прежнему колотилось. В отдалении компания солдат, несомненно, вернувшихся домой из Нидерландов, где все они получили хорошую взбучку, брела пьяная по переулку Тэтчет-Хаус, распевая одну из своих грязных песен.

Начал накрапывать дождь. Присс взбодрилась и быстро зашагала назад к шуму и огонькам свечей, которые так приветливо светили из закопченных окон «Голубого колокольчика».

Ей было послышались шаги в темноте у нее за спиной, и она пошла быстрее. Потом посмотрела на свое золото и громко засмеялась.

III

Причина перемены всегда некая Тревога: ничто так не толкает нас к перемене Состояния или на какое-то новое Действие, как некая Тревога. Вот великая причина, которая воздействует на Разум, побуждая его к Действию.

ДЖОН ЛОКК. «Эссе Касательно Человеческого Понимания» (1690)

Между десятью и двенадцатью часам и того же вечера Джонатан Эбси, усталый агент Министерства внутренних дел, вынужден был сидеть в кишащем блохами низкопробном приюте пьяниц и картежников, носящем не слишком подходящее название «Ангел». Ему сказали, что там могут прятаться французские шпионы, и потому он отправился в этот притон в Кемпс-Корте, почти рядом с Пиккадилли, где за бутылкой вина и карточной игрой устроился высматривать их. И действительно, в заведении было полно французов, самых неимущих: они пили скверное вино и все больше разнюнивались, оплакивая свое изгнание и осыпая проклятиями республиканцев в Париже. Но Джонатан Эбси не услышал ни революционных песен, ни каких-либо намеков на заговоры. Наоборот, они заплатили фальшивящему скрипачу, чтобы он пиликал старинные мотивы их родины, и некоторые пытались неуклюже танцевать под них и петь.

Avril, le parfum des Dieux,
Qui des deux
Sentent l’odeur de la plaine..»[2]

Он испытывал жалость, к которой примешивалось раздражение. Бесспорно, в их желтовато-бледных сентиментальных лицах он не находил никаких признаков революционной крамолы. Он продолжал играть в засаленные карты с угрюмыми английскими картежниками, которые выглядели и пахли так, точно работали на рынке скота. Затем он почал новую бутылку вина и проиграл еще несколько монет. И все это время он старался не упускать из вида своего юного помощника Абрахема Лакита, которого поставил у двери следить за происходящим. Лакит, которому только-только исполнилось девятнадцать, рекомендованный ему стражниками караульни Ганновер-стрит, предположительно имел как зрение, так и слух поострее, чем сорокапятилетний Эбси, и мог способствовать своему начальнику в розыске тех, разыскивать кого Министерство внутренних дел поручило Эбси: шпионов, французских шпионов и прочих врагов государства. Но судя по тому, что видел Джонатан — а высмотреть паренька по пшеничным вихрам, торчащим, как щетина щетки, особого труда не составляло, — его юный подручный главным образом смотрел на смазливых бабенок, которые оказывались в поле его зрения.

Джонатан испустил раздраженный вздох. Пока новые клубы омерзительного трубочного табака терзали его ноздри, а его монеты продолжали исчезать в могучих кулаках сидящих рядом картежников, он мысленно прикидывал, что, пожалуй, в такого рода работе он не слишком силен. Обычно он искал шпионов не по грязным кабакам и притонам, а в своем служебном кабинете в Уайтхолле. Официально он был просто мелким чиновником, носящим неясное название «младший сборщик и передатчик государственных бумаг», но неофициально его обязанностью был сбор жизненно важных сведений. На его служебный стол ежедневно из разных концов страны прибывали вороха писем, отправленных, как подозревалось, вражескими шпионами. На его стол, кроме того, ежедневно поступали жалобы, что слишком много писем того рода, какие ему и его коллегам полагалось перехватывать, не встречали никаких задержек.

Весной и в начале лета 1795 года, когда Англия шаталась после поражения, которое потерпела в Нидерландах от французского врага, считалось само собой разумеющимся, что мастера шпионажа затаились повсюду и особенно здесь, в Лондоне. На министра внутренних дел обрушилась критика всех членов кабинета за то, что его министерство не сумело воспрепятствовать утечке секретных сведений; вину эту он переложил на своего заместителя, который, в свою очередь, сделал выговор начальнику канцелярии. Затравленный начальник канцелярии обрушил грома на старших чиновников, а старшие чиновники — на младших. Короче говоря, весь штат Министерства внутренних дел был выгнан отчаявшимся министром на улицы, чтобы сделать хоть что-нибудь.

— Теперь говорят, что французские шпионы тайно встречаются в кабаках вокруг Пиккадилли, — расстроенно сообщил начальник канцелярии Джонатану утром этого самого дня, когда застиг его в холле министерства, где он складывал письма в курьерские сумки. — Скажите, Эбси, вам эти места знакомы?

Джонатан мгновенно оторвался от писем. Вильям Поллок был усердным, преданным своему делу чиновником пятидесяти пяти лет и занимал должность начальника канцелярии тринадцать лет: Джонатану он нравился, он его уважал.

— Я слышал упоминание про некоторые, сэр, — сказал он. — Например, «Белый медведь». Но разве за этими местами не ведется наблюдение?

— Не так хорошо, как следовало бы. — Поллок почесал седую голову и поднес к окну копию письма, которое Джонатан счел было зашифрованным, но которое при ближайшем рассмотрении оказалось всего лишь сообщением о ценах на скот, отправленным из одного рыночного города в другой. — Магистраты утверждают, что держат эти места под наблюдением, но мне сдается, что слишком уж много беженцев крайне сомнительных приверженностей собираются в этих харчевнях. Они оплакивают свое изгнание и нищету, в которую впали. Но, сдается мне, некоторые из них не те, за кого себя выдают, — их карманы набиты добрым французским золотом, золотом того качества, которого злополучные люди в их собственной стране в глаза не видят, — монетами, которые будто с помощью колдовства перелетают через море из тайных подвалов Парижа в Лондон. Золото покупает секреты. Я ручаюсь, Эбси, найдите запас этих золотых монет, этих louis d’or[3], и вы найдете шпиона. Эти беженцы отсылают жизненно важные сведения о наших военных планах только Богу известно, какими дьявольскими способами, прямехонько своим языческим хозяевам в Париже, а мы заглядываем в письма! Всегда от нас требуют только заглядывать в письма. А теперь скажите мне, будут эти коварные шпионы отправлять свои предательские послания по почте? Будут?

И Вильям Поллок сильно встряхнул одну из курьерских сумок Джонатана и затянул шнурок с такой яростью, будто затягивал его на шее французского шпиона.

Джонатан сказал:

— Они ведь посылали по почте зашифрованные сообщения, сэр, и мы их изымали.

— Но сколько писем остались не перехваченными, Эбси? Сколько отправлялись с тайными гонцами по пустынным дорогам в пустынные места на побережье, чтобы уплыть на рыбачьем суденышке? Нам необходимо скрутить этих негодяев здесь, в Лондоне, где скапливаются все их шпионские сведения, — скрутить прежде, чем их проклятые письма будут вообще написаны. Эти предатели собираются в публичных местах с полной безнаказанностью. Не далее как нынче утром я выслушал доносы о заведении под названием «Ангел» на Пиккадилли. Прежде оно было известно главным образом своими шлюхами, а теперь там собираются еще и французы, и позавчера ночью слышали, как они распевали революционные песни и пили за здоровье предателя Томаса Пейна. Это измена, не более и не менее, и товарищ министра приказывает нам положить конец этим непотребствам, пусть даже нам самим придется выйти на улицы!

Поллок, распаляясь все больше, был вынужден умолкнуть, чтобы перевести дух, и тут Джонатан сказал поспешно:

— Я пойду туда, сэр.

Поллок посмотрел на него с недоумением:

— Но это же не ваша обязанность, Джонатан!

— Вы же сказали, что мы все должны делать все, что в наших силах. «Ангел», вы говорите? В Кемпс-Корт? Я пойду туда сегодня же вечером.

Вошел рассыльный — Поллока вызвал товарищ министра. Однако Джонатан недолго пребывал в одиночестве: едва шаги Поллока затихли, как в холл вошел Ричард Кроуфорд, еще один чиновник Министерства внутренних дел. Кроуфорд был надутым самоуверенностью замухрышкой, страдал несварением желудка и постоянно терял свои очки. Его педантичная скаредная подловатость равнинного шотландца и аккуратные пастырские темные костюмы раздражали Джонатана свыше всякой меры.

Кроуфорд посмотрел вслед удаляющемуся Поллоку, затем вновь обернулся к Джонатану и поднял брови.

— Итак, друг мой, — объявил он. — Положение наше прискорбно. Французы повсюду нас опережают, а мы не можем изловить ни единого шпиона.

— Похоже на то, — пробурчал Джонатан, разбирая бумаги и желая, чтобы Кроуфорд убрался подальше.

Но Кроуфорд подошел поближе.

— Так вы пойдете в этот кабак? В этот «Ангел»?

Он, очевидно, подслушал гораздо больше того, что говорил Поллок, чем устраивало Джонатана, который, все еще наклоняясь над бумагами, неохотно проурчал «да».

— Пойти одному может быть опасно, — не отступал Кроуфорд, чье дыхание пахло кислым от несварения желудка. — Я тоже пойду.

— Со мной все будет хорошо, — ответил Джонатан, пожалуй, слишком уж резко и сложил бумаги в стопку. — Со мной для помощи будет Лакит. Идти туда нам всем не имеет смысла.

На краткий миг выражение вкрадчивого подобострастия исчезло с лица Кроуфорда, сменившись невольной краснотой уязвленной гордости, почти гнева. Джонатан мысленно вздохнул: он устал проливать бальзам на оскорбленные чувства обидчивого шотландского фитюльки.

— Но мы скоро пообедаем вместе, а, Ричард? — сказал он поспешно. — Я слышал про новую ресторацию вблизи Стрэнда. Может быть, вы не откажетесь быть моим гостем как-нибудь вечерком?

Кроуфорд снова фыркнул и сказал только:

— Иногда, сдается мне, вы не шпионов высматриваете, друг мой. А если так, то снова и снова посещать эти заведения вам никакого толка нет. Совсем никакого. — Он повернулся на каблуках и ушел, а у Джонатана мучительно сжалось сердце: он совершенно точно знал, что подразумевал этот намек.

Три года назад пятнадцатилетняя дочь Джонатана Элли сбежала из дома. Она грезила о том, чтобы стать актрисой, но подобно многим и многим другим бесследно исчезла в темных улицах столицы. Вечер за вечером Джонатан рыскал по театрам и питейным заведениям вблизи них, ища ее.

Год спустя был найден ее труп. Ее задушили в проулке вблизи Хеймаркета, и Джонатан узнал, что она вела жизнь шлюхи.

Быть может, именно тогда жизнь Джонатана в корне изменилась. После сокрушительной яви смерти дочери он замкнулся в себе, одержимый одной мыслью. Лишившийся сна, он обходил кабаки и харчевни близ того места, где убили его дочь. Угрюмая решимость найти убийцу Элли пожирала его энергию и все его свободное время. Горькая ожесточенность еще больше возрастала по мере того, как он мало-помалу осознавал, что правоохранительная система не располагает ни временем, ни ресурсами расследовать преступление, когда отсутствуют улики и свидетели, а уж тем более если жертвой была шлюха. И все-таки Джонатан не оставлял своих усилий. Едва его длинный служебный день подходил к концу, он отправлялся обходить улицы, задавать вопросы. Он нанимал профессиональных поимщиков воров, тратя на них немногие деньги, которыми располагал. Но постепенно, пока попытки найти ниточку раз за разом завершались неудачей, пока угасала — нет, не скорбь, а надежда, что убийство будет отомщено, — он начал искать по вечерам не дружеских бесед с коллегами, но забвения в вине. И круг его прежних друзей мало-помалу распался.

И только Кроуфорд из всех его бывших приятелей в министерстве еще выказывал какую-то привязанность к нему. Вдвоем они провели немало вечеров в разных питейных заведениях, где Джонатан лишь изредка ронял два-три слова, очередная бутылка кларета сменялась другой, и демоны у него в голове давали себе волю. Изредка, если Джонатана вдруг охватывало недоумение, чем объясняется такое участие к нему Кроуфорда, он от него отмахивался, полагая, что Кроуфорду приходится иметь дело с собственными демонами.

Кроуфорд занимал очень невысокое положение. А ведь он прежде был приближен к Ивену Непину, заместителю Генри Дандеса в дни, когда Дандес возглавлял Министерство внутренних дел. Тогда Джонатан часто видел издали, как Кроуфорд, хлопотливый клерк, важно сновал туда-сюда, выполняя распоряжения своего начальства, усердно переписывал и подшивал. Но когда прошлым летом Генри Дандес возглавил новосозданное Военное министерство, забрав с собой самых способных своих помощников Непина и Хаскиссона, Кроуфорд ко всеобщему изумлению, включая и его собственное, к ним присоединен не был. В растерянности, с ощущением горестной утраты, он остался занять место у самого низа кучи, подчиненной новому главе Министерства внутренних дел герцогу Портлендскому. И его обязанности теперь исчерпывались переписыванием распоряжений расположенному поблизости Артиллерийскому управлению касательно выдачи оружия и боеприпасов милиции и колониям. Да уж, смиреннейшее положение.

Возможно, Кроуфорд ощущал своего рода родство с Джонатаном, чьи надежды на служебную карьеру сошли на нет, как и его собственные. Джонатан мог предположить только, что именно это привлекало в нем Кроуфорда. Однако даже теперь, после множества вечеров, проведенных в его обществе, Джонатан не назвал бы Кроуфорда близким другом — напротив, он замечал, что из-за отвращения к себе обходится с Кроуфордом как с человеком даже ниже себя, раз уж он так глуп, что ищет дружбы с ним. И его все больше и больше раздражала эта навязчивая участливость — на взгляд Джонатана, притворная и сверхъелейная — всегда подчеркнуто написанная на нездорово бледном лице фитюльки-шотландца.

Кроуфорд, без сомнения, решил, что Джонатан вызвался пойти в «Ангел», место сборища шлюх, потому что все еще надеялся найти ниточку к убийце своей дочери. Быть может, Кроуфорд и не ошибался. Одно было несомненно: куда бы он ни шел, каким бы ни был час, по какой бы то ни было причине, Джонатан все еще ловил себя на том, что повсюду ищет веселую улыбку своей дочери и ее вьющиеся рыжие волосы.

В «Ангеле», хотя в этот вечер французские шпионы могли и отсутствовать, шлюхи зато имелись в большом количестве, чаще в лохмотьях и совсем молоденькие, хотя их глаза, выглядывающие в битком набитом зальце возможного похотливца, казались очень старыми. Когда подошли и миновали одиннадцать часов, зальце словно еще больше переполнилось шлюхами, жалкими французскими беженцами, угрюмыми англичанами. Джонатан, снова проиграв, уже готовился встать, сделать знак Лакиту, что они оставляют свою задачу невыполненной, и уйти, как вдруг его внимание привлекло что-то новое.

В глубине зальца был альков, скрытый за грязными занавесками, подвешенными от стены до стены. И около половины двенадцатого Джонатан заметил, что некоторые французские émigrés начали выстраиваться перед занавеской в очередь. Еще он заметил, что они принадлежали к наиболее жалким изгнанникам: несколько стариков, один с надрывным кашлем, юнец с огненной сыпью на лице, старуха, скрюченная ревматизмом, и землисто-бледная мать, чей младенец тоскливо хныкал у ее груди.

Некоторое время спустя занавеска на мгновение отдернулась, и первый из этих несчастных скрылся в алькове. Джонатан обернулся к одному из картежников.

— Что там творится? Ты не знаешь?

Тот пристально изучал свои карты и ответил, едва взглянув туда:

— Там? Да ничего такого. Опять этот французский докторишка — он раз в неделю или около того приходит пользовать своих больных земляков. Им аптекари-то не по карману, вот они и торчат здесь, ждут его.

— В такую поздноту?

Картежник пожал плечами. Тема эта его явно не интересовала.

— Он же не только сюда приходит. Французы-то болеют и помирают по всему Лондону, черт их дери. Твой ход.

Джонатан положил карту и продолжал проигрывать деньги. Кроме того, он продолжал следить за занавешенной потайной нишей и чередой изнуренных бедолаг, безмолвно входивших туда один за другим. И он прикидывал, какой это доктор вздумал принимать своих пациентов в подобном месте и в подобное время.

* * *

Незадолго до полуночи дверь кабака распахнулась, впустив насыщенный водяными каплями порыв ночного воздуха и какого-то человека. Ничего необычного в этом не было: посетители кабака все время то входили, то выходили. Однако этот человек в широком оливково-зеленом плаще с поднятым от дождя воротником и в широкополой низко надвинутой на глаза шляпе казался сосредоточенным только на каких-то своих поисках. Без колебаний он прошел через зальце к алькову, где занавески скрывали доктора. Растолкав очередь, не слушая ропот тех, кто ждал в ней, он отдернул все занавески.

Джонатан поспешно вытянул шею, чтобы рассмотреть то, что до сих пор скрывали занавески. Там в озаренном свечами алькове сидел доктор с засученными рукавами, а на столе рядом с его баулом перед ним наготове были его мази, и пузырьки, и порошки. Джонатан рассмотрел, что доктор был высоким ширококостным французом лет примерно тридцати пяти, заметил длинные темные волосы и мрачное с грубыми чертами лицо. В эту минуту доктор как раз пускал кровь толстой француженке: узкая шелковая лигатура перетягивала ей руку выше локтя, где насыщался пяток присосавшихся пиявок.

Неизвестный, ворвавшийся в альков, даже не взглянул на женщину, а подошел прямо к доктору и вручил ему записку. Доктор торопливо прочел ее, затем в крайней спешке начал отрывать пиявок от кожи своей пациентки. Она закричала от боли, из проколов обильно потекла кровь. Доктор схватил полотняный бинт и замотал руку женщины. Затем собрал раздувшихся от крови пиявок и бросил их в банку; затем, пошвырял все свои принадлежности в кожаный баул, так что они торчали наружу, он пробормотал извинения пациентам в очереди и вышел следом за принесшим записку вон из кабака. Тяжелая дверь «Ангела» со стуком захлопнулась за ними; сальные свечи замигали и задымились под сквозняком. Занавешенный альков опустел. Те, кто ждал очереди к доктору, ворча, разошлись.

Разумеется, письма всех родов были прямым делом Джонатана Эбси. Он со жгучим интересом следил, как французский лекарь читал записку, и его худое лицо исказила тревога. А потому Джонатан, только что неудачно сбросив туза, а следом за ним выложив заметную часть еще остававшихся у него монет, повернулся на табурете и резко дернул головой в сторону Лакита.

— За ними! — беззвучно прошептал он.

И тут же увидел, как Лакит насупился, несомненно, удивляясь зачем. Однако паренек был по-своему послушным: и, соскользнув со своего насеста, он поспешил в ночь. И тут настал черед Джонатана удивиться, зачем он послал его за ними. Француз-доктор, который потчевал снадобьями и пиявками своих пациентов за занавеской в переполненном скверном кабаке; посланец с письмом. Стоили они того, чтобы посылать Лакита в погоню за ними?

Напрашивалось объяснение, что доктора позвали к какому-то больному. Но Джонатан не мог забыть испуганной торопливости, с какой француз собрал свои вещи и выбежал в ночь, а также и его большие руки, вымазанные кровью при отдирании пиявок.

Джонатан осознал, что картежники нетерпеливо уставились на него — снова настал его черед играть. Он поставил на кон несколько еще оставшихся у него шиллингов и немного отыгрался. Однако при первой возможности отказался продолжать и встал, оглядывая полное посетителей помещение, беспокойно прикидывая, удалось ли Лакиту выследить доктора и долго ли придется ждать его возвращения.

Один из картежников, дюжий детина с ручищами кузнеца и щербатыми зубами, побуревшими от табака, наклонился с табурета и дернул Джонатана за полу плаща.

— Останешься еще на одну игру? — Это было скорее требование, чем вопрос, и игрок оскалил зубы совсем не в улыбке.

— Не могу, — сказал Джонатан. — Меня ждут.

Он начал проталкиваться к стойке, чувствуя, что взгляды угрюмых картежников следуют за ним.

— Тут был французский лекарь, — сказал он кабатчику, когда тот наконец обернулся к нему. — Не скажешь ли мне, как он зовется?

— Как зовется? Знать не знаю. — Кабатчик резко отвернулся обслужить кого-то еще.

— Но он же пользовал людей в том закутке, — указал Джонатан. — Ты должен что-то про него знать.

Кабатчик тяжело навалился локтями на стойку и свирепо посмотрел на Джонатана.

— Вот что, мистер. Он платит мне несколько шиллингов за помещение. Меня интересует только это. Коли он знахарь, коли он кого-то облапошил, коли по нему тюрьма плачет, меня это не касается. Никак не касается. Поняли? Ну а мне гостей обслуживать надо, уж извините.

Джонатан устало направился к двери. Он поравнялся с мальчишкой-половым, который собирал со столов пустые кружки. Джонатан ухватил его за плечо.

— Тут доктор был в задней комнате. Как его имя, знаешь? — Он протянул шестипенсовик. Половой, который страдал косоглазием, жадно протянул к монете свободную от кружек руку, но Джонатан поднял ее повыше. — Ну?

— Не помню, — промямлил мальчишка. — Слышал пару раз, но в ихних ненашенских кличках сам черт ногу сломит.

— Пару раз? Значит, он и раньше тут бывал?

Половой смотрел на шестипенсовик с опаской, будто тот мог в любой момент исчезнуть.

— Ну да. Был тут пару раз.

— Ты знаешь, где он живет? — Джонатан нетерпеливо помахал монетой перед скошенным взглядом мальчишки.

Половой напряг мысли, сосредоточив оба своих бегающих глаза на деньгах.

— Вроде бы он комнаты снимает где-то в городе. Но, говорят, чуть развиднеется, он сразу за город уезжает, потому как за звездами следит. Он ведь аст… ас…

— Астроном?

— Вот-вот. — Мальчишка с удовлетворением схватил монету. — Про звезды он много чего знает. Спасибочки, мистер.

С ухмылкой он спрятал свой шестипенсовик и понес кружки к стойке.

Джонатан замер на месте. Астроном…

Занятие достаточно безобидное, и все-таки для Джонатана ассоциировавшееся со многими неприятностями. Дело в том, что у него был сводный брат, Александр Уилмот, который любил наблюдать звезды. Однако у Александра имелись и другие, менее приемлемые пристрастия, и в конечном счете он причинял Джонатану одно только беспокойство.

«Возничий, Капелла, Спика…» Внезапно всплыло непрошеное воспоминание: толстый мальчик, его сводный брат, когда они были детьми, с нежностью произносит эти названия, штудируя свои книги о звездах. Джонатана удивила и раздосадовала назойливость этого воспоминания.

Выставляя ладонь, чтобы отталкивать стареющую шлюху, которая нацелилась на него, он выбрался вон из переполненного кабака и вышел в узкий проулок, из которого зарядивший дождь еще не успел смыть вонь мочи.

Никаких звезд. Надтреснутый фонарь, висящий над дверью кабака, испускал смутное бурое свечение, отнюдь не озарявшее гнусный проулок перед ним. Джонатан посмотрел в одну сторону, потом в другую, под струями дождя прикидывая, где сейчас может быть Лакит, — прикидывая, стоит ли вообще ждать его. Ведь он почти наверное отправил паренька с бессмысленным поручением. Возможно, для того лишь, чтобы притвориться, будто он что-то делает. В отдалении прогромыхала подвода пивовара, нагруженная бочками. Ему было хорошо слышно, как ее обитые железом колеса скрежещут по мокрому булыжнику.

В конце проулка он увидел проходящую мимо шумную компанию солдат. В большинстве новые рекруты генерала Мойра, вероятно, в отпуску из Саутгемптонских казарм. В Лондоне всюду было полно солдат, как французских роялистов, так и английских. Их всех вышвырнули из Фландрии республиканцы, и теперь они ждали новых распоряжений. Коллега Джонатана в Адмиралтействе поделился с ним слухами, что флот в Соленте готовят для доставки этих солдат куда-то, но куда именно, хранится в секрете, если вообще решение об этом уже принято. Может быть, Корсика, а то и Вест-Индия, где война шла во французских колониях.

Джонатан даже слышал шепотки, будто полки эмигрантов-роялистов готовят для совместной высадки на побережье самой Франции. Впрочем, размышлял он, республиканцам нечего бояться англичан, даже если высадка и произойдет: молодые солдатики, которых он видел тут в промокшей насквозь рваной одежде, являли собой наглядный пример никчемности рекрутов, хитростью завербованных с самого дна общества, чтобы против воли участвовать в этой явно безнадежной войне.

Одежда Джонатана намокла. Он стоял под козырьком кровли кабака, но дождевые капли стекали по его воротнику, и сырость просачивалась сквозь плащ. Он выругал Лакита и вновь прикинул, где тот мог запропаститься. Его долговязый помощник легко отвлекался, особенно если дело касалось женщин. Похоть набухала в нем быстрее гнойничков на его щеках, и Джонатан с горечью подумал, что, вероятнее всего, Лакит клюнул на какую-нибудь шлюху и, возможно, именно сейчас занимается совокуплением, позабыв о порученном ему деле. Джонатан посмотрел на свои часы, не зная, то ли поискать Лакита, то ли махнуть рукой и отправиться домой. Почти полночь, а чем он может похвастать? Парой шиллингов, выигранных в карты, да головной болью поутру из-за бутылок дешевого вина, которые ему пришлось осушить.

И вот тут он увидел Лакита, торопливо шагающего в направлении к нему с Пиккадилли. Треуголка, которой он так гордился, нелепо перекосилась на его упрямых вихрах, а большие оловянные пуговицы купленного из вторых рук плаща поблескивают в скудном уличном освещении. На мгновение его торопливость обманчиво внушила Джонатану глупую надежду.

— Ну? — Джонатан ухватил его за локти и почти встряхнул.

— Улизнули, сэр, — буркнул Лакит со злобой поражения. — Я сделал, что мог. Нет, правда. Их дальше ждали две лошади. Я последил за ними, народу на улице было много, и ехали они шагом. А потом, когда свернули на восток к Лейстер-Филдс, то поскакали быстро, и я отстал.

— Отстал? — повторил Джонатан, хватая Лакита за плечи.

— Так я же говорю, лошади их ждали, сэр, — обиженно сказал Лакит. — Я что же, лошадей обгонять должен?

Джонатан раздраженно вздохнул и отпустил Лакита. Чего он, собственно, ждал, отправив Лакита вдогонку? На миг, правда, то, как доктор-француз засуетился, насторожило его, и он подчинился порыву, как подчинялся раньше, и с успехом. Именно такие безотчетные решения стали причиной его повышения, когда он был еще младшим клерком, чуть ли не ровесником Лакита.

Но последнее время он вступил в полосу неудач. Как и все, понимал он, в том смысле, что война проигрывалась. Но он ощущал собственное несоответствие острее, чем кто-либо еще. И было это не просто обычное сомнение в себе. Быть может, все пошло под уклон, когда пропала его дочь; и бесспорно, усилилось года два назад, пока он все еще искал ее, все еще надеялся найти. Именно тогда Джонатан допустил серьезную ошибку в попытке помочь своему сводному брату Александру, астроному, который попал в беду по собственной вине.

Александр был мужеложцем и связался с преступной компанией, и их должны были вот-вот арестовать. Содомия каралась смертью на виселице. Хотя теперь подобные приговоры редко приводились в исполнение, такая угроза существовала, и Александр в паническом страхе бросился к брату, взывая о помощи. Джонатану удалось наложить руку на имевшуюся в министерстве улику, содержавшую имя его брата, и уничтожить ее. Однако его проступок не прошел незамеченным, хотя остался непонятым. И на этот раз люди не перешептывались, как когда он разыскивал свою пропавшую дочь, они заговорили вслух.

На этой ступени своей карьеры Джонатан мог ожидать дальнейшего повышения, награды за верную службу, за сведения, которые на протяжении многих лет умело собирались и верно истолковывались. Но после помощи Александру повышение не состоялось. Поллок и остальные все еще высоко его ценили, ему все еще говорили, что у него все еще будет много шансов показать себя. Но Джонатан чувствовал, что лишился своего шанса навсегда. В деле Александра, пытаясь оградить его, он был виновен. Джонатан полагал, что своим проступком не повредит никому, но ошибся: он повредил себе. Впервые его чувства, прежде такие обостренные, такие чуткие, изменили ему.

Теперь порой его работа, поиски невидимого врага, внезапно представлялась ему непосильной. До сих пор это настроение беспомощности проходило само собой, но теперь ощущение неспособности вновь возникло, и первоначальная цель, которую он поставил перед собой в этот вечер, представилась призрачной, смытой нескончаемым дождем, который просачивался сквозь его плащ и сапоги. На какое-то мгновение он даже забыл цепь событий, которые привели его сюда. И под упорными струями дождя он внезапно поймал себя на мыслях о своей дочери.

— Будь у меня лошадь, — ворчал Лакит настолько громко, насколько у него хватало смелости, — вот если бы вы мне дали денег на лошадь, я бы их не упустил, сэр.

Джонатан устало провел рукой по волосам.

— Час поздний, — сказал он. — Пора по домам. Пойди-ка найди для меня факельщика и портшез.

Он заметил искру понимания в глазах паренька: Лакит сообразил, что его начальник перепил дешевого вина и не сумеет сам добрести до дома.

— Портшез, я сказал! — сердито повторил Джонатан.

И Лакит побежал, натягивая шляпу пониже на глаза от дождя и поднимая воротник повыше. Джонатан с тяжестью в сердце прислонился к стене кабака «Ангел» среди теней. «Господи Иисусе, я слишком стар, чтобы тратить время зазря, — думал он. — В сорок с лишним лет ловить шпионов в темноте. Нет, должно случиться, должно случиться что-то еще».

И тут, как ни удивительно, случилось. Он услышал тяжелые шаги нескольких пар ног, направившихся прямо к нему из дверей кабака, и увидел, что его окружают английские картежники, с которыми он играл там. Они смотрели на него вызывающе, и Джонатан почувствовал, что волосы у него на шее встают дыбом.

— Ну-ну, — сказал один из них задумчиво, тот, с ручишами кузнеца, и сердце Джонатана сжалось. — Ты отказался сыграть с нами еще раз. Почему бы, хотел бы я знать? Ты тут чужой. Может, ты нас обманывал и побоялся, что мы заметим твои штучки?

— Нет, — напряженно сказал Джонатан. — Я не обманывал. Я играл без обмана.

Они переглянулись.

— А откуда нам, честным людям, знать это? Я скажу вам, мистер, как мы все на это смотрим. Ты ни разу раньше в «Ангеле» не бывал. Верно? И вот приходишь. Играешь с нами в карты. Выигрываешь наши денежки. И уходишь, не дав нам отыграться.

Джонатан заметил, что они вновь обмениваются взглядами.

— У меня было дело.

Заводила шагнул поближе, обдавая его смрадом побуревших от табака зубов.

— А! Но мы-то думаем, ты нас облапошил. И если ты не вернешься, чтобы еще сыграть и доказать, что мы ошиблись, нам придется по-другому избавить тебя от денег, какие ты у нас украл, верно?

— Ничего я не крал, черт вас возьми… о-ох… — Тяжелый удар по ребрам согнул его пополам. Он выплюнул в канаву желчь и кислое вино. Другой удар другим кулаком попал ему в скулу с такой силой, что чуть не сломал челюсть. Рот наполнила теплота крови — он прикусил щеку изнутри. Он со стоном растянулся на земле, и тут они окружили его со всех сторон, пиная в придачу. Он сознавал, как исчезают его часы и опустошается кошелек, а затем они бесцеремонно оттащили его за угол и бросили во тьму грязного проулка у стены кабака. Заключительный пинок обрушился на его ребра, а затем удаляющийся топот их сапог сказал ему, что они ушли.

Он положил свою разламывающуюся голову на мокрые булыжники, и его вытошнило в тишину.

Иисусе! Какой же он был дурак! Неудивительно, что жена махнула на него рукой.

Меньше чем в миле от места унижения Джонатана в Кемпс-Корт рыжеволосая Присс хлопотливо сновала в полном посетителями зальце «Голубого колокольчика» в некотором ошеломлении от веса золотых монет в ее кармане. Когда она вернулась после обслуги молодого француза, Джош посмотрел на нее вопросительно, а она только пригладила волосы и поспешила схватить поднос с пустыми кружками с ближайшего столика, будто все это время обслуживала посетителей. Джош оставил ее в покое, так как дел у нее и правда было предостаточно. Но вскоре после полуночи наступило затишье, и Джош не упустил случая схватить ее за плечо и сказать:

— Не следует уходить одной с иностранцами. Ты же знаешь, от них всего можно ждать. Сколько раз мне повторять?

Наверное, другая служанка заметила, как она ушла, и наябедничала. Присс нахмурилась от досады, но Джош успокаивающе погладил ее по плечу.

— Ну, во всяком случае, ты вернулась. И он щедро тебе заплатил?

Присс полегчало. Сегодня он был добрым. Может, попозже заберет ее в свою комнату расспросить.

— Он заплатил достаточно.

Джош презрительно усмехнулся.

— Бьюсь об заклад, ничего ты с него не получила. У них же ничего нет, кроме одежды, что на них, у французов этих.

Присс, возмутившись, выудила из кармана одну монету.

— Вот погляди! Погляди. Что ты скажешь, если услышишь, что он дал мне их целый кошелек.

Джош повертел монету в пальцах и опять усмехнулся.

— Целый кошелек? Скажу, что тебе это приснилось, девочка. И даже за одну такую все равно не стоит вязаться с иностранцами и рисковать собой.

Но Присс заметила в его голосе заслуженное одобрение. Он отдал ей монету назад, и она нежно ее поцеловала, прежде чем спрятать.

— Я знаю, что делаю, — сказала она.

Джош кивнул.

— Ну, ясно, что ты пришлась ему по вкусу. Ты думаешь, он придет еще?

Присс догадалась, что он прикидывает, как это золото попадет на его игорные столы.

— Не знаю. Он как будто был не в себе.

— Перебрал чего-то покрепче эля, а?

— Наверное. — Присс нахмурилась. — Ему будто что-то виделось. Твердил про какую-то там… имя такое странное.

— О? — Джош наклонил голову все еще благодушно. — Так какое же это имя?

— Селена! — с торжеством вспомнила она. Ей нравилось, как оно звучало. — Селена, вот какое. И он еще бормотал что-то про звезды, хотя небо было черней смолы и ни одна звезда нигде не светила.

Кто-то за соседним столиком потребовал еще эля. Джош зажал большими кулаками несколько пинтовых кружек.

— Похоже, святоша, у которого похоть взяла верх над лицемерной душонкой. А теперь, Присс, сбегай-ка на задний двор, будь так добра, принеси пару поленьев, ладно?

Присс побежала наружу к спуску в подвал, где хранились дрова. Хотя ветер и стих, дождь все лил, но она его даже не заметила. Мысли ее были заняты золотыми монетами у нее в кармане и всем, что она могла на них купить.

И вот тут она услышала твердые шаги, быстро приближающиеся к ней по проулку, пересекавшему задний двор «Голубого колокольчика». Сжимая охапку поленьев, она побежала к свету, льющемуся из двери трактира. Может, карманник или стражник. В любом случае ничего хорошего не жди.

Но она опоздала. В двух шагах от такой знакомой боковой двери с лупящейся голубой краской и скрипящим засовом она вскрикнула и уронила дрова, потому что сзади на ее шее затянулась какая-то бечевка.

Она заскребла удавку пальцами, но, кем бы ни был затягивавший удавку, силы у него хватало, и уже ее сопротивляющиеся руки слабели. Ноги Присс подогнулись, она упала на колени. Она не хотела умирать. Она попыталась прочесть молитву, но распухающий язык все больше заполнял ее рот, да и в любом случае она не могла вспомнить ни слова. Ее глаза незряче уставились в темноту. Когда ее тело погрузилось в катастрофу умирания, она услышала, как какой-то голос позади нее прожурчал:

— Мертвое тело за раны не мстит…

А затем — чернота.

Бесшумно рука забралась в ее карман за золотом.

IV

…и ночь на улицы падет,

Сыны выходят Велиала, спесью

Раздуты наглой и вином.

ДЖОН МИЛЬТОН. «Потерянный Рай», Книга I (1667)

К тому времени, когда Лакит вернулся, чтобы извлечь своего начальника из смрадной грязи за углом кабака, куда его затащили нападавшие, Джонатан был уже в полном сознании, но стонал от боли, весь покрытый синяками.

Когда Лакит поставил его на ноги, Джонатан заметил в его широко открытых глазах что-то похожее на глубокое уважение.

— Сэр, — сказал Лакит, — вы дрались!

Слишком уж великодушно, кисло подумал Джонатан, считать, будто он дрался. Ему даже не представилось возможности хотя бы пустить в ход кулаки. Он попытался очиститься, но обнаружил, что таким способом привести себя в порядок ему не удастся.

— Французские шпионы, сэр? — жадно осведомился Лакит. В сочетании со светлыми вихрами его лицо казалось особенно розовым. — Черт бы побрал их наглость. Я их сейчас догоню…

— Нет. Черт тебя подери, нет. — Джонатан привалился к стене кабака. Что-то словно тупо колотило его по ребрам, синяк, занявший половину лица, словно дергался от боли, а нутро одолевала тошнота, но ничего сломано как будто не было, и он знал, что за это ему следует благодарить судьбу. — Шайка буянов из кабака, и гнаться за ними смысла нет. Они сейчас уже надежно укрылись в каком-нибудь вонючем логове в Севен-Дайлс. Ты нашел мне портшез?

Лакит пожал плечами, теряя интерес к испытанию, выпавшему на долю его начальника. В конце-то концов, буяны в подобных заведениях не были особой примечательностью.

— Так ни одного не нашлось, — сказал он. — В такую погоду ни одного свободного не остается.

— Ни одного?!

Лакит чуть покраснел.

— Один был, да. Только потребовал с меня шиллинг наперед, а при мне, понимаете, ни единой монеты нет, потому как и мой кошелек стащили, пока я торчал в этом распроклятом кабаке.

Джонатан прикоснулся к синяку на лице, ощутил теплоту крови на внутренней стороне щеки. Мысленно он по очереди проклинал всех иностранцев, все войны с Францией и всех ловких карманников. Затем, так как Лакит не спускал с него глаз, выжидая, что он предпримет теперь, Джонатан с усилием выпрямился, осторожно вдохнул воздух, потому что ребра отозвались на это новой болью, и мрачно сказал насторожившемуся Лакиту:

— В таком случае нам обоим придется пойти домой пешком. Так идем?

Лакит квартировал у старой родственницы неподалеку от Брюер-стрит, где жил Джонатан.

— Слушаюсь, сэр. — Он снова исподтишка покосился на темную от синяка щеку Джонатана и его перепачканную, растерзанную одежду. — Только подумать, сэр, что вас подстерегли такие пьяницы. И что они спокойненько сбежали.

Джонатан скрипнул зубами. В эту минуту широкоглазая притворная наивность Лакита его бесила.

— Да, только подумать. Ну хорошо. Раз ты так возмущен тем, что со мной приключилось, я возьму тебя с собой в караульню на Ганновер-стрит, чтобы сообщить о нашей беде и обеспечить констеблям какое-то занятие.

У него был зуб на стражников Ганновер-стрит — это они рекомендовали ему Лакита.

— Но, сэр…

— Ганновер-стрит, — сурово сказал Джонатан.

Ганновер-стрит подразумевала крюк и даже еще более долгое возвращение домой. Неудивительно, что лицо Лакита вытянулось. И очень скоро сам Джонатан начал сожалеть о своем решении завернуть в караульню. Но изменить теперь ничего уже было нельзя: Лакит, хотя и закатил глаза в безмолвном протесте, послушно следовал за ним. И Джонатан, стискивая зубы, чтобы преодолевать боль во всем теле, заставлял себя хромать по полным кабаков проулкам, примыкавшим к Пиккадилли, мимо шлюх Сваллоу-стрит, на которых Лакит тоскливо косился, и мимо игорных притонов, сгрудившихся на углу Бэрлингтон-стрит, где завсегдатаи одним броском костей выигрывали больше, чем он зарабатывал за год, как не уставала напоминать ему его жена.

К тому времени, когда они добрались до Ганновер-стрит, был уже почти час ночи, и дождь наконец прекратился. Перед самой караульней, где тусклый фонарь свисал над выцветшей вывеской и зарешеченным окном, Джонатан увидел стражника, собравшегося пойти домой. В руке он держал зажженный фонарь. Джонатан с трудом припомнил его имя. Бентхем? Бентхем, оно самое. Худой изворотливый ловкач с постоянной ниткой слюны, сползающей из уголка его рта, один из многих, с кем он разговаривал в прошлом году, когда разыскивал убийцу Элли.

— Мастер Джонатан Эбси! — сказал Бентхем и наклонил голову в попытке изобразить угодливость, положенную агенту Министерства внутренних дел от констебля на половинном жалованье, да к тому же агенту, которому пришлось перенести смерть дочери от руки убийцы. Однако его почтительность явно умерялась неприглядным видом Джонатана.

— Ну, так что привело вас сюда в такое время ночи? — Он задумчиво потер щетинистый подбородок. — Вы, значит, я полагаю, слышали про молоденькую шлюшку, которую только что убили у Мейден-лейн? Ведь так?

Джонатану померещилось, что все его чувства вновь предают его: ему начало чудиться, что судьба припасла все свои злокозненности вот для этого единственного залитого дождем вечера. Он оперся о стену караульной и услышал, как Лакит говорит Бентхему с недоумением:

— Нет. Мы пришли из-за негодяев, которые у «Ангела» в Кемпс-Корт набросились на мистера Эбси и…

Джонатан стиснул локоть Лакита, чтобы заставить его замолчать, но с такой силой, что Лакит завопил, а Джонатан сказал Бентхему, с трудом двигая ушибленной челюстью:

— Расскажи. Расскажи мне про это убийство.

Бентхем уже удобно оперся о стену караульной, готовясь насладиться ролью вестника, доставившего дурную новость.

— Девку, — начал он, — звали Присс. Присицлла. Прислуживала в трактире «Голубой колокольчик». Меня позвали туда меньше часа назад поговорить с ее хозяином сразу же, как было доложено магистрату. Ее тело нашли за трактиром. — Бентхем покачал головой. — Понимаете, она вышла наружу с посетителем. Большая глупость в таком месте — всякие люди, всякие мужчины. Он был иностранец, француз.

А французов в этот вечер, как прекрасно знал Джонатан, было в кабаках полным-полно. Бентхем вглядывался в него, проверяя, как он к этому отнесется. Джонатан приложил ладонь к опухшей щеке и сказал с усилием:

— Кто-нибудь видел, как они выходили из трактира? Кто-нибудь видел их снаружи на улице?

— Нет, — ответил Бентхем, наклоняясь поближе. — Это-то и есть самое странное. Француз проделал с ней то, чего хотел, получил свое удовольствие. А потом позволил ей уйти назад в трактир.

— Позволил ей уйти в трактир? — Говоря это, Джонатан видел, с какой жадностью Лакит переводит взгляд с него на Бентхема, сгорая от любопытства.

— Да, — кивнул Бентхем. — Об этом-то я и говорил с хозяином. Француз этот не то очень глуп, не то очень самоуверен — ведь девушка, как вернулась, так и начала о нем рассказывать. А когда вскоре после полуночи выбежала принести дров, он, видимо, подстерегал ее там.

— Как? Как она умерла?

Бентхем почесал над ухом.

— Ее задушили. Сквернее не придумать. Я видел ее труп. Видимо, была хорошенькой. Белая кожа в веснушках и рыжие волосы.

Рыжие волосы, как у Элли… Джонатан подался вперед, задев о стену ноющие ребра.

— Сколько ей было лет?

— Совсем молоденькая. — Бентхем пожал плечами. — Восемнадцать, девятнадцать, что-нибудь около. Ногти у нее все обломались, — продолжал он со смаком. — Наверное, отбивалась как могла, старалась порвать шнурок или что там он набросил ей на шею. Нет-нет, не веревку, мастер Эбси, что-то гладкое. Я это заметил потому, что на коже остались только синяки. Без ссадин, как от пеньки, ну, вы знаете.

Он неторопливо кивнул и провел кончиком языка по мокрым губам. На мгновение Джонатану снова пришлось прислониться к холодной кирпичной стене караульни, чтобы удержаться на ногах. Убийца Элли тоже использовал что-то гладкое. Один из констеблей указал ему на это, хотя тогда Джонатан почти не услышал его слов, потому что был способен видеть только лицо дочери.

Летом Элли исполнилось бы восемнадцать.

Бентхем смотрел на него с сочувствием, к которому примешивалось почти злорадное любопытство.

— Рыжие волосы, — повторил он задумчиво, — рыжие волосы. Странно, странно. И, кстати, вы знаете, не так давно была задушена еще одна рыженькая девушка?

— НЕТ! Нет, я не…

— Ну, кто-то упомянул про это. Не помню кто. Пожалуй, Даусон в управлении на Бау-стрит. Случилось это весной, мастер Эбси. В марте, а может, в апреле, точно не помню. Услышал я про это из вторых рук. Но вы можете справиться в одной из караулен.

Джонатан стиснул кулаки. Он не должен был наводить справки. Ему должны были сообщить. Он вспомнил, как в одиночку, день за днем, ночь за ночью после смерти Элли обходил караульни и суды, расспрашивая о пропавших женщинах, о женщинах, найденных мертвыми. Но никто не сказал ему про эту, убитую весной, — еще одну юную, с рыжими волосами…

Следовало бы вести записи всех насильственных смертей, пусть даже жертвы были низшими из низших. Но одно оставалось несомненным: он узнает больше, пусть даже для этого вновь понадобится обойти весь Лондон.

Бентхем поглядел на свои карманные часы и потянулся за фонарем.

Джонатан шагнул вперед, преграждая ему дорогу.

— Не можете ли вы припомнить что-нибудь еще? Хоть что-нибудь еще про убийство сегодня ночью?

Бентхем пожал плечами.

— От хозяина я ничего толком не узнал. Он сказал, что посетителей было полно, как всегда. И этого француза никто, кроме Присс, даже не заметил.

— Так что никто не знает, как он выглядел? Как был одет? Или что-нибудь, о чем и как он говорил?

Бентхем отрицательно покачивал головой, хмуря брови. Внезапно его лицо просветлело.

— Только одно. Может, это что-то и значит, может, нет. Но как будто француз этот распространялся про звезды.

— Про звезды, — повторил Джонатан, замерев. — Вы уверены?

— Да! — Бентхем многозначительно постучал себя по лбу. — Так девушка сказала хозяину. Бормотал что-то про звезды, хотя ни единой видно не было. Помешанный. Не иначе. Либо хвативший чего-то покрепче эля. — Он подавил зевок. — Ну, мне пора, мастер Эбси. Дайте мне знать, если я смогу хоть чем-то помочь. Что бы это ни было. — Он опять не устоял и расплылся в ухмылке сочувствия. — Я знаю, как вы беспокоитесь об этих девушках на улицах. — Он поднял фонарь и зашагал по Ганновер-стрит. Джонатан смотрел ему вслед, пока он не скрылся из вида, и звук его шагов по мокрому булыжнику не слился с тишиной.

Сколько могло набраться французов в этом городе, этой великой клоаке, где зверски убивают девушек, а мужчины говорят об этом с похотью в глазах? Сколько французов, которые интересуются звездами?

В «Ангеле» был доктор. Астроном, сказал половой. У доктора в «Ангеле» в бауле были шелковые лигатуры, чтобы перетягивать руки пациентам, ставя им пиявки. Крепкие и гладкие, эти длинные полоски шелка не оставляют ссадин на коже.

Может быть, Джонатан вечером разглядывал человека, который был убийцей?

Он резко обернулся к Абрахему Лакиту, который позевывал среди ночных теней, заскучав, едва Бентхем ушел.

— Доктор из «Ангела», которого ты упустил, — куда, ты сказал, он направился?

Лакит дернулся и встал прямо.

— В сторону Лейстер-Филдс, сэр.

От Лейстер-Филдс до «Голубого колокольчика» было рукой подать.

Доктор покинул «Ангела» с достаточным запасом времени, чтобы добраться туда.

Джонатан посмотрел вверх на небо. Выше мутной мглы дыма, изрыгаемого кирпичными трубами Лондона, между разошедшихся туч слабо посверкивал молодой месяц. Люди, которые изучают звезды, дискутируют между собой. Так, во всяком случае, он слышал от Александра. На языке, понятном только им, они вечно сравнивают свои предположения о таких вещах, как яркость, и затмения, и прохождения. От Александра, возможно, удастся узнать что-нибудь еще про французского доктора-астронома, который торопливо умчался в лондонскую ночь незадолго перед тем, как была убита еще одна беспомощная девушка. Александр ему не обрадуется. Но Александр у Джонатана в долгу и останется в долгу навсегда.

Внезапно он заметил, что Лакит валится с ног от усталости. Паренек привалился к мокрой стене караульни, но веки у него все время смыкались.

— Отправляйся домой, — сказал ему Джонатан. — До утра делать нам нечего.

Лакит кивнул.

— Да, сэр. Спокойной ночи, сэр.

Он медленно, будто во сне, удалился в темноту. Джонатан смотрел, как он уходит. Затем, вспомнив, что не сообщил ни про нападение у «Ангела», ни про украденный кошелек Лакита, взял себя в руки и устало захромал домой. И шаг за шагом он думал о рыжеволосой девушке, которая умерла в эту ночь. И у нее было лицо его дочери.

V

Если кометы сгорают, поглощаются и гибнут понапрасну в Звездных Небесах, то представляется, что нет особого различия между ними и тем, что здесь, внизу.

Д. СУОН. «Speculum Mundi» или «Зеркало, Отражающее Лик Мира» (1635)

— Я думал, что отыскал ее, — пробормотал Гай де Монпелье, пытаясь выбраться из темного мира снов на одре болезни. — Ее длинные рыжие волосы и ее бледная кожа, то, как она поцеловала меня… Я думал, что она — Селена, и мы снова в Париже.

Августа откинула мокрые от пота темные волосы брата, прилипшие к его лбу. Он горел в жару лихорадки, и она опасалась за его жизнь.

— Гай, — прошептала она, — это я, Августа. Ты не должен говорить о Париже.

Но она знала, что он не способен слышать ее, не способен видеть ее. Когда Ротье через час после полуночи принес ее брата домой, Гай был совсем без сил, почти в полной прострации, хотя теперь он пытался приподняться, а его глаза были безумны.

— СЕЛЕНА! — закричал он.

— Ш-ш! Ш-ш! — прошептала Августа, прижимая его к груди.

Огоньки свечей плясали в темных панелях стен. Воздух в комнате резко пахнул потом и болезнью, и Августу, пока она дрожащими пальцами пыталась освежать губкой такое знакомое милое лицо младшего брата, охватила жуткая надрывная тоска по родному дому. Этот дом она ненавидела, ненавидела эту бессолнечную промозглую от сырости страну, ненавидела эти дни изгнания, которое уже длилось гораздо больше, чем им сулили. Будь они дома, Гай был бы здоров. Но не в Париже, о нет! Парижу для них никогда уже не быть родным домом, ибо память о смерти всегда будет рыскать по его улицам. Место, по которому она тосковала, было тем местом, где они родились: Клермон-л’Эро, ласковый климат, где Гая излечило бы солнце, чистый, благоухающий тмином воздух, пряные вина Юга. И там они были бы в безопасности от своих врагов.

Она подошла к двери и позвала Эмили, которая, едва вошла, с испугом посмотрела в сторону больного на кровати.

— Мадам? — прошептала Эмили.

— Где доктор Ротье, Эмили?

— Внизу, в гостиной, мадам. Пишет.

— Так пойди к нему. Скажи, что моему брату надо дать еще лекарства.

Эмили сделала книксен и побежала исполнять приказание. Августа увидела, что ее брат снова зашевелился, вернулась к нему, обмыла ему лоб и, сев на край кровати, начала уговаривать его тихими словами:

— Ты не должен больше уходить от нас, Гай. Не должен, любовь моя.

Теперь он ее узнал. Он обвел высокую почти пустую комнату скорбным взглядом и с такой печалью на лице, что могло показаться, будто в снах его манила надежда, что ему будет даровано освобождение.

— Не надо лекарства, — прошептал он. — Ты слышишь, Августа? Я не хочу видеть сны.

Она взяла его красивые руки и сплела его пальцы со своими в попытке согреть их.

— Но тебе нужно спать. А завтра ночью, кто знает? Если небо прояснится, мы с тобой выйдем и будем наблюдать звезды.

Его темные глаза вновь сверкнули.

— Если бы я сумел найти ту, которую ищу, то, думаю, смог бы уснуть навечно.

— Да. А теперь ш-ш-ш, мой милый. — И она перецеловала все его пальцы.

Гай откинулся на подушки, и лицо его стало таким же измученным, каким было во время той последней отчаянной поездки из Парижа в Кале, когда они тряслись в почтовой карете под осенним дождем, по осенней грязи, вооруженные документами, которые Ротье сумел каким-то образом раздобыть, — спасительными паспортами, без которых никто не мог покинуть Францию. Угрюмым солдатам — кокарды на красных шапках, мушкеты с примкнутыми штыками — достаточно было взглянуть на подписи Дантона, министра юстиции, а также Эбера и Фрерона, двух влиятельнейших и злоязычнейших журналистов, которые с таким жаром ратовали за смерть для всех врагов Революции. Этих наводящих холодный ужас имен было достаточно, чтобы обеспечивать путешественникам быстрый проезд через все барьеры на пути к свободе. Но Августа порой жалела, что они спаслись и чернь их не схватила. Тогда бы, во всяком случае — для Гая, всем страданиям пришел бы конец.

Дверь открылась, Августа стремительно пересекла смердящую болезнью комнату к остановившемуся на пороге человеку — крупному, темноволосому, с тяжелым врачебным баулом в руке. Она схватила его свободную руку и прижала к своей щеке.

— Пьер, вы нужны мне, — сказала она негромко. — Гаю так плохо, он так измучен. Дайте ему еще вашего лекарства, молю вас.

Пьер Ротье поставил баул на пол и нагнулся к ее больному брату. Затем снова обернулся к ней.

— Дать ему еще датуры я не могу, — ответил он. — Ослабление, угасание жизненного духа уже заметно. Неужели вы не видите?

Она в волнении покачала головой.

— Не датуру. Я говорю про другое, про то, которое помогает ему уснуть.

Теперь она ухватилась за его локоть, он отвел глаза.

— Опий не принесет ему пользы. И даже может повредить.

— Дайте ему самую чуточку, Пьер. Прошу вас. Мне невыносимо видеть его таким.

— Мне тоже, — сказал Ротье еще тише. — Мне тоже.

Августа опустила руки. Несколько мгновений она не справлялась с борением чувств. Наконец вновь обратила лицо к доктору.

— Скажите мне правду, Пьер, — прошептала она. — Сможем ли мы когда-нибудь вернуться домой?

— Скоро, — сказал он хрипло, — очень скоро. Но у меня все еще остаются здесь обязательства, и я должен их выполнить.

— Обязательства? — От растерянности она повысила голос. — Вы обещали нам! Вы обещали нам, Пьер, что отвезете нас домой. Иногда мне кажется, что мой брат умрет здесь, в этом отвратительном месте…

Ротье, казалось, испытывал муки почти столь же сокрушительные, как и Гай. Тут дверь позади них отворилась, и он стремительно обернулся.

На пороге стоял Вильям Карлайн, непроницаемый, безмолвный. Будто не замечая Ротье, он чуть заметным движением головы позвал Августу. Он ничего не сказал. И никогда ничего не говорил, так как телесный недуг, от которого Ротье тщетно пытался его излечить, поразил его немотой.

Августа посмотрела англичанину в глаза, потом подошла к кровати и в последний раз поцеловала брата в лоб. Он уже уснул и без помощи опия, но дышал неглубоко и прерывисто. Она осторожно разгладила его подушку. Затем подошла к Карлайну, взяла его под руку и вышла из комнаты вместе с ним.

Ротье неподвижно смотрел им вслед, его худое лицо отражало всю меру его желания, всю меру его отчаяния.

В юности у Пьера Ротье была одна-единственная мечта: лечить больных. Происходил он из ничем не примечательной почти обнищавшей крестьянской семьи, но благодаря природному уму еще мальчиком отличался в колледже, руководимом бенедиктинцами под Оре, а так как его желание лечить укрепилось еще больше, то он стал студентом-медиком в военной академии в Бомоне. Окончив ее, он отказался от предложенного ему места армейского врача, а вместо этого отправился в Париж, где получил должность врача в Отель-Дьё, больнице, где лечили беднейших жителей столицы. Там он обрел некоторое удовлетворение. Своего рода.

Затем пришло время Революции, изгнания, время опасностей. Краткий срок Августа видела в Ротье своего спасителя. Они провели одну ночь как любовники, и он, глупец, вообразил, будто порыв благодарности, толкнувший ее оказать ему эту краткую милость, был порожден столь же глубокой и верной страстью, как его собственная. Его ошибка. Но видеть Августу с Карлайном было невыносимо.

Он подошел к постели Гая и пощупал пульс, затем бережно смочил водой его пересохшие губы, прежде чем разгладить сбившиеся простыни. Эти большие руки, которые, как сказала ему Августа, выдавали его крестьянскую кровь, у одра страдальцев все еще были столь же сильны, столь же чутки, как и прежде. Он позвал слугу, распорядился, чтобы тот принес свежую воду и чистые полотенца, а сам отдернул занавески и открыл окна, обретя краткое облегчение в прохладном воздухе этой умытой дождем июньской ночи. Погасив все свечи, кроме одной, он опустился в кресло у кровати больного, готовясь к долгому бдению, пока Гай де Монпелье продолжал спать и видеть темные сны о Селене и Париже.

VI

Сторож! Сколько ночи? Сторож отвечает: приближается утро, но еще ночь.

ИСАИЯ, 21; 11-12

Над полями и перелесками занимался холодный рассвет, когда Пьер Ротье покинул дом Монпелье и отправился верхом назад в Лондон по пустынному тракту; а окраины столицы достиг, когда солнце уже проглянуло из гряды облаков, претворяя церковные шпили в бледное золото, и улицы начинали просыпаться под крики угольщиков и грохотание подвод рыночных торговцев.

По узким переулкам Сент-Джайлза, где на каждом крыльце спали нищие, Ротье наконец добрался до Холборна, где жил.

Но, проезжая мимо аптеки на углу Дин-стрит, он заметил свет в щелях ставень, а потому, подчиняясь порыву, остановил лошадь и спешился.

Несмотря на ранний час, из теней за ним следил маленький оборвыш.

Ротье дал мальчику пенни, чтобы он подержал лошадь, а сам пошел и постучал в дверь. Он услышал, как отодвигаются засовы, а затем увидел перед собой аптекаря, который, держа подсвечник, заморгал на него.

— А, доктор Ротье, — сказал он. — Рановато вы.

— Я проезжал мимо, — сказал Ротье, — и увидел свет. Если мой визит не ко времени, я приеду попозже.

— Вовсе нет, вовсе нет! — Аптекарь жестом пригласил его войти. — Я уже давно на ногах. Мы всегда готовы к любому зову, такие люди, как вы и я. — Он закрыл дверь за спиной Ротье и начал зажигать еще свечи. — Так что вам требуется?

Ротье попросил тинктуру датуры и тинктуру опия, и аптекарь, близоруко щурясь на свои заставленные снадобьями полки, отлил первую в небольшую склянку, закупорил ее и начал писать на ярлычке.

Датура, дурман, вышла из моды, так как уже давно считалось, что подобно белладонне и мандрагоре ее можно употреблять во зло, и в былые времена люди извращенные прибегали к ней для обострения плотских чувств. Однако некоторые доктора все еще применяли ее при лечении судорог и тяжелой меланхолии, несмотря даже на нежелательные побочные последствия, как то: галлюцинации, обезвоживание, а часто и гнетущий страх света. Маленькая доза дурмана возбуждала биение сердца, взбадривала нервную систему, почему и считалось, что он способствует плотским страстям. Однако в больших дозах датура могла парализовать все мышцы тела.

Datura stramonium. Аптекарь кончил писать и вручил склянку Ротье.

— Меня очень радует, — сказал он, — когда врачи применяют старинные лекарства, а не нынешние новомодные снадобья. Могу ли я осведомиться, доктор, для какого недуга вы ее используете?

— Прискорбный случай, — негромко ответил Ротье. — Я использую ее для лечения молодого человека, который поражен опухолью у основания черепа.

— Помилуй меня! — Аптекарь покачал головой. Приступив к отмериванию опия, он заговорил о войне и ее бесцельности; и о том, как французские язычники, бесчинствующие по всей Европе, уже, конечно, скоро примутся составлять баржи борт к борту, нос к корме через Пролив, чтобы добраться до берега Англии и перебить всех ее честных йоменов, как перебили своих собственных.

— Прошу у вас прошения, сэр, как вы француз, — добавил он, когда Ротье, заплатив, ждал сдачи, — только вы же не из них, не из этих якобинцев, так ведь? Разумеется, нет, не то бы вас тут не было. Скажите мне, это правда, что некоторые ваши соотечественники погружали в барки тюремных заключенных вместе с женщинами и детьми и топили их в реке, потому что гильотина работала слишком медленно?

Ротье взял склянки.

— Это правда, — сказал он негромко. — Те, кто у власти в Париже, безжалостны.

Он вышел на улицу к своей лошади. Прерывистый солнечный свет озарял улицы, пока он вел кобылу к конюшне позади гостиницы «Белый кабан», где оплачивал стойло. Затем прошел по Игл-стрит и поднялся по лестнице в свое жилище.

Ротье снимал две комнаты, спальню и гостиную, которую превратил в кабинет. Стены там почти были невидимы за книжными полками и аптечными шкафчиками. В углу стояло бюро, и к нему он направился, сняв шляпу и пальто.

На бюро лежали развернутые карты звездного неба, искусно вычерченные на пергаменте. Он бережно сдвинул их в сторону, затем отпер ящичек и достал маленькую книгу. Черный кожаный переплет настолько истерся и выцвел, что прочесть позолоченные буквы на корешке удалось бы лишь с трудом — «Мифология Лефевра». Книга эта была всего лишь простым справочником о богах и героях легенд античного мира, такого рода томик когда-то мог служить любимым спутником какого-нибудь школьника.

Он положил томик на бюро и открыл его на странице с закладкой — вьющимся рыжим локоном, стянутым голубой лентой.

Взяв локон, он прижал его к губам, и на миг ему почудилось, будто волосы хранят отзвук нежного благоухания, быть может, благоухания цветов Прованса, то, которое когда-то казалось ему ароматом самого Рая.

Медленно он прочел страницу, на которой открылся томик:

«Селена. В греческой мифологии богиня луны и сестра солнца. Пока Эндимион, ее возлюбленный, погруженный в непробудный сон, лежал в пещере в горе Латмос, Селена еженощно навещала его, пела ему и осыпала его тело цветами. Художники часто изображают ее прекрасной женщиной с рыжими волосами и в венце…»

Устало протянув руку за пером и листом бумаги, Ротье начал писать.

* * *

Солнце медленно восходило за рваными тучами, и одна за другой угасали звезды. По всему европейскому континенту бушевали войны и сокрушались государства. Бравую новую Французскую республику, ведомую воинственным Конвентом, раздирали внутренние противоречия; ее граждане голодали, а урожай погибал на неубранных нивах. Голландия и Пруссия уже склонили головы перед горячечной мощью Республики; Испания отступала, Австрия же, чтобы удержать свои границы, молила об английском золоте. Разбитая английская армия была в полнейшем беспорядке вышвырнута из Бремена, и французские силы теперь сосредотачивались на всем побережье Нидерландов, готовясь к переброске в совсем иные места. На умытые дождем берега Англии.

Этой ночью главные министры английского короля не спали. Нет, они спорили за надежными дверями и почесывали в своих напудренных, прикрытых париками затылках над предложением, чтобы армии французских роялистов в изгнании, которая под командованием генерала Пюизе уже разбилась на полки, были предоставлены английские корабли и оружие для тайной высадки на берегах Франции. Одни министры мямлили. Другие хмурились и молчали, прикидывая. Пока важные персоны обсуждали, пока листы бумаги доставлялись туда-сюда между тайными кабинетами Уайтхолла, юный мальчик-король Людовик, известный своим тюремщикам как Капет, медленно умирал в гнусной французской тюрьме, и недуг истончал его кости.

Вверху высоко-высоко за тучами и пылающим солнцем, звезды в ожидании прихода ночи располагались неблагоприятно.

VII

Не найдется человека столь тупого и неповоротливого умом, с головой, так пригнутой к земле, что он ни разу не выпрямился и не воспрял всей душой к созерцанию звездных небес, особенно когда какое-нибудь новое чудо не появится, будто горящий в небе маяк. Клянусь честью, нельзя избрать более возвышенного изучения.

СЕНЕКА. Questiones naturales, VII. De Cometis (circa A.D. 62–65,)[4]

Александр Фредерик Уилмот, церковный регент, органист, астроном-любитель, а также единоутробный брат Джонатана Эбси, дал глазам привыкнуть к мраку, обволакивавшему крышу его домика в Кларкенуэлле и приготовился вести зрительные наблюдения при помощи своего драгоценного телескопа, а его лицо просияло выражением, близким к экстазу. Много вечеров было отдано тщательнейшим усилиям — полированию, подгонке, измерениям для усовершенствования двухфутового рефлектора, но наконец-то инструмент был совершенно готов. Ночное же небо, безоблачное и безлунное, также было совершенным. Небесный купол ожидал его исследований, будто некий дальний неизмеримый океан.

Звезды были страстью Александра Уилмота. Он не знал счастья превыше, чем в подобную ясную ночь, не без труда, неуклюже выбравшись на окруженную парапетом крышу своего маленького жилища, тесно примыкающего к таким же домикам слева и справа сразу за Сент-Джонс-сквер, свободно повернуться спиной к дыму и саже города к югу, как и к темным полям, уходившим к Ислингтону на севере; свободно поднять свой взгляд и вместо них созерцать блистающий балдахин полуночного неба. Он проводил тут много часов с телескопом под рукой, опустившись в удобное деревянное кресло, покоящее его пухлое, довольно-таки короткое туловище, и с теплым пледом, оберегающим его колени от цочного холода. Когда-то Александр плавал штурманом на судах, бороздивших южные океаны. Много ночей проводил он в дреме на открытой палубе, а над мачтами свершали круг великие звездные скопления Магеллановых Облаков, будто серебряные покрывала на глубокой бархатной синеве неба. Хотя он бережно лелеял воспоминания об их красоте, ему осталось и другое, менее нежащее напоминание о времени, проведенном в морях, ибо свирепые зимние ветры Атлантики оставили ему на память ноющее окостенение суставов, и облегчение ему приносили только ласковые руки Дэниэля, юного слуги и милого товарища, бережно и умело его растиравшие. И еще он совсем ослеп на правый глаз — судьба многих штурманов, которые слишком долго определяли положение солнца в разгар дня.

Однако, если погода была слишком скверной для наблюдения за звездами или небо закрывали облака, Александр продолжал свои астрономические занятия внутри дома. Ведь он был незаурядным математиком, и этот дар в совокупности с его осведомленностью в звездах принес ему некоторую приятную известность среди тех, кто разделял его интересы. Поселившись в Кларкенуэлле восемь лет назад, Александр занялся изучением теорий эльзасского ученого Иоганна Генриха Ламберта, которому удалось незадолго до смерти математически описать движение Юпитера и Сатурна. Александр сам тоже по-новому взглянул на орбиты планет-гигантов и возмущений, на них воздействующих. Эти труды мало-помалу привлекли к его имени внимание других более прославленных астрономов.

Самым же прославленным астрономом из них и в Англии, и во всем мире был Вильям Гершель, великий ганноверский наблюдатель небес и изготовитель телескопов, который вместе со своей сестрой и помощницей Каролиной поселился в Англии навсегда. Четырнадцать лет назад Гершель открыл небесное тело, которое наименовал Георгианской планетой в честь своего короля. С тех пор астрономы по всей Европе пытались определить ее необычный небесный путь. Александр изложил собственные теории о ее орбите в научных журналах, и, к великому своему удивлению и тихому восторгу, вступил в переписку с самим великим Гершелем. Гершель в опубликованной статье признал полезность предположений Александра. А это, в свою очередь, привело к обмену идей со знаменитым французским ученым Лапласом. Для скромного бывшего штурмана корреспонденты поистине великие.

И все же, несмотря на такие математические достижения, прямое наблюдение за звездами оставалось главной любовью Александра. Всякий раз, когда он собирал телескоп и ласковыми пальцами нацеливал его в небо, им овладевала тайная мечта, в которой он едва осмеливался признаться самому себе, не говоря уж о ком-либо другом: что, быть может, и он, подобно Гершелю, когда-нибудь станет известен как открыватель новой планеты.

Он был отнюдь не единственным с такой мечтой. По всей Европе астрономы после открытия Гершеля искали в небе еще одну планету, объединенные убеждением, что неоткрытое небесное тело, если оно существует, должно находиться в непропорционально большом промежутке между Марсом и Юпитером. В начале семнадцатого века Кеплер указал на огромное расстояние между этими планетами; а менее тридцати лет назад профессор математики Виттенбергского университета Иоганн Тициус подтвердил эту гипотезу, представив график, демонстрирующий, что средние расстояния планет от Солнца являют поразительную числовую последовательность, причем между Марсом и Юпитером один член этой последовательности явно отсутствовал.

«Если взять расстояние Земли от Солнца за 10, то расстояния других планет — от самой ближней, Меркурия, до самой дальней, Сатурна, — будут примерно соответствовать следующим числам:

Если вычесть число четыре из каждого, то результатом явится последовательность: 0, 3, 6, 12, 48 и 96 — поразительный, хотя и очень простой ряд (кроме начальной цифры) удвоений, тем более примечательный из-за нежданного пробела, где следовало бы стоять числу 24; оно, несомненно, должно знаменовать позицию планеты, исчезнувшей между Марсом и Юпитером».

Так писал Тициус, а Иоганн Элерт Боде, назначенный в 1772 году директором берлинской обсерватории, сделал очень много, чтобы привлечь внимание к числам Тициуса. «Возможно ли поверить, — вопрошал он, — что Творец Вселенной оставил бы позицию между Марсом и Юпитером пустой? Разумеется, нет».

А затем — открытие Гершеля. Если удалось обнаружить одну планету впервые с дней античности, так почему бы и не еще одну? Более того: Георгианская планета Гершеля, орбита которой находилась за орбитой Сатурна, с ошеломляющей точностью укладывалась в закон Тициуса — Боде. Было установлено, что она обращается вокруг Солнца на расстоянии, в 19,6 раз превосходящем расстояние от него до Земли. Число это, умноженное на десять с вычетом четырех, равнялось 192, то есть следующему числу арифметического ряда Тициуса.

И потому повсюду наблюдатели неба возобновили свои розыски в разрыве между Марсом и Юпитером, мечтая объявить своим какое-нибудь новое небесное тело. Грезил об этом и Александр, причем с большими основаниями, чем другие, так как чуть менее двух лет назад он две ночи подряд словно бы видел ее.

Сначала он было подумал, что это неяркая звезда восьмой величины, в одну ясную октябрьскую ночь светившаяся низко в Рыбах. Но им овладело сомнение, так как это была не та звезда, которую он видел там прежде. Он сверился со своими каталогами, но не сумел ее определить. Он тщательно отметил ее позицию и на следующую ночь ждал ее. И увидел, что она движется. Значит, это была не звезда, и он тут же обнаружил, что ее края слишком четкие, слишком ясно очерчены для кометы.

Он старался сохранять спокойствие, но неизбежно в его памяти всплыли прославленные заметки Гершеля после первого наблюдения Георгианской звезды:

«В Квартилии вблизи Зеты Тельца, в нижнем из двух находится любопытная либо Туманная звезда, либо, быть может, Комета…»

Александр нетерпеливо ждал следующей ночи, чтобы проследить путь неведомого объекта. Но его постигло тяжкое разочарование: небо было затянуто тучами и оставалось затянутым еще несколько последующих ночей, а затем прибывающая луна лишила его заветной добычи. И таким образом, когда небеса вновь прояснились, он потерял зодиакальный путь таинственного небесного тела.

Однако он навеки запомнил ту упоенную минуту восторга, когда поверил, что открыл исчезнувшую планету. И продолжал грезить, что в одну прекрасную ночь вновь ее найдет.

Нынче же он намеревался наблюдать небо с куда более скромной целью: он надеялся, что безлунный мрак позволит ему заняться Лебедем, на его взгляд, самым примечательным созвездием небес в начале лета, увенчанным сверкающим алмазом Денеба. И потому Александра поджидала ночь тихой радости — он намеревался вести наблюдения, пока через два часа после полуночи на юго-востоке не взойдет Юпитер. Небо обещало оставаться ясным, и даже прохладный ночной ветерок против обыкновения задувал откуда следовало, принося с собой душистое дыхание лугов на севере вместо смрада дымящих печей, обжигающих кирпичи в Холлоуэе. Однако тихая умиротворенность длилась недолго.

Услышав шаги Дэниэля, торопливо взбегающего по узкой железной лестнице, ведущей на крышу, он в удивлении оглянулся: Дэниэль редко отрывал его от телескопа.

— К вам пришли, — сказал мальчик, вцепившись в железные перила и неуверенно шурясь во тьму крыши.

— Кто?

— Не знаю…

В голосе Даниэля звучал страх. Страх охватил и Александра, потому что ночные посетители навещали его и прежде. Он неуверенно поднялся из своего кресла. Двенадцатый час. Кто мог прийти к нему в такое время?

С тяжелым сердцем он закрыл зеркало телескопа, заметив, как вздрагивают его руки. И попытался успокоиться.

— О, Денеб, — прошептал он, — Алголь, звезда-демон, и красавица Капелла! Подождите меня. — Затем он машинально проверил, не сбился ли на сторону его парик и что на лацканах его потертого сюртука не осталось пятен вина или соуса: дух щегольской элегантности давался Александру Уилмоту нелегко, а особенно в подобные минуты, когда его сердце бешено колотилось, а во рту пересохло от страха.

Как мог быстрее он спустился по крутой лесенке со своей воздушной вышки, вне себя от ужаса, что его прошлое вновь ему угрожает.

В декабрьскую ночь полтора года назад Александр вошел в трактир «Лебедь» на Вир-стрит в сопровождении молодого человека, с которым познакомился в кофейне поблизости. Он был итальянцем по имени Люка с оливково-смуглой кожей и мягкой манерой речи и поведал Александру о своей любви к музыке. В «Лебеде» Люка, видимо, знали, и ему тут же была предоставлена комната наверху. Александр, когда они распили первую бутылку вина, начал забывать свою стеснительность. Но и тогда он все еще моментами колебался. Но Люка задул свечи одну за другой и мягко улестил его к интимному сближению.

Александр навсегда запомнил потрясение, которое испытал, когда, едва все завершилось, Люка холодно потребовал денег. Очень большую сумму. И не в уплату за умелые услуги — этого Александр ожидал, зная, как обделываются такие дела, — нет, молодой итальянец оказался шантажистом.

Александр скоро понял, что не был его единственной жертвой. Люка входил в компанию мужчин, которые в «Лебеде» и других подобных заведениях в окрестностях Вир-стрит систематически обирали таких, как Александр. Некоторое время зловещие гости являлись в дом Александра по ночам, требуя денег, тревожа соседей и ввергая самого Александра в горячку страха. Чтобы платить им, он продал все самое дорогое — свои бесценные книги, золотые часы, любимый телескоп, верный спутник во всех его путешествиях. Но этого оказалось недостаточно, и в конце концов его мучители объявили ему, что либо он раздобудет еще денег, либо его имя вместе с именами других, попавших в ту же ловушку, сообщат магистратам.

Александр знал, какую враждебность вызывали такие обвинения. Правда, после того, как в Лондоне кого-то повесили за содомию, прошло целых двадцать лет, но она по-прежнему осталась преступлением, каравшимся смертью. Обвинения в ней предъявлялись часто и всякий раз создавали атмосферу такой истеричной враждебности, что обвиненные, даже если и были оправданы, не могли уже вернуться к привычной жизни, а газетные листки разжигали пугающие разговоры об иностранном растлении нравов, о кознях дьявола против честных англичан.

Наконец Александру пришлось признать, что у него нет иного выхода, кроме как воззвать о помощи к своему единоутробному брату Джонатану Эбси. И Джонатан спас его, использовав свое служебное положение. Джонатан спас Александра от тюрьмы и положил конец угрозам шантажистов. Однако Александр обнаружил, что терпеть открытое презрение своего брата было едва ли не тяжелее, чем страх перед ночными просителями. Когда все завершилось, Джонатан более чем ясно дал понять, что больше не желает видеть Александра. И потому Александр был ошеломлен, когда, войдя в свою маленькую гостиную на втором этаже, в дрожащем озарении двух свечей он увидел, кто сидит там. — Сердце словно съежилось у него в груди, а то, что последовало, вытеснило блеск звезд из его мыслей.

— Что, Александр, — сказал Джонатан Эбси, — я оторвал тебя от созерцания звезд? Ну-ну. Времени прошло много, и ты мог бы постараться сделать вид, что рад меня видеть. Пусть даже притворно.

Он медленно встал, и кислота его голоса, который Александр не слышал вот уже полтора года, будто выгравировала что-то в наступившем молчании. Александр вдруг ощутил, какой жалкой, какой унылой выглядела комната с ее пустым камином и темными дубовыми панелями. Запах дешевых сальных свечей неприятно смешивался с чуть заметным, но едким запашком соседней пивоварни, запашком, который в определенные ночи неизменно просачивался в его окна, как бы плотно он их ни закрывал. Он сказал быстро:

— Ты! Чего тебе надо? — и его голос задрожал от страха, что Джонатан пришел предупредить, что ему все-таки пусть с запозданием, но будет предъявлено обвинение за произошедшее на Вир-стрит.

— Ты уже догадался, Александр, — сказал Джонатан, — что это не светский визит.

— Мне это и в голову не приходило, — еле выговорил Александр. — Прошу, объясни побыстрее, зачем ты здесь.

Джонатан продолжал молча смотреть на него, и его синие глаза были холодными — холодными, будто Вега, почудилось Александру. Он заметил, что пол-лица его брата покрывал свежий синяк и что движения его неуклюжи, будто он подавляет какое-то внутреннее недомогание.

— Почему, Александр, ты так испугался, увидев меня? — негромко спросил Джонатан. — Ты же не наведался снова в свой грязный притон на Вир-стрит, верно? Или еще какое-нибудь другое схожее заведеньице? Если так, еще раз выручить тебя я не смогу. Ты ведь знаешь, верно? Ты понимаешь, что расхлебывать все последствия ты будешь сам?

У Александра больно защемило в животе, ладони вспотели.

— Я туда не ходил. Ты должен знать, что нет, что я никогда больше не пойду…

— Ну, уповаю, ты говоришь правду. — Джонатан резко повернулся спиной к брату и начал расхаживать по комнате, трогая то бесценный клавесин Александра, то его ноты, его флеймстидовский Atlas coelestis[5], его чувствительные разметочные циркули. При каждом прикосновении Александр вздрагивал, но наконец Джонатан перестал рыскать по комнате и остановился прямо перед ним.

— Я пришел получить сведения, братец. И чем быстрее ты мне ответишь, тем быстрее я уйду. — Он сунул руки в карманы сюртука. — Скажи мне, ты знаком с какими-нибудь живущими в Лондоне французскими астрономами?

Александр растерялся.

— С французскими астрономами?

— Ты слышал, что я сказал.

— Некоторые мне известны. — Он чувствовал, что голос его переходит в глупое бормотание. — Я иногда слышу про них, так как у них есть связи с Товариществом Тициуса, с наименовавшим себя так обществом наблюдателей звезд… Но тебя же не могут интересовать эти люди? — Он слишком хорошо помнил презрение своего сводного брата к астрономии и всем, кто ею занимался. Однако Джонатан, все так же внимательно всматриваясь в него, сказал:

— Как знать? Расскажи, что тебе известно о них.

— Товариществом Тициуса, — быстро начал Александр тихим беззвучным голосом, — называет себя группа астрономов разных стран, посвятивших себя поискам неоткрытой планеты, предсказанной немецким профессором по имени Тициус и другими после него.

Он отвлекся, увидев, как Джонатан с руками в карманах прислонился спиной к клавесину.

— Продолжай, — нетерпеливо потребовал Джонатан.

— …предсказанной немецким профессором Тициусом и другими после него. Полагают, что исчезнувшая планета находится между Марсом и Юпитером…

Совсем недавно в уединении своего приюта на крыше он размышлял о теории Тициуса с тихим восхищением, однако он не испытывал ни малейшей радости, излагая теории немца своему сводному брату. А Джонатан, казалось, тоже не испытывал никакой радости, выслушивая их. Он слушал, но его лицо оставалось хмурым, пока Александр, запинаясь, говорил про арифметическую последовательность в расстояниях планет от Солнца.

— И потому, — заключил Александр, спотыкаясь на каждом слове, — члены Товарищества Тициуса переписываются друг с другом, сообщая свои наблюдения. Члены его есть в Париже, и в Риме, и в Берлине… Прошу тебя! Мой клавесин, он очень хрупкий, Джонатан. Осторожнее..

Джонатан с внезапным толчком отошел от инструмента, заставив завибрировать все струны.

— Хватит болтать о звездах и планетах, — сказал он. — Просто ответь, сам ты знаком с кем-нибудь из них?

— Лично нет…

— Так от кого ты слышал про них?

Александр замялся.

— Мой друг Персиваль… Персиваль Оутс, оптик, изготовляющий очки, корректировал некоторые их инструменты.

— Он называл тебе фамилии этих людей, этих французов?

— Если и называл, — в отчаянии ответил Александр, — я их не запомнил.

Губы Джонатана сжались. Тяжелой походкой он отошел к окну с еще не задернутыми занавесками. Минуты две он вглядывался в кларкенуэллскую ночь, а Александр в ожидании неимоверным усилием воли заставлял себя сохранять неподвижность. Затем Джонатан отвернулся от окна, и в мерцании свечных огоньков Александр увидел, что покрытое синяками лицо его брата выглядит более измученным, чем в последний раз, когда он его видел, а синие глаза были усталыми, такими усталыми, что Александр спросил себя, не отняла ли смерть дочери у Джонатана нечто более жизненно важное, чем сама жизнь.

— Ты знаешь, что ты у меня в долгу, — сказал Джонатан, нарушая молчание.

— Да. Да. Я всегда это признавал.

— Не думаю, что ты понимаешь, в какой мере ты мой должник. Но это побоку. Слушай, Александр. Я хочу, чтобы ты кое-что сделал для меня. Я хочу, чтобы ты побольше узнал про французских астрономов в Лондоне. Я хочу, чтобы ты присоединился к их Товариществу, их обществу, или как там они себя величают, и сообщал мне.

Александр в ошеломлении забыл Про страх.

— Но я не знаю, где они живут. Я даже не знаю, кто они.

— Так узнай, — сказал Джонатан. Голос его остался спокойным, но в нем вновь зазвучала угроза. — Посещай их. Разговаривай с ними о звездах.

— Зачем?

— Затем, что они меня интересуют, братец. Разве этого недостаточно?

— Но что, если у меня не получится? Если они не захотят принять меня в свой круг?

— Александр, — сказал Джонатан. — Александр, иногда ты выводишь меня из себя. У тебя же есть заслуги, верно? Разве ты как-то не помог Гершелю в каком-то важном его исследовании?

— Несколько лет назад я высказал кое-какие соображения об орбите его новой планеты, и он меня поблагодарил…

Джонатан пожал плечами.

— Ну вот! Чего еще требуется, чтобы ты произвел на них впечатление? — Он шагнул вперед. — Мне нужны сведения об этих французах. Мне нужны их имена, нужно знать, чем они занимаются. Нужно знать, где они живут. — Он устремил на сводного брата беспощадный взгляд. — Даю тебе неделю. Не дольше. Ты знаешь, где меня найти, верно?

— Да. Но…

— Думаю, ты меня не подведешь, Александр. — Джонатан уже направился к двери. — И помни: чем раньше ты начнешь, тем раньше это кончится для нас обоих.

И он ушел. С площадки лестницы Александр следил, как его брат исчез в темноте прихожей. Он напрягал слух, пока не услышал, как хлопнула тяжелая входная дверь. И устало начал ждать неизбежного.

Он знал, что шум, с каким ушел Джонатан в столь поздний час, обеспокоит старую Ханну, живущую в комнатах внизу. А стоило чему-нибудь ее потревожить, как Ханна принималась лихорадочно выкрикивать слова Библии. И теперь Апександр с тяжелым сердцем услышат, как ее голос все повышается в безумном бормочущем заклинании:

— «Краса твоя, о, Израиль, поражена на высотах твоих…»

Ханна жила с дочерью, старой девой. И теперь до Александра донесся голос дочери. Она пыталась успокоить старуху, уговорить ее отойти от двери, которую та открыла в общую прихожую.

— Тш-ш, матушка. Замолчи.

Александр быстро спустился на несколько ступенек и прищурился в сумрак прихожей. Ханна вышла туда в вылинявшей бумазеевой сорочке, седые волосы космами рассыпались по плечам. Ее дочь, держа подсвечник, свободной рукой тянула старуху за плечо. Александр крикнул вниз:

— Мой гость ушел, Ханна. Тревожиться не из-за чего. Мне очень жаль, что вас побеспокоили.

Старая Ханна посмотрела вверх круглыми неверяшими глазами, но замолчала. Дочери наконец удалось увести ее.

После этого Александр вновь поднялся на крышу, однако ночь больше ему не принадлежала. Его руки на телескопе тряслись, взгляд утратил пристальность, а после горящей внизу свечи его глазам, знал он, придется вновь свыкаться с темнотой, чтобы различать что-то, кроме ярчайших звезд. Еще он обнаружил, что от волнения не закрыл зеркало телескопа как следует, и его затуманила ночная роса.

Он протер правый глаз, который тоже был затуманен, но слепотой, а левым следил за Вегой почти прямо над его головой, сразу опознаваемой по стальному голубому блеску. Но она напомнила ему глаза брата, а потому он быстро перевел взгляд на Полярную звезду в ручке ковша Малой Медведицы, известный знак постоянства для людей в море.

Постоянство? А, нет! Великий ученый Лаплас верил, что законы, управляющие Вселенной, неизменны, однако Александр не мог с этим согласиться. Как можно не понять, что всеми нами управляет лишь случай? Как можно не видеть, что самые ошеломительные вычисления, на какие способен человеческий мозг, могут быть перечеркнуты появлением нежданного метеора, или взорвавшейся звездой, или постепенным беспощадным притяжением небесных гигантов?

Или появлением синеглазого единоутробного брата Джонатана, который всегда презирал своего старшего брата; Джонатана, суть обязанностей которого была для Александра книгой за семью печатями, кроме того факта, что он занимался чем-то секретным по поручению правительства в каком-то безымянном правительственном департаменте; Джонатана, чье лицо покрывал страшный синяк, а глаза были стальными, как Вега, если только их не затуманивала усталость, или горечь, или обе вместе…

Александр услышал, как колокол церкви Святого Иоанна отбивает полночь, и в последний раз обвел взглядом дразнящее изобилие ночного неба. Где-то там царила небесная гармония, где-то там царили порядок и мир, и на мгновение его жаждущее сердце вознеслось высоко над крышами низменного Кларкенуэлла, далеко-далеко от тягостности, оставленной таким несвоевременным визитом Джонатана. Он вспомнил последовательность чисел Тициуса, которую так неуклюже, так беспомощно пытался объяснить сводному брату; и вновь задал себе вопрос: зачем Джонатану потребовались сведения об этих астрономах?

Его пробрала дрожь, а так как ночной воздух становился холоднее и холоднее, он с тяжелым сердцем начал все убирать. Посмотрел на северо-запад, на темные луга и пустоши, которые тянулись за пустынной дорогой к Хэмпстеду. Далеко за деревьями он различил дымящиеся печи Бэгнигг-Уэлса, чей смрадный чад загрязнял сельские просторы даже в столь поздний час. Он повернулся и спустился вниз.

Дэниэль догадался, что в эту ночьего хозяин больше не станет наблюдать звезды, и уже приготовил ему ванну в спальне. Мальчик зажег свечи, а также и огонь, чтобы согреть знобкий воздух. Теперь он ждал, чтобы помочь Александру, но в его широко раскрытых глазах все еще прятался страх, вызванный ночным посещением.

— Все хорошо, мой милый, — ласково сказал Александр. — Этот человек не может причинить нам вреда. Но я сожалею — так сожалею! — что он испугал тебя. Ты, должно быть, устал. Тебе следует лечь спать.

Он разделся и опустился в теплую воду, как всегда, испытывая отвращение к дряблым белым складкам на своем животе, к своим тощим ногам. Он подумал, что Дэниэль ушел спать, но мальчик вернулся с маленьким глиняным сосудом в руке. Молча Дэниэль откупорил сосуд и начал втирать мазь в напряженные плечи своего хозяина. Александр чувствовал, как пальцы мальчика разминают ноющие узлы усталости.

— Я думал, вы утомились, — сказал Дэниэль своим кротким голосом. — Теперь стало легче?

Александр благодарно вздохнул.

— Да. Да, очень помогло, благодарю тебя.

Он купил Дэниэля, когда торговое судно, на котором он служил штурманом, девять лет назад зашло в гавань Маврикия на длинном пути к Индиям. Карьера Александра тогда уже клонилась к закату, иначе он не нанялся бы на этот более чем непотребный корабль.

В гавани Порт-Луиса они задержались на несколько дней для починок. Большинство команды коротало время, напиваясь до бесчувствия под жарким солнцем. Александр, изнемогая от скуки, забрел на рынок и там он увидел мальчика, не старше семивосьми лет и маленького для своего возраста. Его, несомненно, били, морили голодом и подвергали другим насилиям. Александр испытал что-то вроде гнева, который придал ему мужество. Он свирепо торговался с хозяином мальчика и купил его за несколько монет. В том, что офицеры на судах вроде этого обзаводились личными рабами, ничего необычного не было. И Дэниэль стал рабом Александра, хотя он предпочитал называть его слугой. Мало-помалу мальчик научился доверять ему, и его раны зажили.

Мальчик был красив — смуглая кожа, темные широко посаженные глаза, все еще до конца не утратившие доверия к людям. Как просто было бы предать это доверие! Александр мог бы неплохо подзаработать, еженощно продавая его во время долгого обратного плавания в штилевую погоду, когда ветры не задували, чтобы наполнить их паруса, а вверху с ясных теплых небес им сияли Южный Крест и указывающие на него Альфа и Бета Центавра, напоминая им, что они тут чужие, выговаривая им за медлительность. Моряки, изнывая от скуки и безделья, предавались под насмешливыми звездами многим животным гнусностям. Но Александр оберегал Дэниэля от них, сытно кормил его, накладывал мазь на его болячки, учил его началам грамоты и математики и наглядно объяснял ему чудеса неба. К своему удовольствию он нашел в мальчике способного и любознательного ученика, и когда плаваниям Александра пришел конец, Дэниэль остался с ним.

К решению расстаться с морем Александра в конце концов понудил не только артрит, уже начавший глубоко въедаться в его кости, но и — что было даже еще более серьезно — порча зрения. Для старых судов, на которых он плавал, навигаторское искусство все еще опиралось на положение Солнца. Александр как мог оберегал глаза, неизменно пользовался астролябией, определяя положение Солнца в зените, и все-таки начал слепнуть на правый глаз. Воспользоваться левым значило бы, что и этот глаз неизбежно стал бы таким же незрячим, молочно-белым, как и правый, и потому Александру пришлось смириться с тем, что его морская карьера завершилась.

Когда-то, прежде чем заняться навигацией, он успешно изучал музыку. И, уйдя на покой, решил стать учителем музыки и органистом и на эти скудные заработки смог поселиться в одном из деревянных оштукатуренных домиков возле церкви, где играл во время служб и настраивал колокола. Дэниэль жил с ним, его слуга и дорогой его сердцу друг.

Теперь Дэниэль опять протянул руку за сосудом, но Александр, заметив, что мальчик падает от усталости, остановил его, ласково сказав:

— Нет, мой милый. Не надо. Ты устал. Ложись спать, остальное предоставь мне.

Дэниэль наклонил голову и молча убрал сосуд. Александр следил, как Дэниэль выкатывает из-под его, Александра, кровати свое низенькое ложе на колесиках в угол, готовясь ко сну, и внезапно понял, что на несколько драгоценных секунд совсем забыл про своего брата Джонатана.

«Возлюбленный мой принадлежит мне, а я ему, он пасет между лилиями,
Доколе день дышит прохладою, и убегают тени».

VIII

Нельзя надеяться, что обстоятельства касательно состояния Франции станут благоприятнее, нежели теперь. Огромное преимущество незамедлительного действия должно быть очевидным, причем любой ценой действия наступательного.

Переписка министерства иностранных дел Лорд Гренвиль Идену (Лето 1795)

Рано на следующее утро Джонатан Эбси, крепясь против солнечного света, прошел пешком от Брюер-стрит по Хеймаркету и мимо Кингс-мьюз до Уайтхолла. Шагая по таким знакомым улицам, он все больше убеждался, что никогда еще не видел Лондона в столь боевой готовности. Солдаты из Тауэра и из казарм при Сент-Джеймском дворце попадались ему на глаза повсюду, придавая широко обсуждаемой возможности вторжения дополнительную реальность. А на плацу перед казармой конной гвардии выстроился батальон пехотинцев, чьи ало-белые мундиры выглядели особенно ярко на фоне классически серого каменного фасада. Перед строем медленно проезжали офицеры на прекрасных конях. Джонатан остановился, глядя на них, пока не раздалась команда, и солдаты не замаршировали в слепящем солнечном свете в сторону Сториз-Гейт и Вестминстера.

Эти солдаты составляли цвет лучших полков. Прочие на лондонских улицах в подавляющем большинстве были необученными новобранцами, желторотыми юнцами, заманенными в армию опытными офицерами-вербовщиками. И в довершение — тюремная голь, соблазненная обещанием помилования. Джонатан слышал, что Уильям Питт недавно заявил в парламенте о необходимости безотлагательно набрать еще пятнадцать пехотных батальонов ввиду угрожающей стране опасности.

Однако Джонатан, как и многие другие, задавался вопросом, а где удастся отыскать все эти пополнения? А еще он подозревал, что и тридцать батальонов пехоты не возместят недавних катастрофических потерь во Фламандской и Вест-Индской кампаниях.

Ступал он осторожно. Тело все еще ныло от побоев, которые он вытерпел за «Ангелом» две ночи назад, а кожа вокруг глаза темнела синяками. Накануне днем он побывал у лекаря проверить, не сломаны ли ребра. Узнал, что нет, но все равно болели они чертовски.

Затем он посетил полицейское управление на Бау-стрит, где, как сказал Бентхем, он мог навести справки про смерть весной рыжеволосой девушки. Там ничего не знали, но он обошел еще несколько участков, задавая вопросы упрямо, почти исступленно, и выяснил, что не одна, а две рыжеволосые девушки записаны убитыми После смерти его дочери в прошлом июне. Первая, Джейн Парсонс, юная уличная девка, была убита в прошлом ноябре. Вторая, Бесси Шарп, семнадцати лет, прислуживавшая в уайтчейпелском трактире и подрабатывавшая как шлюха, была убита в марте. Обеих задушили. У обеих следы на шее соответствовали использованию чего-то более гладкого, чем веревка. И поиски их убийцы не продвинулись ни на йоту.

Джонатан подумал: «Я платил сыщикам, чтобы они узнали для меня все это. Мне обязаны были сообщить эти сведения. Мне следовало бы знать про эти смерти…»

Угрюмый констебль в Уайтчейпелском полицейском участке отвечал на его вопросы о Бесси Шарп одним-двумя словами. Когда он туда зашел, никого из начальства там не было. Но в Хэттон-Гарден, где была записана смерть Джейн Парсонс, Джонатан побеседовал с платным магистратом Аароном Грэхемом, который выслушал его с некоторым сочувствием.

— Две ночи назад убили молодую женщину, — с горячностью объяснял Джонатан, наклоняясь к Грэхему через большой разделявший их стол. — Ее задушили удавкой, не оставившей ссадин. У нее, как и у остальных, волосы были рыжими. Три смерти, и все такие похожие: Джейн Парсонс, Бесси Шарп, Присс из «Голубого колокольчика». По-моему, их всех убил один человек. — Он положил на стол выписки, которые сделал касательно смерти Бесси и Присс.

— Вы не упомянули свою дочь, — сказал Аарон Грэхем негромко. — Вы думаете и о ней?

Джонатан промолчал. Потом он сказал:

— О ней я думаю не переставая.

— Да, — сказал Грэхем. — Да, конечно, прошу прощения.

В Хэттон-Гарден Аарон Грэхем был прямо назначен Министерством внутренних дел. Он пользовался большим уважением, и его влияние распространялось далеко за границы официальных пределов его должности. Джонатан вновь наклонился вперед.

— Вы не оказали бы мне одну услугу, мистер Грэхем? Не отправите ли новый доклад об убийстве этих трех девушек главному магистрату? Ведь после девушки в «Голубом колокольчике» должны быть приняты какие-то официальные меры?

Грэхем заколебался. У Джонатана упало сердце. Грэхем сказал:

— Я был бы очень рад помочь вам. Но…

— Но они были шлюхами, — горько докончил Джонатан.

Грэхем развел руками.

— Система вам известна не хуже, чем мне.

— Но они были такими юными. И не заслуживали подобной смерти.

Грэхем решительно встал и собрал бумаги, принесенные Джонатаном.

— Я сделаю, что смогу, — сказал он. — Ну конечно.

Джонатан тоже встал, чуть пошатываясь из-за затвердевающих синяков и разламывающейся головы. Он пожал руку Грэхема.

— Благодарю вас, — сказал он.

Вот так на следующее утро он устало явился на место своей службы, поднимаясь по лестнице очень медленно, потому что за ночь его ушибы вызвали окостенение. Его кабинет находился в здании, носившем название Монтегю-Хаус, где нижний этаж занимало Министерство торговли, а Министерство внутренних дел — второй. Здесь он в качестве сборщика и передатчика государственных бумаг получал словно бы нескончаемый поток подозрительных почтовых отправлений, которые пересылали ему с указанием на разные степени неотложности портовые агенты, почтмейстеры и блюстители порядка в графствах: в эти беспокойные времена они писали о зреющих бунтах и измене во всех английских графствах. Газеты, местные листки и даже журналы Корреспондентского общества — все было зерном для жерновов Джонатана; однако главной его обязанностью было проверять перехваченные письма иностранцев, временно задержанные перед отправкой их пакетботом на Континент. Авторами подавляющего большинства их были французские беженцы, переполнявшие Лондон и без исключения подозреваемые бдительными агентами Министерства внутренних дел в шпионаже. Иногда такие письма казались Джонатану достаточно важными, чтобы быть показанными его начальнику Поллоку. Они могли быть представлены и выше, иногда даже и очень-очень высоко, поскольку начальник канцелярии подчинялся товарищу министра, который в свою очередь был в прямом подчинении министра внутренних дел, самого герцога Портлендского.

Как обычно, и в это утро его ожидало обилие работы. Два часа он занимался последними письмами капитанов торговых судов, отправленными из южных портов. Целая пачка их, пересланная ему ревностными клерками почтамта на Ломбард-стрит. Они полагали, что многие, а вероятно, и все, могут оказаться достойными высокочтимого внимания мастера Эбси.

Но к одиннадцати часам утра мысли Джонатана разбрелись — настолько, что он вскочил, рассыпав бумаги.

«Они пишут друг другу, — подумал он. — Париж, Берлин, Рим… они пишут друг другу».

Дела у него на столе могли подождать. А вот дело таинственного врача-астронома не могло. Джонатан схватил шляпу, плащ и твердой походкой вышел из кабинета. Кому, как не ему, было знать, где хранятся все сведения об иностранной почте!

* * *

Почтамт на Ломбард-стрит в самом сердце города кишел клерками, торопливо снующими туда-сюда, и высокие потолки, как и своды коридоров, отзывались эхом на звук их голосов. Джонатан перехватил взгляд одного из них и сказал:

— Одну минуту вашего времени. Я хочу, чтобы вы проверили для меня в ваших записях, нет ли в них писем, которые регулярно посылаются из Лондона в Париж.

Джонатана тут хорошо знали.

— Сию минуту, мистер Эбси, сэр. Под каким именем мне искать?

— Товарищество Тициуса, — сказал Джонатан и повторил фамилию по буквам. Клерк слушал, наморщив лоб.

— Тициус? Какое-нибудь торговое предприятие, сэр?

— Нет, научное, — ответил Джонатан. — Но они постоянно переписываются.

— Так-так. Сейчас же посмотрю, мистер Эбси.

Джонатан ждал его в зале, где клерки возились со своими мешками с почтой. Его клерк отправился проверить книги, в которых регистрировалась континентальная почта, а она отличалась изобилием. Джонатан знал, что всего за неделю Пролив пересекали четыре пакетбота — даже теперь, в военное время. Конечно, это зависело, особенно зимой, от ветра и приливов. С каждой доставкой и сухопугной почты, и пакетботами эти клерки рассортировывали примерно тысячу писем, и из каждой доставки примерно сотня тихо изымалась — по подозрению — и быстро препровождалась в смежный отдел, который неброско приютился между Ломбард-стрит и Шерборн-лейн.

Это был самый важный и секретный отдел департамента министра почт, о котором широкая публика понятия не имела, но близко знакомый Джонатану. В секретном шерборнском отделе старшие клерки скрупулезно прочитывали и переписывали подозрительные письма — если требовалось, то и до полуночи, лишь бы оригиналы могли быть отправлены по адресу на следующее же утро. И нередко получалось, что самого позевывающего дешифровщика вызывали в два, а то и в три часа ночи наточить свои перья и заняться соответственной хитрой работой в колеблющемся свете свечей. И до конца ночи молодые клерки бегали по темным лондонским улицам мимо собора Святого Павла и Лудгейт-Хилла по Стрэнду до Уайтхолла и важнейших министерств — внутренних дел, военного и иностранных дел, — где они вручали по назначению пакеты, помеченные «КОНФИДЕНЦИАЛЬНО И СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО». А там новые глаза впивались в тесные строки, и новые курьеры бегали туда-сюда по тихим коридорам Уайтхолла. Но здесь, в зале почтамта, не было признаков секретности, и клерки занимались сортировкой писем при ярком свете дня, а посетители свободно входили и выходили. Однако Джонатан знал, что и днем, а не только ночью за закрытыми дверями вершилось все, в чем нуждалась воюющая нация.

Мимо пробегали еще клерки, но тот, которому он дал поручение, все не появлялся. Джонатан нетерпеливо прошелся по коридору и посмотрел на свои часы. Ну конечно, конечно же, клерк что-то отыскал. И тут клерк вернулся.

— Я крайне сожалею, мистер Эбси, сэр. Я проглядел парижские записи, и в них есть несколько кратких упоминаний посланных туда из Лондона Товариществу Тициуса, но их копий нет.

Джонатан испытал сокрушающее разочарование.

— Но ведь все почтовые отправления в Париж должны копироваться и регистрироваться — или хотя бы краткое изложение их содержания. У вас нет даже имени отправителя?

Клерк совсем поник.

— Ничего, сэр. Только несколько дат и имя того, кому письма были адресованы, — какому-то мэтру Тициусу в Париже. Боюсь, это все.

Джонатан расстроенно запустил руку в волосы. Мэтр Тициус в Париже. Но ведь брат сказал ему, что Тициус — немецкий профессор? Сбитый с толку, рассерженный, он наконец сказал:

— Если что-нибудь будет послано на это имя в будущем, вы мне сообщите? Незамедлительно?

— Разумеется, сэр.

— Вы запомните фамилию? Занесете ее в свой список перехватов?

— Всеконечно. Товарищество Тициуса, сэр, — записывая, произнес клерк по буквам. — Я незамедлительно подошью ваши инструкции.

Джонатан, сознавая, что от разочарования становится назойливым, коротким кивком поблагодарил клерка и медленно вышел во двор. Рассыльный на бегу чуть не налетел на него, кое-как остановился, чтобы извиниться. Джонатан резко выпрямился, и синяки на его ребрах заныли с новой силой.

Он надеялся именно здесь найти ответ на свои поиски, здесь, в отделе иностранной почты. Узнать имя французского астронома в «Ангеле» — имя, как он был почти убежден, убийцы, который властвовал над его мыслями долгий год со дня смерти его дочери. На краткое мгновение он поверил, будто след ее убийцы, казавшийся совсем остывшим, вновь отыскался, но, видимо, он ошибся. Разве что Александр сумеет ему помочь.

Шумная возня воробьев в углу двора вывела его из рассеяния. Наконец он зашагал прочь от отдела на Ломбард-стрит по Полтри, намереваясь вернуться в Уайтхолл к своим обязанностям там. Но тут он подумал про ожидающую его писанину и о полуденном совещании, на которое уже опоздал. И свернул в ближайший трактир и заказал вино, укрывшись в смутной освещенности незнакомого безликого зальца. И вновь поймал себя на мыслях о своем робком сводном брате, с которым делил детство, не менее мучительное, чем его жизнь теперь.

Александр, на пять лет старше Джонатана, был единственным сыном матери Джонатана от ее первого мужа, который после долгой лихорадки скончался зимой, когда Александру едва исполнилось три года. Джонатан знал, что отец Александра был школьным учителем и музыкантом, но про него упоминали редко. Питер Эбси, отец Джонатана, был по контрасту преуспевающим стряпчим и честолюбием с нахрапом старался возместить отсутствие природных дарований. Свою маленькую семью и прислугу он пас жезлом железным в большом, полном отголосков собственном доме на Сохо-сквер и проникся глубочайшей антипатией к первому сыну своей жены, нисколько не ценя кротость Александра и его музыкальные вкусы — признак слабости, по его мнению.

Питер Эбси постоянно бил Александра, и Джонатан, пока был еще совсем маленьким, верил, будто тот чем-то заслуживал каждое наказание. Позднее Джонатан понял истинное положение вещей и втайне даже питал уважение к старшему сводному брату за стоическое мужество, с каким тот переносил свое положение. Однако к тому времени между ними успел возникнуть барьер, и было уже поздно словом или делом преодолеть его.

Их мать, сдержанная благочестивая женщина, происходила из респектабельной семьи и претендовала на дальнее родство с зажиточными торговцами в Сити. Но она, насколько помнил Джонатан, не пыталась как-либо умерить злобу мужа против пасынка — разве что возносила молитвы за них за всех.

Александр, выросший в пухлого, неуклюжего юношу, чья одежда всегда выглядела так, будто была ему мала, находил некоторое спасение в звездах и музыке. У него был талант к числам, и его очень хвалил учитель математики в ничем не примечательной школе на Грейт-Мальборо-стрит, в которой учились оба мальчика. Учителя полагали, что Александру следует учиться дальше, но отчим Александра и его покорная мужу мать объявили, что это невозможно, и в четырнадцать лет Александра отдали в ученики часовщику на Тернбулл-стрит.

Питер Эбси, к этому времени растолстевший и напрашивавшийся на апоплексический удар, битье прекратил. Соответственно, будто его энергия угасала и в других отношениях, его практика стряпчего также начала приходить в упадок. Когда Александру было шестнадцать, а Джонатану одиннадцать, разразилась новая буря: миссис Эбси обнаружила, что ее первенец делит ложе и объятия с пожилым неженатым часовщиком. Джонатан, который в то время не слишком разбирался в подобном, спросил приятеля, а что это, собственно, значит, и получил исчерпывающий ответ: «Это значит, что они друг друга дрочат». Александр молча покинул Лондон, не сказав никому ни слова. Гораздо позднее Джонатан узнал, что он отправился в море на торговом судне и использовал свои познания в математике и механике, чтобы стать штурманом. Ну и дроченья хватало, предположил Джонатан.

Маленькая семья из злобного отца и доведенной до отчаяния матери продала большой холодный дом на Сохо-сквер и переехала в отдаленный Ламбет, чтобы спастись от беспощадных сплетен.

Отец Джонатана умер. Некоторое время их мать нескончаемо молилась, всегда одетая в черное. Затем в страшных мучениях, которые Джонатан не мог забыть, она тоже умерла от злокачественной опухоли в груди, почти в том самом месте, к которому она прижимала сложенные в молитве руки.

А Джонатану тем временем судьба нежданно улыбнулась. Дальний родственник, один из преуспевающих кузенов-торговцев его матери, о которых они были столь наслышаны, рекомендовал Джонатана курьером в самый низший эшелон Уайтхолла, и так началась его карьера. Он работал рьяно и вскоре показал, чего стоит. Когда его повысили в клерки Министерства внутренних дел, он женился, купил с женой Мэри коттедж в Челси по соседству с рекой, и у них родились дети — девочка и мальчик. Но к тому времени, когда младенчество мальчика подходило к концу, родители поняли, что рассудок их сына ущербен. И действительно, в умственном развитии он так и остался маленьким ребенком. Мэри, удрученная недугом сына, стала раздражительной. А по мере того как работа все больше поглощала Джонатана, его жену все больше уязвляли его припадки угрюмости и то, как его часто куда-нибудь отправляли на несколько дней, а ей приходилось иметь дело с таинственными, иногда угрожающими посетителями, которые стучались в их дверь, спрашивая его. Как-то вечером четыре года назад он, усталый, вернулся домой в деревню Челси и увидел, что его вещи собраны и упакованы, а его жена стала в дверях и потребовала, чтобы он убрался. Его дети, Томас и Элли, молча смотрели, как он повернулся, чтобы уйти.

Его это грызло больше, чем он мог бы выразить. Мэри и его сын Томас все еще жили в коттедже, который они с Мэри купили вместе, в одном из нескольких приятных домиков, построенных между дровяными сараями закрытого фарфорового завода и простором лугов. Он все еще навещал их. Но теперь его дочь умерла, а его сын был шестнадцатилетним великаном с умом младенца.

При всякой возможности Джонатан брал Томаса погулять по берегу реки, и они стояли на оттертом приливами галечном пляже и смотрели на проплывающие корабли. Томас, который был выше отца чуть ли не на голову, восторженно взвизгивал, следя за их разноцветными парусами. Он любил яркость и движение, так же, как любил, чтобы рядом с ним были люди. И чуть ли не больше всего в том, что касалось его сына, Джонатана удручали страх и даже брезгливость, какие вызывала у посторонних дружелюбная манера Томаса радоваться всему вокруг. Потом они неторопливо возвращались домой с сокровищами, которые собрали, — цветными камешками, листьями, цветами, и, пока Томас играл с ними в уголке гостиной, жена Джонатана говорила ему, сколько денег ей требуется, чтобы кормить и одевать Томаса. Она никогда не говорила об Элли. Он догадывался, что в смерти их дочери она винит его.

Джонатан внезапно вернулся в настоящее: входная дверь широко распахнулась, кратко наполнив зальце солнечным светом, и в нее шумно ввалилась компания чипсайдских возчиков. Заметив, что вино он допил, Джонатан ушел бродить по трактирам и кофейням Чипсайда, расспрашивая о французских émigrés, докторах и Товариществе Тициуса, но след давно остыл. Многие из тех, к кому он обращался, глядели на синяк, багровеющий на его щеке, ощущали запах вина в его дыхании и, сделав соответствующие выводы, отмахивались от него.

Когда Джонатан вернулся в свой кабинет, время близилось к четырем. Он отсутствовал гораздо дольше, чем намеревался. Сев за стол, он принялся чинить перья, уныло поглядывая на море дожидающихся его документов. Часть их даже перебралась на низенькую кушетку в углу, одну из немногих уступок комфорту в спартанской обстановке. Джонатан пользовался ею исключительно как дополнительной горизонтальной поверхностью для избытка бумаг. Медленно он притянул к себе поднос с последними депешами.

Иностранную почту всегда приносили в три. Но ее не оказалось. Поднос заполняла только внутренняя почта. Он нахмурился и поискал еще раз. Возможно, в этот день она вообще на почтамт не поступила. Большая редкость! Собственно говоря, за год не выпало ни единого дня без писем с кораблей и из внутренней почты, которые были сочтены достойными его внимания.

Именно в этот момент его дверь отворилась, и вошел Джон Кинг, товарищ министра, на иерархической лестнице уступающий место только самому герцогу Портлендскому. Он был немного моложе Джонатана, высокий, сухопарый, остроносый. После окончания Оксфорда и подвизания в судах он в предыдущем году был назначен на нынешний его пост и, не теряя времени, завел свои порядки. Все знали, что у него есть фавориты, к которым Джонатан отнюдь не принадлежал. Джонатан поспешно встал.

— Эбси, — сказал Кинг своим скрежещущим ланкаширским голосом, — вижу, вы вернулись.

— Да, сэр. Я собирался взяться за иностранные письма, но они словно бы не поступили.

Кинг скрестил руки на груди и процедил:

— Они поступили. Собственно говоря, несколько писем. Два часа назад. Некоторые с пометкой «срочно». Министр выразил желание увидеть их незамедлительно, а потому они были переданы Коннолли, который переписал их и сделал пометки на них для наших регистрационных книг.

Джонатан резко втянул воздух. Коннолли был младшим клерком, моложе него на десять лете лишним. Коннолли с нетерпением ждал повышения. Джонатан сказал:

— Я сожалею, сэр. У меня было дело в другом месте.

— Это не оправдание, Эбси. Ваше дело здесь. Для выполнения менее важной работы у нас есть другие люди, пониже, которые зовутся курьерами.

— Я сожалею, — снова сказал Джонатан. — Это больше не повторится.

— Тут вы правы, — сказал Кинг. — С этого дня иностранной почтой будет заниматься Коннолли.

Джонатан был ошеломлен.

— Но я занимаюсь иностранной почтой десять лет, сэр. Это моя главная обязанность. Я знаю столько людей, столько имен…

Кинг грозно наклонился над столом, упершисьладонями в его край.

— У меня уже некоторое время были сомнения относительно вас, Эбси. Вам следует быть осмотрительнее в ваших частных делах. Я, натурально, знаю о несчастье с вашей дочерью.

Но обходить караульни, Эбси, разбираться в убийствах уличных девок… — Он покачал головой с живейшим неодобрением. — Вы агент Министерства внутренних дел, не забывайте, а не управления на Бау-стрит.

Вновь выпрямившись во весь рост, он одарил Джонатана последним предупреждающим взглядом и удалился.

Джонатан выждал, пока его шаги не затихли в отдалении, а тогда закрыл дверь и привалился к ней всем телом. Откуда Кинг узнал, что он снова наводит справки об убитых девушках? Бентхем донес на него?

И тут он подумал о Грэхеме. Да, это вполне мог быть Аарон Грэхем, платный магистрат в Хэттон-Гарден, тот, что вчера обещал ему с видимым сочувствием отправить доклад об убитых девушках главному магистрату.

И вместо этого он донес о неуставных розысках Джонатана его начальству в Министерстве внутренних дел. А Джонатан на мгновение поверил, будто кто-то его поддерживает! Эта ошибка не повторится.

Вскоре затем его одиночество нарушил еще один посетитель, Вильям Поллок, пожилой начальник канцелярии, который, собственно, и дал толчок всей цепи этих событий своими разговорами об émigrés в «Ангеле». Поллок остановился на пороге, явно чувствуя себя неловко, и не сразу посмотрел Джонатану в глаза.

— Вы словно бы в немилости у товарища министра, насколько я понял? — наконец сказал он.

Джонатан ответил:

— Да. Он отстранил меня от иностранной почты.

Поллок откашлялся и подошел поближе.

— Я знаю, Джонатан, что в Монтегю-Хаус никто усерднее вас не работает. Но, к несчастью, вы отсутствовали, когда прибыла нынешняя почта. Было несколько срочных писем, и товарищ министра изъявил крайнее неудовольствие, что вас не оказалось на месте, чтобы заняться ими. Может быть, в данное время к вам их поступает слишком много? — Он скорбно обвел взглядом кипы бумаг, загромоздивших всю комнату. — Так пока пусть Коннолли занимается иностранными выемками, а? Ведь тогда вы сможете полностью сосредоточиться на внутренней почте. — Он погладил бумаги на столе Джонатана. — Дел у вас предостаточно.

Смущение помешало ему продолжать, и он поспешил уйти.

Джонатан сел за свой стол. Взял первое из писем, ожидавших его внимания, и начал его проглядывать. Слухи о мятеже милиции в Норидже от магистратов графства — значит ничего нового.

Товарищ министра был прав. Охота за убийцей уличных девок не входила в обязанности Джонатана. Но одна из убитых была его дочерью.

С тяжелым сердцем Джонатан дочитал до конца сообщение о недовольстве в норриджских казармах. В будущем надо быть осторожнее, выбирая, кому задавать вопросы. Но задавать их он не перестанет.

«Александр, — беззвучно воззвал он. — Александр, лучше на этот раз сделай то, о чем я тебя просил!»

IX

Нынче ночью я видел, как падучая звезда слетела в блеске с небес, падение, на которое обречены все люди.

Гордая Гидара, одинокая, сияет, как всегда, ярко в небесном куполе, похваляясь с дерзким вызовом сотней своих голов, но вскоре она канет глубоко под Летейские болота и станет вновь видна, лишь когда осеннее равноденствие опечалит небо.

На закате ненадолго показался Краб. Позднее боль стала тяжкой, такой тяжкой, какую мне только доводилось испытывать. Такое растление плоти, такая обездоленность. Сколь жестоко существо, которое мы называем Богом: придать Вселенной такой блеск красоты и при том дозволить такое смрадное разложение здесь, внизу.

Нынче ночью невозможно созерцать звезды, искать ту, что потеряна. Луна слишком полна, слишком ярка.

Луна была полной, когда Селена безмолвно пришла к моей двери. В ту ночь она сияла так ярко, что согнала звезды с неба.

Гай де Монпелье ударил пером по бумаге, на которой писал, и брызги испещрили ее, будто черная вышивка. Он откинул голову и прислушался. В его освещенной свечами комнате не слышалось ни звука, но в соседней спальне его сестры, его красавицы-сестры с короткими напудренными волосами, что-то слышится?

Гай встал из-за стола и снова прислушался. И все еще ни единого звука, если не считать легкого шелеста, быть может, шуршание шелковых одежд, соскальзывающих по нежной коже. Или же всего лишь покачивание тяжелых оконных занавесей, колышимых ночным бризом. Ни единого звука, кроме тихого долгого вздоха, который опять-таки мог быть ветерком или же (как знать!) вздохом почти непереносимых наслаждения или боли.

Гай протянул руку и смахнул со своего стола все — бумагу, перья, чернила. Все полетело на пол.

И тут — тишина. Тишина во всем доме. Никто не двигался. Никто, кроме Гая и еще кого-то, кто расхаживал по коридору внизу, сжимая в кулаке смятое предупреждение.

«За Товариществом Тициуса следят. Будьте готовы. Снова».

Наконец Гай нетвердой походкой направился к открытой двери и покинул свою комнату. Минуту спустя в дальней комнате раздались божественные звуки клавесина, заворожив воздух.

X

Но первого, кого пошлем мы

Искать сей новый мир, кого найдем мы

Достойного?

ДЖОН МИЛЬТОН. «Потерянный Рай» Книга II (1667)

— Скажите мне, друг мой, — нерешительно спросил Александр Уилмот, подергивая потрепанную петлицу своего сюртука, чтобы скрыть внутреннее напряжение, — вы последнее время слышали что-нибудь о тех французских астрономах, о которых как-то упомянули?

Вопрос этот он задал Персивалю Оутсу, мастеру-оптику по изготовлению очков, чья маленькая мастерская ютилась бок о бок с мастерскими многочисленных часовщиков Кларкенуэлла. Персиваль зажег свечи, так как солнце снаружи уже начало заходить за крыши домов, погружая в сумрак узкие улочки. Внутри мастерскую загромождали инструменты его ремесла, и пахла она, как всегда, нюхательным табаком, которому прилежал Персиваль, и еще чуть затхлым бельем.

Персиваль был тощим аскетом, еще сохранившимся напоминанием об оседании гугенотов в этом северном приходе Лондона. Он не был женат и, насколько знал Александр, не испытывал ни малейшей обычной для мужчин тяги к наслаждениям плоти. Уютно угнездившись здесь в Тайнсенд-лейне, последнем бастионе пригородной респектабельности, где чопорные лавочки и коттеджи пока еще не уступили место буйным кабакам и ямам для медвежьей травли, Персиваль всегда был одет в простые костюмы из коричневой саржи, пыльные, но надежные, совсем как обстановка его мастерской; и еще он носил старомодный парик, густо напудренный, будто вызов более новым и свободным фасонам.

Александр принес зеркало своего телескопа, чтобы Персиваль его подполировал. Обычно он живо предвкушал прогулку сюда через Кларкенуэллский выгон мимо пустырей, где играли дети. Но в этот вечер Александр не испытывал простого удовольствия, как в прошлые посещения мастерской, потому что два дня назад его брат Джонатан категорично потребовал от него сведений. И Александр пришел сюда с крайней неохотой, чтобы тем или иным способом навести у своего ничего не подозревающего друга справки о наблюдателях звезд в изгнании.

В довершение всего Персиваль, занятый осмотром зеркала, тщательно проверял, все ли потемнения удалены из амальгамы его покрытия, медлил с ответом на его робкий вопрос. Александр, опасаясь, как бы ему не пришлось повторить вопрос, утер пот со лба большим смятым платком и продолжал ждать. Снаружи прогромыхала повозка, запряженная двумя усталыми одрами. На минуту стук обитых железом колес и лошадиных копыт заполнил маленькую мастерскую.

Наконец Персиваль, глядя на него сквозь очки в проволочной оправе, сказал:

— Французские астрономы? Вы про Товарищество Тициуса?

В душной жаре мастерской Александр ощутил что-то вроде озноба.

— Да, — сказал он. — Это самое название. Товарищество Тициуса.

Персиваль кивнул.

— По воле случая, — сказал он, — мне не далее как в прошлом месяце довелось привести в порядок некоторые их инструменты. — Он помолчал, осторожно поворачивая зеркало руками в перчатках. Вновь Александр испугался, что он больше ничего не скажет, и придется вновь задать ему вопрос. Но тут оптик посмотрел на него.

— В Кенсингтоне есть небольшая их группа, — продолжал он, — возглавляемая Гаем и Августой де Монпелье, братом и сестрой. Они были видными членами Товарищества в Париже и друзьями некоторых великих астрономов: Байи, Мессье, де Сарона… Ах, такие даровитые люди, ныне покойные, все покойные… — Он скорбно покачал головой. — Августа и Гай де Монпелье спаслись от бойни, но в самую последнюю минуту. Были вынуждены бежать в Англию, как и многие их соотечественники. И здесь они, насколько в их силах, продолжают свои труды вместе со своими друзьями-астрономами. — Он уже опять ритмичными движениями полировал зеркало. — Вам бы следовало познакомиться с ними.

Александр, слушая, обнаружил, что ему все труднее дышать.

— Почему они захотят познакомиться со мной? — решился он сказать наконец. — Чем я могу заинтересовать таких именитых людей?

Персиваль кротко взглянул на него.

— Как всегда, вы излишне скромны. Вы глубоко осведомлены в различных областях науки. Сам Гершель одобрил ваши труды.

Александр залился румянцем.

— И разве вы не переписываетесь с Лапласом всем блокадам вопреки? — не отступал Персиваль.

— Только благодаря любезности Королевского общества, которое пересылает мои письма, — пояснил Александр. — Правительство, без сомнения, было бы радо отменить почтовые привилегии его членов, но пока еще почта Общества пересылается свободно и по стране, и за границу.

— Ну-ну, — сказал Персиваль. — Да продлится эта привилегия подольше! Если бы подобным предвидением могли бы похвастать и другие сферы! Война — это такая глупость! — Он встряхнул лоскут полировочной замши. — Я уверен, Августа де Монпелье и ее друзья будут в восторге послушать и о вашей переписке с Лапласом, и о вашем богатом опыте в областях навигации и астрономии.

Тут в мастерскую вошел кто-то получить оставленные для починки очки. Александр отступил в тень и начал ждать. Под его тесной рубашкой и слишком теплым сюртуком каплями стекал пот. Он вытащил платок, чтобы утереть лоб, и продолжал ждать, завидуя мягкой несгибаемой уверенности своего друга в его обхождении с заказчиком.

Кроме очков и окуляров для оптических инструментов, Персиваль изготовлял стекла для изделий своих соседей-часовщиков. Он умудрялся доставать словно по волшебству самые лучшие материалы даже в эти трудные времена. Александр в безмолвном удивлении заметил пирамиду новехоньких труб для телескопов наилучшего качества и прямо из мастерских Лейдена, которые, аккуратно уложенные в углу мастерской, ожидали, чтобы искусные пальцы Персиваля и безупречно настроенные линзы вдохнули в них жизнь.

Кроме того, Персиваль играл на скрипке с истовым и точно отмеренным экстазом. Иногда он принимал приглашение Александра поужинать у него дома, и для Александра удовольствие, которое доставляли ему эти вечера, было чем-то, что он не был всостоянии выразить словами. Он мог делиться звездами, обсуждать их — во всяком случае, до определенной степени, — однако радостью сердца была музыка. И анализировать вдохновенную рассчитанность сонаты Корелли, пытаться объяснять ее мистические контрапункты и пьянящую внутреннюю гармоничность в терминах математики, как делали иные, для Александра было поруганием внесловесного совершенства музыки.

Наконец, зажав свои очки в руке, заказчик удалился. Дверь за ним затворилась, чуть звякнув колокольчиком и на краткий миг было впустив запахи и шум темнеющей улицы. Какие-то дети бежали, гоня обруч по булыжникам, и звук их смеха исчез, тут же растворился, будто сон.

Персиваль запер в медную шкатулочку деньги, которые вручил ему посетитель. Затем он повернул к Александру обрамленное париком худое лицо с острым носом, блестящим, точно клюв какой-нибудь пичужки, и продолжал, будто их разговор ни на миг не был прерван:

— Да, вам обязательно следует познакомиться с Монпелье. Они привезли из Парижа свой телескоп. — Он бережно опустил шкатулочку под прилавок. — Они наблюдают звезды, когда это только возможно. И, разумеется, ведут поиски пропавшей планеты.

Сердце Александра бешено заколотилось.

— Значит, они и их друзья верят в нее?

Персиваль был одним из тех немногих, с кем он говорил о собственных поисках недосчитывающейся звезды. Он знал, что оптик хранит спокойную веру в ее существование и твердое убеждение, что в конце концов ее найдут.

— Они, безусловно, веруют, — ответил Персиваль. — Более того: это цель всей жизни Гая де Монпелье, его мечта — обнаружить пропавшую звезду. Натурально, ему и его друзьям приходится противостоять скептицизму, даже враждебности. Но с какой стати человечество в своей самонадеянности осмеливается заключить, будто все открытия уже сделаны? Гершель не исходил из каких-либо презумпций, он изучал небеса так, будто был первым астрономом, когда-либо обозревавшим их необъятность. И потому без предвзятости, мешавшей стольким ученым увидеть то, что находилось у них перед глазами, он сумел открыть планету, стать первым, кто совершил подобное с античных времен. Так почему бы там не быть еще одной, ждущей, чтобы ее обнаружили? — Он помолчал и добавил более спокойно: — А вы, друг мой, как близко вы приблизились?

— С моих наблюдений прошло почти два года. С тех пор мне ничего увидеть не удалось. — В его голосе звучала печаль. — Мое зрение ухудшилось, а мой телескоп далек от совершенства.

— Но вы сохранили записи своих наблюдений?

— Да, конечно. — Внезапно лицо Александра озарилось надеждой. — Персиваль, еще одно наблюдение, и я искренне думаю, что сумею установить ее путь.

— Телескоп Монпелье великолепен, — сказал Персиваль, — и у них есть инструменты, чтобы фиксировать то, что им удается увидеть. На крыше своего дома они устроили обсерваторию, а так как они живут далеко за городом, вдали от его огней и дыма, небеса им видны во всем первозданном великолепии. Вы непременно должны с ними познакомиться. — Он умолк, чтобы запереть ящик, в который убрал шкатулочку. — Мосье де Монпелье, по слухам, превосходный музыкант. Говорят, он играет на клавесине, как ангел. Особенно хвалят его исполнение сонат Рамо.

Александр почувствовал, что его сердце забилось почти болезненно. Так болят онемевшие от холода пальцы, когда их оттирают.

— Так, значит, мосье де Монпелье не только астроном, но и музыкант?

— О да. Собственно говоря, его ум во всех отношениях блестящ, хотя, боюсь, иногда он затмевается.

— То есть он не совсем здоров?

— Так говорят. Он находится под постоянным наблюдением врача, их друга Пьера Ротье, который вместе с ними отправился из Парижа в изгнание сюда. Доктор Ротье живет в Холборне, но много времени проводит в Кенсингтоне с Монпелье. Он пользует беднягу Гая, когда тот недужит.

Персиваль вновь занялся полировкой, в заключение лаская металл зеркала лоскутом замши, намоченным в чистом спирте, запах которого обжег Александру ноздри.

«Ты не знаешь, — думал Александр, — ты не знаешь, что от меня требуется выдать этих людей моему сводному брату Джонатану…» Он обнаружил, что вцепился в край прилавка судорожно стиснутыми пальцами, а его сердце преисполнилось томительной жажды при мысли о пропавшей звезде и блистательном обществе, разыскивающем ее.

— Каким способом лучше всего предложить мою помощь? — спросил он наконец. — Чем я располагаю, что могло бы рекомендовать меня столь выдающимся людям?

— Напишите Августе де Монпелье. Приглашения на их собрания рассылает она. Сообщите ей о своих разнообразных талантах. Со стороны тех, кто хоть сколько-нибудь интересуется астрономией, было бы просто глупо не ухватиться за знакомство с вами, — безмятежно ответил Персиваль. Он протянул Александру зеркало, которое наконец-то было готово. — Боюсь, — продолжал он, — что дальнейшее полирование повредит точности зеркала. Возможно, вам придется подумать о заказе нового.

— Да, — сказал Александр и вновь пал духом, так как знал, что цена для него будет непосильна.

Он заплатил Персивалю за его труд и попрощался с ним, потому что задержаться дальше предлога у него не осталось. Он медленно вышел на улицу, где фонарщик уже приступил к своим обязанностям. Еще не готовый вернуться домой Александр некоторое время прогуливался в теплых сгущающихся сумерках, погрузившись в глубокие размышления, и не замечал запаха печей, обжигающих кирпичи по ту сторону лугов, пока шел по Кларкенуэллскому выгону мимо кладбища и позорного столба к Милтон-лейн. Прошлым летом разъяренная толпа напала на офицеров-вербовшиков, когда они расположились тут в попытке соблазнять добровольцев для непопулярной войны с Францией. Офицеры так тут и остались.

Покинув выгон, он повернул на север по одной из дорожек, которая вела через луга к отдаленной деревне Ислингтон мимо коров, там и сям благодушно пасущихся в сонной вечерней жаре. Почти у самого его лица пролетела сова, взбивая крыльями теплый воздух. Александр остановился и глядел ей вслед, пока она не исчезла во мраке. Затем он обернулся, так как его ушей достигли звуки голосов, будто круги, разбегающиеся от камня, брошенного в пруд.

От Кларкенуэлла чуть ли не до самого Ислингтона тянулись заболоченные пруды, где в сезон появлялись охотники на пернатую дичь. Сегодня вечером у ближайшего собралась толпа, среди которой был виден констебль. Неясная суета, какие-то крики. Констебль с видимой брезгливостью вытаскивал что-то из воды, какой-то обмякший предмет, почернелый от ила, и уронил его на мешковину, расстеленную у самой воды. Александр разглядел хрупкие ручки и ножки, тяжелую голову и понял, что это новорожденный младенец.

Пруды были удобным местом для сокрытия таких секретов. Два года назад в дни голода подобным образом избавлялись от многих нежеланных младенцев. Это обреченное дитя вряд ли прожило на свете более пары часов, прежде чем черная вода поглотила его. Констебль подобрал крохотное тельце, завернутое в мешковину. Толпа начала расходиться. Кто-то заметил стоящего в сумраке Александра, указал на него, и ему почудился смех.

Александр быстро повернулся и направился назад к выгону, затем торопливо прошел по Иерусалимскому проходу к домику во дворе позади церкви. Когда он оказался перед облупленной входной дверью, уже совсем стемнело, и Альтаир был единственной мерцающей точкой света на востоке. Ветер с юга доносил до его ноздрей сладковатую вонь дубилен. Он вошел и притворил дверь за собой очень тихо в надежде, что Ханна его не услышит. Однако она распахнула свою дверь и проковыляла в прихожую, прежде чем дочь успела ее остановить. Ее глаза горели любопытством. Дочь, как всегда усталая и бледная, почти выбежала следом за ней, чтобы увести ее, бормоча извинения. Ханна сопротивлялась, испуская стоны беззубым ртом, а дочь уговаривала ее. В лестничном колодце тяжело повисла вонь затхлой мочи, так как Ханна страдала недержанием, а дочери было трудно следить за ее чистотой. Александру стало совестно, что он опять нарушил их недолгий покой.

Он сказал им:

— Ко мне чуть позже придет ученик на урок пения. Надеюсь, вас это не очень потревожит.

Он убедился на опыте, что их следовало предупреждать заранее: тогда дочь принимала меры, чтобы мать оставалась спокойной. Ханна промолчала. Дочь кивнула и сказала:

— Да что вы, ничуть. Мы любим слушать вашу музыку. Верно, матушка?

Но Ханна опять ничего не сказала, и Александр торопливо поднялся по ступенькам, пока дочь уводила ее в их комнаты на первом этаже.

Дэниэль ждал его. И Александр послал его в «Голову быка» за их обычным ужином, однако баранье жаркое оказалось чересчур жирным: они никогда не присылали ему свои лучшие блюда. Он знал, что следовало бы пойти самому и выразить возмущение, но он боялся, что люди там уставятся на него и начнут перешептываться, как это было у пруда раньше вечером.

После ужина подошло время урока пения; таким способом он пополнял свой скудный заработок. Эта ученица была старательной толстушкой, которой внушили, будто у нее есть талант. Ее маменька восседала рядом — ее огромная шляпа с перьями и бахромчатая шаль, казалось, занимали почти все пространство маленькой комнаты. Она тростью отбивала такт, не имевший ничего общего с мотивом, который Александр наигрывал на клавесине, стараясь, чтобы дочка попадала в тон. К тому времени, когда он наконец избавился от них, его бесценные восковые свечи совсем догорели, а он испытывал презрение к себе из-за фальшивых похвал успехам дочки и заверений, что она действительно обладает незаурядным дарованием.

Затем он поднялся на крышу. Ветер теперь вместо юга задувал с запада, и небо за последний час заволокли тучи. Он посмотрел поверх печных труб и шпилей Лондона туда, где в темноте поблескивал купол Святого Павла. На востоке виднелись излучина реки и мачты огромного военного корабля, стоящего на якоре в глубокой воде у Вулвича.

Он подумал о местах, куда плывут корабли через Атлантику в южные моря, и вдруг его правый глаз заныл. Словно воспоминание об этих дальних океанах во ресило слепящий блеск полуденного солнца над морем. Зажмурившись, он с мучительной ясностью вспомнил все, что его друг Персиваль рассказал ему о сестре и брате в Кенсингтоне. Он подумал о Гае де Монпелье, который играет творения Рамо на своем клавесине, ищет пропавшую звезду… и испытал неодолимое желание самому увидеть все это. Как ему представиться им? Он понял, что мягкое подбадривание Персиваля возбудило его надежды настолько, что они граничили с болью.

Тут он вспомнил про посещение Джонатана, и ночной бриз внезапно оледенил его щеки.

XI

Любопытство являет собой одну из самых постоянных и неизменных черт энергичного ума.

СЭМУЭЛ ДЖОНСОН в «Рассеянном» (1751)

Одно из зданий в Миддл-Скотленд-Ярде официально находилось в ведении Казначейства. Но во время высоких приливов Темза постоянно затопляла его подвалы, помещения над ними не имели каминов, а потому не прельщали уайтхоллских клерков, предпочитавших трудиться в окружении какого-никакого комфорта. В результате здание это, по сути, не использовалось, хотя и находилось в самом центре наиважнейших министерств.

Однако на третьем этаже у самого верха винтящейся лестницы пряталась особая комната, которая стала главным хранилищем бумаг всех расположенных рядом министерств. Она представляла собой длинное узкое помещение, почти галерею, которая протянулась от одного конца здания до другого. Стены ее были скрыты шкафами и полками, заваленными документами, которые из года в год оседали тут, главным образом потому, что считались маловажными, и никто не знал, куда еще их девать.

И вот раз в день, а быть может, и реже, смиренные клерки из Министерства внутренних дел и Военного министерства, из Казначейства и ведомства генерального казначея карабкались вверх по узкой лестнице, неся малозначимые документы или их копии в это помещение. Содержимое некоторых полок уже вываливалось на пол, будто каждый лист молил, чтобы его прочли, или подшили, или употребили с какой-либо пользой. В целом — понапрасну, ибо помещение это, остававшееся холодным даже в солнечное июньское утро вроде этого, крайне редко навещалось кем-либо, кроме младших клерков, притаскивавших эти документы сюда. И уж конечно, оно не часто удостаивалось посещения человека настолько занятого, как Джонатан Эбси.

И все-таки он был здесь и, более того, нашел что-то привлекшее его внимание. Вытащив связку бумаг из шкафа, помеченного «ИНОСТРАННАЯ ПОЧТА», он бережно отнес ее к узкому столу под окном, где пыль, которую он потревожил в этом полузабытом помещении, теперь танцевала в лучах утреннего солнца. И лицо Джонатана, обычно угрюмое, еще хранящее синяки четырехдневной давности, словно бы отражало этот свет, пусть самую чуточку, пока он проглядывал эти бумаги и, наконец извлек одну из груды ее соседок.

— «Товарищество Тициуса», — изумленно прочитал он вслух. — «Товарищество Тициуса».

И умолк, потому что его ждал еще один сюрприз. Оказалось, что эта смиренная комнатушка в это утро привлекла не одного, а двух посетителей. В дальнем конце галереи раздались шаги. Дверь отворилась, и вошел Ричард Кроуфорд со связкой документов под мышкой. Выражение изумления, когда он обнаружил, что в помещении кто-то есть, тут же сменилось приветственной улыбкой, едва он увидел, кто это.

— Джонатан! — сказал он, все еще не отдышавшись после лестницы. — Вот уж не предполагал найти тебя тут. — Он с любопытством взглянул на лежащие перед Джонатаном бумаги, а затем на открытый шкаф. — Мне и в голову не пришло бы, что в этом унылом хранилище есть что-то, способное пробудить твой интерес.

Джонатан, с бессильной досадой уловив, что его недавняя отповедь Кроуфорду была, видимо, забыта, сказал:

— Да так, пустяки. Никакой важности. Право. — Воздух вокруг уже словно бы отравился запахом постоянных несварений кроуфордовского желудка — по этой причине, как знал Джонатан, Кроуфорд принимал патентованные порошки доктора Джеймса с такой же истовостью, с какой причащающийся выпивает вино.

Кроуфорд погладил бумаги у себя под мышкой.

— Ну-с, мне надо подшить документы. Списки поставок, копии отчетов милиции, которые мне прислало Артиллерийское управление. — Кроуфорд наклонял мучнисто-белое лицо над плечом Джонатана, стараясь разобрать, чем он занят. — Что ты читаешь?

Джонатан заколебался и притянул листы чуть ближе к себе. Кроуфорд был единственным из его коллег, объявлявшим себя другом Джонатана. Пожалуй, во избежание лишних неприятностей лучше будет не задевать обидчивого коротышку-шотландца.

— В Лондоне обосновалась компания французских астрономов, — в конце концов сказал он, — которые ведут переписку с астрономическими академиями по всей Европе.

— Астрономы? — Улыбка на лице Кроуфорда сменилась хмуростью. Джонатан, несколько озадаченный внезапной переменой в настроении Кроуфорда, быстро продолжал:

— Вот-вот. Они называют себя Товариществом Тициуса.

Несколько секунд, пока шотландец сморщивал мучнистое лицо в еще большую хмурость, тишину в комнате нарушало только воркование голубей на карнизе за окном. Затем Кроуфорд сказал:

— Послушай моего совета, Джонатан. Не имей никакого, ну ни малейшего дела с этими людьми.

Сердце Джонатана забилось чаще.

— Что, собственно, это значит?

Кроуфорд наклонился ближе.

— Повторяю: не связывайся с ними. Говорю тебе это конфиденциально, как другу.

— Но почему? — не отступал Джонатан.

Кроуфорд оглянулся — так, будто опасался, не подслушивают ли его.

— В первый раз я услышал про Товарищество Тициуса, когда работал на Хаскиссона и Непина, — сказал он тихо и доверительно. — Один из наших людей был внедрен в это Товарищество.

— Агент? — спросил Джонатан изумленно.

— Да! — Кроуфорд отчаянно закивал. — Один из лучших.

Джонатан откинулся на спинку кресла и провел рукой по волосам. Ничего подобного он не ожидал.

С начала революции во Франции своих агентов Министерство внутренних дел насаждало повсюду: в обосновавшихся в Лондоне якобинских клубах, в корреспондентских обществах, даже в милиции графств. Некоторые оказались полезными, другие — заметно меньше, однако в любом случае их личности и их поручения хранились в величайшем секрете.

Неудивительно, подумал Джонатан, что ему не удалось найти хоть что-нибудь о Товариществе, как на Ломбард-стрит, так и в канцелярии главного секретаря Почтового ведомства, куда он зашел накануне. Если в компанию астрономов был внедрен агент, его сообщения сразу же по заведенному порядку уничтожались. И все-таки кто-то допустил промашку, иначе он не нашел бы там того, что нашел.

— Лучше расскажи поподробнее, — сказал он.

Кроуфорд поджал губы:

— О нет! Я и так сказал достаточно. Более чем достаточно. — Он потянул носом и отошел подшить свои бумаги. Джонатан обернулся к соседнему шкафу и вернул на место те, что брал, низко нагнувшись, пока укладывал их в ящик. Выпрямившись, он заметил, что Кроуфорд следит за ним.

— Послушай, друг мой. Вмешиваться неразумно. Прекрати, — сказал шотландец, стряхивая пыль с ладоней. — Ты последуешь моему совету?

— Да, — солгал Джонатан, со стуком закрыв дверцу. — Похоже, я напрасно потратил время.

Он вышел из галереи. И, чтобы не отстать от него, шотландцу, заметно ниже его ростом, пришлось почти бежать вниз по лестнице. Вместе они под неумолчную болтовню Кроуфорда о каком-то не важном деле прошли через двор Уайтхолла к Монтегю-Хаус, где шотландец наконец попрощался с Джонатаном и отправился разбираться в путанице отчетов и платежных ведомостей Артиллерийского управления.

Джонатан, войдя к себе, тщательно затворил дверь и сел за письменный стол. Затем извлек сложенный лист бумаги, который засунул в глубь кармана, едва услышал шаги Кроуфорда, приближавшиеся по коридору.

Список дат. Этот список, как и тот, который он держал в руке, когда Кроуфорд открыл дверь, были подшиты вместе под названием «Товарищество Тициуса» в пачке бумаг, которую он вытащил изящика, помеченного «ИНОСТРАННАЯ ПОЧТА». Но на этом листе имелась фамилия. На обороте кто-то, какой-то клерк, возможно, один из тех, которых он видел два дня назад в почтамте, написал: «Отправитель — доктор Ротье. Из Лондона. Гражданин Франции». Французский врач, изучающий звезды и переписывающийся с астрономами в Париже».

Улики, которым полагалось храниться на Ломбард-стрит, были уничтожены, и теперь, спасибо Кроуфорду, он знал почему. Но кто-то забыл уничтожить документ, который Джонатан сейчас держал в руке.

Он искал убийцу и теперь обрел имя.

Часть вторая
12 июня — 15 июня 1795

XII

Очень часто мы неверно распоряжаемся тем, к чему нас влечет природа. Например, больные томятся по напиткам и еде, которые для них губительны.

РЕНЕ ДЕКАРТ. «Размышления о Первой философии (1641)

Гай де Монпелье обрушил пальцы на клавиши клавесина, положив конец чудесным каденциям, заполнявшим комнату. Он сказал тихо:

— Я хорошо себя чувствую, Ротье. Посмотрите на меня. Видите, я здоров.

Говоря это, он беспокойно ерзал, царапая паркет ножками стула. Его бледная кожа лоснилась от пота.

Пьер Ротье нерешительно стоял в дверях. Полагая, что Гай отдыхает у себя в комнате, он писал внизу в кабинете, прежде чем верхом вернуться в свои комнаты в Холборне. Но звуки клавесина заманили его в музыкальный салон. В руке он держал не совсем просохшее письмо.

— Я рад, — сказал он. — Но час поздний, Гай. Вам нужен отдых.

— Отдых, отдых. Скоро ничего не останется, кроме отдыха. — Голос молодого человека пронизала горечь, и Ротье с сжавшимся сердцем заметил у него в глазах отблеск его страшного недуга.

Гай внезапно вернулся к клавесину и сыграл ослепительное арпеджо в противосложении. Его запястья в кружеве манжет взлетали в магическом контрапункте над слоновой костью клавиш. Затем он снова резко оборвал мелодию.

— У вас встревоженный вид, Доктор Корвус, Доктор Ворон. Бедный ворон, уродливей всех птиц, черный шпион Юпитера… Вот как вас называет моя сестра. Вы не знали? Августа жестока, не правда ли, к тем, кто ее любит.

Тяжелое лицо Ротье осталось непроницаемым. Он ничего не сказал, но пальцы, державшие письмо, судорожно стиснулись.

— Быть может, Ротье, мы не заслуживаем таких мук, вы и я, — продолжал Гай. Он встал и направился к доктору. Его нестерпимо блестящие глаза вперялись в лист, который держал Ротье. — Но что вы писали? Письмо моей сестре?

— Нет, ничего подобного.

Гай улыбнулся медлительной улыбкой.

— Я думаю, вы лжете. Я думаю, это письмо к ней. Неужели вы не знаете, что она посмеется над ним, как смеется над вами? Покажет его Карлайну, когда он придет к ней ночью. А вы слышали их вместе, доктор? Вы слышали мою сестру, когда она взывает к нему в своей муке, в своем экстазе?

— Я пишу о звездах, — резко перебил Ротье. — И ни о чем другом.

— Ну так покажите мне! — Шагнув вперед, Гай вырвал письмо. И прочел вслух имена звезд: Хара, Алькафаза, Алифа, Мирфак и еще, и еще, знакомая литания, с таким тщанием выписанная столбец за столбцом на белесом пергаменте. Но пока он читал, его напряженное лицо омрачила тень.

— Некоторые ваши цифры неверны. Посмотрите сюда, на Алифу. Вы обозначили ее как звезду третьей величины, тогда как в наибольшей своей яркости она выше четвертой не поднимается.

Ротье торопливо протянул руку за листом.

— Вы правы. Элементарная ошибка. Утром я все это проверю.

Секунду Гай удерживал лист, но затем его пальцы расслабились, и он позволил Ротье забрать его. И вновь усталость словно бы взяла над ним верх.

— Все звезды там, — сказал он тихим голосом почти самому себе. — Все за исключением пропавшей. Я обещал ей, что найду ее, и потерпел неудачу. Селена… — Он рухнул на стул у клавесина, и Ротье шагнул к нему.

— Гай, вы должны забыть. Вы должны перешагнуть через свои воспоминания о Париже.

Гай поднял исказившееся лицо.

— Но я не могу забыть тюрьму, — прошептал он. — Иногда мне кажется, я должен был бы убить ее в ту ночь, когда посетил ее там. Мне следовало бы наложить руки на ее тонкую шею и убить ее. Это было бы милосерднее.

— Ш-ш-ш! Вы терзаете себя. Все позади…

— Я не могу забыть…

— Погодите тут.

Ротье выбежал из комнаты, а Гай поник на стуле, сжимая и разжимая кулаки. Ротье вернулся почти сразу же, держа небольшой коричневый флакон с лекарством и рюмку, в которую отлил дозу густой жидкости. И следил, как Гай ее выпил.

— Вы должны помнить, — сказал он, — что Селена теперь просто название исчезнувшей звезды. Атой не существовало. Никогда.

Гай кивнул.

— Только звезда. А когда я найду ее, то смогу обрести покой… — Он посмотрел на свои скрюченные пальцы, потом внезапно поднял голову. — Ротье…

— Что?

Гай облизнул пересохшие губы.

— Иногда боль становится почти нестерпимой. Мне нужно знать, станет ли она еще хуже?

Лицо Ротье побелело.

— Я этого не допущу, — сказал он.

— Обещаете?

— Обещаю. — Ротье ласково положил ладонь на плечо молодого человека.

— А теперь вы отдохнете, Гай? Послушаетесь меня?

— Да. — Гай медленно наклонил голову.

Гай слушал, как шаги доктора замирали, удаляясь по коридору, а тогда подошел к окну и прижал лоб к холодному стеклу, готовясь поддаться такому знакомому воздействию датуры. Словно хитрые пальцы посылали тепло в его кровь, и оно разливалось по кровеносным сосудам ко всем нервным окончаниям в его теле. Неужели доктор не понимает, что лекарство это вызывает в нем желание действовать, а не спать? Неужели Ротье не знает, что оно переполняет его рассудок буйными фантазиями и жестокими видениями? Как человек может отдыхать, как может спать, если кровь темно бьется в его чреслах, если сон приносит только мучительные образы, и рыжеволосая колдунья, суккуб с нежной белой кожей, предлагает себя ему, пытает его своей красотой? СЕЛЕНА…

Он открыл глаза, и посмотрел в ночь, и попытался вообразить мирный покой места, где родился. Он попытался вспомнить названия ослепительных звезд, слагавшихся в купол над Клермон-л’Эро, но не сумел. Бесполезно! Он был способен думать лишь о том, как искал ее всю ту бесконечную ночь уже почти три года и нашел ее.

В ту ночь смерть бушевала в Париже на улицах и в темницах — смерть и хуже того. Ему сказали, что ее увезли в одну из самых безнадежных тюрем Парижа, в Сальпетриер. Он бросился туда с леденящим ужасом в сердце, так как знал, что в других тюрьмах многие заключенные были уже мертвы, вытащенные из темниц и умерщвленные чернью, которая правила столицей в те ужасные сентябрьские дни и ночи, пока пушки прусской армии на расстоянии менее часа пути грохотали в воздухе, как приглушенный гром.

Однако в Сальпетриер тюремщики предпочли не выдавать своих узниц черни, а оставили их для собственной забавы.

В обмен на золото они отвели Гая к ее темнице. Гай хотел помочь ей спастись, но ее тюремщики полагали, что он подобно другим пришел посмотреть. Сперва он не поверил, что перед ним она, потому что она посмотрела на него с грязной соломы на полу темницы и посмеялась над ним. Ее рыжие волосы падали ей на лицо, обнаженные груди были подставлены тусклым лучам тюремных фонарей, а рот распух от поцелуев ее тюремщиков.

А они столпились вокруг нее, эти животные, так ревниво оберегавшие ее от смерти, и ждали каждый своей очереди. Сначала Гай жаждал проломить путь к ним сквозь прутья решетки и убить их, и вдруг он понял. Она знала, что происходит. Она этого хотела. Она дразнила их, она обращала против них свою красоту, поворачивалась, показывая им свои белоснежные груди, свои длинные рыжие волосы. А затем она поманила одного из них к себе с улыбкой, и Гай, пришедший, чтобы каким-то образом освободить ее из ужаса этого места ценой собственной жизни, если понадобится, еле сумел сдержать тошноту, увидев то, что увидел.

Порой он думал, что тогда-то его и поразил недуг, это странное когтящее возбуждение в затылке, которое погружало его душу во тьму. Миновало почти три года, но, Боже, он все еще слышал ее стоны наслаждения, куда бы ни шел. Он пересек комнату к сонетке у двери и яростно ее задергал. Несколько минут спустя на лестнице послышались тяжелые шаги, и в дверях возник Ральф, кучер. Ральф был угрюмым, могучим и являл собой поистине жуткое зрелище — половину его лица рассекал уродливый шрам, оставленный ножом. Гай сделал ему знак войти и спросил резко:

— Доктор уже ушел?

— Он ушел, сударь, да. — Ральф был расстроен, неуверен.

— Тогда заложи карету.

Теперь в глазах Ральфа возник подлинный страх.

— Сударь, я не могу. В прошлый раз они взяли с меня клятву никогда больше…

Гай не спускал с него глаз.

— Закладывай карету. Не то я открою Августе твой секретец, и ты вылетишь на улицу. Понял?

— Сударь… — Ральф с мольбой воздел огромные заскорузлые руки.

— И никто больше тебя не наймет, — сокрушающе продолжал Гай, — никогда, узнай они… — Ральф беспомощно уронил руки, понурил голову, и Гай понял, что победа осталась за ним. — Я скоро спущусь, — докончил он, подходя к двери и распахивая ее. — Не заставляй меня ждать.

Ральф повернулся, чтобы уйти. Его лицо неестественно побелело, только шрам багровел. Гай послушал, как кучер спускался по лестнице, потом вошел в комнату сестры за ее золотом. Она спрятала его в новом тайнике, но он обнаружил монеты под клубками шелковых ниток в рабочей шкатулке у нее в будуаре. Там за дверью была ее спальня. Она и Карлайн уже легли, но они не спали. Он знал это, так как слышал стоны наслаждения своей сестры.

Он осторожно опустил тяжелые монеты в карман сюртука. Затем быстро спустился вниз и вышел на парадное крыльцо.

Ральф ждал его на козлах громоздкой колымаги. Гай залез внутрь и захлопнул дверцу. Потом поглядел назад на безмолвный дом…

Когда карета покатила, ему вдруг показалось, что он увидел лицо в окне третьего этажа. Но чье? Прислуга разошлась на ночь по своим каморкам, выходящим на задний двор. Его сестра и Карлайн сейчас способны видеть только друг друга. Один Ротье шпионил бы за ним, но Ротье уже вернулся к себе домой.

Нет, лицо в окне ему просто померещилось. В последние дни такие фантазии одолевали его все чаще.

XIII

Какое сердце женское презреть способно злато?

ТОМАС ГРЕЙ. «Ода на смерть любимой кошки, утонувшей в лохани с золотыми рыбками» (1747)

«Ах, — говорила Джорджиана Хоус с томным вздохом всякий раз, стоило кому-нибудь спросить, чего она желала бы от жизни, — превыше всего я желаю стать оперной певицей».

Знаменитой и богатой, как Лa Фансиола, — такой была ее мечта. Управляющий театра «Друри-Лейн» Сэмуэл Крисп сказал ей, что голос у нее, как у ангела, и к тому же она и выглядит ангелом благодаря прелестному лицу и рыжим кудрям. Сегодня вечером из-за недомогания мадам Оттолин она получила свой шанс, несмотря на юность, спеть Эвридику; и после завершения оперы зрители встали и аплодировали, и бросали цветы на сцену.

Среди них был и этот мужчина. Иностранец, француз — их теперь в Лондоне такое множество! Когда потом он подошел к ней и попросил ее столь галантно, почти стеснительно, и с таким очаровательным акцентом, удостоить его своим обществом за ужином, она с радостью согласилась, потому что он был молодым и таким красивым, этот француз. Даже ее подруги, постоянно твердившие, что ей следует поберечь себя для мужчин в годах, богатых, способных содействовать ее карьере, едва посмотрели на него, как пришли в восторг, что ей улыбнулось такое счастье. Почти с завистью, хихикая над такой таинственностью, они помогли ей ускользнуть через задний ход во двор, прежде чем Сэмуэл Крисп успел ее перехватить. Такие приключения были для них не внове.

Француз ждал ее в переулке Друри-лейн. Она обрадовалась, увидев, что у него есть собственная карета, пусть даже громоздкая и старомодная. Она быстро вскочила в нее, потому что моросил дождь, и ей не хотелось испортить свой наряд. Она чуть-чуть порозовела от волнения, когда он сел рядом с ней и закрыл дверцу, но тут же придала лицу чопорность, пригладила свои такие необычные рыжие кудри под длинными полями шляпки и одернула юбку из шелка в полоску, когда карета покатила.

Молодой француз, казалось, из-за чего-то беспокоился, хотел, чтобы они ехали быстрее, но густой поток людей, покидающих театр пешком и в экипажах, вынуждал их продвигаться медленно. Он выглядывал в окошко, нетерпеливо барабанил пальцами по бедру, а Джорджиана исподтишка разглядывала его. О, какой красавец, ничего не скажешь: худощавый, изящный, с живым тонким лицом и глазами, которые как будто прожигают тебя насквозь…

Он повернулся к ней и медлительно улыбнулся.

— Вы спели Эвридику великолепно. Ничего лучше я не слышал и в Париже, — сказал он.

Она снова порозовела, и приятное предвкушение разливалось по ее телу, пока они продолжали свой путь.

Он привел ее в отдельный кабинет в ресторации в Нью-Инн за Генриетта-стрит, где они сели перед бушующим в камине огнем. Он почти ничего не говорил, но заказал горячих крабов в масле, грудки копченой индейки с горошком, а затем силлабаб из апельсинов со взбитыми сливками.

Он ел, но немного, а больше смотрел на ее лицо, на ее волосы. И подливал в бокал Джорджианы сладкое белое вино, и она принялась радостно болтать, пока он отпускал ей комплименты своим чарующим иностранным голосом, и рисовать чудесное будущее, ожидающее ее в театре.

К той минуте, когда Джорджиана проглотила последнюю ложку силлабаба и облизала ее, вино уже быстро гнало кровь по ее жилам. Она исподтишка поглядела на его пальцы — длинные, изящные, пальцы музыканта, такие непохожие на толстые пальцы Сэма Криспа, — как вдруг он наклонился, схватил ее за подбородок и притянул ее лицо к своему.

— Ты когда-нибудь бывала в Париже? — настойчиво спросил он.

— Нет, — пробормотала она, а его глаза прожигали ее насквозь. — Нет, хотя у меня была подруга, которая до войны выступала в Comédie[6].

— Это было очень давно, — сказал он. — Теперь все стало другим. — Тут он улыбнулся, налил ей оставшееся вино, а она ощутила тепло, и у нее чуть перехватило дыхание при мысли о том, что будет дальше. Они еще несколько минут говорили о музыке и театре, а затем он отодвинул свой пустой бокал, приподнимаясь, чтобы выйти из-за стола. Он сказал:

— Раньше я слышал, как вы пели для всех них. Но теперь, мой маленький соловушка, я собираюсь попросить вас спеть для меня одного. Ведь вы здесь ради этого, не правда ли?

— Да, — сказала она. — О да!

Он провел ее в другую комнату дальше по коридору. Там было почти темно и вначале довольно холодно, но он размешивал тлевшие в камине угли, пока с ревом не заколыхал огонь и всюду вокруг на старых дубовых панелях стен не заскользили тени. В углу стояла кровать с тяжелым пологом, и Джорджиана вновь испытала трепет предвкушения, следя, как француз грациозно движется по комнате.

Сэм Крисп, который, исходя из того, что все, касающееся его девушек, касается его, требовал, чтобы она просила деньги заранее. Но она не сомневалась, что этот человек ей заплатит в отличие от Сэма и его неуклюжих приятелей. Когда она только поступила в «Друри-Лейн», ей сперва льстило внимание управляющего театром, его обещание поспособствовать ей в ее карьере. Но к этому времени она от него устала. Он был груб, неуклюж, часто пьян, и она давилась омерзением, терпя его тяжелое лапанье.

Француз медленно снимал сюртук, и она ждала, что он подойдет к ней, привлечет ее к себе — ведь, конечно же, полагается именно так. Однако он пересек комнату к тяжелым занавескам из Дамаска на окне и плотно задернул их.

Когда он обернулся к ней, Джорджиана Хоус испугалась странного выражения в его глазах, а он сказал:

— Ну вот. Мы же не хотим, чтобы звезды нас видели, правда?

Джорджиана быстро взглянула на дверь. Но тут он улыбнулся и направился к ней, и Джорджиана подумала о том, как он хвалил ее пение, и о том, что он ей обещал.

— Ну вот, — прошептала она, вполне довольная тем, что увидела. — Ну вот.

Она медленно расшнуровала корсаж, и блики огня легли на нежную белую кожу ее грудей.

Он стоял, глядя на нее, затем вынул шпильки из ее длинных волос, и они упали блестящими красными волнами на ее плечи.

Он страстно ласкал ее руками и целовал в губы. Джорджиана высвободилась и, взяв его за руку, повлекла назад к большой кровати.

Он быстро освободил от остальной одежды и себя, и ее, сдергивая ее нижние юбки с таким нетерпением, что чуть их не порвал. Он жадно целовал ее лицо, ее шею, ее порозовевшие груди. Джорджиана застеснялась такой пылкости и сильнее притянула его к себе. Вскоре все затененные углы комнаты уже отвечали эхом приглушенным звукам наслаждения.

Затем, без малейшего предупреждения, он отпрянул. Джорджиана открыла глаза и протестующе вскрикнула. Он поднялся на ноги и повернулся спиной к ней. И сказал, будто обращаясь к кому-то еще в комнате:

— Селена, Селена, ты снова взялась за прежнее.

И Джорджиана увидела, что он стискивает кулаки будто в тайных муках.

Она вся подобралась, внезапно ощутив холод.

— Сударь, что с вами? Что-то случилось?

Он вихрем обернулся к ней, и она съежилась в страхе — такими странными казались его глаза в мертвенной бледности лица. Может быть, он болен, подумалось ей, или глотает какое-то зелье, потребляет опий? Зрачки его были меньше булавочной головки, и он снова и снова судорожно сглатывал, будто что-то его душило или его терзала нестерпимая боль. Он смотрел на нее будто на мерзкую гадину, заползшую в его кровать из сточной канавы. Затем надел сюртук, пошел к двери и свирепо позвал кого-то.

Джорджиана спрыгнула с кровати и дрожащими пальцами начала застегивать платье. Она наслышалась историй про мужчин, которые звали приятелей завершить такого рода незавершенность, словно мстя за собственную немощь. Но даже прежде, чем она успела прикинуть, как спастись, француз пошел назад к ней с таким видом, будто не понимал, почему он здесь, в этой комнате, с ней. И пока она настороженно следила за ним, он засунул руку в карман и вытащил горсть монет, золотых монет — она никогда в жизни не видела столько золота. Он отсчитал десять и протянул ей. Она заметила, что его рука трясется.

— Вот, — сказал он резко. — Бери.

— Нет. Тут какая-то ошибка, — еле выговорила она. — Вы не можете дать мне столько.

Он накрыл рукой ее руку и вжал монеты ей в ладонь так, что ей стало больно.

— Нет могу. Это ведь все, что вы хотите, ты и тебе подобные? Денег. А теперь уходи.

— Но…

— Мой кучер отвезет тебя домой. — Он отбросил ее руку и повернулся к ней спиной.

Джорджиана сглотнула, в горле у нее пересохло. Какая жалость! Такой красивый джентльмен, и все эти деньги, ссыпанные назад в карман! Но он не в своем уме, бормочет о звездах и про какую-то Селену, а потом дает ей столько золота! Чем скорее она выберется отсюда, тем лучше. Теперь он выглядел всего лишь усталым, смертельно усталым, а не бешено бредящим. Но она все равно поспешно схватила шаль и шляпку и выбежала вон, крепко зажав монеты в кулачке на случай, если он передумает. Золото было иностранное, с головой какого-то иностранного короля на одной стороне и ангелом на другой. Ей придется обменивать их где-нибудь подальше от шарящих глаз Сэма Криспа. Но потом она их потратит, и с радостью.

Кучер в своем заношенном плаще стоял в конце коридора и ждал ее. Увидев его так близко, она снова перепугалась, ведь он был таким дюжим и с безобразным шрамом от ножа, чуть было не выколовшего ему глаз. Она старательно держалась в стороне от него, пока он вел ее из гостиницы во двор, где стояла карета, и мальчик держал лошадей под уздцы. Меченый кучер молча распахнул перед ней дверцу. Она сказала ему, куда ее везти, и торопливо забралась внутрь, подальше от его пугающего взгляда.

Джорджиана откинулась на спинку сиденья, и ей стало немного легче. Ну-ну, странный вечерок, нечего сказать. Ничего, скоро она будет дома, в меблированных комнатах, в которых жила вместе с другими девушками из театра. Ну и историю же она расскажет своим товаркам, хотя тщательно обойдет молчанием кое-какие подробности вроде золотых монет или прискорбную неспособность иностранного джентльмена завершить свой бурно начатый натиск.

Она вытащила монеты из кармана, посмотрела на них и покачала головой, все еще недоумевая. Быть может, их хватит, чтобы освободиться из алчных когтей Сэмуэла Криспа. Достаточно, чтобы повести новую жизнь.

Карета ползла еле-еле. Тэвисток-роу был забит искателями приключений, которые выплеснулись из театров, чтобы ужинать и пить в лабиринте злачных мест отсюда и до Стрэнда. Однако Джорджиана видела, что они мало-помалу приближаются наконец к Бриджес-стрит и Бэр-Эллей. Дальше никакой экипаж не мог бы доехать до двора, где стоял ее дом. А потому она постучала по крыше, готовясь выпрыгнуть и исчезнуть в темноте.

Она была быстра, но меченый кучер оказался быстрее: он соскочил с козел и встал перед ней, не давая ей пройти. Это ее рассердило: от такого лица может присниться невесть что. Она коротко ему кивнула и попробовала обойти его, но он схватил ее за локоть могучей лапой, повернул лицом к себе и хрипло сказал:

— Я смотрел. Я знаю, это было нехорошо, но я смотрел, потому что дверь в спальню не была притворена как следует. Ты выглядела такой красивой. Я ничего не мог с собой поделать. Прошу тебя, денег у меня мало, но все-таки наберется…

То, как он смотрел на нее тут, в заводи мрака у Бэр-Эллей, смотрел на нее глазами, безмерно ее вожделеющими с располосованного шрамом лица, вызвало у Джорджианы дрожь отвращения.

— Убери руки, — выдохнула она. — Отпусти меня, не то, клянусь, я так закричу, что за тобой весь город погонится.

Она отдернула локоть, но в этом не было нужды. Уже он с пепельно-бледным лицом пятился во мрак. Джорджиана подобрала юбки и кинулась бежать. Сердце у нее отчаянно колотилось. Скотина, скотина! За кого он ее принял?

Идти осталось совсем немного — совсем недолго, и она будет дома, в безопасности. Она крепче зажала монеты в кулачке. Еще десяток-другой ярдов… но когда она оказалась в темноте Уайт-Харт-Ярда, она услышала быстро ее нагоняющие шаги.

Сердце у нее заколотилось, и она почти побежала. На мгновение ей показалось, что она ускользнула от своего неведомого преследователя. Почти зарыдав от страха, она оглянулась, но никого не увидела — никого и ничего в смыкающемся мраке. Она испустила глубокий успокаивающий вздох и упрекнула себя за глупые выдумки.

Но не было ничего выдуманного в том, как сзади ей на шею был накинут шнур. В висках у нее застучало, глаза почти выпрыгнули из орбит, и тем не менее она отчаянно отбивалась, но ей больше не удавалось вдохнуть воздух в легкие. В голове у нее взорвались звезды, руки взметнулись, монеты выпали из разжавшегося кулачка и укатились в сточную канаву. Смутно она расслышала голос, тихо говоривший:

— Мертвое тело за раны не мстит.

Стук колес кареты, где-то рядом набиравшей скорость по мокрому булыжнику, заглушил ее крик. Рука обшарила ее тело и мрак вокруг, подбирая рассыпавшееся золото.

XIV

В нас смешиваются ярость из-за победы якобинцев, горечь из-за наших унижений, глубочайшие негодование и ужас из-за низости поведения некоторых из союзных держав и тревога перед гибелью, которая надвигается на Голландию и весь Европейский континент.

Письмо от лорда Окленда лорду Генри Спенсеру (ноябрь 1794)

Когда чуть более двух лет назад вспыхнула война с Францией, английское правительство ввело Закон об иностранцах, который обязывал всех иностранцев, проживающих в Англии, сообщить свои имена, адреса и род занятий надлежащим властям. Поначалу эффект закон вызвал поразительный: многие французские изгнанники тут же бежали из страны, подогрев подозрение правительства, что их статус беженцев был чистой фальшью и что они пробрались сюда либо чтобы шпионить для республиканцев, заправлявших Францией, либо сеять опасную смуту среди радикально настроенных англичан. И на протяжении месяцев, непосредственно последовавших за принятием закона, несколько заподозренных émigrés, были выловлены и обвинены, включая наиболее примечательных агентов, тайно оставленных последним французским послом. Этих немедленно выданных — как поговаривали, каким-то услужливым компатриотом, — тут же и без церемоний вышвырнули на родину.

Но последнее время не случалось значимых арестов республиканских шпионов, однако беглецы из якобинской Франции продолжали переплывать Пролив. Они отмечались у надлежащих властей, как требовал закон, создавая такие горы бумаг, что пришлось учредить новый департамент, известный как ведомство по иностранцам, и разместить его в арендованном здании под номером 20 на Краун-стрит, удобно примыкавшем к Министерству иностранных дел и к Министерству внутренних дел.

Вот туда-то и отправился Джонатан наутро после посещения Миддл-Скотленд-Ярда.

Явился он туда под официальным предлогом наведения справок о группе французских émigrés, подозреваемых республиканцах, по слухам, шпионивших за роялистскими полками, которые, выброшенные из Голландии, были временно размещены в Сент-Джеймских казармах. Оставшись в комнате один, он тотчас начал рыться в папках, но папки на доктора-астронома Ротье не отыскал.

Томас Картер, суперинтендант, вернулся как раз, когда он закончил.

— Еще что-нибудь, мистер Эбси?

Возможно, ему просто почудилось, но взгляд пронзительных глаз Картера словно бы прятал подозрение. Джонатан сказал поспешно:

— Нет, больше ничего, — поистине исчерпывающий итог его розысков касательно Ротье — вчерашних и сегодняшних. Накануне в начале вечера Джонатан побывал в коллегии врачей на Чаринг-Кросс навести справки о французских докторах, возможно, отметившихся там, чтобы иметь возможность практиковать в Англии. Однако клерк отмахнулся от его вопросов. «Тот, кого вы ищете, вероятнее всего, какой-нибудь самозваный целитель. — Он пожал плечами. — Какой-нибудь иностранный шарлатан, нынче тут, а назавтра — ищи ветра в поле, пока его клиенты еще не сообразили, что он выманил их кровные денежки за бутыль подкрашенной водички».

Джонатан вернулся к себе в Монтегю-Хаус и там убедился, что очень ошибся бы, если бы поверил, что после того, как Джон Кинг отобрал у него иностранную почту, работы у него поубавится. Отсутствовал он совсем недолго, но его стол уже завалили всякие внутренние документы, ожидающие, чтобы он их прочитал. — газеты, сообщения от уполномоченных в графствах, перехваченные письма с Ломбард-стрит.

И он прочитывал их, и заносил в книгу, и сравнивал с собственными списками подозрительных лиц и сообществ. Некоторые он откладывал в сторону для дальнейшего расследования, другие помечал для передачи сослуживцам, ведающим такими расследованиями, особенно когда дело касалось столь критически важных мест, как порты и милицейские казармы.

Позднее в тот же день у него был разговор с офицером, одним из вернувшихся из Нидерландов с потерпевшей поражение английской армией. То, что он услышал, на какое-то время вытеснило у него из головы смерть дочери. Офицер с горечью поведал ему о полном фиаско скверно проводившейся кампании, когда кдекабрю больше половины пехоты, насчитывавшей двадцать одну тысячу, было выведено из строя тифом, ранами или изнурением от холода и голода. Он рассказал Джонатану о голландских предателях и французских тайных агентах, о ворующих английских обозниках, прозванных солдатами «ньюгейтскими синемундирниками, потому что в большинстве они были приговоренными преступниками». Он рассказал ему о грязных лазаретах, которые представлялись попавшим туда злополучным беднягам всего лишь кратчайшим путем на тот свет.

А затем наступил новый год, лютые морозы, каких не помнили и старожилы; они сковали реки и каналы Голландии таким крепким льдом, что французская кавалерия свободно скакала по ним в погоне за кое-как выжившими, оборванными и изнуренными английскими солдатами. Еще остававшиеся съестные припасы либо увозились не туда, либо разворовывались, так что положенных пайков и обмундирования не было и в помине. Из-за все-таки прибывших фургонов с провиантом вспыхивали стычки между гвардейцами и гессенцами, их исконными врагами; те же, кто слишком ослабел, чтобы сразиться за свою долю, просто умирали от голода на ледяных равнинах Гелдерланда.

По ночам, говорил офицер, солдаты скучивались в немногих уцелевших палатках и слушали волков, воющих в соседнем лесу. Было так холодно, что выдохнутый воздух замерзал на бороде, а моча превращалась в лед, еще не коснувшись земли. Люди и лошади умирали от холода там, где ложились. Шесть тысяч солдат — почти треть экспедиционных сил — погибли за четверо суток. Джонатан выслушал все это, содрогаясь от ужаса.

— Правда ли, как говорили, что мы могли бы оказать отпор в Голландии, если бы морозы не были такими свирепыми? — спросил Джонатан. — Могли бы мы выстоять и отразить французов?

— Одни винят морозы, другие винят затруднения с провиантом, — устало ответил офицер. — Но я вам вот что скажу. Прикончила нас французская разведка. Французы знали все. Неделю за неделей они перехватывали наши обозы с провиантом и отрезали нам путь к отступлению. Они словно бы узнавали о приказах из Лондона прежде наших командиров. Их шпионы были повсюду.

При этих словах он оглянулся через плечо, будто ожидая, что его кто-то подслушивает, хотя они были в кабинете одни. Когда он ушел, Джонатан вернулся к своему письменному столу со свинцовой тяжестью на сердце.

Неудивительно, что английское правительство все увеличивает число своих агентов в Лондоне, в провинциях и на континенте в поисках этих шпионов. Он задал себе вопрос: а что если агенты вроде Ротье крайне ценны для их британских хозяев, и их ограждают, что бы они ни совершали, пусть даже убийства?

В этот вечер Джонатан отправился в переполненную кофейню на Стрэнде, чтобы в одиночестве съесть свой ужин. Но любой сторонний наблюдатель без труда заметил бы, что еда нетронутой остывала на его тарелке, и хотя он пил вино, его вкуса не замечал. Куда бы он ни смотрел, ему мерещилось лицо французского врача в «Ангеле».

Никаких сведений о Товариществе Тициуса он не получил, да и не ожидал получить их после того, что ему нашептал Кроуфорд. И от Александра не было никаких новостей. С тех пор, как он посетил сводного брата, прошло четыре дня. С горечью он пожалел о том, что дал Александру целую неделю, чтобы узнать побольше о французских астрономах. Теперь, когда от напряжения ему сводило внутренности, срок ожидания был слишком долгим.

Внезапно он заметил, что к нему кто-то целеустремленно проталкивается. Абрахем Лакит! И на лице паренька было написано неимоверное возбуждение. Джонатан оттолкнул в сторону свою нетронутую тарелку, а Лакит торопливо вдвинулся долговязой фигурой в свободный стул рядом и взъерошил свои вихры так, что они еще больше вздыбились.

— Сэр, — сказал он почти вне себя, — сэр, вы слышали новость?

Что-то в его выражении исполнило Джонатана страхом.

— Я весь день слушал всякие новости, причем ни одной хорошей. И ты можешь удивить меня чем-то, чего я еще не знаю?

Лакит буквально сиял от сознания важности своего известия.

— Думается, могу, сэр. Понимаете, еще убийство!

На мгновение Джонатаном овладела тошнота. Он закрыл глаза и открыл их, но его пустой желудок всколыхнулся от нового натиска свечного мерцания, смрада густого табачного дыма, клубящегося вокруг него, гула разговоров и смеха людей за соседними столами.

Овладев собой, он медленно сказал:

— Еще одно убийство?

— Да! Утром нашли мертвую девушку, сэр, возле Уайт-Харт-Ярда! И я побежал сказать вам, потому что оно совсем такое же, как то!

— Объясни! — Голос Джонатана охрип. — Объясни, о чем ты?

Лакит не замедлил с объяснениями.

— Ее убили, как ту, другую девушку, сэр. Эта пела в театре «Друри-Лейн». Еще одна рыжая. Ушла с каким-то французом сразу после представления, и ее убили совсем так же. — Он наклонился к Джонатану, уверенный в значимости своих слов. — Задушена, сэр, таким же шнуром; гладеньким, сказали мне, без ссадин. Осмотреть ее позвали констебля Бентхема, и он сказал, что вроде бы все совсем так, как с убийством девушки из «Голубого колокольчика», с тем, про которое он рассказывал вам в тот вечер в караульне…

Он выжидательно умолк, его глаза сияли. Он, видимо, старался подавить юное смакование своей новости. Но ведь она такая, такая волнующая!

Джонатан наконец сказал голосом, дрожавшим от гнева и нарастающей беспомощности:

— А откуда известно, что это был француз?

— Подруги девушки видели его в театре. Слышали, как он заговорил с ней. Подруги эти говорят, что сказали ей, чтобы она никуда не ходила. Они говорят, что он выглядел опасным, а она все-таки пошла, и вот… — Он затянул воображаемую петлю на собственной цыплячьей шее, высунул язык, изображая удушение. Но его клоунада оборвалась: Джонатан ударил кулаком по деревянному столу и рывком поднялся на ноги. Его рюмка со звоном опрокинулась, и по столу разлились остатки кларета. Люди оборачивались на него.

— Простите, сэр, простите, — бормотал Лакит. — Простите! — Он пятился, вытаращив глаза.

С огромным усилием Джонатан взял себя в руки. Он снова сел, но его кулаки оставались сжатыми. Он сказал:

— Ты узнал что-нибудь еще?

— Да нет, сэр, — пробормотал Лакит, сдвигая стул так, чтобы пролитое Джонатаном вино не накапало ему на панталоны. — Нет! Погодите… было кое-что еще. Монеты…

— Что за монеты? — Голос Джонатана стал тише, оставаясь не менее опасным.

— Их… их нашли рядом с девушкой из оперы. В канаве. Два констебля нашли ее вместе, понимаете, так что ни тот, ни другой не мог прикарманить их потихоньку. Монеты французские, сэр, четыре золотые монеты. Констебли их назвали как-то не по-нашему… Луидор. Вот-вот.

— Француз заплатил ей золотом? — недоверчиво спросил Джонатан.

— Да, сэр. Клянусь, они так и сказали, — ответил Лакит убежденно. — Плата, что же еще. Но почему заплатить ей так много, а потом убить?

— Не знаю, — сказал Джонатан. — Я не знаю. — Он встал, предоставив Лакиту провожать его взглядом, пока он проталкивался между посетителями кофейни, а потом вышел через дверь на Стрэнд. Ночной воздух охладил его лицо. Глубоко вздохнув, он уставился в черное лондонское небо.

Ротье. Убийцей был, конечно, Ротье. Ему нужны улики против этого доктора, такие улики, какие никто, даже самый влиятельный из власть имущих, не сможет проигнорировать. Подняв воротник сюртука, потому что снова накрапывал дождь, он направился по оживленной улице в сторону Пьяццы и Друри-лейна.

На углу Генриетта-стрит он остановился и посмотрел назад, проверяя, прежде чем перейти на ту сторону, что ему не уфожает приближающаяся карета. И в это мгновение ему почудилось, будто кто-то ярдах в десяти позади него тоже остановился. Но этот человек, кем бы он ни был, отступил назад в сумрак так поспешно, что Джонатан спросил себя, не померещилось ли ему это. Ощущая напряжение в спине, он перешел улицу и зашагал на этот раз медленнее и вновь оглянулся на Рассел-стрит.

Но теперь он никого не увидел.

XV

Причина или соотношение всего, что мы уже узнали, не таковы, какими они будут, когда мы узнаем больше.

УИЛЬЯМ БЛЕЙК. «Природной религии не существует» (ок. 1788)

Сэмуэл Крисп, управляющий театра «Друри-Лейн», был очень доволен жизнью. Нынче вечером мадам Оттолин, совсем оправившись от временного недомогания, позволившего Джорджиане заменить ее на сцене, снова пела перед битком набитым залом. А если некоторые зрители явились подивиться тому, что Джорджиана, вчерашняя злополучная Эвридика, претерпела прискорбную гибель от рук неизвестного, что же, это их дело. Сэмуэл Крисп не видел, чем их деньги хуже других.

Теперь театр опустел. Музыканты в изношенной одежде забрали свои инструменты, как всегда ворча на свое жалованье, разошлись по домам. В зале воцарилась тишина, если не считать звука их шагов и шороха мышей. Все свечи были погашены, кроме той, которой он светил себе, направляясь в свою уборную, где его ждала мадам Оттолин.

Она была нежным послушным созданием, пусть ей уже почти исполнилось тридцать, что на его вкус было чуть-чуть старовато. Ну, во всяком случае, она всегда оставалась положенно благодарной ему за помощь в ее карьере. Теперь она позволила ему сесть и смотреть, как она расшнуровывает свое платье и кладет его на пол. Ее груди все еще сохраняли свою форму благодаря корсету, который она носила, чтобы поднимать их. Время от времени, бросая на него взгляд, который обещал многое на предстоящую ночь, она встала перед зеркалом и принялась расчесывать щеткой свои длинные волосы. Настоящее ее имя было Сара Миггс. Среди пяти советов, которые дал ей Сэмуэл, был совет взять звонкое иностранное имя, и она ему последовала. Она всегда следовала его советам. Не то что Джорджиана.

Он как раз наливал себе рюмочку коньяка, когда вошел привратник и доложил, что у входа ждет кто-то, кто хочет расспросить его про убийство. Сэмуэл Крисп нахмурился. Днем ему успели встать поперек горла расспросы агентов Бау-стрит касательно насильственной смерти Джорджианы Хоус.

— Кто бы это ни был, скажи ему, что меня тут нет, — рявкнул он.

Вид у привратника был тревожный.

— Думается, он человек высокого положения, сэр. Не из этих с Бау-стрит.

— Он назвал свое имя?

— Эбси, сэр. Вроде бы из Министерства внутренних дел.

Министерство внутренних дел? Значит, привратник прав:

к несчастью, непрошеный гость был поважнее неотесанных местных констеблей.

— Ну хорошо, проводи его сюда, — неохотно сказал он.

И велел Саре сесть в кресло в углу. Она хотела надеть платье, но он сказал — нет, она может остаться в корсете и нижней юбке. Про себя он надеялся, что ее полураздетость выбьет посетителя из колеи.

Но когда Джонатан Эбси вошел, он как будто вообще ее не заметил.

— Я уже сказал все о Джорджиане, что мог, — начал Сэм Крисп внушительно. — Джорджиана ушла неизвестно с кем. Вот и все, что я знаю. Я всегда предостерегаю моих девочек против такого. Всегда.

Джонатан выслушал его с еле сдерживаемым нетерпением.

— Да? А как о тех неизвестных, кому ты продаешь их на ночь? Против них ты этих девушек тоже предостерегаешь?

— Не понимаю, о чем вы говорите. Я опекаю этих девушек. Они для меня как родные…

Он начал путаться. Джонатан взглянул на полуголую женщину в углу. Потом сказал:

— Не заставляй меня тратить время зря, Крисп. Я разговаривал с людьми, которые платили за девушек вроде Джорджиа-ны из этого самого театра. В прошлый вечер ты взял за нее деньги с француза, который ее убил?

— Нет! — Теперь в голосе Криспа зазвучала тревога. Джонатан выжидающе смотрел на него. — Ну хорошо, — продолжал управляющий, все еще испуганный. — Может, какие-то посетители и дарили мне деньги. Но это потому, что они патроны театра, понимаете. Все эти деньги идут на моих девочек в помощь их карьерам.

Джонатан снова посмотрел на женщину в углу, подругу Криспа. Он увидел, что естественный румянец исчез с ее щек, и их бледность оттенила грубую яркость румян. Ее кожа пошла пупырышками от холода, а соски над верхним краем корсета выглядели совсем темными по контрасту с ее белой кожей. Она не опустила глаз под его взглядом, бросая ему вызов своей наготой. Повернувшись назад к Сэмуэлу, Джонатан сказал:

— Кто видел француза своими глазами?

— Никто его не видел! Я так и сказал этим с Бау-стрит. Джорджиана ускользнула через заднюю дверь почти сразу, как представление кончилось.

Джонатан нетерпеливо пожал плечами и снова обернулся к Саре.

— Кто его видел? — повторил он.

Она крепко сжала губы и скрестила руки на груди. Джонатан сказал с угрозой:

— Продаваться за деньги — преступление. Я могу закрыть этот театр, и тогда ты с остальными девушками окажешься на панели.

Она хмуро подняла голову.

— Я его видела. Да и почти все мы.

— Расскажи мне про него.

Сэм Крисп злобно уставился на Сару.

— Довольно, Сара!

Джонатан сказал ей неумолимым голосом:

— Может быть, ты предпочтешь отвечать на мои вопросы завтра в управлении на Бау-стрит?

В ответ она взвешивающе посмотрела на Джонатана и скрестила ноги.

— Нет, я сейчас скажу. Джорджиана была моей подругой. Она была такая чудесная! И так любила свое пение! Мы были вместе, когда иностранец зашел за ней. Вчера мне стало плохо, я не могла петь, и она прибежала ко мне после представления, принесла один из букетов, которые ей преподнесли. Сказала, что по справедливости он должен полагаться мне.

Джонатан подошел поближе.

— Ты уверена, что это был француз?

— Да, уверена. В театр же столько французов приходит, особенно когда дают «Орфея». Глюк ведь написал особую партитуру для парижской Оперы. Думаю, «Орфей» напоминает им о родине.

— Ты слышала, что ей сказал француз?

— Спросил, не согласится ли она поужинать с ним. Вы же знаете, чего они ждут, когда приглашают так. — Она подняла руки, чтобы распутать воображаемый колтун на затылке, дразня его мимолетно обнажившимися грудями.

Но отвлечь Джонатана было не так-то легко.

— И француз ожидал того же? — не отступал он.

— Ну да. — Она задумчиво накрутила прядь на палец. — Честно говоря, посмотрев на него, я бы огорчилась, если бы он этого не ожидал.

— Почему?

Она чуть-чуть ухмыльнулась.

— Так он же был такой привлекательный! Темные волосы, длинные, стянутые сзади черной лентой. Лицо худое, глаза темные, ну просто красавец! А главное, совсем молодой. — Она бросила многозначительный взгляд на пожилого Криспа.

Джонатан шагнул к ней.

— Молодой? — сказал он хриплым, будто не своим голосом.

Сара откинулась на спинку кресла, глядя на него с недоуменным любопытством.

— Да, молодой. Моложе меня. Двадцать четыре года, от силы двадцать пять.

На мгновение Джонатан окаменел. Только сейчас он осознал, как сильна была его уверенность в том, что Джорджиану увел Ротье. Но если не Ротье, так кто же? Он потер пальцами ноющие виски. Вновь все рассыпалось.

Сара Миггс все еще его оценивала, и уголки ее рта изогнулись в насмешливой улыбке.

— Что-нибудь еще, сэр? — спросила она.

— Нет, — наконец сумел выдавить Джонатан. — Больше вопросов у меня нет. Провожать меня не надо. — Он пятился к двери, не справляясь с сумятицей мыслей, но открыл ее быстро, прежде чем Крисп успел ему услужить. За дверью коридор, ведущий на сцену, был погружен в темноту. Джонатан слепо брел вперед и тут же споткнулся о какую-то оказавшуюся перед ним декорацию. Он остановился и выругался, нагнувшись, чтобы растереть ушибленное колено.

Позади него слабый свет свечи брезжил в открытой двери уборной Сары Миггс. Оттуда донесся переливчатый женский смех, плотски манящий и в то же время бесконечно презрительный.

В ту же самую ночь дуврскому рыбаку Стивену Хоксклиффу вручил пакет с бумагами человек, примчавшийся из Лондона. Всадник попросил Хоксклиффа незамедлительно доставить пакет торговцу в Булони.

Хоксклифф, владелец юркого суденышка, согласился за оговоренную плату, поскольку состояние войны с Францией отнюдь не мешало его собственному промыслу — доставки с Континента коньяка и дорогих вин, и, разумеется, он был совсем не прочь перевозить и что-нибудь другое, лишь бы платили достаточно. Он, как и многие его собратья-рыбаки, знал немало укромных пристаней и таким образом избегал встречи с представителями властей на обоих берегах Пролива. Если в глухую ночь он отчаливал из Дувра, то добирался до приморской деревушки Вимерё, примерно в миле от Булони, как раз когда занимался рассвет и увидеть его было некому, кроме разве что двух-трех ловцов креветок на пустынном пляже.

Однако до того, как он успел поднять парус, чтобы воспользоваться полуночным приливом, его перехватили двое суровых помощников портового агента, который был также представителем правительства в Дуврском порту. Они приказали ему отдать им пакет и дотошно его допросили, прежде чем вскрыть пакет у него на глазах. В нем оказалось сложенное письмо, адресованное уже не торговцу в Булони, но некоему мэтру Тициусу в Париже. Само же письмо состояло из списка названий с цифрами после каждого: Хара, 3.9; Алькафаза, 2.1; Алифа, 3.6 и еще много-много других, занявших весь лист.

Они долго ломали голову над списком, пока сам Хоксклифф, знавший кое-что о небесной навигации, не сообщил им, что это названия звезд.

XVI

Не ведаю, кто ты и для чего ты

Сюда был прислан…

ТОМАС ГРЕЙ. Из перевода «Ада» Данте (1738) (Песня XXXIII)

Был ранний вечер следующего дня. Окутанный лучами еще теплого солнца Пьер Ротье пришпоривал лошадь, направляясь в Кенсингтон по Кингз-Нью-роуд. Уже плебейские предместья на западе столицы уступили место пустынной вересковой пустоши Гайд-парка, где даже и теперь, по слухам, путников подстерегали грабители и разбойники. Но мысли его были далеки от разбойников и даже от звезд. Нет, перед собой он видел ясное хрупкое лицо Августы, когда она прошла по большому дому и в отчаянии сказала ему: «Нам нужны деньги, Пьер. Больше денег».

Он опаздывал, ему следовало быть в доме Монпелье еще час назад. Но вскоре после того, как он отправился в путь и проезжал проход в Бидл-Корт с его грязными лачугами, внезапно оттуда из сумрака выскочил мужчина. «Доктор, доктор! Вы очень нужны!»

Ротье остановил лошадь, а мужчина, одетый в лохмотья, пропахший табаком, умолял спасти жизнь его маленькой дочке, у которой горло, сказал он, зажимает от горячки.

Дифтерия. Ротье поспешно вернулся к себе взять ипекакуану и порошок опия — единственные лекарства, которые у него были против этого смертоносного бича. А затем он пошел за мужчиной. Ротье жил в этой нищей округе уже почти два года и был известен тут своей неулыбчатой добротой. Люди обращались к нему со своими бедами, и он брал с них самую малую плату или не брал ничего и только жалел, что не в состоянии сделать больше, чтобы препятствовать голоду, и скудности, и пороку. Он только жалел, что ничем не может воспрепятствовать истощению, которое уродовало детские члены, воспрепятствовать злу, преображавшему десятилетних детей в оглушенных, часто одурманенных джином орудия удовлетворения стариковской похоти.

В Париже, когда его занятия в Hôtel-Dieu были завершены, все первые годы Революции он как officier de santé[7] делал что мог для облегчения ужасающей нищеты, которую наблюдал в бессолнечных вонючих улочках столицы. Он почти постиг, что толкало мужчин и женщин, всю жизнь лишенных почти всего, кроме нутряной воли к выживанию, когда они с такой свирепой яростью набрасывались на тех, чьи аристократические каблуки вновь и вновь толкали их, сбрасывая в клоаку.

Улучшилось ли теперь положение в Париже? Он слышал, что у богачей там теперь иные лица, иные имена; но они все еще ездят в своих роскошных каретах, а бедняки с впалыми от голода щеками безмолвно глядят на них. Ротье видел в нищете болезнь, более страшную даже, чем проказа, и он знал, что больше всего от нее страдают дети.

И он позволил мужчине взять его за локоть, позволил быстро провести по темным переулкам за Бидл-Кортом в полуоткрытую лупящуюся краской дверь и вверх по покосившейся лестнице в каморку с низким потолком, с сочащимися сыростью стенами, где сидела женщина, обнимая мертвого ребенка. Мужчина зарыдал, но женщина только в молчании смотрела на Ротье, все еще прижимая к груди свою маленькую дочку.

И потому Ротье опаздывал. И тут произошла еще одна задержка, когда он пришпорил лошадь за Найтсбриджской заставой. Вот тут его мысли обратились к грабителям с большой дороги: навстречу ему из теней густых зарослей по обочинам выехали двое всадников. Тяжелые плащи, шляпы, надвинутые на глаза, хотя вечер был теплым. Ему почудились дула глянце — вых пистолетов, выглядывающие из складок плащей. Его сердце отчаянно забилось, когда он придержал лошадь.

— Добрый доктор, — сказал один, — прошу, поедемте с нами. Неприятности никому не нужны, верно?

— Кто вы? — спросил Ротье. — Что вам нужно?

— Скоро узнаете.

Один из всадников взял поводья его лошади, повернул ее, и они зарысили по дороге назад. Всадники держались так близко к нему, что их могучие кони слева и справа от него толкали боками его худую клячу. Лица их оставались непроницаемыми, пистолеты целились в него. Проехав заставу, они свернули на север по Тайберн-лейн и остановились перед харчевней «Мавр» по соседству с погостом церкви Святого Георгия. Тут его ссадили с лошади. Зальце, куда они повели его, было переполнено попивающими эль рыночными торговцами и дубильщиками. После тишины снаружи шум оглушил его. По крутой лестнице они отвели его в другое помещение, и тут вновь была тишина, но иного рода. Тут находился всего один человек, сидевший за столом на середине комнаты: мужчина средних лет в непримечательном костюме клерка. В парике, очках, очень серьезный.

Пьер Ротье почувствовал, как по телу у него, будто вино, разливается облегчение, потому что этого человека он знал.

— Вы меня помните? — спросил Ричард Кроуфорд. При этих словах он сделал жест, и двое сопровождавших Ротье ушли, закрыв за собой дверь.

— Да, — ответил Ротье, быстро справляясь со слабостью, охватившей его после мгновенного спада напряжения. — Да, разумеется, помню.

— Рад вас видеть, доктор Ротье. Прошу, располагайтесь поудобнее. — Коротышка-шотландец указал Ротье на кресло, а сам встал, чтобы зажечь еще несколько свечей. Огоньки ярко замерцали, озарив закопченные дубовые панели прошлых веков. Ротье сидел и ждал, заново наблюдая особенности движений Кроуфорда, пока тот зажигал свечи, а потом снова сел. Как и раньше, он, казалось, испытывал постоянное внутреннее недомогание. Диспепсия, решил Ротье.

На столе стояли кувшин с водой и графин с вином. Кроуфорд налил вина Ротье и придвинул рюмку к нему. Ротье взял ее, уже совсем успокоившись, и отметил про себя, что душный воздух комнаты был насыщен запахом пудры для волос и носового платка Кроуфорда, от которого разило душистой водой, долженствовавшей отбивать смрад вонючей нищеты, поднимавшийся снизу. В ореолах свечей торжественно кружили пылинки.

Кроуфорд положил сжатые руки на стол.

— Доктор Ротье, — сказал он наконец, — приношу извинения за то, каким образом вас доставили сюда. Но я не нашел иного способа сохранить нашу встречу в тайне. А времени так мало.

Ротье слегка наклонил голову.

— Я ведь сказал вам, что всегда готов к вашим услугам.

— Да-да. И я вспомнил ваши слова. В настоящее время я занят неотложным государственным делом, — продолжал Кроуфорд, — а вы один из тех немногих, на чью помощь мы можем положиться. С дела Шовелена миновало два года. Ваша тогдашняя помощь была бесценна.

Вновь Ротье наклонил голову. Шовелен был французским послом в Лондоне до начала войны. Когда он уехал из Англии, то оставил после себя шпионскую сеть. Но благодаря сведениям, предложенным Ротье, все до единого шпионы были схвачены.

— Теперь вы вновь нам понадобились, — говорил Кроуфорд с мягким шотландским кадансом. Он протянул руку, чтобы налить себе еще вина, но не стал пить, а только вертел рюмку в пальцах. Затем вздернул голову и заговорил более жестко и уверенно. — Вы, возможно, слышали, доктор, — сказал он, что роялистские полки д’Эрвиля и Эктора и Дрене экипируются и вооружаются тут, в Лондоне. Скоро их отправят в Портсмут, а оттуда — во Францию.

Ротье напряженно слушал.

— Отплытие состоится очень скоро, — продолжал Кроуфорд. — Собственно говоря, как раз сейчас в Военном министерстве и в Адмиралтействе готовятся последние приказы. Да, как раз сейчас. — Он умолк, уставившись в свою рюмку. Затем поднял голову. — К несчастью, — продолжал он своим отрывистым шотландским голосом, — все они направляются навстречу смерти.

Ротье эти слова поразили, как физический удар. Он знал, что Кроуфорд это, конечно, заметил.

— Надеюсь, вы ошибаетесь, — сказал он. — Но я знаю, вы не стали бы так говорить, если бы ваши страхи не были подлинными. Как возможен подобный исход?

— Шпионы, доктор, — категорично объявил Кроуфорд, подталкивая рюмку пальцем. — Повсюду шпионы. Мы опасаемся, что все известно: дата отправки армии, ее численность, место высадки. Все. — Он откинулся в кресле и внимательно посмотрел на Ротье. — Нам необходимо узнать, кто предатель. Сейчас у нас на подозрении один человек. Он бретонец, как и вы, и он в доверии у тех, кто поддерживает эту решающую попытку роялистов. Вы слышали о Ноэле-Франсуа Прижане?

— Конечно, — без колебаний ответил Ротье. — Он роялистский агент, действует с острова Джера и помогает беженцам выбираться из Франции.

Кроуфорд кивнул.

— Вот именно. Этот Прижан, известный также как Le Brigand[8], если не ошибаюсь, — помог многим émigrés добраться до Англии, используя острова в Проливе как перевалочные пункты. Но это далеко не все. Кроме того, он работает на нас. Для английской разведки. — Вновь Кроуфорд задумчиво вертел свою рюмку. — Беда в том, что мы не знаем, можно ли ему доверять.

— Почему вы в нем усомнились?

— Ну, он никогда не был полностью надежным. Бахвал, как мы говорим. Постоянно лез на рожон, хвастливый молодой дурень, в конце концов допустил промашку и в прошлом декабре, когда в очередной раз тайно пробрался во Францию, был схвачен республиканцами. Он го-во-рит, что с ним обращались скверно, и ему повезло, что он спасся. Он ут-вер-жда-ет, что сумел скрыть, что он — английский агент, и что спастись ему помогли его товарищи.

— Вы не верите его рассказу?

Кроуфорд наклонился вперед.

— После того, Ротье, как Прижан побывал в республиканской тюрьме, несколько наших лучших агентов на французском побережье были преданы и схвачены. Сейчас Прижан снова в Лондоне, такой же самодовольный, как всегда, и бахвалится своим побегом. Он пользуется доверием графа де Пюизе, одного из главных борцов за дело роялистов, а также и мистера Уиндхэма, военного министра. И потому знает о высадке все. Решительно все.

— Чего вы хотите от меня? — негромко сказал Ротье.

— Нам необходимо действовать быстро. Прижан поселился в Мурфилде, поблизости от старого артиллерийского полигона. Он переболел какой-то горячкой и никак не может оправиться от слабости. Прибегнул к помощи нескольких докторов, но всех их счел шарлатанами, какими они, вероятно, и были. Так вот, Ротье, если вы согласны, мы хотели бы, чтобы вы сами осмотрели Прижана. Завтра, если возможно.

— Так скоро?

— Я знаю, что позволил себе большую бесцеремонность, — быстро сказал Кроуфорд. — Но я уже все подготовил и обеспечил, чтобы вы явились к нему со всеми необходимыми рекомендациями. Мы не ждем каких-либо конкретных сведений, Ротье. Нам требуется только ваше мнение, можно ли полагаться на этого человека или нет. Не думаю, что вам будет сложно войти к нему в доверие; известно, что ему нравится общество врачей и возможность потолковать о своем здоровье. И, как я уже упоминал, мы знаем, что он излишне болтает и о многом другом. Вы из Бретани, как и он. Вы сможете побеседовать о былых временах, узнать, чему он верен на самом деле.

Внезапная какофония — рев спорящих голосов, визгливые женские крики — приглушенно донеслась снизу, прервав тишину, наступившую, когда Кроуфорд договорил. Ротье подождал, чтобы шум стих, а тогда сказал:

— То есть вы просите меня прийти к заключению о надежности этого человека? Всего за несколько дней?

Кроуфорд вновь наклонился вперед. Выражение его лица выдавало, что он распознал сомнение в голосе Ротье.

— Доктор Ротье, мы знаем вашу нелюбовь к республиканцам. Вы уже оказали нам великую услугу, сообщив имена людей Шовелена. Но поверьте, Прижан несравненно опаснее шпионов посла. Сотни… нет, тысячи жизней могут быть потеряны, если мы не будем уверены в каждом, кто имеет отношение к высадке, а сейчас мы больше кого бы то ни было подозреваем Прижана. Прошу вас, помогите нам.

Ротье спокойно выдержал его взгляд.

— Скажите, чего вы хотите от меня?

В первый раз Кроуфорд позволил медленной улыбке смягчить его бледное лицо.

— Я дам подтверждение завтрашней встрече, — почти прошептал он. — Пришлю курьера сообщить вам, где и когда найти Прижана. Благодарю вас, доктор. Благодарю вас. Мы хорошо вознаградим вас, поверьте мне.

Тут он встал, чтобы пожать руку Ротье. Подошел к двери, позвал своих людей и велел им привести лошадь Ротье, затем спустился с доктором во двор и стоял рядом с ним, пока тот благополучно не сел в седло.

— Я должен снова попросить у вас прощения, — сказал Кроуфорд, — за то, как вас доставили сюда.

Ротье взял поводья.

— В подобные времена, — ответил он, — никакие предосторожности лишними не бывают.

Затем он пришпорил лошадь и выехал со двора, и когда он повернул ее на запад по Кингз-Нью-роуд, его сумрачное лицо на мгновение почти запылало в лучах заходящего солнца.

XVII

Все Небесные Тела, каковы бы они ни были, обладают притягательной или гравитационной Силой, направленной к их собственному Центру, посредством которой они притягивают и удерживают не только свои собственные части, как, наблюдаем мы, делает Земля, но к тому же они притягивают и все другие Небесные Тела, находящиеся в Сфере их Действия.

РОБЕРТ ГУК. «Попытка доказать движение Земли» (1674)

Примерно в тот же час, когда Ротье покинул харчевню «Мавр», жалкий извозчицкий экипаж остановился под перестук копыт и скрип колес перед воротами обнесенного каменной оградой особняка в Кенсингтон-Гор. Александр Уилмот торопливо спрыгнул на пыльную дорогу, несколько укачанный долгой поездкой, и глубоко вздохнул свежий воздух, чтобы очистить ноздри от запахов старых кожаных сидений и затхлого перегара, переполнявших внутренность экипажа.

Большой дом Монпелье, высившийся в конце подъездной дороги, окаймленный по сторонам разросшимися лавровыми кустами и липами, выглядел неприступным в своей уединенности. Увитые плющом флигеля с мансардами несли дозор по сторонам главной части дома, а дальше справа и слева были разбросаны конюшни и другие службы. Ему почудилось, что дом следит за ним.

Он поглядел туда, где крутые крыши и высокие печные трубы одинокого здания тянулись к первым слабо замерцавшим звездам. Вега в Лире прожигала купол сумерек, а на юго-западе между рогами молодого месяца подмигивал Арктур. На западе знакомая фигура приполярного Ковша дружески приветствовала его, будто ободряя. Но когда он снова взглянул на дом, то понял, что должен отвернуться от всего этого, потому что явился сюда как шпион.

Извозчик смотрел на него с высоты козел, Александр поколебался в последний раз, заплатил ему, отрезав себе путь к отступлению, и смотрел вслед удаляющемуся экипажу. Он обнаружил, что ладони у него вспотели, и чуть было не вытер их о коричневую саржу плаща, но вовремя вспомнил, как они с Дэниэлем почти час очищали и чинили его. Вспомнил он и то, как Дэниэль пришил висевшую на ниточке пуговицу его панталон и с терпеливым усердием полировал его туфли с пряжками, пока сам он расхаживал по комнате, обуреваемый противоречивыми чувствами.

Приглашение прибыло утром. Сначала написанная от руки карточка казалась предвестницей чистой радости. Будто не веря такому чуду, Александр спрятал ее глубоко в кармане сюртука и потихоньку прикасался к ней, играя на органе во время заупокойной службы. Он все время ощущал ее на протяжении теплого дня, когда сел за маленькое бюро в своей гостиной на втором этаже, намереваясь аранжировать «Missa Solemnis»[9] Рамо для церковного хора, но то и дело отрывался и смотрел невидящим взглядом в даль за крышами и лугами Кларкенуэлла.

И вот он здесь; мгновение наступило. Однако, когда он оказался перед широкими каменными ступенями крыльца, грудь стиснула тревога, дыхание стало неровным. Факелы в железных скобах внезапно представились ему мечами серафимов, предупреждающих, что место это для него запретно. Он отвернулся и с тоской посмотрел на красоту Антареса в Скорпионе, медленно восходящем над южным горизонтом, над лугами и кудрявыми деревьями проселков, ведущими к деревне Челси.

Наверное, час спустя, когда истинная темнота обретет сполна свою краткую летнюю власть, ночь эта будет чудесной для звезд. Чуть раньше прошел мимолетный дождь. Теперь темносинее небо, омытое от пыли, сверкало с дразнящей яркостью. В самый последний раз он обозрел возникающие небесные сокровища, затем поправил парик, дернул тяжелую ручку дверного звонка и, сжимая потной рукой приглашение, ждал, медленно подбирая слова, чтобы представиться.

Дверь резко открылась, и его мысли рассеялись. В проеме двери стоял мужчина, крупный мужчина в темной свободной одежде. Абсолютно суровым его лицо делал страшный шрам, рассекавший щеку.

Александр, заикаясь, назвал себя и уронил карточку с приглашением. Он нагнулся поднять ее, снова уронил, и к тому времени, когда он наконец выпрямился, улыбка человека со шрамом перешла в почти презрительную усмешку.

Прихожая, в которую он вошел, была внушительной и знобящей. Над черно-белыми плитками пола поднимались величественные мраморные колонны, которые поддерживали широкую галерею, опоясывающую весь второй этаж. Без какой-либо мебели, со сводчатыми потолками, откликавшимися эхом на каждый его шаг, большой дом напоминал труп, изможденное тело, лишенное жизни. И Александр, следуя за человеком со шрамом по полукружию лестницы, вновь впал в ужас при мысли, что пригласившие его владельцы дома и их гости будут говорить на своем языке. Прежде он неплохо владел французским, необходимым в его странствованиях, но теперь? Мысль о дерзости, с какой он посмел напроситься на это приглашение, совсем его подавила. Содрогаясь от дурных предчувствий, он проследовал за своим суровым проводником в большую гостиную, где его в равной мере ошеломили и сияние пылающих свечей, и множество обернувшихся к нему любопытствующих лиц.

Почти сразу же какая-то женщина отделилась от толпы и направилась к нему. Она остановилась и что-то быстро, почти резко сказала человеку со шрамом, и вот она уже стоит перед Александром, кладет тонкие белые пальцы на его локоть и говорит мелодичным грудным голосом:

— Дорогой мосье Уилмот! Так это вы прислали мне такую милую, прелестную игрушку! Видите ли, я мадам де Монпелье.

Александр, обычно боявшийся красивых женщин, был сразу покорен. Такая молодая, грациозная в каждом движении, в каждом жесте! Светлые напудренные волосы по-модному коротко острижены и увенчаны изящным головным убором из перьев, колыхавшимся, когда она двигалась. Облегающее платье из легкого бледно-зеленого шелка, длинные кремовые перчатки выше локтя. Ее нежную шею украшала единственная жемчужная нить.

Александр оторвал взгляд от ее лица, перевел его туда, куда она указывала, и увидел, что его маленькую модель Юпитера с четырьмя лунами она поставила на столик сандалового дерева рядом с ними. После посещения мастерской Персиваля три дня назад Александр до глубокой ночи засиживался, чтобы завершить эту миниатюрную модель, движимую часовым механизмом. Дэниэль встревоженно приносил ему чашку за чашкой душистого кофе, чтобы он не уснул за работой, а подушечки его пальцев от полировки были натерты чуть не до крови, и глаза у него разбаливались от усилий достичь совершенства. Но теперь модель выглядела безупречной даже на его собственный взыскательный взгляд.

Наконец он сказал на родном языке хозяйки дома:

— Самое меньшее, чего вы заслуживаете, мадам. Я наслышан о вашей репутации и репутации ваших друзей как наблюдателей небес и хотел принести дань моего уважения. Язык мой слаб, перо еще слабее, вот я и решил прислать вам эту маленькую игрушку в надежде, что она вас позабавит.

— Так скромно! — сказала она, а ее карие глаза танцевал и под изогнутыми выразительными бровями. — Столь скромный и все же такой красноречивый, такой все знающий и умеющий! — Она наклонилась над моделью и повернула ключик, который по просьбе Александра изготовил Персиваль. Четыре луны — Ио, Европа, Ганимед и Каллисто — закружили вокруг своей родительской планеты в медленном эллиптическом танце. — Да, эта игрушка, как вы ее назвали, радовала меня часами, и моего брата Гая тоже. Понимаете, иногда мы называем моего брата Ганиме-дом в честь ярчайшей из лун Юпитера. А он называет меня Ио, возлюбленной Зевса… Неужели вы это знали и потому сделали эту модель? И мы вместе забавлялись, намечая капризные пути наших маленьких лун, таких близких друг другу, но обреченных судьбой никогда не встречаться… — Она умолкла (ее глаза на мгновение показались Александру слишком блестящими), а затем продолжала: — Мне кажется, вы слишком скромны, мосье Уилмот, во всем, что касается ваших талантов. В своем письме вы упомянули, что тоже ищите исчезнувшую планету Тициуса. Скажите мне, молю вас, насколько вы продвинулись?

Их окружили другие гости, но Александру в эту минуту они представлялись бесплотными, эфемерными.

— Мадам, — сказал он, — как и многие другие, я некоторое время изучал вычисления Тициуса. Я был далеко от Англии, когда Гершель совершил свое великое открытие. Но никогда не забуду, что я почувствовал, едва по возвращении узнал, что его новая планета оказалась именно там, где, по предсказанию Тициуса, ее и следовало искать.

— И что вы почувствовали, мосье Уилмот? — спросила она негромко.

— Я не мог спать, — ответил он просто, — не мог думать ни о чем другом. Весь день я сидел над своими выкладками и ночь за ночью смотрел в небо, ища исчезнувшую планету.

— Да, — прошептала мадам де Монпелье. — Селену.

— Селену? — Он растерялся, подумав, что она говорит о луне. Но она поглядела на него с улыбкой и объяснила:

— Селена — это имя, которое мы дали нашей пропавшей звезде в честь богини Луны, сестры зари. Вы же знаете историю о том, как она возлагала цветы на тело своего спящего любовника Эндимиона и завораживала его музыкой своего голоса. — Она закрыла глаза, начала что-то тихо напевать, но тут же оборвала еле слышную мелодию и положила руку на его локоть. — Вы когда-нибудь видели ее, мосье Уилмот? Видели Селену?

Он заколебался, смущенный ее близостью, теплотой ее пальцев на его рукаве, ее странным напевом. Наконец он сказал:

— Да, да, мне кажется, что я…

— Прошу вас, расскажите мне.

Александр смущенно прокашлялся.

— Случилось это почти два года назад в созвездии Рыб. — Он замялся, заметив, что она смотрит на него с почти болезненной жадностью. — Я видел ее две ночи подряд, — продолжал он, — но затем небо надолго заволокли тучи, и я не сумел снова ее отыскать.

— А! — Она понурила голову. — Но она была? Вы уверены?

— Я убежден, что это было небесное тело, которое вы называете «Селена», — ответил он тихо. — Но с тех пор мое зрение ухудшилось, мадам, притом в те дни я пользовался более сильным телескопом. И больше я не видел исчезнувшую звезду. — Он с новой горечью вспомнил, как вынужден был продать свой прежний отражатель, чтобы уплатить долг шантажистам.

— Но если бы вы получили возможность пользоваться более сильным телескопом, — настойчиво спросила Августа, еще крепче сжимая его локоть, — если бы в вашем полном распоряжении был бы такой, это помогло бы вам в ваших поисках?

— Несомненно, — ответил он. — Однако даже и без телескопа есть способы установить ее путь.

— Каким образом? — Она ни на миг не отрывала глаз от его лица.

— С помощью математической науки, — сказал он.

— Разумеется, — выдохнула она. — Разумеется. А вы математик…

Все ночи и дни его трудов, все часы раздумий над цифрами Тициуса — сейчас Александру чудилось, будто наконец настала кульминация всех его розысков. Здесь. В вере, которой просияло лицо Августы. Он кивнул.

— Для завершения моих поисков мне требуется только еще одно наблюдение за ней.

Теперь ее пальцы сжимали его локоть до боли.

— Мой брат Гай видел ее, — прошептала она.

Сердце Александра подпрыгнуло.

— И у него есть цифры?

— Да, о да!

Она оглядела переполненную гостиную, и Александр увлеченно проследил за ее взглядом, но ее нахмурившиеся брови явно сказали, что Гай к гостям так и не вышел. Она повернулась к Александру.

— Его еще нет, — сказала она. — Но я принесу вам его цифры.

— Сударыня, — с жаром ответил он, — для меня это будет великая честь.

— Мой милый мосье Уилмот! — Она вновь одарила его своей обворожительной улыбкой. — Человек, способный сотворить такое чудо, как это, — она снова указала на модель, — своим присутствием делает честь другим, а не наоборот. — Она тепло пожала ему руку и словно бы с неохотой обернулась к другим гостям. — Позднее мы еще поговорим. И я попрошу Гая дать вам его расчеты. Ну а пока я не должна вас монополизировать. Послушайте, мой маленький английский друг, вы ведь сами — подлинное открытие. Я буду называть вас Мышонок. А теперь я познакомлю вас с моими друзьями.

Она распорядилась, чтобы ему подали бокал вина, и в радостном волнении он выпил его слишком быстро. Его мысли все еще были заняты тем, что Гайде Монпелье наблюдал заветную звезду и сделал вычисления, которые вкупе с его собственными могут привести к столь важному подтверждению ее пути. Но постепенно, пока его подводили то к одной группе гостей, то к другой, он был вынужден сосредоточиться не на столь возвышенных материях, хотя все же очень для него лестных, когда стало ясно, что те, с кем его знакомит Августа, уже знают его как создателя маленького Юпитера с лунами и хотят, чтобы он во всех подробностях описал сотворение миниатюрной планеты. Он исполнил их желание с застенчивой гордостью, и они упоенно следили, как он повернул ключик Персиваля, как Но, Ганимед, Каллисто и Европа начали свой медленный танец вокруг величавого Юпитера. Некоторое время спустя у него появился еще один, менее приятный зритель, когда мадам де Монпелье, ненадолго куда-то отлучившаяся, снова подошла к нему. На этот раз, к удивлению Александра, рядом с ней был меченный шрамом привратник, который показался Александру не менее грозным, чем прежде.

Кто он? Друг или слуга? С мадам де Монпелье он держался как защитник, почти пылкий. Возвышаясь над ее тонкой фигурой, привратник ни на секунду не спускал с нее глаз. Однако, не считая самого Александра, он выглядел единственным чужим в этом блистательном обществе.

Но как мог Александр ощущать себя не одним из них, если мадам де Монпелье сама так интимно положила пальцы на его рукав и так радостно обратила к нему свое лицо, будто с вызовом угрюмости изуродованного шрамом лица? Сердце Александра забилось быстрее, кровь жарче потекла по его жилам, когда она взяла его под руку и мягко увлекла от модели и тех, кто ею любовался, знакомить с другими гостями. Пока она водила его по комнате, ее красивый голос поддразнивал и улещивал их, чуть насмешливый и в то же время ласкающий слух, будто неземная прекрасная музыка.

— А! Вот и мой доктор Корвус, — воскликнула она, быстро подводя Александра к еще одной группе. — Добрый доктор Корвус, познакомьтесь с моим Мышонком, сделавшим для меня чудесного Юпитера.

— Доктор Корвус, рад познакомиться с вами, — сказал Александр, протягивая руку, когда высокий темноволосый мужчина в одежде, свободно висевшей на его крупной фигуре, шагнул к ним. Тут же он услышал тихий смех мадам де Монпелье и замер в замешательстве. Доктор, чьи тяжелые черты оттенялись грустными глазами, быстро пожал ему руку, объясняя:

— Корвус — просто дружеское прозвище, которое мне дала Августа. Я Ротье, Пьер Ротье.

Александр радостно вздрогнул. Это было еще одно имя, которое упомянул его друг Персиваль. Он бы с удовольствием поговорил с доктором, но мадам де Монпелье поторопила его, задержавшись только, чтобы объяснить Александру так, чтобы Ротье все слышал:

— Я называю Пьера Корвусом, потому что он бдит над нами, совсем как великая черная птица бдит над Юноной. Он, Мышонок, спас нас от революционеров. Хотя спасителем совсем не выглядит, не правда ли?

Она вызывающе посмотрела на Ротье, потом снова издала свой тихий смешок и пошла дальше. Но Александр оглянулся через плечо и увидел, что Пьер Ротье смотрит на хозяйку дома, будто не в силах оторвать от нее глаз.

И еще много французов и англичан, чьи имена он не сумел запомнить. Дивящемуся Александру казалось, будто все они кружат вокруг своей красавицы-хозяйки, пока она обходит длинную комнату, кружат, как луны Юпитера, неся дань восхищения. Он стоял и смотрел, дивясь всему, что видел. Внезапно он услышал звуки клавесина, доносящиеся из какой-то дальней комнаты. Последние аккорды сонаты Рамо? Затем кто-то захлопнул дверь, и больше он ничего не слышал.

Таинственная музыка все еще занимала его мысли, когда к нему вновь подошла мадам де Монпелье с кем-то высоким и светловолосым, с невыразимо красивым молодым человеком — настолько, что у Александра замерло сердце. Возможно ли, что это брат, которого она называет Ганимедом, возлюбленным богов? Брат, который видел Селену?

— Я в восторге познакомиться с вами, мосье, — застенчиво сказал Александр на родном языке молодого человека.

— Вам не надо прибегать к вашему французскому, мосье Уилмот. — Мадам де Монпелье предостерегающе подняла ладонь. — Мой дорогой друг Вильям Карлайн такой же англичанин, как и вы. Но не ждите от него ответа. Он немой.

— Я сожалею, — сказал Александр, краснея.

— Не надо, — негромко сказала она. — Он ни в чьей жалости не нуждается. Вильям Карлайн — один из искуснейших наблюдателей звезд, каких я только встречала. Его познания в необходимых инструментах поистине редкостны. Думаю, вам понравится работать с ним.

Так ему предстоит работать с ними? «Фаэтон, о Фаэтон. Остерегись!»[10] — предостерег рассудок, но он тотчас же заглушил внутренний голос.

— Право, — сказал он со всей искренностью, — я буду счастлив.

Мадам де Монпелье наклонила светлую коротко остриженную голову в быстром кивке благодарности.

— Об этом мы поговорим попозже. — Она ослепительно улыбнулась ему. — А теперь настало время всем моим гостям подкрепить силы. Я уверена, вы проголодались после такой долгой поездки.

Александр уже ощущал запах вносимых в гостиную угощений. Восхитительные ароматы жареного мяса и изысканных закусок заполнили его ноздри.

Мадам де Монпелье с безмолвным Карлайном отошла к другим гостям, а Александр присоединился к тем, кто уже окружал покрытый тяжелой скатертью стол, протянувшийся во всю ширину комнаты, и лакей положил для него на тарелку ломти жареной телятины, горошек, сдобренный маслом, и спаржу. Александр, благодарно кивая и отвечая на комплименты гостей вокруг, узнавших в нем именитого творца модели Юпитера, начал пятиться от стола. Но сзади кто-то невидимый толкнул его локоть, и тарелка в его руке подпрыгнула, и густой, покрывавший телятину соус из мадеры забрызгал ему грудь. Он с восклицанием обернулся и увидел быстро отходящего в сторону меченного шрамом привратника. Его толкнул он? Почему? Все оглядывались на него, от смущения и растерянности его прошиб жар. Повернувшись, чтобы дрожащей от унижения рукой поставить обратно на стол капающую тарелку, пока мясной соус стекал по его лацканам, он увидел, что мадам де Монпелье стоит неподалеку и наблюдает за ним рядом с Вильямом Карлайном, чьи красивые синие глаза раскрылись в насмешке.

Внезапно перед ним возник доктор Пьер Ротье с большой чистой салфеткой в руке.

— Вот, мой друг, — сказал он, — чтобы поправить дело.

Александр, заикаясь, начал благодарить его, но Ротье поднял ладонь, тактично обрывая его, и помог ему очиститься. Затем взял две чистые тарелки и одну вручил Александру.

— Пора попробовать заново, мне кажется, — сказал Ротье. — Сам я готов поужинать, а повар мадам — выше всяких похвал — еще один изгнанник из Франции, подобно столь многим из нас. Не присоединитесь ли ко мне? — Английская речь доктора, несмотря на легкий акцент, была безупречна и точна.

— Вы очень любезны, — ответил Александр. — Но, честно говоря, боюсь, у меня пропал аппетит. — Его все еще угнетало воспоминание о жалости в карих глазах мадам де Монпелье.

— Вздор! — сказал Ротье, со вкусом вгрызаясь в душистый пирог, начиненный телятиной. — Ешьте, мосье, и к черту мужлана Ральфа. По-моему, он пытается наглядно демонстрировать теорию достопочтенного Гершеля, что мельчайшее случайное действие — то есть преднамеренный толчок под ваш локоть несколько минут назад — способно вызвать множественные и умножающиеся последствия: а именно, не только порчу вашего костюма и мимолетную неловкость для вас, но, возможно, даже ваше преждевременное расставание с нашим маленьким обществом.

Значит, и Ротье заметил злобную преднамеренность привратника.

— Но почему он испытывает ко мне такую недоброжелательность? — воскликнул Александр.

Ротье пожал плечами.

— Ральф ревнует ко всем новым членам нашего маленького сообщества, — ответил он. — Мы все, полагаю, боимся утратить место в привилегированном окружении Августы де Монпелье. Забудьте про него.

Заметно утешенный Александр начал по примеру Ротье отдавать должное превосходной еде.

— Вы только что упомянули теорию Гершеля, сэр, — через минуту-другую с живым интересом напомнил он доктору, — о том, как малое действие приводит к неисчислимым результатам. Так вы последователь положений Гершеля?

— Я испытываю к нему величайшее восхищение, — сказал Ротье, — как и мы все в этом обществе. — Он умолк, чтобы налить Александру еще вина. — В нем объединяется блистательная наблюдательность со способностью к величайшему смирению. Вопреки собственным поразительным открытиям он все еще убежден, что на самом деле мы понимаем очень мало.

— Да, — согласился Александр, — да, истинная скромность — это, конечно же, свойство величайших умов.

Ротье не спускал с Александра внимательного взгляда.

— Кстати, о скромности: я слышал от Августы, что вы сами математик немалого дарования. Мы все глубоко надеемся, что вы присоединитесь к нам.

— Ничего лучше я не мог бы пожелать, — с жаром ответил Александр. — Вы тоже астроном, доктор Ротье?

Ротье иронично помахал рукой.

— Я никак не могу претендовать на какие-либо заслуги. Когда позволяет время, я работаю над собственным замыслом сравнения величины ярчайших звезд, однако мои познания, конечно, ничтожны в сравнении с вашими. Кстати, скажите мне, откуда вы узнали о нашем сообществе?

— У нас, полагаю, есть общий знакомый, — ответил Александр поспешно. — Персиваль Оутс, мастер по очкам, проживающий в Кларкенуэлле. — На мгновение он ужаснулся, что допустил очередную ошибку, так как Ротье будто застыл. Но тут же доктор благодушно закивал и сказал одобрительно:

— Персиваль? Разумеется. Такой превосходный мастер.

— Он помог мне с моделью Юпитера. Сделал для меня ключ к ней.

Доктор обернулся и оценивающе посмотрел на модель, все еще в окружении восхищенных любителей.

— Видимо, луны Юпитера вас особенно интересуют. И вы исследуете этот сложнейший феномен совсем один?

— Не совсем. Видите ли, я имею честь переписываться с Пьером Лапласом касательно планетных орбит, а также лун Юпитера.

— Вы переписываетесь с самим Лапласом? В Париже? — Изумление и восхищение Ротье не оставляли никакого сомнения.

— Да, — сказал Александр. — Разумеется, Лаплас пишет на эту тему многим другим и ценит их мнения. Вы, наверное, знаете, что он и его коллеги надеются, что их исследование движения лун Юпитера поможет в определении широт. — Внезапно его лицо вытянулось. — Но, может быть, мне не следовало упоминать здесь мосье Лапласа? Вы же тут все изгнанники. Сомневаюсь, что к человеку, сотрудничающему с нынешним правительством вашей родины, кто-либо из вас способен чувствовать что-либо, кроме неприязни. Простите мне мою бестактность.

Ротье вновь наполнил их рюмки и покачал головой:

— Ничего подобного. Не извиняйтесь. Видите ли, жизнь Лапласа тоже подвергалась опасности. Прошлым летом на исходе развязанного Робеспьером террора ему пришлось спешно бежать из Парижа. Но положение изменилось, Лапласа, как и других мужей науки, призвали назад в Париж. Чтобы выиграть войну, мосье Уилмот, чтобы отправлять огромные корабли плавать по морям, чтобы отливать пушки все больше и лучше, правительству, даже якобинскому правительству, необходимы ученые.

— Но сами вы, доктор, не вернетесь на родину?

Ротье поколебался.

— Нет, — сказал он, — в Париж я не вернулся бы. — Он протянул руку за рюмкой. — Но, знаете, последнее время я часто думал, как было бы хорошо восстановить связь с прежним коллегой, каким был Лаплас. Особенно теперь, когда его изгнание позади. Тем не менее не так-то легко отправлять письма в Париж, особенно теперь, когда столько моих друзей по Académie мертвы или в изгнании. — Он задумчиво оглядел Александра. — Скажите, если бы я дал вам письмо для Лапласа, вас не очень бы затруднило вложить его в ваш собственный пакет для Бюро?

Сердце Александра преисполнилось радости.

— Никакого затруднения, доктор, но я понятия не имел, что вы с Лапласом старые друзья.

— Вернее, коллеги, — поспешно поправил Ротье. — Одно время я сотрудничал с ним, когда был врачом в Hôtel-Dieu. Лаплас писал свой трактат о вероятности. Для своих исследований он провел несколько недель в больнице, изучая вероятность смерти пациентов. — Он помолчал и продолжал, нахмурясь: — Он установил, что у вас, если вы бедны и истощены недоеданием, вдвое меньше вероятности выздороветь, чем у тех, кто более обеспечен. Мы, врачи, разумеется, могли бы сказать ему это с самого начала. Но Лаплас, хотя и превосходнейший человек, принадлежит к тем, кто любит сводить все к статистике.

— Да, — кивнул Александр. — Достоверности Лапласа иногда могут показаться самонадеянными. Однако в нашей переписке он блестящ без малейшей вымученности.

— Бесспорно, — согласился Ротье. — Но разве ваши письма не изымаются? Разве вы не сталкиваетесь с трудностями, отправляя и получая эти письма?

— Я пишу ему через посредство Королевского общества, — ответил Александр с некоторой гордостью. — Общество обладает особыми почтовыми привилегиями. Письма его членов без помех отправляются прямо по адресам на родине или в Европе. — Он наклонил голову с виноватым смирением. — Разумеется, моя работа особой важности не имеет.

— Вы слишком скромны, мой друг. Полагаю, вы достигли многого. И как, наверное, утешительно знать, что занятия астрономией и точными науками признаются настолько важными, что их поощряют даже в наши тяжелые времена. — Ротье поднял рюмку, предлагая тост: — За мужей науки!

— За мужей науки, — повторил Александр.

Они осушили свои рюмки.

— Боюсь, я завладел вами слишком надолго, — сказал Ротье, взглянув на часы. — Но прежде чем я верну вам свободу, еще один вопрос. Августа сказала мне, что вы изучали теорию Тициуса о планетарных орбитах. Говоря между нами, вы верите, что эта исчезнувшая звезда действительно существует?

— А вы — нет, доктор?

Ротье заколебался.

— Я бы очень хотел поверить. И все-таки столько астрономов пытались доказать ее существование и терпели неудачу.

— Но Гай же ее видел. Он определил ее! — удивленно воскликнул Александр.

— Да, может быть, — сказал Ротье, нахмурившись. — Хотя я не могу не замечать физических и умственных последствий столь напряженного устремления к цели. — И вновь он заколебался. — Боюсь, Гаю не идут на пользу вспышки надежды, вновь и вновь его обманывающие.

Внезапно доктор умолк. Он смотрел через плечо Александра на дальнюю дверь. Александр оглянулся и увидел, что Августа де Монпелье стоит там одна, бледная от тревоги, ища кого-то взглядом в переполненной гостиной.

— Увы! — тихо сказал Ротье. — Боюсь, это наглядный пример того, о чем я только что говорил. Вы меня извините?

Он поспешил к Августе. Она сказала ему несколько слов, видимо, вполголоса, но с отчаянием умоляя его о чем-то, и тут же ушла, так и не войдя в гостиную. Ротье быстро вернулся к Александру, его лицо тоже омрачала тревога.

— Как я и опасался. Брат мадам де Монпелье захворал. Простите, но мне придется вас покинуть.

— Разумеется. Но я не знал, что он был дома.

— Некоторое время назад вы его слышали. Он играл на клавесине.

Небесная музыка. Гай. Ганимед.

— Я крайне сожалею, что он нездоров.

Ротье коротко кивнул.

— Мне нужно идти к нему. Но, если позволите, я скоро навещу вас с письмом к моему старому коллеге Лапласу.

— Разумеется, — горячо сказал Александр.

Ротье коротко пожал руку Александру и поспешил к двери, через которую покинула гостиную Августа.

XVIII

То, что Кометы способны уничтожить Миры, каковые могут оказаться на их пути, сомнению не подлежит, учитывая их колоссальную величину, скорость и огненную природу; и более, чем вероятно, судя по огромному ничем не заполненному расстоянию между планетами Марс и Юпитер, что там некий мир могла постичь подобная полная Гибель.

ТОМАС РАЙТ ИЗ ДАРЕМА. Письмо I «Вторые мысли» (1711–1786)

Все гости Монпелье в некотором расстройстве чувств готовились удалиться, так как известие о том, что брат Августы заболел, разнеслось по гостиной мгновенно. Александр медленно шел за ними по широкой галерее второго этажа к лестничной площадке, и тут его взгляд привлек клавесин, полускрытый за отворенной дверью небольшой комнаты. Он направился к этой двери, будто влекомый неведомой силой. Инструмент теперь был нем, хотя освещавшие его свечи, ярко пылая в канделябрах, словно ожидали возвращения кого-то недавно ушедшего.

Александр всматривался внутрь комнаты с жаждущим томлением в сердце. Стены были занавешены шелком соломенного цвета, переливавшимся в озарении свечей. На столике, темно поблескивая, лежали три пустые трубы для телескопов, такие же, как лейденские в мастерской Персиваля.

Александр, сам не понимая как, прошел мимо них к клавесину. Отгороженный от всего мира, он ощущал себя так, точно был в доме один. Глядя на клавиши слоновой кости, истертые частым употреблением, он позволил кончикам пальцев слегка их погладить и вновь мысленно услышал музыку, которую больной извлекал с их помощью.

На крышке клавесина лежали большие листы бумаги, и Александр увидел, что их покрывают паутинки нотных знаков и строчки букв.

«Il est impossible de contempler les étoiles cette nuit pour chercher celle qui est perdue…»

«Сегодня невозможно наблюдать звезды, искать ту, которая потеряна».

Он отпрянул. Он же шпионит! Как его братец будет им доволен!

Исполненный внезапным отвращением к себе, он покинул комнату, спустился по широкой лестнице в переднюю. Почти все гости уже отбыли. Лакей распахнул перед ним дверь, и он поспешно вышел, ощущая себя вторжением в теперь затихший дом. Снаружи он неуверенно остановился на ступеньках крыльца рядом с немногими еще не уехавшими гостями, которые в неверном свете факелов ждали, когда подадут их кареты. Александр смотрел, как они один за другим уезжали по подъездной дороге, которая выводила на Кенсингтонский тракт. Стоя там в одиночестве среди теней, он думал: «Как я доберусь домой в Кларкенуэлл?»

Тут не было ни извозчиков, ни факельщиков, чтобы найти ему портшез. Как глуп он был, что не предусмотрел этого затруднения! Придется идти пешком по меньшей мере до Найтсб-риджской заставы в надежде, что там ему удастся найти какой-нибудь экипаж. Расстояние было не больше мили или около того, но там, где дорога проходила через вересковую пустошь парка, она была очень пустынной, и его испугала мысль о грабителях. В поисках озарения он посмотрел вверх на небеса, но оно на него не снизошло, так как тучи сгустились, и только луна плыла высоко над ними, проливая слабый серебристый свет на темные рощи, окружавшие дом, и на последнюю карету, исчезающую вдали.

И тут за его плечом звучный бас произнес:

— Вижу, вы созерцаете тьму кромешную, любезный сэр, где проклятые души осуждены пребывать вовеки, и единственная их надежда — дальний проблеск звезд, что окружают Чертог Бога.

Александр подпрыгнул, когда раздался этот голос. Теперь, обернувшись, он увидел мужчину средних лет, крепкого сложения, высокого, в просторном черном плаще и в шляпе с широкими полями, прикрывавшей длинные подернутые сединой волосы. Этого человека он заметил еще в гостиной, когда тот был занят разговором с мадам де Монпелье, и вспомнил свою тогдашнюю мысль, что незнакомец походит на священника. Бесспорно, эти его странные слова подтверждали такое предположение. Александр механически ощутил боязливую робость, которую всегда испытывал в присутствии священнослужителей, так как они пробуждали воспоминания о его благочестивой, богомольной и глубоко несчастной матери. Но тут он заметил на худых щеках резкие складки, оставленные разгульной жизнью, увидел веселые искорки в глазах и уловил запах коньяка в его дыхании.

— Я правда человек, преданный изучению звезд, сэр, — ответил Александр. — Но сейчас я опасаюсь остаться навеки потерянным в кромешной сельской тьме, если не сумею чудом обрести способ переместить мое усталое и слабое тело назад на Кларкенуэллский выгон.

Незнакомец весело засмеялся.

— В Кларкенуэллском выгоне вы зрите Чертог Бога?

— Нет, — сказал Александр, — но худо ли, хорошо ли, я там живу.

Незнакомец обдумал это с одобрением.

— Итак, Кларкенуэлл — ваш дом родной. А из Кларкенуэлла возможно созерцать небеса?

— У меня маленькая обсерватория на крыше. Мои инструменты самые простые. Но в ясные ночи я могу наблюдать звезды с не меньшей радостью, чем сам королевский астроном.

— Превосходно, превосходно! Таким образом, ваш дом — небесный дворец, обиталище в заоблачных высях! — Он вытянул руку в театральном жесте и продекламировал:

Юпитера у заднего порога
Моя обитель, где воздушных Духов
Сияющие формы воспаряют…

Он выжидающе помолчал, глядя на Александра, который улыбнулся, и негромко продолжил:

Во благостной и тихой вышине
Над суетой и дымом мрачных мест,
Что люди нарекли Землей.

Незнакомец снова широко улыбнулся и похлопал его по спине.

— Отлично сказано, друг, отлично сказано! Но я еще не представился. Мое имя Мэтью Норленд.

— Александр Уилмот, к вашим услугам.

Они обменялись рукопожатием.

— Александр Уилмот, — сказал Норленд, — вы, очевидно, человек с характером, и что даже важнее — поклонник величайшего поэта Англии. А потому дозвольте сделать вам предложение. Моему слуге приказано быть здесь с каретой в полночь, но он всегда опаздывает. Винит лошадей, говорит, что они ни на что не годны. Но уверяю вас, что он, если сумеет заставить их пошевелиться, будет здесь с минуты на минуту, чтобы отвезти меня назад в столицу, в Хокли-ин-зе-Хоул, если быть точнее. И вы, любезный сэр, составите мне компанию.

Молча поблагодарив небеса и свое знакомство с творениями Мильтона за такую удачу, Александр без промедления согласился составить Норленду компанию в карете, стук колес которой по подъездной дороге уже доносился до них. А внутри нее он получил возможность пригубить скверный коньяк из кожаной фляжки своего спутника. И пока тяжелая колымага медленно катила на восток по Кингз-Нью-роуд и пустоши Гайд-парка заключили их в свои просторы, как море принимает в свои объятия моряков в дальнем плавании, они разговаривали о поэзии и о звездах, пока Александр, разомлевший от крепкого напитка, не решился сказать чуть заплетающимся языком:

— Знаете, любезный сэр, когда я только увидел вас, то подумал — на один миг, — что вы, наверное, духовное лицо.

Норвуд наклонился, погладил Александра по колену и сказал тоном заговорщика:

— А знаете, некоторое время я тоже так думал. Несколько лет, чтобы быть точнее. Но дольше заблуждение это не продлилось.

Так, значит, он и правда, был священнослужителем. После этого признания Норвуд, продолжая распространяться о себе, сообщил Александру, что он, когда был священником, несколько лет провел в Париже при иезуитской семинарии Святого Фирмена на рю Сен-Виктор. Он был представлен Монпелье, сказал он, за год до Революции из-за их общего интереса к изучению звезд.

Александр был бы рад узнать, когда и почему Норленд перестал быть священником, но, разумеется, подобного вопроса он задать не мог. Его все больше и больше окутывал приятный алкогольный туман, а карета уже катила по булыжнику Хай-Холборна. Он жадно слушал рассуждения Норленда о тайнах небес и наконец не выдержал:

— Ну а Селена?

И Норленд внезапно почти пугающе протрезвел. Он сказал:

— Селена? Что вы про нее знаете? — Вероятно, он заметил растерянность на лице Александра, потому что сразу умолк, глубоко вздохнул, снова улыбнулся, однако как будто с усилием, и сказал: — Ах да! Вы же говорите об их пропавшей звезде.

— Разве это имя значит для них что-то еще? — встревоженно спросил Александр.

— Да, — сказал Норленд очень серьезно, — о да! Они назвали звезду Селеной, потому что так звали женщину, которую Гай любил в Париже.

Александр напрягал слух, чтобы разбирать его слова под грохот колес по булыжникам.

— Я не знал. Что с ней случилось?

Норленд, хмурясь, заколебался.

— Боюсь, кончилось плохо. Время для влюбленных было опасным. Селена, хотя и благородного происхождения, посвятила себя идеалам Революции и поддерживала дружбу со многими ее вождями. Но потом она допустила ошибку, встав на сторону Лафайета, который попытался спасти короля и его семью, а затем переметнулся к австрийцам. Да, поистине опасные времена. Крепость Лонуи пала, Верден мог быть вот-вот взят, а пруссаки стремительно рвались в глубь Франции. Дорога на Париж была открыта врагу. Город захлестнули слухи о предательствах. Селена, посмевшая защищать предателя Лафайета, сама была заклеймена как предательница и брошена в тюрьму.

Он умолк, и Александр ждал в болезненном напряжении.

— Это была осень резни, — наконец продолжил Норленд. — Вы, конечно, о ней слышали. Парижская чернь выволакивала заключенных из тюрем и убивала их на улицах Парижа.

— Селена Гая тоже погибла? — еле выговорил Александр.

— Их всех убили, — произнес Норленд с мрачной торжественностью. — Священников, аристократов, женщин и детей… Многих сначала пытали, а затем ошалевшая от крови чернь разрывала их на куски. — Он стиснул руки на фляжке. — Гай был вне себя от горя. Монпелье бежали из Парижа, как и многие другие, в эти страшные недели. Гай тогда поклялся, что найдет пропавшую звезду ради своей утраченной Селены и даст ей ее имя. Для него, мне кажется, это стало чем-то вроде рыцарского подвига. Его поиски искупления.

Большая карета тряслась по мостовой. Молчание, наступившее между двумя ее пассажирами, теперь нарушил Александр.

— Вы верите, что Гай найдет свою звезду?

— Нет! — Затем, увидев выражение на лице Александра, Норвуд быстро продолжал: — Ну, возможно, эта потерянная звезда, эта потерянная планета, в которую они верят, действительно когда-то существовала. Быть может, она разбилась в первозданные времена, столкнувшись с другим небесным телом. Это, во всяком случае, объясняет огромное и ничем не занятое пространство между Марсом и Юпитером. Но с таким жаром веровать, что она все еще существует, искать ее как спасение его души… О, как Гай обманывает себя, а его сестра жестоко поддерживает его надежду… — Он наклонился вперед и посмотрел на Александра помутненными от коньяка глазами. — Другие, величайшие астрономы мира пытались доказать ее существование и потерпели неудачу. Несомненно, с помощью прекрасных инструментов, которыми мы теперь располагаем, она была бы уже найдена, обладай она хоть какой-то значимой величиной. У Ротье также есть свои сомнения. Но Монпелье верят в нее, о, как они верят! Что бы я ни говорил им, что бы ни говорили все остальные, ничто их не останавливает. А кто я такой, чтобы отказать в моей помощи? — Он запрокинул фляжку и сделал большой глоток.

«Я верю в нее, — лихорадочно думал Александр. — Я видел ее! Я помогу им!» Он обнаружил, что ритмично покачивается в унисон с каретой, а от коньячных паров его голова тяжелеет. Вслух он сказал:

— Какая красивая и обворожительная женщина Августа.

Норленд засмеялся, и вновь Александр уловил ноту горечи в его звучном голосе.

— Да, бесспорно. Но берегитесь, мой друг. Она падший ангел и увлечет нас всех с собой вниз, вниз… — Он поглядел в окошко в черноту ночи. — Как Сатана, прекрасный потерянный Сатана.

С утра и до полудня падал он,
С полудня и до сумерек росистых.
Весь летний день; и с солнцем заходящим
С зенита пал падучею звездой.

Он внезапно обернулся к Александру.

— Что Августа сказала вам про Карлайна?

Голос у него стал резким, а Александра охватила тревога, едва он вспомнил холодный синий взгляд немого англичанина.

— Я видел его только мельком, — ответил он. — Узнал, что он не может говорить. И что он помогает с телескопами…

Норленд испустил хриплый смешок.

— А! — сказал он. — Будь это все! У него интересная история, у нашего Карлайна, если не сказать — загадочная. Ротье нашел его как-то ночью прошлым летом, в июле, валявшимся у тракта. Каким-то образом он приехал из Портсмута, возможно, на подводе, направлявшейся в Лондон. Подробностей мы не выяснили. Он был при смерти. Спина у него была чуть не до костей располосована плетью-девятихвосткой. Он служил во флоте интендантом, был пойман на краже и понес такую вот кару, хотя я раньше не слышал, чтобы офицеров подвергали подобному наказанию, но он ничего не объяснил, так как страшная боль от ран поразила его немотой. Я слышал, что подобное случалось после сражения с тяжело раненными или с теми, кто видел, как падал мертвым стоявший рядом. Что-то происходит с их рассудком, и они теряют дар речи.

— Так каким же образом вы столько о нем узнали?

— Добрый доктор нашел при нем свидетельство об увольнении со службы, помеченное «за недостойное поведение». А мы все знаем, каким жестоким наказаниям Королевский флот подвергает провинившихся. — Норленд снова отхлебнул из фляжки и не сумел подавить громкое рыгание. — Однако Карлайн попал в хорошие руки. Ротье изучал подобные случаи в Париже — преступников, почти запоротых до смерти, которых он возвращал к жизни, несомненно, всего лишь для встречи с Мадам Гильотиной. Но этого человека ожидала жизнь, а потому добрый доктор ухаживал за ним с усердием матери, выхаживающей своего первенца, так что через месяц или около того поставил его на ноги. Однако речь к Карлайну так и не вернулась. Он объясняется только жестами или пишет. Однако его появление явилось в некотором роде удачей, так как в дни своей военной карьеры он набрался знаний о подзорных трубах и небесной навигации, и теперь он помогает приводить в порядок звездные инструменты и стал Монпелье весьма полезным. — Он расплылся в медленной усмешке. — Куда более полезным, чем мог вообразить Ротье.

Вновь Александр ощутил неясную тревогу.

— Я не понимаю?

Норленд заговорщицки наклонился к нему.

— Возможно, вы не заметили, но бедняга Ротье влюблен в Августу. Только его преданность помогла ей спастись. И за это, я знаю точно, он был вознагражден одной-единственной ночью, после чего она обходилась с ним как с собакой, а он, лишь временно удовлетворив свое вожделение, вел себя как собака, следуя за ней в смиренном отчаянии, куда бы она ни отправлялась, все еще надеясь на кроху-другую со стола своей госпожи. Однако Августа принадлежит к тем, кто презирает слабость, и вскоре он ей надоел. Ее блуждающий взгляд остановился на том самом кукушонке, которого Ротье принес в ее гнездо. Вскоре она уже каждую ночь проводила в объятиях Карлайна. Быть может, она ценит, что в отличие от одуревшего доктора он не может сыпать словами нежности и любви, которые она особенно презирает в устах мужчины.

На миг видение небес, посетившее Александра в блистательном доме де Монпелье, рассеялось как сон. Неужели все это правда? Неужели красавица Августа действительно приняла на свое ложе выпоротого преступника, утратившего дар речи? Его опять обволок холод, и он совершенно протрезвел. Тут он заметил, что Норленд снова уставился в окошко и нетерпеливым жестом требует того же от него. Карета с трудом пробиралась по Гревилл-стрит, где из кабака вываливалась шумная толпа посетителей. Их лица были угрюмыми и вызывающими, а в стороне стояли шлюхи, вяло наблюдавшие за ними в надежде на заработок.

— Поглядите на них! — буркнул Норленд и плюнул в окошко в сторону женщин. — Проклятые блудни! Поглядите на их лица! Бесспорно, они сотворены для кромешного мрака, все до единой.

Толстые пальцы Норленда сжимались и разжимались на его коленях. Александра напугала смена противоположных чувств бывшего священника: то усмешливое благодушие, то ожесточенный гнев. Его длинное обрюзглое лицо, когда-то, видимо, красивое, искажала ярость. Вот, подумал Александр, человек, ненавидящий всех женщин. Включая Августу. То, что он наговорил о ней и Карлайне, конечно же, продиктовано просто злобой.

Он испытал облегчение при мысли, что их поездка приближается к концу. И действительно, через минуту-другую Норленд уже стучал по крыше кареты, приказывая кучеру остановиться.

— Ну, друг мой, — объявил он, оборачиваясь к Александру, — вот и Кларкенуэллский выгон. Надеюсь вскоре вас вновь увидеть в месте кромешного мрака, оно же путеводная звезда для всех нас, проклятых душ.

Черное настроение Норленда еще не рассеялось. Александр взглянул на него с новой тревогой. Не подразумевает ли он дом де Монпелье? Казалось, бывший священник говорил об Аде.

Александр начал с трудом выбираться из дверцы, и, видимо, смятение отразилось на его лице, так как, едва он захлопнул ее за собой, Норленд, утирая следы коньяка с губ, внезапно ухмыльнулся ему из открытого окошка и сказал:

— Разумеется, я имею в виду небесный чертог мадам де Монпелье. А говорю я о нем подобным образом, потому что от города до него так далеко. Судя по восхищению, с каким они отзывались о ваших талантах, я очень скоро увижу вас там. Пока же прощайте. Для меня настало время удалиться «от варварских дисгармоничных звуков, от Бахуса со присными его».

Норленд вновь стал самим собой, с широкой улыбкой подняв ладонь в прощальном жесте.

Александр, стоя на обочине, тоже поднял ладонь и следил, как карета медленно отъезжает. Грязь, облепившая ее большие колеса, обсыпала его плащ, но он даже не заметил этого.

— Товарищество Тициуса, — бормотал он про себя. — Товарищество Тициуса.

Да, час был поздний. На выгоне ни души, в караульне тишина, в колодках позорного столба — никого. В воздухе висел тяжелый солодовый запах пивоварни. В окнах маленьких домов — ни огонька. Все светильники внутри погашены, как и звезды.

Стоя там, Александр слышал далекое громыхание неблагоуханной повозки золотарей, направляющейся по Тернмилл-стрит собирать ночной груз экскрементов. Кто бы захотел, чтобы свет дня озарял такую работу? И, подумал он, в этом кишащем людьми городе многие тоже предпочитают темноту. Ему пришли на ум скудно освещенные комнаты верхнего этажа трактира «Лебедь» на Вир-стрит, место тайных встреч за запертыми дверями. Он вспомнил, как несколько человек были побиты камнями у Чипсайдского позорного столба за их причастность к скандалу Вир-стрит. Лондонская чернь добралась до них прежде, чем констебли успели их защитить. Впрочем, констебли, пожалуй, особенно и не старались защищать людей в колодках у позорного столба.

Если бы не Джонатан, среди них был бы и Александр. Джонатан сказал ему, что этим людям еще повезло, что их не повесили.

Больше всего Александра ужасала жестокая публичность подобной смерти. Ему довелось один раз увидеть повешенье. И он навсегда запомнил, как жертва перебирала ногами в пустом воздухе. Толпа завывала от хохота, глядя на потешные корчи умирающего, и одобрительно ревела, пока он вытанцовывал свой путь к смерти. Александр поспешил уйти, пока это еще продолжалось.

Теперь он в смятении духа быстро миновал Иерусалимский проход, затем безмолвную «Голову быка» и свернул в небольшой двор за церковью Святого Иоанна. Там ему пришлось повозиться с ключами от своих комнат, потому что после норлендовского коньяка пальцы не очень его слушались, но дверь наконец открылась. Он быстро поднялся по лестнице, стараясь ступать как можно тише, чтобы не пробудить Ханну от ее богобоязненного сна.

Дэниэль, конечно, спал. Он забрался в постель Александра, чтобы согреться, и раскинулся под ветхим одеялом, подложив руку под щеку, как ребенок. Губы у него полураскрылись, дыхание было легким и спокойным.

Александр разделся как мог тише, натянул холодную полотняную ночную рубашку на свою белую мягкую плоть, а затем осторожно лег в постель и нежно взял юношу в объятия, уверяя себя, что не собирается его будить. Но когда Дэниэль сонно открыл глаза и улыбнулся ему из дремы, Александр не сумел бы выразить словами свою радость.

От красоты Дэниэля у Александра в подобные минуты замирало сердце: она была подарком, счастьем, почти непереносимым. Однако Александр невольно вспомнил бывшего священника Мэтью Норленда, чье лицо свидетельствовало о жизни, полной невоздержанностей того или иного рода. И это тоже тайный грех Норленда? Не потому ли он смотрел на Александра так многозначительно, будто распознал его запретную любовь?

Эта мысль затемнила желание Александра, его остроту. И его душевный мир на время исчез, потому что, лежа в темноте с любимым в своих объятиях, когда церковные часы отбили два за его окном, он вспомнил своего брата Джонатана, и его тело пронизала холодная дрожь.

Дэниэль, вновь затерявшийся в своих снах, вскрикнул на языке, которого Александр не понял.

Примерно в тот же час Джонатан Эбси был потревожен настойчивым стуком в дверь дома на Брюер-стрит. Не в силах уснуть, он сидел у своего угасающего огня, склонив голову под тяжестью мыслей. Где-то Товарищество Тициуса включало убийцу рыжеволосых девушек, убийцу его дочери. Если не Ротье, то им мог быть молодой француз, которого видели, когда он уводил певицу из театра. Но хотя Джонатан был уверен в виновности кого-то в обществе французских астрономов, не менее уверен он был, что Ротье и его круг взяты под защиту. Так что же ему делать дальше?

Стук посетителя внизу не сразу дошел до него, настолько он был погружен в эти мысли. Когда же он наконец опомнился, то поспешно вскочил и спустился вниз, на ходу поправляя свой смятый сюртук и лихорадочно перебирая в уме различные возможности. Лакит? Курьер с Ломбард-стрит? Или даже Александр?

Он открыл дверь и увидел в темноте перед собой неизвестного ему измученного человека в пропыленном плаще, в сапогах для верховой езды. Одной рукой он держал под уздцы свою лошадь, всю в мыле. В другой держал пакет.

— Мастер Эбси? Мастер Джонатан Эбси? — спросил незнакомец.

Джонатан коротко кивнул.

— Ну?

Незнакомец облегченно вздохнул.

— Тогда у меня есть кое-что для вас. — И он протянул пакет.

Джонатан взял его и медленно повертел в руках, глядя на сургучные печати.

— Кто тебя послал?

— Портовый агент в Дувре, сэр. Он подумал, что письмо может быть важным.

Джонатан весь подобрался. В прошлом дуврский агент часто присылал ему всякие сведения. Но этот пакет должен быть неотложно важен, раз курьер счел необходимым разбудить его дома.

— Что в нем? — отрывисто спросил он.

— Письмо, сэр. Его привезли вчера поздно ночью рыбаку по имени Хоксклифф, известному негодяю и контрабандисту. Неизвестный заплатил ему доставить письмо в Булонь по указанному адресу. Хоксклифф должен был отплыть с утренним приливом.

Следовательно, это иностранная почта, то есть заниматься ею должен Коннолли, а не Джонатан. Он уже собирался это сказать, но тут курьер, почесав в затылке, добавил:

— Письмо какое-то странное, вот что. Я был там, когда его вскрыли. Адресовано какому-то «мэтру Тициусу» и полно иностранных названий.

Джонатан сломал печать портового агента и извлек перехваченное письмо. В смутном свете уличного фонаря перед его глазами затанцевали первые слова.

Курьер шагнул вперед.

— Что-то не так, сэр?

— Нет, — с трудом выдохнул Джонатан. — Нет, ты отлично справился.

Курьера, казалось, его слова обрадовали. Натурально, он ожидал денег. Джонатан сунул руку в карман и достал для него несколько монет, которые курьер поспешил взять. Потом поклонился и ускакал.

Джонатан закрыл дверь и поднялся по лестнице ни на секунду не спуская глаз с письма. A Monsieur Titius…[11]

Под приветствием был список звезд с цифрами. И только.

И так далее строка за строкой тщательно выписанных названий цифр заполняли лист целиком. Названия десятков звезд, названия, знакомые ему с детства, спасибо Александру. Джонатан сел к столу и придвинул свечи поближе.

Письма были забраны из архивов, регистрационные записи стерты. Но теперь, спасибо промашке портового агента, не заменившего его фамилию фамилией Коннолли, это письмо доставили ему.

Письмо все-таки следовало бы передать Коннолли, но оно останется тут.

Он сидел, а свечи догорали, и его окутывала лондонская ночь. Он вновь и вновь задавал себе тот самый вопрос, который, вероятно, пришел в голову портовому агенту: зачем пересылать список звезд таким тайным способом, если это всего лишь список звезд?

В одном Джонатан был уверен непоколебимо: никто в правительстве не должен знать, что письмо у него, и, следовательно, все обычные пути расследования для него закрыты. Но есть человек, который должен быть способен помочь ему со звездами. Александр, от которого он все еще не получал никаких известий. Час был поздний. Он чувствовал себя измученным и все же возбужденным. Внезапно он поймал себя на воспоминании, которое так часто гнал от себя. Когда в прошлом июне его провели взглянуть на труп Элли на плите в мертвецкой, она показалась ему маленькой девочкой. Спящей девочкой. Он стоял, беспомощно глядя на нее сквозь бессильные слезы на глазах, глядя на ее маленькие руки. Ногти были сломаны. Конечно, она боролась со своим невидимым убийцей, без толку царапала его пальцы и руки, кричала «Помогите!». Быть может, в эти долгие минуты агонии она, перед тем как умереть, звала отца, как звала его, когда совсем маленькой больно ушибалась.

Стиснув письмо обеими руками, будто стремясь вырвать его секреты, Джонатан почувствовал, как его захлестывает волна гнева, почти бешенства. Куда бы он ни обращался в поисках убийцы своей дочери, он наталкивался на интриги, головотяпство, равнодушие. Но где-то он так или иначе узнает правду о ее смерти.

XIX

Чтоб розыск правильно вести,

Прямого не ищи пути,

Но спи иль в бок сверни.

ДЖОН ДОНН. «Сатира III» (ок. 1593—97)

На следующее утро Джонатан отправился в Монтегю-Хаус и поднялся по лестнице в свой кабинет, где его дожидались новые сообщения наблюдателей в столице и по всей стране: письма, касающиеся французов и слухов о крамоле или зреющих беспорядках, за которыми крылось что-то или ничего. Однако в такие грозные времена ничего нельзя было оставлять без внимания. И был уже полдень, когда он смог уйти и через суету Уайтхолла вышел на Чаринг-Кросс и нанял портшез, чтобы отправиться в Кларкенуэлл. Однако когда он наконец добрался до дома брата, то несколько растерялся, так как дверь ему открыл маленький с нежной черной кожей наложник Александра, весь дрожа, и с трудом выговорил, что его хозяин в церкви играет на органе.

Джонатан, испытывая неловкость из-за ужаса, который он внушал юноше, быстро повернулся и направился к церкви. Еще издали он услышал отзвуки торжественной музыки и увидел наемные экипажи на улице перед порталом. И ожидающий жалкий катафалк, запряженный заморенными вороными одрами, которые тоскливо переступали по булыжнику копытами, обвязанными мешковиной. Значит, похороны, и его брат аккомпанирует заупокойной службе.

Он открыл тяжелую негромко скрипнувшую дверь и проскользнул в прохладный сумрак церкви. Музыка как раз смолкла, и органные трубы испускали призрачные отзвуки, будто хрипели умирающие легкие. Теперь время молитвы, хотя, подумал Джонатан, и запоздалой для трупа в фобу, который, без сомнения, уже засмердел из-за жаркого начала лета. Орган занимал уединенный угол в глубине под хорами, и там Джонатан увидел своего сводного брата, чье вспотевшее лицо было склонено в молитве, как и у всех вокруг. Джонатан быстро направился к нему по сумеречному проходу и потрогал за плечо.

От его прикосновения Александр чуть не свалился с табурета. Его лицо побелело, а руки затряслись, как листья осины. Он сжал их в кулаки на коленях. В знобкости храма похоронным песнопением звучали отклики прихожан.

«Дни человека как трава; как цветок полевой, так он цветет. Пройдет над ним ветер, и нет его».

— Что ты тут делаешь? — прошептал Александр.

— Я ждал услышать от тебя что-нибудь, — сухо сказал Джонатан. — Ты попытался исполнить мою просьбу?

Александр заметно поежился.

— Тебе не следовало приходить сюда. Мне скоро снова ифать…

— Просто ответь мне, хорошо? Прошло уже шесть дней. Ты что-нибудь узнал про Товарищество Тициуса?

— Прошу тебя, не так громко. — Голос Александра дрожал, как и его руки. — Я разок побывал там, в доме, где они встречаются. Но так недолго, что ничего не узнал…

Джонатан не поверил своим ушам.

— Ты был там и не сообщил мне?

— Это было вчера вечером… Я собирался связаться с тобой, Джонатан. Правда…

— Значит, я избавил тебя от лишних хлопот, — уфюмо отозвался его сводный брат. — Где они живут? С кем ты познакомился?

Александр заговорил так быстро, что у него заплетался язык:

— Живут они в Кенсингтон-Горе, а людей было так много, что имена их всех я не упомнил. Я познакомился с мадам де Монпелье. Она живет там со своим братом Гаем, и они вместе изучают звезды…

Джонатан обнаружил, что крепко сжал кулаки.

— А с братом ты познакомился?

Александр со страхом оглядел церковь, явно опасаясь, что настойчивость Джонатана привлекла к нему внимание.

— Нет, потому что Гай де Монпелье болен и к гостям не вышел.

— Насколько он болен? Покидать дом он может?

— Говорю же тебе, я не знаю. Я даже не знаю, чем он болен.

— Сколько ему лет?

— Он моложе, чем мадам де Монпелье.

— А ей сколько лет?

— Я не могу судить… Все еще молода… Наверное, ей и тридцати нет…

Джонатан опустил голову, яростно думая. Значит, Гай де Монпелье мог быть тем, кто увел Джорджиану из театра.

— Кто еще там был? — стремительно спросил он. — Доктора ты там встретил?

Александр удивился и заново испугался, что Джонатан уже столько знает.

— Доктора Ротье? Да, я с ним познакомился. Мы беседовали. Он был очень любезен…

— Опиши его мне.

— Темноволосый. Тяжелые черты лица. Одет в темное, высокий, тощий…

Бесспорно, тот самый доктор, за которым Джонатан следил в кабаке на Пиккадилли семь вечеров назад. Он принудил себя принять спокойный вид.

— Этот доктор лечит Гая де Монпелье?

— Да. Собственно говоря, его позвали к нему, пока я был там. Он крайне озабочен состоянием здоровья этого молодого человека…

— Ротье тоже астроном?

— Да… Он изучает величины наиболее ярких звезд.

Джонатан помолчал. Затем спросил с еще большей напряженностью:

— Кто еще был там?

Александр расстроенно покачал головой.

— Всех я вспомнить не в силах. Был еще священник, английский католический священник; он был знаком с ними в Париже и злоупотребляет коньяком… И еще привратник, который словно охраняет их всех… Господи, ну что еще я могу тебе сказать?

— Чем они занимаются? — Голос Джонатана был неумолим.

— Чем занимаются… Они принадлежат к Товариществу Тициуса. Ищут исчезнувшую звезду, как я тебе уже говорил. Называют ее Селена. Больше я ничего вспомнить не могу, Джонатан. Ничего. — Пересохшие губы Александра покрылись от тревоги брызгами.

Взгляд Джонатана был беспощаден.

— Тогда тебе придется снова побывать у них. И скоро, — объявил он. — Или я примусь навешать тебя почаще, когда ты играешь со своими драгоценными колоколами и пестуешь миленьких мальчиков своего хора.

Из глубины церкви донесся голос священника:

— «Все наши дни прошли во гневе Твоем; мы теряем лета наши, как звук».

Александр нервно сглотнул.

— Делай, что я говорю, — повторил Джонатан. — Посети этих людей, узнай побольше и сообщи мне во всех подробностях, будь так любезен. И побыстрее. Ты понял?

— Да, — прошептал Александр.

Хор шаркал ногами и откашливался, готовясь к следующему гимну. Александр поднял руки над клавишами, разминая пальцы и ошеломленно всматриваясь в ноты на пюпитре.

— Ну нет! Я еще с тобой не кончил. — Джонатан положил на ноты лист, исписанный названиями звезд и цифрами. — Погляди на это, братец, и скажи, когда кончишь играть, что это такое?

В церкви стояла тишина. Хор ждал. Прихожане с любопытством поглядывали на угол, где сидел органист, и Александр, чье лицо залоснилось от испарины, заиграл «Славу в вышних» заметно хуже обычного, так как его глаза страдальчески возвращались к листу, который положил перед ним Джонатан. Письмо из Дувра. Едва музыка отзвучала и вновь началась торжественная молитва, Александр под сверлящим взглядом брата положил лист себе на колени и с тревогой начал читать. Потом взглянул на Джонатана.

— Не понимаю. Откуда ты его взял?

— Тебя это не касается.

— Знаю. Просто я бы никогда не подумал, что подобное может тебя заинтересовать. — Александр вновь посмотрел на письмо все с той же тревогой. — Как ты видишь, это список наиболее ярких звезд.

Джонатан внимательно слушал.

— Я так и подумал. О некоторых я слышал. Но что означают цифры, Александр?

Александр продолжал изучать список, недоуменно хмурясь.

— Должно быть, звездные величины. Кто-то изучал их с поразительной дотошностью, раз получил столь точные цифры. Только не понимаю, почему некоторые неверны.

— Неверны?

— Да, я уверен…

Джонатан словно окаменел.

— Объясни подробнее.

Александр уставился на брата. В сумрачном освещении церкви его слепой глаз отливал матовой молочностью.

— Некоторые, хотя и не все, неверны. Понимаешь, астрономы обычно группируют звезды по величинам от первой яркости до шестой. Но взгляни на цифры, указанные для звезды Адиль. — Он ткнул в ее название на густо исписанном листе. — Это звезда пятой величины, а цифры при ней в этом списке — два, запятая, один, один. А Эдасих помечена здесь как один, запятая, восемь, но это тоже неверно, поскольку это звезда третьей величины. Однако многие цифры точны, например, для Капеллы, и весь список составлен с большим тщанием. Так откуда взялись эти ошибки?

Сердце Джонатана забилось чаще: он научился слушать и терпеливо ждать ради именно таких минут.

— Я слышал, что некоторые звезды сильно колеблются в яркости, — сказал он. — Так, может быть, дело в этом?

Александр заморгал на него.

— О нет. Среди этих нет ни единой переменной. У каждой звезды, конечно, яркость может немного меняться от ночи к ночи в зависимости от условий погоды и качества телескопа. Но не в такой степени. Не на несколько величин, указанных здесь.

— Этому может быть только одна логическая причина.

— Если так, то мне она неизвестна.

Джонатан забрал письмо и медленно его сложил. Скорбящие прихожане вновь завершили молитву и поглядывали на органиста в ожидании музыки. Александр опомнился, протянул руку, поправляя ноты, а его короткие ноги потянулись к педалям. Его пальцы смахнули листы с паутинками нот на пол неряшливым ворохом. Кое-кто в хоре давился смехом, когда Александр нагнулся подобрать рассыпавшиеся листы. Джонатан повернулся и быстро направился к двери, оставляя церковную прохладу позади, меняя ее на слепящее полуденное солнце.

В дальнем углу кладбища двое могильщиков, опершись о заступы, ждали, когда принесут гроб. Их труды почти завершились. Никого больше видно не было. Джонатан медленно отошел в тень портика и сел на покрытую лишайниками могильную плиту. Потом снова проглядел письмо, все более убеждаясь, что имеет дело с шифром, как, видимо, заподозрил портовый агент.

Много лет назад одной из обязанностей Джонатана, тогда младшего клерка, было доставлять подозрительные документы вроде этого человеку по имени Джон Морроу, который не имел официального звания и был известен просто, но почти благоговейно, как Дешифровальщик. Хитрые способы шифрования, которыми пользовались иностранные посольства и посланники, а также более тайные враги королевства, были детской игрой для Морроу, прошедшего обучение в Ганновере, центре тонкого искусства шифровальщиков.

Как-то Дешифровальщик показал Джонатану шифр, над которым, сказал он, ему пришлось поломать голову, как ни над каким другим. Шифр этот придумал англичанин Дженкинсон, — картограф и вражеский шпион во время американских войн пятнадцать лет назад.

По виду это был список разных мест с их широтами, посланный картографу в Париже якобы для нового атласа, который тот составлял. В Лондоне Дженкинсон был уже на подозрении, и потому Морроу вручили для изучения копию перехваченного списка. Но Дешифровальщик оставался в полном тупике, и только когда его друг-географ сказал ему, что некоторые широты указаны неправильно — с ошибкой менее чем в градус, — Морроу наконец взломал шифр. Потому что только неверные числа прятали сообщение.

Тяжелые двери церкви со скрипом отворились. Служба наконец завершилась. Гроб на плечах шестерых одетых в черное горюющих родственников выплыл из сумрака портика на яркий солнечный свет.

Джонатан встал. Бережно сложив письмо, он глубоко опустил его в карман и торопливо покинул церковный двор через боковую калитку.

XX

Нельзя упускать из вида, что мосье де Пюизе заинтересован в том, чтобы любой ценой добиться этой экспедиции. Иначе его положение окажется отчаянным. Ее успех откроет ему дорогу к величайшим почестям и, вероятно, к завидному состоянию.

Письмо от генерала Мойра Вильяму Питту (Лето 1795)

Все церковные шпили Лондона сверкали в лучах послеполуденного солнца, когда Пьер Ротье пришел пешком на старый артиллерийский плац прямо на север от Мурфилдса и чуть в полумиле к востоку от Кларкенуэллской церкви. У серой каменной стены кладбища Ротье остановился, глядя, как шеренги истомленных французов, облаченных в разнообразные подобия алых роялистских мундиров, маршируют взад-вперед под рявкающий аккомпанемент команд, отдаваемых офицерами. Компании маленьких оборвышей тоже наблюдали за ними, сыпля насмешками с безопасного расстояния.

Ротье увидел, как несколько марширующих рядов внезапно смешались. Солдаты толкали друг друга и в качестве аргументов пускали в ход кулаки. К спорящим присоединился другой отряд. Офицеры громко призывали к порядку, но тщетно.

Перед изгнанием Ротье довелось увидеть, как полки республиканских воинов в синих мундирах проходили маршем по улицам Парижа, чтобы сразиться с пруссаками при Вальми. Оборванные, полуголодные, чаще обутые в деревянные сабо. Но выражение их глаз! Решимость в их поступи, когда, распевая «Марсельезу», они гордо маршировали умереть за родную землю. Те, кто остался, также делали все, что могли. Ротье вспомнил, как старики ставили для солдат палатки, женщины шили им мундиры, и даже дети щипали корпию для перевязки раненых. В Люксембургском саду, погубленном месте прогулок августейших особ, отливались пушки, и даже Тюильри был преобразован в колоссальную кузницу. Все дни и все ночи Париж, будто Ад, озаряли огни горнов, и городские улицы отзывались эхом на лязганье наковален, пока одна пушка выковывалась следом за другой.

С тем же наводящим ужас пылом простолюдины стремились уничтожить своих врагов внутри городских стен, а не только вне их. И вот так началось позорное истребление тюремных узников, от которого Монпелье еле-еле удалось спастись. Неудивительно, что республиканская армия нанесла поражение половине Европы и усмирила врагов, которые еще уцелели. Армия в Мурфилде и в помине не имела этой ярости, от которой кровь стыла в жилах.

Справа от Ротье марширующие, обливаясь потом от жары, делали повороты, останавливались и вновь неуверенно маршировали под залпы рявкающих команд. Впереди, отбивая такт, визгливо насвистывала дудка. Взад-вперед носилась собака и тявкала. Две шеренги столкнулись, и кто-то громогласно их выругал. Какая вероятность есть у этих расхлябанных изгнанников отвоевать свою родную Францию, спросил себя Ротье.

С усилием отвлекшись от тревожных мыслей, он подошел к одному из офицеров и осведомился о Ноэле-Франсуа Прижане.

— Прижан? Он вон там. Видите молодца, который препирается с лейтенантом? У него еще рука в лубке. Так это он.

— Премного благодарен. — Ротье повернулся и зашагал к паре, на которую указал офицер. В вязах, обрамлявших кладбище, чирикали птицы, июньское солнце безжалостно палило с безоблачного неба. Двое стояли в тени деревьев, бешено жестикулируя, вопя друг на друга. Ротье подошел к ним и сказал:

— Мосье Прижан?

Более молодой и не в мундире оборвал свою тираду и огрызнулся:

— Я Прижан. Какого черта вам надо?

Длинные каштановые волосы обрамляли узкое лицо, которое зажглось страстным негодованием и досадой, заметил Ротье, из-за того, что его вдруг перебили. На нем был свободный плащ для верховой езды и лосины, а белая рубашка расстегнута у ворота. Le Brigand прозвали его. Был он, пожалуй, только чуть старше Гаяде Монпелье.

Ротье назвался. Прижан взглянул на него с недоумением, но тут же что-то сообразил, и раздражение быстро сменилось улыбкой.

— Ну конечно же, доктор! — Он одобрительно оглядел Ротье с головы до ног. — Меня предупредили, что вы придете. Вам, бесспорно, даны превосходнейшие рекомендации. Рад познакомиться с вами.

— А я — с вами, — ответил Ротье.

Прижан сказал что-то вполголоса лейтенанту, с которым разговаривал. Тот сейчас же оставил их вдвоем и присоединился к марширующим. Прижан обернулся к Ротье и выразительным жестом обвел учения на артиллерийском плацу.

— Вы только посмотрите на них! Эти офицеришки имеют понятия о том, как вести войну, не больше, чем управлять пекарней. Сварятся между собой о чинах и родовитости, а их бедные солдатики, вышвырнутые из Фландрии, Испании и Тулона, да и отовсюду в Европе, вскоре должны высадиться во Франции! Господи спаси и помилуй нас всех.

Он оборвал свою речь, извлек из кармана бутылку, со смаком откупорил и сделал несколько больших глотков. Затем протянул бутылку Ротье, другой рукой утирая рот.

— Попробуйте-ка, доктор. Прямехонько из французского виноградника. Вино в английских кабаках — моча. Еля немногим лучше, но есть-то нужно. Я три месяца голодал в тюрьме проклятых республиканцев и только-только начал наращивать мясо на своих косточках.

Ротье чуть-чуть отхлебнул из бутылки и вернул ее.

— Я слышал, вы страдаете от припадков лихорадки, мосье Прижан. Симптомы появились только во время вашего заточения?

— Да. Тюремщики обращались со мной гнуснейшим образом. А когда я уже совсем решил, что избавился от этого недуга, он вернулся: неровный пульс, жар, испарина. Я потею в постели, как свинья, а потом меня одолевает такая слабость, что я не сумел бы поднять шпаги, ринься на меня сам генерал Гош, а его республиканцы орали бы позади него, примкнув штыки. Я перепробовал всевозможные порошки и микстуры, да такие, что на вкус хуже отравы. — Он запрокинул бутылку и снова отхлебнул. — Послушайте, доктор. Я живу неподалеку. Почему бы мне не послать за едой и новой бутылкой вина, а потом вы меня и осмотрите? — Он хлопнул Ротье по плечу и ухмыльнулся. — Оставим на время эту дьявольскую неразбериху, а?

Два часа спустя Ротье завершил осмотр Прижана, послушно лежавшего на кровати в лосинах и рубашке.

— Ну? Что вы думаете? — со страхом спросил Прижан. — Каково ваше мнение?

— Я думаю, — сказал Ротье, убирая назад в футляр свой перкуссионный молоточек с резиновой головкой, которым простукивал полости легких, — что вы будете жить, мосье Прижан.

Он убрал футляр в свой врачебный баул, стоявший открытым под окном. Рядом стояли три пустые винные бутылки и тарелки, на которых теперь виднелись только крошки от пирогов. На время своего пребывания в Лондоне Прижан снял две комнаты над булочной на углу Блэк-Рейвен-Корта и Чизуэлл-стрит. Они с Ротье съели два превосходных пирога булочника, запивая их вином и дружески беседуя, перед тем, как Ротье приступил к осмотру молодого человека. Их общее бретонское прошлое перебиралось во всех подробностях, как и длинный перечень общих знакомых. Прижан не раз и не два выражал изумление, что они познакомились только теперь. Ведь, настаивал он, случись это раньше, конечно же, сейчас они были бы закадычными друзьями. Ротье, выпивший заметно меньше, ободряюще улыбался.

Тут Прижан приподнялся, сел на постели и начал натягивать сапоги. Затем заколебался.

— А вы не думаете, что я мог заразиться чахоткой, а? Когда я сидел в проклятой республиканской тюрьме в Лориане, вокруг меня кашляли чахоточные, и воздух был гнусным.

— Нет, не думаю, — сказал Ротье ободряюще. — Но я составлю для вас подкрепляющий бальзам с железом и серой, чтобы поднять ваши силы. Немножко экстракта дикого кервеля тоже пойдет на пользу. В подобных случаях он способствует очищению крови.

Прижан одернул рукава на запястьях. Лицо у него слегка раскраснелось.

— Кервель — это ведь старинное бретонское народное средство, верно? Наша беседа, Ротье, доставила мне огромное удовольствие. Приятно вспомнить старые времена, когда Бретань была свободна от республиканских дьяволов. Полагаю, вы слышали, что Пюизе нужны хорошие врачи для его людей, когда эта экспедиция отплывет? Вы бы захотели отправиться с ним?

Ротье бережно складывал в баул свои принадлежности.

— К сожалению, я нужен здесь.

— Разумеется. — Прижан кивнул, взял свой стакан и допил остатки вина. — Но сообщите мне, если передумаете, хорошо? Пюизе сейчас в Портсмуте, готовит к отплытию авангард.

— Уже? — сказал Ротье с удивлением.

— Поверьте мне, друг мой, время давно пришло. Мы сполна натерпелись чертовых отсрочек. — Прижан принялся расхаживать по комнате, заложив руки за спину. — Даже на решение о месте высадки ушли месяцы. Конечно, выбран Карнак. Мы с вами, Ротье, с самого начала могли бы сказать им, что это единственное возможное место.

Ротье закрыл баул.

— Да, разумеется, наиболее подходящее. Ну, пожелаем им всяческого успеха. — Он указал на пузырек с микстурой, который оставил на столе. — Тут достаточно на неделю, мосье Прижан: две ложки в день. Я напишу рецепт на будущее, и вы сможете получить ее у любого аптекаря.

Прижан взял пузырек и начал его рассматривать. Внезапно он нахмурился.

— Так не получится. Я завтра сам уезжаю в Портсмут. Отплывает экспедиция через два дня. Семнадцатого.

— Ну, так по пути домой я загляну к аптекарю на Банхилл-роу, — сказал Ротье, — и попрошу, чтобы он немедленно прислал вам достаточный запас микстуры. Сколько вам потребуется?

— Дайте сообразить. Конвою понадобятся добрые семь дней, чтобы добраться до Киберонского залива. Затем еще день, чтобы доплыть до эстуария Вилена…

— Вилен? Мне казалось, местом высадки вы назвали Карнак.

— Местом главной высадки, — с улыбкой ответил Прижан. — Но от Вилена Тентеньяк и я поведем охватывающую колонну на запад назад на полуостров, чтобы напасть на республиканцев врасплох с тыла. Мастерский ход.

Ротье кивнул.

— Мастерский план, — согласился он. — И мы должны обеспечить, чтобы вы смогли выполнять свою роль в полную силу. Я напишу вам рецепт на месячный запас и пригляжу, чтобы вы получили микстуру сегодня же. — Он взял баул в руку. — Желаю вам всевозможной удачи, мосье Прижан. Франции и Бретани требуется побольше таких людей, как вы.

Они обменялись рукопожатием, и Ротье, спустившись по лестнице, вышел на солнечный свет рядом с аркой двери булочной. На улице царило оживление, так как по соседству на Уайт-Кросс-стрит был рыночный день. Его толкали, когда он оказывался у кого-то на дороге, и ему потребовались минуты, чтобы приспособить слух к воплям торговцев и зазывал. Крепко прижимая баул, он пошел по Чизуэлл-стрит на запад, но вскоре заметил, что за ним кто-то идет. Он остановился на углу проулка, медленно повернулся и увидел, что к нему торопливо приближается Ричард Кроуфорд.

Кроуфорд выглядел разгоряченным, нездоровым и крайне неуместным на этой грязной улице.

— Ротье, — еле выговорил он. — Я знаю, вы обещали встретиться со мной сегодня вечером, но времени так мало! Как прошла ваша встреча?

Ротье попятился в проулок, и Кроуфорд последовал за ним, явно обрадованный возможности отсоединиться от людского водоворота.

— По-моему, она прошла хорошо, — сказал Ротье в ответ. — Собственно говоря, точно как планировалось. Он немедленно поверил мне.

Кроуфорд тревожно оглянулся через плечо на улицу, словно опасался, что его кто-то подслушает.

— И? Нам требуется незамедлительно узнать, Ротье, можно ли доверять Прижану? Скажите, что вы думаете о нем?

— Встреча продолжалась всего два часа. Однако отношения между врачом и пациентом всегда способствуют некоторому сближению.

— Да? Да?

— Судя по тому, что я узнал, Прижан вполне надежен. Он, видимо, предан делу роялистов и самому Пюизе как никто, кого я встречал. Никаких причин сомневаться в его лояльности, по-моему, нет.

Кроуфорд заметно успокоился.

— Слава Богу. Это была такая угроза, Ротье, даже выразить вам не могу.

— Мне он показался воплощением сдержанности, — продолжал Ротье. — Разговаривали мы, разумеется, на общие темы: о прежней Бретани, о ходе войны и так далее и больше ни о чем.

Кроуфорд с видимым облегчением вытер пот со лба.

— Превосходно. Еще раз благодарю вас, доктор Ротье. Надеюсь, мы сможем снова обратиться к вам за помощью. И, разумеется, вознаграждение…

Ротье сказал:

— Я был рад оказаться полезным.

Кроуфорд кивнул.

— Разумеется. Мы глубоко вам благодарны. Ну так я пойду. Эта адская жара…

Он сердечно пожал руку Ротье и торопливо направился в сторону Уайт-Кросс-стрит, высматривая портшез. Ротье постоял, следя, как фитюлька-шотландец исчезает из вида. Затем вновь пошел по Чизуэлл-стрит и свернул по Банхилл-роу к аптеке, в которой толкались несколько покупателей. Когда подошла его очередь, он попросил аптекаря незамедлительно отправить два флакона микстуры железа с серой на квартиру мосье Прижана.

— Сделаю, как только смогу, — сказал аптекарь, — но поймите, сэр, у меня мало времени.

Ротье опустил в карман руку за деньгами.

— Понимаю, — сказал он. — Как и у нас всех, мне кажется.

XIX

Беда нашего положения в том, что слишком много мест требуют нашей заботы, и потому наши силы в каждом отдельном из них оказываются слишком слабы.

КОРОЛЬ ГЕОРГ III. «О войне с Францией» (личные письма 1794)

— Монпелье? — говорил клерк. — Как странно, мистер Эбси. Кто-то еще наводил о них справки совсем недавно.

Ближе к вечеру в тот же день Джонатан снова зашел в Департамент по делам иностранцев и задавал вопросы. Он направился туда вскоре после встречи с братом в кларкенуэллской церкви и оказался в более благоприятных условиях, чем во время предыдущего поспешного визита двое суток назад; на этот раз орлиноглазый суперинтендант Томас Картер отсутствовал, а его клерк, знавший Джонатана в лицо, усердно старался ему помочь и ничего не подозревал. К тому же теперь он знал, что вопросов о Пьере Ротье лучше прямо не задавать.

Значит, кто-то еще осведомлялся о Монпелье? Он сумел спросить небрежно:

— О? Кто бы это?

— Должно быть тут… — Он нахмурился. — Каждый запрос должен заноситься сюда, каким бы кратким он ни был. Но я его не нахожу…

— Не важно, — сказал Джонатан, думая, что это как раз очень важно. — Не мог бы я на несколько минут заглянуть в их досье?

— Ну разумеется! — Клерк перебирал досье émigrés, разложенные по порядку лет регистрации. — Монпелье… Напомните мне, мистер Эбси, когда они прибыли в Англию, будьте так добры.

— Мне кажется, где-то осенью девяносто второго года, — сказал Джонатан. — В сентябре или, может быть, в октябре.

— А, да. Вскоре после тюремной резни. Их тогда столько бежало из Парижа! Ужасное время. — Он покачал головой. — В таком случае они прожили тут несколько месяцев до того, как был принят Закон об иностранцах…

Говоря это, он продолжал просматривать лист за листом с целеустремленной компетентностью. Штат Департамента по делам иностранцев славился своей дотошностью.

— Ну, вот, мистер Эбси, — наконец объявил клерк с удовлетворением. — Если желаете, можете сами просмотреть сведения о Монпелье. Прибыли осенью девяносто второго года, как вы и сказали, — на исходе октября, за четыре месяца до объявления войны. Они — брат и сестра благородного происхождения по рождению и через браки состоят в родстве с некоторыми знатнейшими фамилиями Франции. Тут все это имеется. И мадам Монпелье как будто все еще занесена в список émigrés, объявленных вне закона. Это означает, что она и ее брат, если вернутся во Францию, будут преданы суду.

Джонатан молча удостоверился, что живут Монпелье в Кенсингтон-Горе, как и сказал Александр. Удобное изгнание и образ жизни, поддержание которого стоит недешево.

Он прочел заметки об Августе и узнал, что она и ее брат детство провели в богатом поместье в юго-западном углу Франции. В двадцать лет Августа вышла замуж за графа де Феро и уехала с ним в Париж. Но в самом начале Революции ее муж бежал, Августа отреклась от него и с восторгом приняла новый режим. Но, видимо, колеса судьбы повернулись против нее.

Почему? Джонатан строил догадки. Может быть, ее муж присоединился к эмиграционной армии в Кобленце и поднял оружие против Республики? Однако три года Августа жила в Париже совершенно спокойно. Он отметил про себя этот факт и продолжал читать. Сведений о ее брате Гае было заметно меньше. Моложе нее, и теперь ему двадцать пять. После брака сестры Гай уехал с ней в Париж. Как и она, летом или в начале осени 1792 года он был занесен в проскрипционный список — когда именно, оставалось не совсем ясно, — и был вынужден бежать.

Чувствуя интерес в глазах клерка, Джонатан быстро просмотрел остальные документы досье. Согласно требованиям закона, досье содержало сведения о людях, так или иначе с ними связанных: слуги, которых они привезли с собой из Франции; слуга-англичанин Ральф Уоллес, служивший у прежних хозяев дома; список друзей и знакомых, включавший бывшего католического священника по фамилии Норленд… Видимо, тот, с кем познакомился Александр. Джонатан вел пальцем по списку гостей и «известных контактов», до боли в глазах ища одно имя.

И в тот момент, когда уже готов был сдаться, нашел его. Имя Пьера Ротье, чье собственное досье было заботливо изъято из архива департамента. Но снова кто-то оказался невнимательным, точно так же, как в Миддл-Скотленд-Ярде. Кто-то забыл, что имя французского доктора имеется в этом списке, так как он числился одним из самых близких друзей Монпелье.

Адрес Ротье — дом номер 28, Игл-стрит, Холборн. И несколько строк — дата его рождения в Оре, в Бретани; сообщение о получении им медицинского образования в военном колледже в Бомоне; краткое резюме касательно дальнейшего его пребывания в Париже, где он был хирургом в Hôtel Dieu, а затем officier de santé, лечившим парижскую бедноту.

Джонатан узнал также, что Ротье, как и Монпелье, во Франции ждал бы арест по сведениям, добытым каким-то сложным путем скрытным, но умелым департаментом. Джонатан знал, что после падения Робеспьера в прошлое лето многие émigrés вернулись в родные места, чтобы жить спокойно, хотя и с некоторой опаской в условиях относительно более умеренного режима, установленного Национальным Конвентом. Но, видимо, возвращение все еще не было возможным для Монпелье и их друга доктора Ротье.

Он вернул досье клерку и поблагодарил его.

— Кстати, — сказал он, — почти все беженцы добирались сюда совсем без денег, верно?

— О да, сэр. В большинстве они не успевали ничего взять из имущества. И почитали себя счастливыми, что сохранили жизнь. А деньги и драгоценности, которые были при них, они тратили на подкупы, чтобы выбраться сюда. Вот почему они в большинстве живут в нужде или должны браться за ту или иную работу.

Джонатан думал о золоте, заплаченном Джорджиане.

— Предположительно некоторым из них из Франции пересылаются какие-то доходы?

— Да каким образом, мистер Эбси? Поместья и все прочее имущество émigrés тотчас конфисковывались Революционным Комитетом. А с ничего дохода не получишь.

— Возможно, деньги им посылают друзья?

Клерк презрительно фыркнул.

— Вы слышали про ничего не стоящие деньги, которые они там выпускают? Про ассигнации? Какая польза от этих бумажек будет им здесь? На них и в Париже почти ничего купить нельзя.

Джонатан сказал:

— Я имел в виду французское золото. Луидоры.

Клерк мечтательно улыбнулся.

— В самую точку, мистер Эбси. Золото — другое дело. Конечно, как я уже сказал, некоторые émigrés как-то умудрились провезти с собой немного золота, но последний раз мы вышли на порядочную сумму в луидорах пару лет назад, когда арестовали этих шпионов, тех, которых оставил в Лондоне посол Шовелен. В жилищах у них были припрятаны десятки этих монет. Им регулярно платило правительство в Париже. Шпионы же должны платить осведомителям, а потому их необходимо снабжать самыми ходкими деньгами.

Джонатан раздумчиво кивнул.

— Я слышал, что нашим агентам во Франции английское правительство платит также французским золотом.

— Так и есть, сэр. Вплоть до двадцати пяти луидоров в месяц.

— Следовательно, луидоры с тем же успехом могут указывать на наших агентов?

— Интересное замечание, мистер Эбси. Но агенты, работающие на англичан, оплачиваются старым золотом.

— Старым золотом?

— Чеканки до одна тысяча семьсот девяносто третьего года, — с наслаждением объяснил клерк, — до казни короля. С начала войны английское казначейство французским золотом не пополнялось. Старые монеты все еще, разумеется, имеют хождение во Франции. Но шпионы Революционного Комитета оплачиваются луидорами конституционного королевства девяносто третьего года. На одной их стороне голова короля, на другой — ангел с развернутыми крыльями. Большие количества монет новой чеканки у нас в стране выдают их с головой. Совсем недавно мы изловили парочку-другую французов, имевших их при себе. Еще не успели продать их или отдать на переплавку евреям в Клэр-Маркете. И все они оказались шпионами.

— Ну а что было на старых луидорах?

— Разумеется, голова короля. И королевский герб на обратной стороне.

Джонатан поблагодарил его и медленно побрел назад, вновь ломая голову над письмом Тициусу.

Почему его отправили столь секретно, хотя корреспонденция с Континентом еще разрешалась, а тем более научная? Потому ли что Джонатан распорядился о перехвате, а отправителя Ротье об этом предупредил?

Кому предназначалось письмо? Какому-нибудь парижскому астроному? Однако адресовано оно Тициусу, а тот, как сказал ему Александр, — профессор в немецком университете в Виттенберге. Или именем Тициуса члены Товарищества Тициуса приветствуют друг друга? И какой же это подлинный обмен научными сведениями при таком количестве ложных величин? Джонатан продолжал мучиться, ища смысла в том немногом, что знал. Ротье, отправитель письма, должен быть агентом на службе англичан. Республиканцами он внесен в постскрипционный список, и ему автоматически угрожает суд за измену, если он вернется на родину. Так кому же в Париже может он адресовать письмо, как будто не имеющее ни малейшего научного смысла? Причем письмо, которое он хотел скрыть от английских властей.

Джонатан знал, что среди роялистских émigrés существует много клик. Конечно, их объединяла общая цель уничтожения республиканцев, но остальные цели у каждой были свои. Некоторые стояли на том, что теперь удержать воедино охваченную беспорядками страну может только радикально преобразованная конституционная монархия, такая, чтобы демократия ограничивала королевскую власть. Другие же, роялисты до мозга костей, неколебимо стояли на абсолютном восстановлении ancien régime[12] с возвращением королю почти деспотической власти прежних Бурбонов.

В Париже, как знал Джонатан, тайное Роялистское Агентство, возглавляемое графом д’Артуа, дядей заключенного короля-мальчика, с помощью шпионажа и убеждений трудилось на реставрацию абсолютной монархии, ради этой цели тратя через секретную сеть агентов последние остатки богатства Бурбонов на подкуп армий и осведомителей.

Вмешательство английского правительства во французские дела Роялистское Агентство терпело едва-едва — и потому лишь, что Англия, казалось, оставалась единственной страной, твердо решившей и дальше вести войну против Французской республики. Но к восстановлению ancien régime Питт и его министры относились прохладно, поскольку в глазах многих англичан умеренного толка именно его эксцессы толкнули доведенный до отчаяния народ к революции.

Еще одну клику возглавлял граф де Пюизе, которому предстояло командовать предполагаемой высадкой во Франции. По убеждению Пюизе был конституционным монархистом, сторонником восстановления короля на троне, только если королевская власть будет сдерживаться некоторыми демократическими ограничениями. За эти убеждения Пюизе, мужественного солдата, поднимавшего и возглавлявшего крестьянские восстания в западных областях Франции, надменный д’Артуа и Роялистское Агентство презирали и не терпели. Волей-неволей им пришлось более или менее признать его главой планируемых экспедиционных сил, но потому лишь, что именно Пюизе смело явился в Лондон и убедил сначала Уиндхема, а затем и Питта с остальным кабинетом оказать полную поддержку этой экспедиции, сведения о которой все еще считались «совершенно секретными», хотя о том, что армия и корабли уже готовятся к ней на южном берегу, было известно чуть ли не всем и каждому.

И Джонатан прикинул, а не снабжает ли Ротье Роялистское Агентство последними сведениями о Пюизе? Быть может, французский доктор получает плату не только от англичан, но и от д’Артуа? Вот какую игру он ведет?

Если так, тайные делишки Ротье вреда не причинят, поскольку и те, и другие его хозяева в союзе. Во всяком случае, пока. Однако, если он посылал сведения роялистам в Париже, оставался риск, что его письма могут перехватываться врагами…

Джонатан стоял у входа в Монтегю-Хаус и растирал ноющие виски. Прекрати, сказал он себе, прекрати! Дуврское письмо все-таки может быть просто списком звезд, посланным в Париж какому-то ученому коллеге, живущему под постоянной угрозой от властей в непрекращающемся кипении Парижа; кому-то, кто, вероятно, предпочитает, чтобы никто не узнал о его переписке с изгнанным врагом Республики Пьером Ротье?

«Но почему некоторые цифры неверны?»

Джонатан вошел и увидел, что навстречу ему, нахмурясь, идет начальник канцелярии.

— Вы долго отсутствовали, Эбси.

— Да, сэр. — Джонатан наклонил голову, признавая заслуженность выговора. Однако Поллок все утро провел в Казначействе на совещании, следовательно, кто-то донес на него.

Он повернулся, все еще в смятении ума, чтобы вернуться в свой кабинет, однако Поллок с ним не кончил.

— Джонатан!

— Сэр?

Поллок сделал ему знак подойти поближе.

— Думаю, вам следует узнать, что высадка на западном побережье Франции одобрена. Роялистские полки отплывут в ближайшие дни. Подробности все еще остаются совершенно секретными, но, без сомнения, до вас уже доходили слухи.

— Да, сэр.

— Ну, так время требует величайшего усердия, — воззвал к нему Поллок. — Вы нужны нам за вашим письменным столом.

Кивнув, Поллок проследовал дальше, а Джонатан вернулся в свой кабинет. Едва сев к столу, он вытащил дуврское письмо и снова уставился на него.

Когда они только поженились, его жена в качестве украшения повесила на стене медную тарелку с чеканкой. Джонатан часто поддразнивал ее из-за тарелки, которую ей нравилось самой полировать, пока медь не начинала сиять, будто золото. Элли тоже любила эту тарелку. Когда ее брат Томас был совсем малышом, ей нравилось показывать тарелку ему. Она очень осторожно подносила свечку к тарелке на стене и требовала, чтобы он следил за ярким танцующим отражением огонька.

Однажды Джонатан, глядя на свою прелестную дочку и ее свечу со всей любовью своего сердца, вдруг заметил, как царапины и давние следы полировки на медном блюде всякий раз образовывали ряды безупречных кружков со сверкающим отражением пламени в центре, независимо от того, где находилась свеча.

И вот теперь, показалось ему, что он, куда бы ни направлялся, оставался в кольце своих дурных предчувствий, вызванных французскими наблюдателями звезд, и письмами в Париж, и рыжеволосыми девушками, умершими на темных лондонских улицах. Убийство дочери внезапно представилось ему не просто личной мукой, которую он по мере сил должен переносить в одиночестве, но частью чего-то большего, зловещего, далеко хватающего.

Одно было несомненно: Джонатану грозила потеря должности, если он и дальше будет замечен в расспросах об убийце дочери. Если он и прежде ступал по опасной почве, зная, что в Товариществе Тициуса есть английский агент, то насколько больше он рискует теперь, тайно пряча письмо, вообще его не касающееся!

Джонатан принуждал себя работать до шести часов, расчищая завалы на столе. Затем прошел на Чаринг-Кросс, взял извозчика и отправился в полицейское управление на Бау-стрит, где высокий потолок зала отзывался эхом на громкие голоса людей, толпящихся в очередях, чтобы сообщить о мелких преступлениях или ссорах. Джонатан быстро огляделся, убеждаясь, что тут нет никого его знающего, а затем выбрал молодого розовощекого констебля, чтобы спросить, нет ли у него записей о смерти Джорджианы Хоус.

— Ужасное дело, — заметил констебль, — такая молодая девушка и такая красивая!

Он достал досье для Джонатана, который представился ему поверенным родственников покойной девушки.

— Такая жалость, что не нашлось свидетелей, — продолжал констебль. — Да и улик почти никаких. Не за что зацепиться, а, сэр?

Джонатан сказал небрежно:

— Я слышал, что возле ее тела нашли золото. Не знаете, что с ним сталось?

— Ах да! Французское золото, верно? Помню-помню. Только это по части Министерства внутренних дел, сэр. Они его куда-то забрали и расписались за него. Чтобы его получить, вам нужно распоряжение министра.

Джонатан сделал еще попытку:

— Вы дежурили в ночь ее смерти? Сами вы эти монеты видели?

— Нет-нет. Я уже сказал, вам надо обратиться в Министерство внутренних дел.

Джонатан с ощущением бессилия, теперь такого знакомого, сказал:

— Да. Благодарю вас.

Затем Джонатан приказал дожидавшемуся извозчику отвезти его к лавчонке букиниста на Пиккадилли, где, судя по вывеске, продавались научные книги. Опять велев извозчику подождать, он вошел и спросил владельца, нет ли у него книг о звездах.

Владельцем был сгорбленный старик. Его лавка была темной, с верхних полок свисали фестоны паутины. Судя по виду хозяина, продажа книг его почти не кормила. Джонатан оказался единственным посетителем. Однако при вопросе Джонатана лицо владельца просияло.

— Звезды! — повторил он с восторгом. — Изучение звезд — это поистине благороднейшее занятие. Но какого рода книга вам требуется? Нужны вам карты? Таблицы? Календари? Быть может, вы ищете атлас Флэмсида или Лакайя? Или, быть может, вам требуется копия каталога Мессье?

Джонатан сказал в некоторой растерянности:

— Мне требуется что-то, где указана яркость звезд. Такой труд существует?

— Существует ли? — И снова его просьба привела старого букиниста в восторг. — Ну-с… Разумеется, есть книга Джеймса Грегори. Он составил свой список, знаете ли, сравнивая все звезды с Солнцем; кропотливая работа и не вполне аккуратная, но тем не менее весьма полезная. У меня где-то есть экземпляр. Но возможно, — он вопросительно обернулся к Джонатану, — вам требуется самый основной каталог, э, сэр? Перечисляющий звезды от первой величины до шестой, изначально составленный греком Гиппархом?

Джонатан покачал головой:

— Не могу сказать. Я мало разбираюсь в этом предмете, как вы должны были догадаться. Но, насколько понимаю, мне требуется достаточно точный список. Не в целых числах. Мне требуется заметно большая точность.

— Значит, Грегори, — заключил букинист. Скрюченными пальцами он извлек с полки какой-то том И ласково его погладил. — Лучшее, что у меня есть. Разумеется, мы все с нетерпением ждем каталог, который составляет Гершель. Он изучает сравнительную яркость звезд с помощью своей сестры. Ждем не дождемся.

Джонатан пролистал врученную ему книгу, заинтересовавшись вопреки себе.

— Но как они это делают? — сказал он. — Каким образом они могут на деле сравнить яркость звезд? Разумеется, я понимаю, что и невооруженному глазу одна кажется много ярче другой. Но каким образом этим астрономам удается достигать подобной точности?

Букинист был только счастлив похвастать собственными познаниями.

— Ключ в возможностях их телескопов, — объяснил он. — Как я уже сказал, Грегори использовал Солнце для своих сравнений — метод несколько грубоватый, но в наши дни точность, которой они способны достигать, поистине поразительна. Рассказать вам, как это делает Вильям Гершель? Он выбирает одну звезду неоспоримой яркости, например, Мирах в Андромеде второй величины. Настраивает на него телескоп. Затем настраивает другой, точно такой же во всех отношениях, на другую, менее яркую звезду, например, на Алиту в Малой Медведице. Затем он сужает объективы обоих телескопов так, что одна звезда кажется совершенно равной в яркости второй. После чего, с обычной своей математической точностью он вычисляет по размеру сужения того и другого объектива относительную величину менее яркой звезды.

— Иными словами, пользуясь телескопами таким способом, каким вы описали, любой астроном может установить относительную яркость звезды в точной степени?

— О да! Звездную величину можно, используя логарифмическую шкалу яркости, определять с поразительной точностью.

Старик начал бережно заворачивать книгу. И Джонатан опустил руку в карман, чтобы заплатить ему.

— Совершенно ясно, что звезды — ваша страсть, — сказал Джонатан.

— Да-да. И право же, право, сэр, это благо — отвращать наши глаза от гнусностей войны и отводить их к небесам!

Джонатан согласился с ним, поблагодарил его и вышел на улицу к ожидающему извозчику.

Его мысли все еще были заняты тем, что он узнал от букиниста, и он не сразу заметил, что извозчик слез с козел и стоит возле своей лошади спиной к лавке. Он был занят разговором с кем-то, кого заслонял от Джонатана. Едва Джонатан приблизился, как неизвестный, видимо, заметил его и сразу умолк. Извозчик оглянулся, тоже увидел Джонатана и выпрямился. А его собеседник повернулся и торопливо зашагал по Пиккадилли прочь от них.

Джонатан вновь испытал одно из тех мгновений тревоги, которые последнее время возникали все чаще… Что такого, если извозчик поболтал с кем-то, ожидая возвращения своего седока? Может быть, со знакомым или просто с прохожим, чтобы скоротать время? Но в таком случае почему его собеседник так заспешил, едва увидел, что Джонатан возвращается?

— Кто это был? — спросил Джонатан извозчика, забиравшегося назад на козлы.

— Понятия не имею, сэр. Спросил меня, кто вы такой и куда пошли. Только я даже ответить не успел, как вы вышли, и он дал деру.

Джонатан поглядел на улицу вслед незнакомцу. Значит, за ним следят, как он и думал. Но в эту минуту предпринять он ничего не мог.

— Куда теперь, сэр? — спросил извозчик с козел, беря в руки вожжи.

— Брюер-стрит, — кратко ответил Джонатан и забрался внутрь.

Вернувшись домой, он сел к столу и положил письмо Тициусу рядом со своим звездным каталогом. Он штудировал их со все более возрастающим разочарованием — находил он только то, о чем ему уже сказал Александр: некоторые цифры были неверны.

XXII

Уходит вечер. Ночь теперь ведет

Росу и мрак часов, ей сопричастных.

Величье грозное огня планет

И свиту всю ее видений властных.

АННА РАДКЛИФ. «Ночь» (1791)

В приходе Кларкенуэлл, где колокол храма Гроба Господня отбивал часы приближающейся смерти избранных узников Ньюгейта, Александр услышал, что кто-то стучит в дверь внизу. Посетитель стучал и стучал в темноте, потревожив старую Ханну, которая проснулась на своем пропитанном мочой матрасе и уже причитала о пропавшем покое целую вечность, как казалось ее истомленной дочери, долго старавшейся утишить старуху.

Александр поспешил вниз по крутой лесенке. Его сердце колотилось, так как он опасался, что ночным гостем окажется его брат Джонатан. Но его страх сменился почти радостью, когда он открыл дверь и увидел Пьера Ротье.

Протягивая ему пакет, Ротье сказал вполголоса:

— Сожалею, что обеспокоил вас в столь позднее время. Но не отправите ли вы это в Бюро, как предложили вчера вечером?

Доктор выглядел взволнованным. Да, поистине, Доктор Ворон в свободно свисающем с его плеч длинном темном плаще и высокой черной шляпе над изборожденным складками лицом. Александр быстро взял пакет.

— Конечно, я его отошлю.

— Завтра?

— Да. Отправлюсь в канцелярию Общества прямо с утра, как только она откроется.

— Простите за неудобства, которые я вам причиняю.

— Ну что вы! Я рад помочь.

Ротье кивнул.

— Возможно, я скоро увижу вас у Монпелье.

— Да, — радостно сказал Александр. — Надеюсь, что да.

Он стоял вдверях, сжимая пакет, с лицом, засиявшим пылкой надеждой, и смотрел, как Ротье быстро направляется назад к карете, ожидающей его дальше по улице. Александр подождал, пока экипаж доктора не скрылся во тьме за Кларкенуэллским выгоном. Потом запер дверь и поспешил вверх по лестнице, виновато закрыв дверь стенаниям Ханны.

Так скоро ему была дарована эта привилегия! Так быстро ему представился случай оказать услугу своим новым друзьям. Поднеся пакет к свече, он прочел адрес: à monsieur Laplace aux bons soins du Bureau des Longitudes à Paris[13].

Волей судеб у самого Александра было готово собственное письмо Лапласу. Он снова, когда позволяло время, работал над движением спутников Юпитера, вдохновленный на новые математические выкладки трудом, который вложил в создание их миниатюрной модели. Теперь, когда он подвел итог своим находкам, Лаплас, конечно же, будет рад им как полезному добавлению к его собственным исследованиям планетарных орбит.

Пусть час был поздний, но он направился прямо к письменному столу, достал чернила и перо и вложил небольшой пакет доктора Ротье в свой.

«Пьеру Лапласу, — адресовал он пакет с некоторой гордостью. — В Бюро долгот, Париж, заботами Королевского общества, Лондон».

Письма. На Ломбард-стрит суета почтовых залов затихла на несколько часов до зари, которая принесет с собой новую срочную работу тамошним по горло занятым клеркам. Однако куда более примечательное письмо было в эту ночь отправлено с нарочным от лорда Гренвилла графу Бьюту, британскому послу в Мадриде, с мольбой удержать колеблющееся испанское правительство в войне на стороне англичан, «ибо, — писал Гренвилл, — великие дела вот-вот свершатся на берегах Франции».

Королевская католическая французская армия его христианнейшего величества короля Людовика XVII наконец-то должна отплыть из Портсмутского порта: двенадцать сотен д’Эрвийи, полк морских офицеров и моряков Эктора, семь сотен Дрезне и легкая пехота Рогана — все они ветераны Фландрии, Германии и Тулона. В целом — четыре тысячи человек. Войско в Мурфилде будет выслано в подкрепление ветеранам. После долгих недель препирательств и нерешительности в высших сферах запечатанные приказы доставлены как английским адмиралам, на которых возлагается ответственность за благополучную доставку французской армии на места высадки, так и командующим ею генералам Пюизе и д’Эрвийи.

Перевозящие их корабли под командой адмирала сэра Джона Борлейза или Уоррена должны сняться с якорей в устье Солена 17 июня. Адмирал Бриджпор должен атаковать вражеский флот в Проливе и блокировать его в Лорьяне. Сэр Сидни Смит, коммадор маленькой, но быстрой флотилии, охранявшей острова Пролива, получил приказ использовать свои корабли для отвода глаз республиканцев, чтобы помешать им определить место высадки. Сам же конвой с армией роялистов, облаченной в сшитые в Англии мундиры и снабженной английским оружием, готовится отплыть в туманную погоду к Киберону и месту высадки — Карнаку.

В Париже весть, что король-мальчик Луи Капет умер в одиночестве в главной башне Тампля, была скрыта из опасений беспорядков, которые она могла вызвать в неусмиренных роялистских областях страны. Комитет Общественной Безопасности, устрашившись казнить мальчика, как были казнены его отец и мать, предпочел сгубить юную жизнь ядовитым воздухом. В гнусной темнице, где он был предоставлен бессердечным заботам сапожника Симона, его поразила болезнь костей и нервов, излечить которую врачи отчаялись. Суставы его исхудавших пальцев покрылись волдырями, его легкие были необратимо повреждены, его желудок съежился. Свои последние дни он провел, молча лежа на кровати, дыша с великим трудом, не способный ни есть, ни пить.

На ближних и дальних берегах армии ждали приказа, солдаты чистили оружие, а гордые генералы ворочались в постелях и грезили о свирепых кровавых войнах под холодным светом равнодушных звезд.

Часть третья
20 июня — 7 июля 1795

XXIII

Вчера ночью Сатурн находимся высоко в Рыбах. Я нашел его в самый темный час из всех, в час перед зарей, безмятежно плывущим внутри своих бледных колец. Летние ночи, думается мне, слишком коротки для подобной красоты.

Мы должны отыскать потерянную звезду, прежде чем вернутся Ясли, прежде чем Краб снова укусит.

Слишком рано для сна. Ночи середины лета так кратки, так светлы. Времени едва хватает, чтобы луна и звезды успели взойти, чтобы Венера, самая блистательная из всех, успела продвинуться на востоке, взглянуть на наши тайны, прежде чем взойдет помпезное, шпионящее, буйное Солнце, чтобы смести величие небес. Говорят, на севере в мерзлых просторах России бывают дни, когда Солнце вообще не заходит. Люди этого края пируют и веселятся, опьяненные нескончаемым светом. Но приходит зима, и словно во искупление наступают дни, недели постоянного мрака, когда на арктическом горизонте призрачно мерцает Северное Сияние.

Эти ночи созданы не для сна.

Гай де Монпелье положил перо и подошел к окну своей комнаты. Было десять часов вечера. Солнце заходило за горизонт, но его умирающие лучи все еще маняще поблескивали на дальних шпилях столицы.

Ротье заезжал раньше. Он долго осматривал Гая и велел ему отдыхать. Но Гаю показалось, что Ротье выглядит так, будто проводит ночи без сна.

После чего они побеседовали о звездах, а затем Ротье поговорил с Августой наедине. Ротье отказался дать Гаю еще дозу лекарства, дарующего такое облегчение. Но едва доктор ушел, как Августа принесла ему эту дозу.

Когда наступила ночь, и Августа исчезла в своей спальне с Карлайном, Гай прошел в комнату с клавесином, чтобы убаюкать свои чувства музыкой. Но музыки оказалось недостаточно, а его сестра покоилась, позабыв обо всем, в объятиях Карлайна. И потому он принял еще одну дозу лекарства, датуры, и знакомая теплота разлилась по его жилам, и он ощутил биение своего пульса, тяжелое и неприятное. Снаружи сгущался мрак. Пора! Он забрал оставшееся золото, осторожно спустился по лестнице, в передней остановился и прислушался, но не услышал никакого движения на втором этаже. Тихонько он открыл входную дверь и закрыл ее за собой.

Ральфа он нашел в конюшне, занятого чисткой лошади. Кучер отшатнулся, едва из мрака возникла фигура Гая. Он со стуком уронил скребницу на булыжник. Большая лошадь в стойле от испуга зафыркала и ударила копытами.

— Заложи карету, — приказал Гай. — Мы с тобой покатаемся.

Ральф замотал гочовой.

— Сударь, вы знаете, я не могу. Ваша сестра запретила…

Гай шагнул к нему.

— Кто здесь хозяин, Ральф? Ты или я?

— Вы, сударь.

— В таком случае, — сказал Гай с тихой угрозой, — ты должен делать то, что я велю. Разве нет?

Позади Ральфа лошадь вскидывала голову, пытаясь сбросить узду. Кучер крепко зажал повод в одной руке и сказал с отчаянием:

— Сударь, сударь, я же отвечаю перед вашей сестрой!

— Отвечаешь перед ней? — Гай ударил кулаком по косяку двери. — Ну, так ты не просто ответишь. Я знаю твой секрет, Ральф, и если ты посмеешь перечить мне, его узнает и Августа. И тебя вышвырнут на улицу клянчить подаяния, как следовало бы сделать три года назад.

Большая лошадь стихла, и Ральф словно съежился в ее тени.

— Я все равно окажусь на улице, — прошептал он, — если отвезу вас в город.

Гай скрестил руки на груди и наклонил голову набок, глядя на дрожащего кучера.

— Послушай, Ральф, — сказал он неожиданно примирительным тоном. — Моя сестра любит меня. Она тебя простит, если я попрошу, как было раньше.

Ральф пробормотал:

— Я едва избежал побоев, когда возил вас прежде.

— Ах, Ральф, Ральф, никаких побоев не будет, обещаю тебе! Сделай это для меня в самый последний раз.

Изуродованный шрамом кучер все еще боялся. Он сказал неуверенно:

— Ну, если в самый последний раз…

— Не тревожься, — успокоил его Гай, потрепав по плечу, — не беспокойся. В самый последний! — Он улыбнулся, но его глаза лихорадочно блестели.

В другой части дома Вильям Карлайн целовал теплую плоть Августы и утомлял ее наслаждением, пока бархатная нешелохнутость летнего вечера собирала все звуки в тишину.

Потом Августа медленно провела пальцами вверх и вниз по шелковистым мышцам его спины и тихо вскрикнула, как часто бывало, прикоснувшись к грубой зазубренности шрамов, избороздивших его кожу.

Ротье пытался излечить Карлайна от немоты. Он объяснил, что источник всех болезней — физических ли, душевных ли — заключен в нервной системе, и, следовательно, воздействие на позвоночник может оказаться благотворным. Но Августа нашла свой способ примирить Карлайна с его несчастьем, так как он, казалось, был вполне доволен молчать в ее постели. Теперь он лежал нагой в ее объятиях, а она поглаживала шрамы на его спине.

— Как могли они так поступить с тобой? — прошептала она. — Как они могли?

Карлайн взял ее руку в свою и снова занялся с ней любовью.

Потом она накинула свободный шелковый пеньюар и продолжала лежать, полупогруженная в свои грезы. Карлайн оделся и поднялся на крышу со своим телескопом и пачкой бумаги, чтобы в сосредоточенном безмолвии наблюдать изменения в яркости беты Лиры высоко на востоке.

Час спустя к нему поднялась Августа. Она была полностью одета, а ее лицо в темноте выглядело мертвенно-бледным.

— Гай ушел, — прошептала она.

Карлайн оторвал взгляд от звезд и обратил его на пустую дорогу, которая вилась в сторону города. Значит, Гай не спит и отправился в одну из своих ночных поездок.

Карлайн собрал записи, убрал телескоп и приготовился к поискам иного рода.

XXIV

Почто в слезах должна скитаться Муза,

Порока следуя путям в притонах

Всеобщей похоти, чтоб с болью зреть

Блаженства фальшь и Радости притворство?

ВИЛЬЯМ УАЙТХЕД. «Подметальщики» (1754)

Роза Бреннан прижала свои цветы к рваным кружевам на груди. Их было так много, что они совсем закрывали ее худенькую фигуру, — левкои, и желтофиоли, и маргаритки. Но все ее цветы уже почти увяли. Так жарко, так душно, особенно с приближением темноты! Иисусе Милосердный, в такие летние ночи, как эта, ей было трудно дышать. Запахи еды из битком набитых харчевен — свиных отбивных, пирогов, густой подливы — липко пронизывали теплый вечерний воздух.

Роза Бреннан продавала цветы в Ковент-Гардене. В отличие от других рыночных торговок она занималась своим делом главным образом по ночам, так как темнота способствовала тому, чтобы мужчины подходили к ней и спорили о цене не цветов, но ее ласк.

Она медленно шла мимо ветхих лачуг на северной стороне Пьяццы, тонкие подметки ее башмаков оскользались в отбросах рынка.

— Купите мои цветочки, сэр? Душистые цветы для вашей дамы.

Испугавшись, что в тусклом свете уличных фонарей она сама выглядит такой же увядшей, как ее цветы, Роза пригладила спутанные рыжие кудри, выбившиеся из-под соломенной шляпки.

Неожиданная пронзительная прибаутка кукольника у аркады заставила ее подпрыгнуть. Она ненавидела представления с Панчем и Джуди, а особенно большую пестро одетую куклу-мужчину над ширмой, его злобные проделки, неизменно вызывавшие хохот публики. Теперь он собрал порядочную толпу, прижимающуюся к решетке церкви, смеющуюся над представлением, освещенным фонарем. Она медленно прошла мимо.

— Купите цветочки?

Слишком много других девушек, таких же бледных и изнуренных, как она, обходили кабаки и кофейни Пьяццы в надежде кого-нибудь подцепить. В эти последние месяцы с делом было туго… да в любом случае — что оно приносило? Господа с деньгами, как слышала Роза, последнее время в поисках удовольствия отдавали предпочтение девичьим приютам Кингз-Плейс и Сент-Джеймс. Более укромным, обеспечивающим скрытность — во всяком случае, тем, кому они по карману. Однако вскоре из театров хлынут сюда вкусить от жизни низов возможные клиенты. Раз-два и готово — вот что предпочитала Роза Бреннан. Ей нравился мужчина навеселе, щедрый на руку, но не настолько пьяный, чтобы не закончить начатое.

Мимо вразвалку прошествовала компания налитых элем матросов на пути к «Голове змея» на Джеймс-стрит, с лицами, опухшими от эля и разгула. Роза стремительно нырнула в тьму у церковной стены. О нет, только не они! Затащат ее в темный закоулок, воспользуются ею поочередно, а потом ничего ей не дадут.

До нее доносились музыка и шум голосов из убогого борделя, втиснувшегося в одну из лачуг, окаймлявших Пьяццу. Хлопнула дверь. Раздались крики и ругань и топот спотыкающихся ног, когда кто-то припустил бегом. Наверное, завязалась драка. Черт бы их подрал, подумала Роза. Из-за них с соседней Бау-стрит вот-вот явятся полицейские, и мирно торгующим вроде нее придется поспешно убраться подальше. Она поспешила в сумрак и относительную безопасность Кинг-стрит сразу за церковью. До нее донесся злорадный смешок мистера Панча. Она прикинула, не махнуть ли рукой на эту ночь и не вернуться ли в свою тесную комнатушку среди грачевников Сент-Джайлза, удовольствовавшись горсткой монет, которые успела заработать.

Роза была сиротой и выросла в приюте для найденышей в Ламбете. Ей еще повезло, что ее туда приняли. Она была маленькой, щуплой, и никто ее не замечал, но когда ей сравнялось двенадцать, один из врачей, лечивших заболевших детей в приюте, смуглый рябой мужчина, от которого пахло джином, сказал ей, что должен ее осматривать с глазу на глаз, и ей нельзя никому про это говорить, не то у нее будут большие неприятности, и ее выгонят из приюта.

Она делала все, что он ей говорил, позволяла ему трогать себя, позволила ему и всякое другое, а он совал ей немного денег — к ее удивлению. Иногда он причинял ей боль. И всегда казался перепуганным после. И оглядывался по сторонам. Но другие девочки, постарше, только смеялись, когда она робко спросила их про это, и сказали, что все мужчины такие, и хорошо ли старый хрыч ей платит?

И она больше никому ничего не говорила, хотя ей не нравилась рябая кожа доктора и его разящее джином дыхание или то, что он просил ее делать. Но потом как-то весной ее месячные не начались, а когда она сказала доктору, он рассердился и все равно устроил так, что ее выгнали из приюта.

Ее приютили девочки постарше, которые жили под присмотром матушки Гардинер в доме на Грейп-стрит. Они дали ей выпить что-то, чтобы избавиться от ребеночка, и она долго болела. Тогда ей сказали, что она может оставаться с девочками на Грейп-стрит до тех пор, пока будет отрабатывать свое содержание и держаться подальше от констеблей. Ее худая детская фигурка, большие голубые глаза и длинные каштановые волосы нравились некоторым из ее клиентов. Ей приходилось много работать, и втайне она мечтала о встрече с кем-то, кто будет о ней заботиться, с кем-то добрым.

Но затем Ковент-Гарден начал наскучивать богатым повесам, и его все больше захватывали все более опасные люди. Этот вечер, если помнить, что была середина лета, выдался самым скверным на памяти Розы. Она смотрела в темнеющее небо, ища луну — полная луна, говорили другие девушки, приносит удачу, делает мужчин похотливее, — но луны она не увидела, ни полной, ни какой-либо другой. И разочарованно отвела взгляд. На заваленной мусором улице с лотка повеяло теплым и тошнотным запахом горячих пирогов.

Затем она замерла. К ней со стороны Пьяццы медленно, но уверенно приближался возможный клиент. Фонарь светил позади него, и потому сначала она не могла рассмотреть его лица, но судя по покрою одежды и развороту плеч, он был джентльменом, пусть одежда эта и выглядела слегка поношенной. Он приближался к ней осторожно, поглядывая по сторонам. И тут, увидев его молодое яркое лицо, Роза почувствовала прилив надежды.

Внезапно, когда он был уже совсем рядом, она подумала: «Он к этой игре не привык. Он боится, что его увидят. Если не поторопиться, я его упущу».

Она устремилась к нему, покачивая худыми бедрами в подражание опытным уличным женщинам. Из-под опущенных ресниц она одарила его кокетливой, в ямочках, улыбкой.

— Не купите мои цветы, сэр?

Когда он оказался прямо перед ней, она испытала шок: его глаза выглядели странно, будто он шагнул в темноту из слепящего света. Он глядел на ее лицо, ее волосы, ее цветы, будто что-то в ней не понимал. И словно бы не услышал ее слов. Ей подумалось, что он, возможно, болен.

— Есть тут, куда мы могли бы пойти? — наконец сказал он с акцентом, выдававшим в нем иностранца. — В место, где темно?

Она поняла.

— Подальше от прохожих, вы про это, сэр?

— Подальше от звезд, — сказал он.

«От звезд?» — подумала Роза с удивлением. Он что, бредит? Или они так выражаются у него на родине. Ну, да ей все равно, на каком языке он выражается. Пусть он хоть готтентот, хоть индус, лишь бы деньги его были английскими.

— Мы пойдем в тихое, укромное местечко, — сказала она, сжав его руку. — Положитесь на меня, сэр.

Она быстро провела его по узкому извилистому переулку в тени кладбища в огороженный дворик, где не было никакого света. Две собаки грызлись из-за кости, и она прогнала их. Затем положила свои цветы у стены. Тут было темно и сильно пахло мочой, но, во всяком случае, стражники их не изловят.

Он все еще выглядел встревоженным, занятым какими-то своими мыслями. Она попыталась снова вглядеться в его лицо, но было слишком темно. Ну, навряд ли он в первый раз с девушкой вроде нее. Может, он просто робкий, и, значит, следует ему немножко помочь.

Она протянула руку к пуговицам его сюртука, но он схватил ее за запястья и крепко их сжал.

— Она делала это с каждым встречным, — внезапно сказал он. — За цветы, за деньги, за безделушки. Аты? Скажи мне, ты тоже так? — Он все еще сжимал ее руки, его глаза снова стали дикими, а зрачки сузились в булавочные головки. Теперь Розу его бред испугал. Наверное, наглотался чего-то, да так, что у него в голове помутилось. Либо это, либо он сумасшедший. Она вырвалась из его хватки и попятилась к стене, настороженно глядя на него. Но тут он словно поуспокоился. Глубоко вздохнул и протянул к ней руки.

— Прости. Пожалуйста, не уходи. Я хочу, чтобы ты кое-что сделала. Я дам тебе денег.

Нет, нельзя его упустить в такую скверную ночь. Роза кивнула. Она решила, что знает, чего он хочет: она умела распознавать вкусы своих клиентов.

— Два шиллинга, — сказала она коротко.

— Да, — сказал он. — Да.

Она быстро опустилась на корточки, раскинув юбки по грязным булыжникам, и начала расстегивать его панталоны. И удивилась, до чего он не был готов. Ну, подумала она, он нервничает. С ним придется повозиться. Она с сомнением взглянула вверх на его лицо, пытаясь разглядеть в темноте, что оно выражает.

— Мистер? Может, это поспособствует?

Она уже расстегивала свой залатанный корсаж, чтобы высвободить грудки. Осторожно она направила к ним его пальцы и услышала, как он ахнул, ощутив их гладкость и торчащие соски. Вскоре он был уже вполне готов. Она вновь скорчилась перед ним, и теперь его руки легли на ее худые плечи и стиснули их почти до боли. Она почувствовала его дрожь, когда он покорился жару ее рта. Его тело задвигалось, и она услышала, как у него перехватило дыхание.

— Селена! — вскрикнул он. — Селена!

Странное имя, подумала Роза.

Впрочем, не было ничего нового в том, что клиент, ее ли или кого-нибудь еще, притворялся перед собой, будто занят этим совсем с другой. Она просто хотела, чтобы он вел себя потише, потому что шум мог привлечь сюда стражу. И испытала большое облегчение, когда он наконец завершил свое дело. Она тут же отошла и застегнула корсаж. Даже здесь, у кладбищенской стены, в темноте она разглядела, что он бледнее неизлечимых больных, которых она видела у больницы Святого Варфоломея, когда их выводили подышать свежим воздухом. Она собрала цветы, настороженно следя, как он роется в карманах.

Наконец он протянул ей несколько монет. Одной рукой прижимая к груди цветы, другой она взяла его деньги. Но ее цветы вновь рассыпались по земле, едва она поняла, какие деньги он ей дал, и она еле выговорила:

— Нет, Иисусе, нет! Это какая-то ошибка.

Но он уже торопливо уходил, и Роза стояла там, задыхаясь, и руки у нее опустились от тяжести золотых монет.

Все еще не в силах поверить, она следила, как он свернул в Генриетга-стрит, где стояла тяжелая карета, и лошади неторопливо переминались с ноги на ногу. Кучер на высоких козлах, держа в руках вожжи и кнут, медленно обернулся и поглядел на Розу. Едва свет уличного фонаря упал на его лицо, у нее вырвался крик ужаса, потому что пересекавший его щеку жуткий шрам придавал ему сходство с самим Дьяволом.

Иностранец сел в карету. Дверца захлопнулась, кучер дернул вожжами и повернул лошадей в сторону Бедфорд-стрит.

Она перевела дух и крепко сжала монеты. Ну что же, с этим золотом ей можно сегодня больше не работать. А то и навсегда покончить с такой работой. Покачивая головой, она опустила монеты в карман и нагнулась подобрать рассыпанные цветы, все еще не в силах поверить, что, возможно, ей больше никогда не придется заниматься своим ремеслом.

И вот тут она услышала шаги, быстро приближающиеся к ней сзади. Какие-то зловещие. Роза быстро поглядела, куда бежать, но было уже поздно — шнур обвил ей шею и беспощадно душил. Она брыкнула ногой, ее худые руки колотили нападавшего, но удавка неумолимо затягивалась. Сердце у нее отчаянно колотилось, голова разламывалась от боли, и она услышала, как мужской голос сказал негромко:

— Мертвое тело за раны не мстит…

Рука залезла в ее карман за золотом. И даже на самом краю смерти она испытала всю меру горечи из-за его утраты.

Но тут в ее угасающее сознание проникли отдаленные крики. Другие тяжелые шаги ворвались в темноту, заглушая хрипы ее легких, лишенных доступа воздуха.

— Стража! — раздался голос в смыкающемся вокруг нее мраке. — Стража!

Роза лишь смутно восприняла колеблющийся свет качающихся перед ее глазами фонарей, тяжелую поступь ног совсем рядом. Когда над ней замаячили бледные лица, она вновь погрузилась во тьму боли.

XXV

Дурные вести с нарочным летят.

ДЖОН МИЛЬТОН. «Самсон-борец» (1671)

Абрахем Лакит упивался петушиным боем в подвале под трактиром «Красная роза» за Друри-Лейном. Правду сказать, он совсем охрип, подбодряя черноперого новичка, который с окровавленной спиной сильными ногами бил в яме превозносимого чемпиона. Бой почти завершился, и Лакит уже предвкушал, как заберет добрый мешочек шиллингов благодаря победе черного петуха, но вдруг из зальца над ними донесся предостерегающий крик:

— Рекрутчики! Берегись, рекрутчики!

Это явилось сигналом к хаосу. Здоровые молодцы, только что оравшие, науськивая петухов, теперь орали на другой лад, пробиваясь к лестнице, чтобы улизнуть, но было уже поздно. Едва они выскакивали в зальце, как их валили на пол злодеи с увесистыми дубинками. Лакит стоял внизу у лестницы и с омерзением наблюдал за происходящим. Он знал, как на улицах Лондона знал любой годившийся в рекруты мужчина, что это конечный результат новых мер, принимаемых правительством для пополнения армии. Болтовня о солдатах-добровольцах оставалась болтовней. Никто в здравом уме не хотел отправляться на войну, а потому любому громиле, способному поставить рекрутов для новых батальонов, предлагалось солидное вознаграждение наличными без всяких вопросов.

Лакит слышал, что эти самозваные «капитаны, вербовщики добровольцев» сами вербовались Военным министерством для поставки новобранцев за двадцать гиней с головы. Но, что «капитаны» устраивают налеты во время петушиных боев, для Лакита явилось новостью, хотя бордели попроще достаточно часто использовались, чтобы подманить молодых людей в ловушку, а всего несколько недель назад до Лакита дошли слухи, что два прославленных кулачных бойца, Мендоса и Уорд, были подкуплены хитрой троицей «капитанов» объявить о своей встрече, чтобы привлечь толпу зрителей на Поле Святого Георгия. Бой начался по всем правилам, но вскоре многие зрители были в свою очередь сбиты с ног и в бесчувственном состоянии доставлены куда следовало, чтобы участвовать в совсем других боях. В себя они приходили далеко от родного дома, облаченные в мундиры армии его величества.

Толпа в подвале кружила и завывала, суля кровавую расправу тем, кто намеревался схватить их, но узина лестницы лишала их всякой возможности перейти от слов к делу. У подножия лестницы завязалась драка, и вскоре кровь из разбитых носов окропила опилки вместо петушиной. Абрахем Лакит огляделся и увидел спасительную лазейку.

Узенькое оконце высоко в стене впускало воздух в подвал на уровне мостовой. Лакит был худощав и ловок. Он быстро нагромоздил пирамиду из колченогих стульев и протиснулся в окошко, извиваясь и ругаясь.

Он выкатился на тротуар, моргая от темноты, и почистился. Драки он избежал, но потерял свои призовые деньги. В полном расстройстве он отправился в другой трактир и заказал пинту эля, чтобы промочить пересохшее горло, натруженное ободрениями по адресу черного петуха. И вот тут он услышал разговор о том, как рыжую цветочницу чуть не задушил удавкой до смерти какой-то француз в закоулке за Кинг-стрит.

Заинтересовавшись, он не упустил ни единого слова. А затем кинулся домой к Джонатану Эбси сообщить ему. Эбси был в одной рубашке, седые волосы всклокочены его собственной рукой. Лакит с некоторым недоумением заметил на столе открытую книгу о звездах, а повсюду вокруг — листы бумаги, исписанные его почерком.

Выглядел он усталым и не слишком обрадованным появлением помощника. На столике рядом стояли почти пустая бутылка коньяка и стакан. А потому Лакит приступил к докладу опасливо и с нетипичной сдержанностью — начав рассказывать своему нанимателю про девушку и француза, он почти ожидал оплеухи за свои старания.

Но не получил ее. Джонатан сел прямо и слушал с величайшим вниманием. Потом встал, потянулся за сюртуком. С натужным усилием человека, старающегося заставить свой усталый мозг поскорее проясниться, он сказал:

— Где эта девушка сейчас?

— В караульне на Бау-стрит, сэр. С приходскими констеблями.

Джонатан уже рылся в кармане, нащупывая деньги.

— Помнишь доктора, которого я поручил тебе выслеживать почти две недели назад? Доктора, который лечил своих пациентов в «Ангеле»?

— Конечно.

— Ты его снова узнаешь?

— Запросто, сэр.

Джонатан вцепился ему в плечи.

— Тогда слушай. Зовут его Ротье. Он снимает комнаты в доме двадцать восемь на Игл-стрит в Холборне. Я хочу, чтобы ты попробовал точно узнать, где он был, когда на девушку напали.

Лакит широко раскрыл глаза, прикидывая. Джонатан быстро сказал:

— Никаких вопросов. Просто исполняй.

И протянул ему монеты.

— Да, сэр. Холборн, сэр.

Джонатан открыл дверь и торопливо последовал за Лакитом вниз по лестнице и на улицу. В воздухе висел кисловатый запах дыма, а над крышами к югу виднелось слабое зарево, так как недавние товарищи Лакита, чернь в «Красной розе», взяли верх над вербовщиками и обрели новых союзников. Промаршировав по Вестминстерскому мосту к Полю Святого Георгия, они всем скопом ворвались в трактир «Ройял Джордж» из подозрения, что его облюбовали рекрутчики. Затем повыбрасывали из него всю мебель на мостовую и подожгли ее. Затем выпотрошили другой подозрительный дом на Ламбет-роуд, понося гнусных «капитанов» и похитителей, а также губительную французскую войну, разжигаемую их собственным королем Георгом, который, как всем известно, немец. Затем они снова бодро прошли по мосту к дому мистера Питта на Даунинг-стрит и успели разбить несколько окон, прежде чем их наконец разогнала полиция.

XXVI

К Опасностям вернемся Ночи мы…

ДЖОН ДРАЙДЕН. «Третья сатира Ювенала» (1693)

Роза Бреннан съежилась в кресле, словно ожидая, что на нее набросится кто-то еще. Ее шею будто воротничок опоясывала синюшная полоска.

— Француз, который заплатил тебе за услуги, — устало говорил ей усталый мужчина. — Мы хотим узнать про него побольше. Вот для чего тебя привели сюда. Ничего плохого мы тебе не сделаем. Тебя скоро отвезут домой.

Роза почти не слышала его, глядя вокруг широко открытыми испуганными глазами. Никогда прежде ей не доводилось бывать в подобных местах. Сначала ее провели внутрь, и она шла за ними по пыльным лестницам, мимо темных комнат, пустых комнат, пока наконец не вошла вот в эту, которая пустой не была, но все равно казалась пустой, потому что потолок был очень высоким, а панели очень темными. Кроме мужчины, который задавал вопросы, там был еще пожилой клерк за маленькой конторкой у дальней стены, который скрипел своим пером, не поднимая головы, даже когда наступало долгое молчание, вот как сейчас. Большой стол посреди комнаты был завален книгами и бумагами, как и маленькая кушетка под окном. За столом сидел усталого вида мужчина с сильно подернутыми проседью волосами и бледно-голубыми глазами, говоривший с ней мягким и все-таки стальным голосом. Ей казалось, что она различает слабые остатки синяка на одной стороне его лица. Глаза его были чуть налиты кровью от усталости, или от перепоя, или от усталости и перепоя вместе.

— Я ничего плохого не делала, — прошептала она. — Ничего…

Сюда ее привезли два констебля с Бау-стрит, сидя по ее бокам в темной с задернутыми шторками казенной карете с заплесневелой соломой на полу. Поначалу она боялась, что они задержат ее в караульне, посадят под замок за то, что она обходила улицы, но нет! Наоборот, когда они привезли ее сюда, в это странное мертвое здание, где словно бы никто не жил, они спросили, тепло ли ей и удобно ли. Необычная, показалось ей, вежливость таких, как они, с такой, как она. Потом они провели ее по узкой, откликавшейся эхом лестнице в комнату, где она сидела сейчас. Она была совсем измучена и боялась. Сейчас, уж конечно, далеко за полночь. Но мужчина с голубыми глазами не собирался отправиться спать, хотя вроде бы ночь для него выдалась долгая, ведь от него же попахивает перегаром, так ведь? Она настороженно следила за ним, пока он обрушивал на нее вопрос за вопросом.

— Этот джентльмен, твой клиент, — спрашивал он теперь, как он выглядел?

Сказать ли ему, что у того были сумасшедшие глаза? Роза вздрогнула, ее рука нервно потрогала горло.

— Он был джентльмен, сэр, как вы. Одет хорошо. В темную одежду простого покроя, дорогую на вид, хотя и чуть поношенную.

Он нетерпеливо забарабанил пальцами по столу, и Роза снова испугалась.

— Его лицо? Цвет его волос?

— У него… лицо было худое, сэр. Нос длинный, глаза темные, странные такие глаза. Волосы тоже темные, длинные, завязанные на затылке.

— Молодой?

— Да-да, сэр.

— Лет двадцати пяти, может быть?

Она удивилась.

— Ну да. Что-то вроде…

Он внезапно хлопнул ладонью по столу и что-то буркнул. Возможно, выругался.

Клерк опасливо взглянул на него, кашлянул и сказал:

— Мистер Эбси, сэр. Мне надо все это записывать?

— Конечно. А то зачем вы здесь? — Человек, которого звали Эбси, снова нетерпеливо повернулся к Розе. — И он был французом, ты говоришь?

— По тому, как он говорил, сэр, он иностранец. Наверное, француз, хотя я точно не знаю…

— И что же он говорил тебе, этот француз?

Что обычно говорят клиенты, выбрав девушку? Роза напрягла память.

— Он спросил, есть ли… есть ли куда нам пойти. Куда-нибудь подальше от людей. Нет, не от людей. Подальше от звезд. Вот-вот. Подальше от звезд.

Она осознала, что в комнате вдруг наступила глубокая тишина. Перо клерка перестало скрипеть, вновь замерев над белым листом. Мужчина с поседелыми волосами наклонился вперед, и его голос, когда он зазвучал, вновь напугал ее.

— Ты уверена, что он сказал именно это? Что хочет уйти куда-нибудь подальше от звезд?

— Совершенно уверена, сэр.

— Что, по-твоему, он подразумевал?

Она заколебалась, пожала плечами, насмерть перепуганная выражением, появившимся в его глазах.

— Не знаю, сэр. Он вроде был пьян или там еще что-то.

— Что значит «еще что-то»?

— Я это и раньше видела, сэр. Словно бы пьян, но не совсем так.

— Ты думаешь, он принял опиумное средство? Микстуру?

У Розы хватало подруг, которые оглушали свои чувства маковыми настойками, предпочитая опий с лакричной добавкой. Кто мог бы их винить?

— Может, и так, — сказала она осторожно.

— Он тебе заплатил?

Она вся напряглась.

— Только шиллинг. Как водится. — Ее пальцы стиснулись вокруг одинокой золотой монеты у нее в кармане, единственной не забранной тем, кто хотел ее убить. Она попыталась вспомнить, что почувствовала тогда — то счастье в сердце, когда поняла, сколько золота ей отвалил француз, — но не смогла.

Человек, задававший вопросы, внезапно спросил:

— Так золота он тебе не давал?

Она попыталась скрыть удивление. Он что, знает? И это ловушка?

— Иисусе, нет, конечно, — ответила она не слишком твердо. — Золото? Да вы шутите?

Его лицо посуровело.

— Это не шутка, Роза. Ведь едва ты повернулась уйти, тот же человек напал на тебя сзади, стал душить. Ведь так?

Роза вскинула голову.

— Нет! Я им уже говорила. Я не уверена!

Он наклонился, упершись локтями в стол, сложив ладони. Его голубые глаза смотрели на нее почти с презрением.

— Ты что, хочешь сказать мне, будто убить тебя попытался не тот человек, который только что выплатил шиллинг за услуги?

Ее пробрала дрожь, потому что голос у него стал таким суровым.

— Да, кто-то напал на меня со спины, едва тот ушел. Но это не мог быть он. Понимаете, я следила за ним и видела, как он удалился…

— Пешком?

— Нет! Его ждала карета. Я помню, потому как правил ею кучер-урод со шрамом на лице.

— Наемная карета?

— Я не знаю. Не знаю!

— Француз мог вернуться и напасть на тебя, пока ты думала, что он уехал.

— Нет. Это был не он. Я ведь слышала, как тот, кто хотел меня убить, говорил. И он французом, как тот, не был. Он был англичанином. С английским голосом…

— Англичанином? — Мужчину за столом будто оглушило.

— Да! Он считал, пока душил меня. И сказал… он сказал…

— Ну?

— Он сказал что-то странное. Я еще подумала, что больше мне уже ничего никогда не слышать. — Она наклонила голову и прошептала: — «Мёртвое тело за раны не мстит» по-английски. Как в Библии. Я думала, мне конец. И с меня хватит ваших вопросов, хватит… — Ее голос замер, она спрятала лицо в ладонях.

Он глубоко вздохнул. Опять откинулся в кресле и отодвинул бумаги.

— Ну хорошо, — сказал он. — Благодарю тебя Роза. Ты нам очень помогла. Сейчас я распоряжусь, чтобы тебя отвезли домой. Ты уверена, что не хочешь, чтобы тебя осмотрел врач?

— Нет! Господи избави, нет! — Она вскочила так быстро, что ее ноги подогнулись от усталости и потрясения. — Всего только синяк на шее, — добавила она спокойнее. — К утру я буду совсем здорова, сэр.

И с наступлением темноты снова бродить по улицам, ища клиентов, устало подумал Джонатан, закрывая за девушкой тяжелую дверь. Он отправил дежурного клерка проводить ее вниз по лестнице и нанять для нее экипаж. Теперь он налил себе коньяка, в самый первый раз признав, какое глубокое потрясение вызвал у него вид ее шеи с синюшной полоской, вся ее хрупкая фигурка в ветхом платьишке.

Еще одна, похожая на его дочь. Те же рыжие волосы, та же почти прозрачная кожа; и природная грациозность, даже красота, которую не могла угасить ни жалкая одежда, ни грязь ее жизни.

Душили ее гладким шнуром, шириной примерно в полдюйма. Констебль, занимавшийся с нею, указал на ровность следа, оставшегося на ее шее, так, словно почти восхищался искусством напавшего на нее душителя. Ни единой ссадины, сказал он, которую оставила бы веревка, ни единого волоконца. Ткань вроде шелка, мягкая, но крепкая и достаточно смертоносная, если затянуть туго. Еще мгновение-другое, и она бы была уже мертва. Убитая каким-то сумасшедшим… Англичанином, настаивала Роза. Или же французом, говорящим по-английски безупречно. Несомненно, тот же самый человек, который убил его дочь.

Джонатан на мгновение спрятал лицо в ладонях.

Приходилось смириться с тем, что француз, говоривший с Розой о звездах перед тем, как заплатить за свое удовольствие, не был Ротье и что, более того, Ротье даже близко там не находился. Лакит отлично исполнил его распоряжение и доложил как раз перед тем, как привезли Розу, что выследил доктора Ротье из Холборна и что врач ужинал в одиночестве в харчевне на Комптон-стрит в то самое время, когда на Розу напали. И мог ли Джонатан быть уверен, что описанный Розой француз был Гай де Монпелье, одурманенный опиумом, бормочущий о звездах? А если это и был Гай, как он мог быть убийцей, если Роза Бреннан безоговорочно утверждает, что видела, как молодой француз садился в карету? «Мертвое тело за раны не мстит…» Леденящие слова, если услышать их в тот миг, когда твое тело лишено способности дышать. Почти библейские в своей окончательности. Какой-то сумасшедший — не Ротье и не Гай, но кто-то, кто говорит по-английски. Может быть, имеется еще один сообщник?

Джонатан утомленно протер глаза. Получи Роза золото, быть может, это посодействовало бы ему в раскрытии тайны. Но нет. Шиллинг, сказала она. И бесспорно, ничего больше бедная уличная девка вроде нее ожидать не могла… Когда он спросил про золото, она поглядела на него как на сумасшедшего. И неудивительно. Быть может, его ожесточенный сосредоточенный на одной мысли рассудок выстраивает все это в опасный мираж, как огонек свечи его маленькой дочки превращал все недостатки сверкающего медного блюда в иллюзию безупречных концентрических кругов.

Когда в этот вечер Лакит явился к нему со своим известием о нападении на девушку, Джонатан тотчас послал за ней в караульню и в темноте поспешил в свой кабинет к удивлению дежурного ночного клерка и привратников. Он почти не сомневался, что эта жертва, единственная оставшаяся живой после нападения душителя, каким-нибудь образом поможет ему выследить убийцу его дочери. Но вновь его ждало только разочарование.

Он налил себе еще коньяку. Был второй час, и он знал, что ему следует вернуться домой, но еще он знал, что лихорадочные мысли не дадут ему заснуть.

Коньяк только-только начал согревать его желудок, как снаружи в коридоре послышались приближающиеся шаги, а затем раздался стук в дверь. Джонатан открыл ее и увидел перед собой клерка.

— Да? — сказал Джонатан резко.

— Девушка к вам опять просится, сэр. У нее вроде бы нелады с возвращением домой. Говорит, пешком идти слишком далеко будет. — Клерк и не думал прятать презрение в голосе, говоря о Розе.

Джонатан вспомнил ее усталость, синяки на ее шее и сказал:

— Я ведь распорядился, чтобы вы нашли ей экипаж. Вы должны были посадить ее в экипаж… — Он гневно шагнул вперед. — Я спущусь к ней. А вы можете идти.

— Очень хорошо. Спокойной ночи, сэр.

Клерк спустился вниз. Джонатан быстро последовал за ним и успел заметить неприкрытую похоть на лице клерка, когда тот в последний раз исподтишка посмотрел на девушку.

Роза сидела на единственном стуле в передней. Руки ее были крепко сжаты на коленях, и она вся дрожала. Голубые глаза на бледном лице казались огромными. Каштановые волосы падали на сгорбленные плечи спутанными кудрями.

— Простите, сэр, — прошептала Роза, взглянув на него. — Я скоро соберусь с силами и пойду, нет, правда. Просто час очень поздний, а в такое время ночи там всякие бродят.

Под кричащей яркостью платья она была жалостно худой, хотя рваное кружево корсажа и облегало округлости ее грудей. Платье, наверное, с чужого плеча, было ей коротко. Ему были видны ее полусапожки, туго зашнурованные на толстых бумажных чулках, обтягивавших худые икры. Джонатан вздрогнул, совсем не готовый к внезапному вожделению, быстрее погнавшему его кровь. Вздрогнул и устыдился, когда заметил отблески горящих свечей на почти прозрачной коже ее горла, подчеркивающие синюшный след, оставленный удавкой. На фоне темных панелей передней она казалась ангелом, покрытым синяками.

— Тебе должны были найти экипаж, — сказал он и услышал, что его голос стал хриплым от напряжения. — Пойдем наверх, и я дам тебе денег, чтобы уплатить за него. — Ему почудилось, что она улыбнулась про себя, однако, когда он снова взглянул на нее, послушно идущую за ним вверх по лестнице назад в его кабинет, ее лицо ничего не выражало.

Джонатан начал рыться в ящике, ища деньги. У себя за спиной он услышал, как она прошла по комнате к кушетке под окном. Услышал, как она сбросила на пол лежавшие там бумаги. Резко обернувшись, он увидел, что она садится на кушетку, осторожно поднимает обутые в сапожки ноги и упирается ими в край. Потом, опершись спиной о стену, принялась медленно задирать подол и нижние юбки. Она, не мигая, смотрела на него своими большими голубыми глазами.

— Я видела, как вы на меня поглядели внизу, — сказала она, словно объясняя. — Я видела. Я поняла. Так подойдите же.

Джонатан стоял, тяжело дыша, не в силах пошевельнуться, прижав руки к бокам.

— Что это с вами, мистер? — мягко поддразнила она. — Вашей жене не нравится, чтобы вы забавлялись с девушками вроде нас? В этом дело?

Он неуклюже рванулся к ней, и она, заключая его в объятия, прошептала ему на ухо торжествующее грубое слово нежности. Она задрала платье на талию, и он увидел, что выше штопаных бумажных чулок, подвязанных линялыми красными лентами под коленями, ее плоть совсем обнажена. Ее бедра уже раздвигались навстречу ему. Он почувствовал, как ее маленькие детские руки возятся с его одеждой. Пальцы на его вздыбленности были прохладными и умелыми. Он со стоном прижался к ней, и вскоре хищный жар ее худого тела поглотил его целиком, как и унизительность того, что он делал. После он не мог заставить себя взглянуть на ее знающее торжествующее лицо. В ошеломлении он отступил и повернулся к ней спиной, прикрывая себя.

— Я хорошо тебе заплачу, — хрипло сказал он, вынуждая себя посмотреть на нее. — Но сейчас уходи. Вернись домой. Вот деньги на извозчика. — Он нелепо нашаривал монеты на столе, придвигал их к ней, избегая нового соприкосновения. — Про это ты никому не скажешь — ничего. Поняла?

— Да, конечно, — сказала Роза Бреннан. Ее большие детские глаза теперь смотрели на него с нескрываемой насмешкой. — Я поняла. Найдете меня на Пьяцце, когда вам опять захочется. А я буду знать, где найти вас. Верно, сэр? Меня зовут Роза.

— Я знаю, — ошалело сказал Джонатан.

Она холодно на него посмотрела.

— Разве? Вы только что назвали меня другим именем. — Она кивнула на кушетку.

Джонатан окаменел. Другим именем? Он ничего не помнил. Ничего…

— Да не важно, — продолжала она. — Меня как только не называли. Одни мужчины при этом бормочут о своих женах, другие — о сестрах, третьи — о своих маленьких дочках…

— Пожалуйста… Уйди. — Джонатан, обливаясь потом, пошел к двери. Сунул ей какие-то деньги и распахнул дверь.

— А француз, — задумчиво продолжала Роза, — назвал меня совсем по-чудному. Каким-то иностранным имечком.

— Как он тебя назвал? — Джонатан медленно отпустил дверную ручку.

— Селена, — произнесла она почти со смаком. — Чудное имечко, а? Ну да меня и постранней называли, я уже говорила. — Она улыбнулась ему и прошла мимо него к двери, покачивая бедрами с особой своей насмешкой.

У Джонатана перехватило дыхание. Он схватил ее за локоть.

— Он назвал тебя Селеной? Ты уверена?

Она пожала плечами.

— Ну да. Я уверена. — Она высвободила локоть. — Спокойной ночи, мистер Эбси.

Джонатан отпустил ее. И даже не заметил, как ее шаги затихли на лестнице.

Селена — имя, которое Монпелье дали своей пропавшей звезде. Еще одно подтверждение, что он подбирается все ближе — совсем близко! — к убийце своей дочери. Но кто станет слушать его обвинения, если Товарищество Тициуса находится под такой могущественной защитой?

На него нахлынуло отчаяние, и тут он вспомнил, что, возможно, сокрушительное оружие уже у него в руках: список звезд. Если бы он сумел доказать, что список прячет зашифрованное сообщение, то обрел бы власть потребовать, чтобы убийца был изобличен. Но он бессилен, пока не откроет тайны списка. Ему необходима помощь. И после этой ночи ждать уже нельзя.

Он снова сел к столу, придвинул перо, чистый лист и начал писать письмо удалившемуся на покой дешифровальщику Джону Морроу.

XXVII

Гармонией, небес гармонией

Вселенский облик был рожден:

От гармонии и к гармонии

Всех нот черед воспринял он,

И Человек замкнул диапазон.

ДЖОН ДРАЙДЕН. «Песнь для Дня святой Цецилии» (1687)

Четыре вечера спустя Александр Уилмот пребывал в состоянии полного счастья. Ощущение столь преходящее, а для него и столь редкое, что, мнилось ему, такие случаи должны отмечать ход времени, подобно прохождениям Венеры. Он знал, что радость эта минует слишком скоро, и все-таки он был бесспорно счастлив, сидя в этот теплый летний вечер в своей маленькой гостиной на втором этаже, выходящей на кладбище Кларкенуэллского прихода. За крышами облитые солнцем луга простирались на север к дальней деревне Ислингтон, усеянные купами деревьев, в тени которых паслись коровы, и против обыкновения смрадные дымы печей для обжига кирпича выглядели всего лишь облачком тумана на горизонте.

Александр принимал у себя своего друга Персиваля Оутса, мастера по изготовлению очков. Они вместе отужинали: жаркое, устричный пирог и бутылка кларета, которые Дэниэль расторопно принес из «Головы быка». Против ожидания еда оказалась превосходной, мясо сочным, подлива густой, и теперь в приятном предвкушении они приготовились начать играть — Александр на клавесине, Персиваль на своей скрипке.

Миновали всего три ночи после летнего солнцестояния, и белесое пыльное небо все еще тонуло в жарком мареве прошедшего дня. Александр оставил открытым окно, чтобы избежать духоты, и в комнату слабо веяло запахами пивоварни у выгона. Муха сердито жужжала у оконного стекла, не понимая, что может легко улететь, исполненная решимости до смерти биться об иллюзорную преграду к свободе, а снизу доносилось бормотание старой Ханны, монотонно читающей свою истрепанную Библию, — ее окно тоже было открыто. Неторопливо прогромыхала подвода из пивоварни, а за ней пеший фермер медленно погонял несколько только что купленных телок, запоздало добираясь из Смитфилда к лугам, простиравшимся по сторонам Нью-роуд.

Александр позволил своим пальцам извлекать ноты Корелли в непреходящей радости, а чистое состэнуто скрипки его друга воспаряло контрапунктом. Позднее, когда любовь к музыке временно будет удовлетворена, они, думал Александр, вместе поднимутся на крышу понаблюдать белую звезду Денеболу, хвост Льва. И, можетбыть, Персиваль задержится посмотреть, как на востоке взойдет Сатурн, и даже, пожалуй, представится шанс поговорить с его другом о Монпелье и потерянной планете, которую они тоже ищут. Поистине такое богатство радостей впереди! Дэниэль сидел на табуретке у окна и глядел на своего хозяина. Обхватив руками колени, он слушал, как пламенная музыка небес замирает в безупречный финал и тишину.

Резкий стук в нижнюю дверь грубо ворвался в недвижный воздух. Дэниэль вскочил и кинулся вниз, а Александр встал из-за клавесина и с мнимым спокойствием начал наливать Персивалю еще кофе. Но его пальцы вздрагивали в ожидании непрошеного гостя.

— Матушка, замолчите!

Александр услышал, как внизу печальная старая дева пытается успокоить старую Ханну, чей голос достиг крещендо ужаса, потому что стук становился все громче, все настойчивее. Внезапно стук оборвался, но тотчас сменился звуком шагов Дэниэля и чьих-то еще, стремительно поднимающихся по лестнице. И только когда Дэниэль вошел в гостиную с Пьером Ротье, Александр понял до чего он боялся, что войдет его брат Джонатан.

А теперь, увидев Ротье, Александр воспрянул духом, испытывая не только радость, но и гордость, что французский доктор-астроном видит его с его другом Персивалем, а не в одиночестве, более для него обычном.

Ротье снял шляпу и быстро оглядел освещенную свечами гостиную — ноты на пюпитрах, серебряный кофейник, пустые тарелки, которые Дэниэль еще не убрал со стола.

А затем взгляд доктора остановился на Персивале, который, положив скрипку в футляр, тщательно стирал канифоль с деки и струн; и Александру почудилось, что Ротье заколебался — на самый кратчайший миг. Но затем доктор шагнул вперед и поздоровался с ним, и Александр подумал: конечно же, они знакомы. Персиваль же говорил ему, что выполнил какой-то заказ Ротье? Да и Персиваль уже пожимал руку новопришедшему, повернув ясное птичье лицо к более высокому доктору.

— Доктор Ротье, — сказал он, — какой приятный сюрприз!

Ротье ответил любезностью на любезность, повернулся к Александру и сказал:

— Я помешал. Прошу прощения.

Александр ответил быстро, будто такое лестное общество заполняло все его вечера.

— Нет-нет. Ничего подобного. Мы с моим другом Персивалем часто музицируем вместе. Это наше любимое занятие, уступающее только наблюдению звезд. Разумеется, вы уже знакомы…

— Да, — признал Ротье. — В прошлом мне выпала честь воспользоваться искусством Персиваля. Весной он заново отполировал поврежденный рефлектор моего телескопа.

— И зеркало вам надежно служит, доктор? — озабоченно спросил Персиваль.

— О да, — ответил Ротье. — В начале месяца я смог наблюдать луны Юпитера с завидной четкостью. — Он снова обернулся к Александру. — Мистер Уилмот, я приехал к вам с сердечной просьбой, но, боюсь, в неудобный для вас момент. Мои друзья и я… то есть мадам де Монпелье и наше маленькое общество наблюдателей звезд горячо надеялись, что вы сможете присоединиться к нам сегодня вечером. Но я вижу, вы заняты.

Александр, слушая просьбу Ротье, почувствовал, что радость пронизывает его монотонную жизнь будто метеор, прочерчивающий забытый уголок небес. Миновало больше недели с его визита в далекий дом в сельском Кенсингтон-Горе. Воспоминания о том вечере представлялись ему почти иллюзией; будто перед ним озарился неизвестный, полный блеска ландшафт для того лишь, чтобы сразу без предупреждения исчезнуть. А иногда ему казалось, что его воспоминания о том вечере обладают большей реальностью, чем само событие. Словно мир Монпелье находился в иной плоскости, на иной орбите, чем его собственное существование. Конечно же, если им суждено снова встретиться, это станет кульминацией, которая изменит все. В эти жаркие душные ночи конца июня, когда он не мог уснуть, но старался не потревожить сладко спящего рядом Дэниэля, он пытался вновь услышать голос Августы и пленительную игру Гая — Гая, которого он еще не видел.

И вот теперь Персиваль, такой добрый, заботливый друг, шагнул вперед, говоря:

— Вы ничему не помешали, доктор Ротье. Как показывает моя скрипка, убранная в футляр, на этот вечер мы уже кончили музицировать.

Александр поглядел на него с немой благодарностью.

— Ты ведь скоро опять придешь, Персиваль, провести со мной вечер? — сказал он робко.

— Разумеется, разумеется, мой друг. — Персиваль взял футляр со скрипкой. — Но сейчас я должен вас покинуть. Видите ли, я обещал моей экономке, что не задержусь допоздна. Она боится, — объяснил он Пьеру Ротье, — как бы я не схватил простуду даже в теплый погожий вечер вроде этого. Она опасается, что наблюдение звезд — пристрастие противоестественное, веря, подобно древним, что кометы, в частности, несут с собой смерть и моровые язвы, и только сумасшедшие решаются их изучать.

— Быть может, она права, — сказал Ротье так тихо, что Александр подумал, что неверно его расслышал.

Персиваль застегнул плащ и повернулся к двери. Под взаимные любезные заверения Александр проводил его вниз. Затем поспешил назад в свою гостиную.

Ротье стоял у открытого окна, глядя туда, где вечернее солнце еще медлило над деревушкой Кларкенуэлл. Он обернулся к Александру.

— Мне не следовало беспокоить вас без предупреждения, — сказал он коротко. — Но Гай настоятельно просил меня заехать за вами. Сестра рассказала ему о вашем интересе к исчезнувшей звезде. Гай чувствует, что с вашей помощью сумеет определить ее путь с большей точностью, а возможно, и увидеть ее еще раз.

Сердце Александра бешено стучало.

— Так молодой человек оправился от своего недуга?

И вновь Ротье поколебался.

— Он здоров, во всяком случае — сейчас. Так вы поедете? Меня внизу ждет карета.

— Конечно, поеду, — быстро сказал Александр. — Но ведь вы тоже астроном, доктор Ротье? — Он кивнул в сторону мерцающего вечернего неба. — Сейчас середина лета, и часы темноты кратки. Вы, конечно, знаете, что для таких наблюдений это время года самое трудное.

— Я знаю. — Ротье как будто волновался. — Но мы не можем позволить себе ждать. У нас нет времени ждать. Если предположения Гая о пути этого небесного тела верны, то вполне вероятно, что еще до истечения месяца оно настолько приблизится к солнцу, что станет невидимым…

Пока он говорил, его голос становился все напряженнее.

— Как наблюдатель я особым умением не обладаю, — сказал Александр все еще с тревогой. — Боюсь, я не оправдаю вашей веры в меня. И вы во мне разочаруетесь.

Ротье сказал торопливо и с большой теплотой:

— Любезный сэр, разве наши наблюдения звезд не представляют собой историю смелых усилий и постоянных разочарований, причем последние всегда превалируют над первыми? Вспомните Галилея, вспомните Кеплера, разве их сердца не разбились в постоянных поисках недостижимого, не так ли? И все же… каждый астроном живет надеждой в жажде, подобно Гершелю, открыть в небесах нового странника или новую странницу, раскрыть человечеству новые тайны. А Гаю так необходимо во что-то верить… — Он помолчал, а потом заключил уже спокойнее: — Как, возможно, и всем нам. Мы нуждаемся в вас.

Александр сказал:

— Я сделаю все, что смогу.

— Благодарю. — Ротье пожал руку Александра. — Благодарю вас. — Он пошел к двери и тут же внезапно обернулся. — Прежде чем мы отправимся в путь, еще одно небольшое дело. Вы сумели отослать мое письмо?

Александр закивал.

— В то же утро после того, как вы побывали у меня, я доставил его в Королевское общество для отправки, запечатав в одном конверте с моим собственным.

Ротье перевел дух.

— Я крайне вам благодарен, — сказал он.

Александр объяснил Дэниэлю, куда он едет, и вместе с доктором спустился вниз. Их шаги потревожили Ханну. Они услышали, как она подняла голос, настойчиво повторяя свои истертые слова. Затем они услышали, как ее дочь устало пеняет ей, и голос Ханны стал протестующе пронзительным, почти визгливым, когда вместе с Исаией она стенала, что нигде не обрести мира.

— «Нечестивым же нет мира, говорит Господь…»

Когда они проходили мимо ее комнаты в смраде мочи и запачканной одежды, шаги Александра замедлились, и он заметил, что Ротье тоже почти остановился. Александр сказал быстро:

— В душе она хорошая женщина.

— Быть может, — сказал Ротье, — в душе мы все когда-то были хорошими. Возможно, этой женщине улыбнулась удача в том, что благодаря своему безумию она такой и осталась.

Солнце заходило. Каретой правил располосованный шрамом Ральф, но Александр в обществе Ротье чувствовал себя в полной безопасности, пока они катили по пыльным лондонским улицам к Кенсингтонскому тракту, а затем через пустующий парк, где великаны-деревья, смыкая могучие ветви в арки, рассекали молочные сумерки, загораживая загорающиеся звезды. Продолжая свой путь на запад, они говорили об открывшемся великолепии Веги в Лире, о Лебеде с его Денебом, его алмазной звездой и об Орле с Альтариом, сверкающем на юго-востоке. Александр уже решил, что об этом визите ничего Джонатану не скажет. Монпелье заслуживают его лояльности, а не предательства.

Всю свою жизнь Александр ощущал себя исключенным из нормальных человеческих отношений. Всю жизнь от других людей его отгораживал барьер, проломить который удавалось лишь с помощью избытка вина или музыки, но затем к нему вновь возвращалось одиночество. И потому он перестал завидовать другим за легкость их таланта к товарищескому общению, за их разговоры, привлекавшие к ним собеседников, и находил утешение в своей работе, в своих занятиях и в потребности в нем Дэниэля, согревавшей сердце.

Но теперь, чувствовал он, барьер был сломан. Эти люди избрали его в друзья, ему предстояло стать членом их кружка. «Мы нуждаемся в вас…»

Тревожило его лишь одно: он знал, что письмо Ротье не было отправлено так быстро, как он желал бы. Александр, явившись со своим пакетом в Сомерсет-Хаус, где помещалось правление общества, наутро после ночного визита Ротье, узнал, что заграничная почта на следующий день вопреки обыкновению отправлена не будет из-за каких-то формальностей, связанных с возобновлением права общества на франкирование почтовых отправлений. И потому, уведомили Александра, его пакет с бумагами будет дожидаться отправки примерно с неделю.

Тогда Александр огорчился, но теперь он почувствовал, что нет никакого смысла расстраивать доктора из-за такой мелочи. Ведь рано или поздно письмо будет доставлено по адресу, а только это и важно.

Ротье нуждается в нем. Они все нуждаются в нем, и он поможет Гаю в поисках Селены. Александр сиял радостью такой же светлой, как вечерние звезды.

Отъезд Александра был замечен Абрахемом Лакитом, который прохлаждался в «Голове быка» в Кларкенуэлле. Собственно говоря, Лакит провел вечер, наводя справки о сводном брате Джонатана Эбси, брате, без которого Эбси, как он подозревал, предпочел бы обойтись. И чуть ли не самым интересным, решил Лакит, оказалось то, что он не был единственным в последние дни, кто задавал вопросы об Александре Уилмоте. Он припрятал это обстоятельство в уме на будущее и как раз на закате, выходя из «Головы быка», увидел, что возле позорного столба на выгоне остановилась карета. Из нее вылез мужчина и целеустремленно зашагал по проулку, который вел к дому Александра. Лакит, отступивший в тень, сразу же его узнал. Французский доктор из «Ангела», проживающий на Игл-стрит. Доктор, которого Джонатан поручил ему проверить в ту ночь, когда напали на цветочницу.

Лакит следил, как француз стучал в дверь, пока ее не открыл черный парнишка. Когда доктор скрылся за дверью, Лакит подошел поболтать с кучером, дюжим угрюмым человеком с лицом, располосованным шрамом.

Он удовлетворенно улыбнулся ответам, которых в конце концов добился, как и тому, что увидел. Он смотрел, как карета поехала на запад, а потом под смыкающимися сумерками сам пошел пешком на юг в сторону города, сунув руки в карманы. Его жесткие волосы лихо торчали, а пустой желудок приятно согревала пинта лучшего эля «Головы быка». Он не сомневался в весомой благодарности Джонатана Эбси за сведения, которые он ему сейчас доставит.

XXVIII

Ибо, мнится мне, понимание более всего походит на чулан, куда доступ света полностью закрыт, и оставлено лишь малое отверстие, дабы впускать внешние видимые подобия или Идеи вещей снаружи.

ДЖОН ЛОКК. «Эссе касательно человеческого понимания» (1690)

Джошуа Уиткомб, разговорчивый хозяин «Голубого колокольчика», где прежде работала Присс, обильно облегчался у стены в темном проулке за своим трактиром, когда к нему подошли двое мужчин. Приближались они неторопливо, но целенаправленно. И не походили на искателей легких забав. Они стояли и ждали, пока янтарная струя Джошуа не кончила орошать булыжник.

Джошуа, оставивший трактир в надежных руках супруги часика на полтора-два и пропустивший несколько добрых пинт в заведении миссис Ламберт на Стрэнде, вдобавок ублажив ее, внезапно ощутил, как приятное благодушие покидает его. Стараясь застегнуть ширинку штанов и на миг с мимолетным сожалением вспомнив, как часом раньше то, что она скрывала, вызвало лестное восклицание восхищения у пышнотелой миссис Ламберт, он торопливо обернулся к выходу из проулка и приветливому фонарю, висевшему над облупившейся вывеской «Голубого колокольчика».

Однако они настигли его заметно раньше, чем он успел добраться до крыльца, ухватили его и рывком повернули, будто он был всего лишь хлипким мальчишкой, а не настоящим быком, как сладостно назвала его миссис Ламберт в судорогах наслаждения. Джош размахнулся и ударил левого из нападавших, но в ответ твердый, как сталь, кулак вспенил весь эль в его брюхе и отправил сладкие мысли о миссис Ламберт на небеса.

Иисусе! Он глотал ртом воздух.

— У меня денег нет, — прохрипел он, — если вы их ищете. Отстаньте от меня, не то я кликну стражников.

Как они захохотали! И внезапно при взгляде на их худые подлые лица, на их черную солидную одежду Джошуа пришло в голову, что, пожалуй, они сами с Боу-стрит. И он призадумался еще больше, когда увидел третьего, который среди теней ждал и наблюдал усталыми голубыми глазами.

Тот, который его ударил, сказал:

— Слушай меня! Мы здесь, чтобы задать тебе несколько вопросов, и мы ждем честных ответов на них. Ты понял?

Джошуа боялся, что они прознали про краденые вещи, которые он сбывал для Тобиаса Гринуэя из Севен-Дайлс или о фальшивых монетах, которые прошлой весной он поспособствовал отправить дальше. Он взял себя в руки, одернул помятый сюртук и буркнул:

— Мне скрывать нечего.

И вот тут третий вышел из теней.

— Одна девушка, — сказал он, — работала на тебя. Ее звали Присцилла, и ее убили две недели назад всего в нескольких шагах отсюда.

Джошуа пожал плечами, испытав почти облегчение, что его опять всего только спрашивают о Присс.

— Да. Смазливая была девчонка. Разве что слишком уж легко услужала.

Тот вдруг шагнул вперед, и Джошуа вздрогнул, так сильно он сжал его подбородок.

— И тебе ее услуги были по вкусу, трактирщик Джошуа? Так? Кое-кто шепчет, что это ты вышел потихоньку и задушил ее вот этими большими лапами.

Джошуа побледнел.

— Нет. Это неправда. Да как вы могли такое подумать?

— Но ты часто с ней забавлялся? — Голос стал еще суровее. — Наливал пинты, а в промежутках тешился с ней? Мы слышали, что она начала много себе позволять, требовала, чтобы ты выгнал свою жену, а ее сделал госпожой «Голубого колокольчика»? И это тоже ложь?

— Да, — прохрипел Джошуа, собираясь с силами. — Ложь и ничего больше… — Он снова попытался вырваться, но один из помощников допросчика так заломил ему руку за спину, что словно бы сломал кость. В ноздри ему не переставая бил запах мочи от лужи у его ног — теплый и тошнотный. Он почувствовал, как его яички съеживаются, поднимаются в живот, и стиснул зубы. Джошуа Уиткомба внезапно поразила мысль, что они намерены убить его здесь, во тьме проулка. В такой близости от спасительной двери, как было и с Присс…

— Скажи нам, — негромко сказал человек с бледно-голубыми глазами. — Скажи нам, что ты помнишь о том вечере. Эта девушка, Присс, она ведь ушла с французом, верно? Так она сказала тебе. А что еще она сказала про него?

Джошуа боролся со жгучей болью, пока его руку медленно загибали вверх на его спине.

— Я же сказал им, — прошептал он. — Констеблям… я сказал им все чертовы подробности, какие мог вспомнить.

— Ну так скажите их теперь и нам, мастер Уиткомб.

— Он был француз, — просипел Джошуа. — Ничего больше я не знаю…

— Его возраст она не упомянула?

— Нет. Не упомянула. Но она подумала… подумала, что ему было плохо, что он бормотал невесть что, от чего-то покрепче пива.

— И о чем он бормотал?

— О звездах. Она сказала, что он говорил про звезды.

— Ну-ну. Так ты сказал раньше мастеру Бентхему в караульне на Ганновер-стрит в ночь ее смерти. Но нам, думаю, требуется еще что-то. Попробуйте-ка еще, мастер Уиткомб. Не то ваше прекрасное заведение могут скоро навестить кое-какие интересные посетители, подозревающие, что ваше уютное зальце — это гнездо воров.

— Нет… О-ох… — Джошуа Уиткомб снова попытался вырваться, но его руку выкрутили только сильнее, и он чуть не лишился сознания от боли. Он сглотнул и, белый как мел, сказал: — Да что еще тут может быть, черт бы вас побрал? Она сказала, что он бормотал про звезды и словно бы принимал ее за кого-то еще…

— За кого?

— Да не помню. Странное такое иностранное имечко… Господи Иисусе… — Его лоб покрылся бусинами пота. — Селена. Да, Селена…

Допросчик словно окаменел, потом шагнул ближе.

— Что еще?

— Он… он дал ей монету, золотую, французскую. Она мне ее показала, и засмеялась, и спросила, что бы я сказал, если бы она сказала мне, что он дал ей целый мешочек этого добра.

Голубоглазый сказал медленно:

— Мешочек? Ты думаешь, она говорила серьезно?

— Нет, конечно, нет. Она меня поддразнивала. Ей нравилось меня поддразнивать. Помахала этим золотом у меня под носом…

— Ты его разглядел? Увидел, что на нем изображено?

— Нет. Она тут же отдернула монету и поцеловала ее и побежала обслуживать новых посетителей, а через час была уже убита…

У него вырвалось рыдание. Голубоглазый нетерпеливо кивнул своим подручным, и они выпустили Джошуа Уиткомба. Он откинулся к отсыревшей стене, совсем ослабев от боли и страха. Рука болела так, словно подлецы ее сломали, а они, все трое, уже скрылись во мраке Мейден-лейн так же быстро, как и появились.

На высокой стене взвыл кот, потешаясь над ним. А он совсем протрезвел, и его тошнило.

Джонатан отпустил своих людей и пошел домой пешком, еле держась на ногах от усталости и догадок. Селена. Бормотание о звездах. Рыжие волосы. И монеты, золотые монеты в уплату и Присс, и Джорджиане. Роза тоже их получила? Роза с ее детским телом в синяках и улыбкой опытной женщины… Как старательно она избегала его взгляда, когда сказала про шиллинг в уплату? Она ему солгала?

Он медленно прошагал мимо игорных домов Лейстер-Филдс, раздумывая о французе, рыскающем по Лондону в поисках рыжих шлюх, одиноких и беззащитных на темных улицах столицы. Оплаченных золотом. Убитых человеком с английским голосом после того, как больной молодой француз, называвший каждую Селеной, покинул их одних.

На углу Принсиз-стрит собралась толпа и глазела на труппу итальянских жонглеров со смуглой кожей, в одежде, расшитой блестками, ярко сверкавшими в лучах факелов, которые несли итальянцы. Джонатан не стал проталкиваться и стоял, засунув руки в карманы, размышляя. Их заставляли умолкнуть навсегда, этих девушек, но почему? Потому что Гаю де Монпелье не полагалось выходить из дома? Потому что кто-то не хотел, чтобы он выбалтывал тайны Монпелье?

Но какие тайны? Или, как Джонатан уже подозревал, Ротье тайно служит Роялистскому Агентству и отправляет планы своих английских хозяев графу д’Артуа в Париж? Или же он, Джонатан, попросту ошибся, решив, будто письмо содержит зашифрованные сообщения?

Итальянские жонглеры удалялись, их факелы оставляли шлейфы искр в темном небе. Толпа начала расходиться. Джонатан пошел дальше домой, низко опустив голову, а добравшись до Брюер-стрит, поднялся в свои комнаты, снял плащ и поискал письмо со списком звезд, потом сообразил, что оставил его у себя в кабинете запертым в ящике. Он отправил письмо старому ушедшему на покой дешифровальщику Джону Морроу, чьим протеже когда-то был. Но в ответ получил краткую отповедь: здоровье Морроу очень плохо, и он не может его принять. Еще одна неудача вдобавок ко многим другим в стараниях выследить убийцу его дочери. И все же он, должно быть, день за днем, час за часом приближается к своей цели в поисках отмщения.

Он как раз зажигал новые свечи, когда явился Лакит с сообщением о поездке Александра.

— Как давно? — рявкнул Джонатан.

— Ваш брат уехал два часа назад, сэр. Я дожидался вас.

Джонатан стряхнул с мозга паутину усталости, сбежал по лестнице, на ходу надевая плащ. Он отправится в Кларкенуэлл и будет ждать возвращения Александра, пусть до утра.

XXIX

Увидел Вечность я в темнейшей из ночей,

Кольцо чистейших вне конца огней,

Покоя полных в ясности своей

В часах, в днях и в годах под нею

Время зримо По кругу сферами гонимо.

Как тень огромная, и вот в нее

Низвергнут мир, с ним — Бытие.

ГЕНРИ ВОГЕН. «Мир» (1650)

— Наш маленький математик, — ласково сказала Августа де Монпелье, подходя и протягивая ему руку. И Александр в низком поклоне, когда она приветствовала его в их обсерватории на крыше, испытал головокружительное счастье. Ее пальцы так доверчиво прикоснулись к его пальцам, и он уловил тонкое благоухание, сопровождавшее ее движения.

Наверху все еще было жарко, хотя шел уже одиннадцатый час ночи. Недавно потемневшее небо было бархатной завесой, на фоне которой звезды сверкали с яркостью середины лета, все же уступая ясному блеску Юпитера на юго-востоке, первенствующего сиянием над любой звездой.

Повсюду вокруг них рощи и луга сельского пейзажа Кенсингтона растворялись в ничто, неотличимые от горизонта. Тут не было ни ночных заводов, ни уличных фонарей, и ничто не отвлекало от величия небес, если не считать звонких трелей соловья да одинокого крика совы. И мнилось, единственным пределом для них было великолепие Млечного Пути, протянувшегося в вышине от полюса до полюса.

Александр, разумеется, питал надежду увидеть здесь Гая, но он постарался, как сумел, скрыть свое разочарование из-за отсутствия брата Августы, когда Ротье подвел его к десятку людей, собравшихся на крыше, и, будто в утешение, он некоторых узнал. Мэтью Норленд, бывший священник, любящий Мильтона, дружески его приветствовал; безмолвный Вильям Карлайн, завораживающий почти безупречной белокурой красотой, кивнул ему со своего места, и среди них сама мадам де Монпелье, столь же обворожительная, как ему помнилось. Пышный чепец из обшитого кружевами белого батиста покрывал ее голову, а поверх корсажа муслинового платья она небрежно набросила бахромчатую шелковую шаль.

Однако выглядела она как-то иначе, хотя Александр сначала не мог понять почему, но затем сообразил, что она не напудрила волосы. Их изящные локоны поблескивали будто начищенная медь по краям белого чепца, и когда Александр, почтительно прикоснувшись губами к ее руке, поднял голову, он еще заметил, что ее шею обвивает ярко-алая лента.

Она увидела, что он смотрит на ленту, и громко засмеялась. Ее карие глаза блестели почти как в лихорадке.

— Вам нравится мое украшение, мосье Мышонок? — Ее откровенно позабавило его смущение, когда он отвел взгляд от ее горла. — Последняя парижская мода — носить на шее красную ленту — à la guillotine[14], — так их называют. Вас это шокирует? Скажите мне, пожалуйста, скажите мне, мой английский друг, что вы не очень меня осуждаете.

Ее лицо ослепляло Александра, мнилось почти галлюцинацией. Он пытался найти ответ, но прежде чем успел хоть что-то придумать, она отошла со смехом, и Карлайн последовал за ней будто тень. Александр увидел, что они направляются к укрытому парапетом столику с поднятыми закраинами для защиты бумаги и пера от внезапного порыва ветра. Карлайн начал что-то писать, и Августа, наклонившись, чтобы ррочесть его слова, прошептала ответ.

На плечо Александра легла ладонь, и он вздрогнул от неожиданности.

— Вы смотрите на них так, будто находите их более чудесными, чем звезды, — сухо сказал ему на ухо Мэтью Норленд. — Она красавица, верно? Неудивительно, что ей удается так терзать мужчин. Но пойдемте, мой маленький астроном. Позвольте мне показать вам неодушевленные сокровища этой крыши.

Испытывая облегчение, Александр поыел с ним и вскоре впал в транс, так как главным сокровищем оказался замечательный телескоп, и Норленд с немалым умением начал показывать ему достоинства этого прибора. Ахроматический Доллонд на треноге и с длинной трубой, искусно изготовленной из красного дерева, и установленный рядом медный астроискатель. Бывший священник казался совершенно трезвым и искренне довольным обществом Александра. После демонстрации телескопа Норленд с некоторой осведомленностью упомянул вычисления, которые Александр сделал для Гершеля. Затем они поговорили о сравнительных достоинствах рефлекторов и рефракторов и припомнили, как неустрашимый Гершель, не найдя подходящего инструмента для своих наблюдений, решил соорудить собственный, изготовив огромные — пяти футов в диаметре — металлические зеркала в подвале своего дома в Бате.

На короткое время они прервали беседу, так как лакеи внесли вино и блюда с холодными закусками — лососиной в маринаде, крохотными перепелиными яйцами и телячьим паштетом — и уставили ими столы на козлах, расположенных по краю обсерватории, чуть освещенной танцующими в жарком неподвижном воздухе язычками ламп на парапете. Потом, к великой радости Александра, ему предложили поработать с телескопом. Сначала он осторожно испробовал медный астроискатель, слишком уж превосходивший инструменты, к которым он привык. Но вскоре к нему подошла Августа де Монпелье и подбодрила его.

— Пожалуйста, мосье Мышонок, обращайтесь с ним смелее. Мы рассчитываем на вас, все мы, что вы отыщете пропавшую звезду и принесете нам славу и богатство.

Александр сначала опасался, что она снова подсмеивается над ним. Но затем уверился, что все вокруг, включая Августу, следят за ним с почти благоговейным вниманием, пока он чуть-чуть настраивал телескоп и смотрел в окуляр на красную Альфу Геркулеса и ее голубовато-зеленую спутницу пятой величины. Все такое неподвижное и такое ясное в краткие летние часы темноты, и люди позади него тоже замерли.

А потом он услышал шаги на лестнице и тихие голоса, и на крышу вышел Гай де Монпелье в сопровождении Ральфа.

Александр без всякого предупреждения сразу понял, что это Гай. Он был красив той же красотой, что и его сестра. Молча глядя на молодого француза, такого эффектного в черном бархате с водопадом белого галстука у горла, завязанного с небрежным совершенством, Александр страдальчески подумал о собственной дородной фигуре и старой одежде. Да уж, мышонок, ничего не скажешь. Он замер в темноте, и на некоторое время звезды и телескоп были забыты: все остальные были втянуты в орбиту этого светоча. Располосованный шрамом хранитель дома Ральф, который так унизил Александра во время его первого визита сюда, положил подушки на кушетку в углу, но Гай нетерпеливо от нее отвернулся. Затем Августа, у которой был ее собственный второстепенный сателлит Карлайн, не отходивший от нее, с тихим обожанием принялась поддразнивать брата, а Ротье молча глядел на них бдительными глазами врача.

Только на Норленда, корпулентного священника, появление Гая словно совсем не подействовало. Он прошел туда, где Александр сидел в темноте у низкого парапета, огораживавшего балкон, и пока он располагался в кресле, которое придвинул, его лицо в глубоких складках выглядело утомленным.

— Что за парочка, э? — сказал он, кивая на Августу с Гаем. От него, когда он наклонялся поближе, разило коньяком, и Александр понял, что Норленд очень пьян. — Ральф, конечно, нарушает совершенство этой картины. Бедняга Ральф, подобно мне, всего лишь служит контрастом для их красоты. Иногда Августа называет его Цербером, ее хранителем адских врат. — Он засмеялся горьким смехом и налил себе вина из ближайшей бутылки. Его руки, заметил Александр, немного дрожали — такие крупные и сильные руки, почти сплошь заросшие жесткими черными волосами на тыльной стороне ладоней.

Александр тоже повернул голову и посмотрел на Ральфа.

— Почему они держат его при себе все время? Ральф же просто слуга, а не астроном, не так ли?

— Ральф — их служитель, один из их сателлитов. Прожил здесь много лет. Был кучером у прежних владельцев, и Ротье, сняв дом для Монпелье, убедил его остаться. Он тут потому, что полезен. Вы же видите, что детина могуч, как бык. Он переносит тяжелые телескопы, когда Карлайн ему дозволяет, и таскает на руках Гая, когда тот недужит. Возит их в карете и служит мадам телохранителем. И довольствуется мизерным вознаграждением, что весьма важно, так как Монпелье, бежав из Парижа, лишились всего своего состояния. Их поместья, как и у всех, были конфискованы именем достославной Республики. — Он задумчиво прихлебнул свое вино. — И, конечно, Ральф помешан на Августе.

Александр снова посмотрел на Ральфа, который осторожно передвигал большой телескоп, подчиняясь какому-то капризу Августы. Торс у него был коренастым, внушительно исполненным животной силой — Августа едва доставала ему до плеча. Августа, прекрасная, грациозная, неприкасаемая, стоя на цыпочках, что-то шептала ему на ухо, поддразнивала его. Ральф наклонял голову, чтобы лучше слышать, его изуродованное шрамом лицо раскраснелось от восторга. Да, он, несомненно, обожал ее.

Сбоку от Александра Норленд задумчиво усмехнулся.

— Бедняга Ральф! Он впал, по-моему, в такое же отчаяние, как и Ратье, когда мадам взяла в любовники Карлайна. Откровенно говоря, на месте Карлайна я бы остерегался Ральфа. Под этой зверской личиной бушуют страсти. Много лет назад он попытался задушить свою жену.

По коже Александра забегали мурашки. Сквозь напускное благодушие Норленда просачивалась насмешливая горечь, но посмел бы Норленд сказать подобное, не будь это правдой? Он медленно повернулся к Норленду.

— И для этого была причина?

— Да самая обычная. Ральф женился на одной из служанок в доме, но она, судя по всему, отличалась похотливостью и много раз изменяла ему. И даже тыкала ему в глаза своими любовниками. Сука, сука в течке. В деревне Кенсингтон об этом все еще вспоминают. История широко известная. И именно жена полоснула беднягу Ральфа ножом во время ссоры, а затем сообщила ему, что находит его чересчур отвратительным, чтобы удостаивать своим вниманием. — Он потянулся за вином и сделал большой глоток. — Несколько месяцев спустя Ральф застал ее в своей кровати с мужчиной, тамошним лакеем, и попытался задушить голыми руками. Лакею удалось оттащить его прежде, чем она окончательно пострадала, но если бы не это, Ральф ее, безусловно, убил бы.

Александр весь напрягся.

— Что произошло потом?

— Жена сбежала со своим любовником. Ральф завел привычку бродить по проселкам и лугам вокруг Кенсингтона, ища ее. Некоторые думали, что он мало-помалу сходит с ума. Но тогдашние владельцы дома были добры к нему и позаботились, чтобы никаких обвинений ему не предъявляли. Они понимали, что жена сама довела его до этой вспышки ярости. К тому же он прекрасно исполнял свои обязанности и был им предан.

— А затем, — продолжат Норленд после паузы, — два с половиной года назад здесь поселились Монпелье, и остальное, полагаю, вам известно. Мадам де Монпелье Ральф понравился вопреки его мрачному прошлому. Видите ли, у нее страсть к преданной любви, пусть даже и ведущей к тому, что человек убивает предмет своей любви. Нет, я правда убежден, что Ральф убьет, чтобы защитить ее.

Норленд лениво протянул руку за телячьим паштетом, со вкусом откусил и посоветовал Александру отведать еще какие-нибудь изысканные закуски, но Александр утратил аппетит. Подобная преданность, конечно же, опасна, с дрожью подумал Александр, наблюдая, как отчаявшиеся глаза Ральфа следят за Августой, словно он был во власти каких-то злых чар. Смотрел он и на его руки, устанавливающие тяжелый телескоп, как заблагорассудилось ей. Руки были большие, они умело и ловко закрепляли трубу в ее новом положении. И все это время белокурый Карлайн стоял у плеча Августы, будто некий немой архангел.

И тут Александра охватили зловещие предчувствия, ему вспомнились пугающие расспросы брата, и обаяние, которое покорило его, едва он вошел в этот дом, рассеялось. Он закрыл глаза, его кожа похолодела. Но затем Норланд, снова впавший в благодушие, предложил ему еще вина, еще закусок. Александр, когда душистое вино согрело ему желудок, молча попенял себе, что он глуп, поддаваясь игре воображения. Однако, когда он заметил, что Карлайн смотрит на него, он снова похолодел.

Россказни Норленда разогрели его воображение вредным образом. А бывший священник тем временем, жестом потребовав от лакея еще вина, быстро погружался в беспробудное опьянение. Заплетающимся языком он начал расспрашивать Александра о его путешествиях. Александр не столько в духе дружеской беседы, сколько пряча собственное смущение, вызванное состоянием Норленда, поймал себя на том, что излагает ему подробности своих долгих плаваний как штурмана по южным океанам, о великолепии Магеллановых Облаков с их гигантскими звездами, вращающихся в выси, будто новооткрытая Вселенная, а внизу летучие рыбы взмывают в прыжках над фосфоресцирующим следом, который тянется за кораблем. И тут на стол, за которым он сидел, упала тень, и его перебил молодой мужской голос:

— Мэтью, вы отвратительно пьяны, даже более обычного. Оставьте нас, будьте так добры. Нам с мистером Уилмотом надо многое обсудить.

Александр резко обернулся и увидел, что позади него стоит Гайде Монпелье.

Норленд поспешно встал, его лицо побагровело. Взяв свою рюмку и тарелку с недоеденными закусками, он удалился. Гай опустился в освободившееся кресло и повернулся к Александру.

— Я сожалею. Норленд досаждал вам, — сказал он. — Назойливый пьяница. И иногда излишне болтлив. Интересно знать, какие секреты он поведал вам о нас всех?

Александр мечтал об этой встрече с той минуты, когда Персиваль рассказал ему про Гая, про его любовь к звездам и музыке. Теперь, когда эта минута настала, он расстроился, что был застигнут врасплох, когда слушал грязные сплетни Норленда.

— Мы беседовали о южных океанах, — сказал он, — и о звездах, которые видны там.

Молодого француза это, видимо, позабавило.

— Только и всего? И он не сообщил вам никаких секретов? Ну так это удовольствие вас еще ожидает. — Он положил руки на подлокотники кресла. — У Норленда есть собственные секреты. Когда-то он был священником — он вам не рассказывал? Но даже его жалкая сутана не могла до конца скрывать вожделения его плоти… — Гай умолк, и его лицо потемнело. — Порой я устаю от дураков, которыми моя сестра себя окружает. Все они следят за мной, и каждый воображает, будто мое спасение находится только в его руках. Норленд стареющий, похотливый прихлебатель, который бормочет о тьме и дьяволах, спрятанных в нем самом. Ральф и не человек почти, хотя в пре-данности ему не откажешь. Ну а Карлайн…

Он умолк, и Александр увидел, как судорожно пальцы молодого человека стискивают подлокотники.

— Что до Карлайна, — наконец продолжил Гай, — то он старается, чтобы моя сестра чувствовала себя счастливой. И говорить больше не о чем. Хотя я мог бы добавить, что его изуродованная спина привлекает ее не меньше его красивого лица. Она притягивает подобных людей, как огонек лампы — ночных бабочек, и с такой же легкостью губит их яркостью своего пламени. — Он улыбнулся, глядя на сестру, но под его словами и улыбкой как будто крылось горькое ожесточение. Он снова молниеносно повернулся к Александру. — Но вы пришли сюда не для того, чтобы слушать подобное. Я знаю, ваш ум занят куда более важными материями. Мне говорили, вы тоже верите в нашу звезду. И говорят даже, что вы ее видели. И теперь я хотел бы сам услышать это.

Александра поразило то, как Гай, совершенно незнакомый человек, столь скоро ему доверился. Если бы только Норленд не напоил его! Он лихорадочно собрался с мыслями.

— Два года назад, — начал он, — я две ночи подряд видел небесное тело, которое вполне могло бы оказаться этой пропавшей планетой.

Гай обрадованно закивал.

— Но затем, — продолжал Александр, — Луна стала слишком яркой, и когда открылась возможность вновь заняться поисками, тело это уже слишком приблизилось к Солнцу и стало невидимым. С тех пор мне не удавалось его найти.

Гай слушал с жадностью, его лицо было исчерчено тенями.

— Но вы, конечно же, не оставили надежду вновь ее увидеть?

Александр на миг поднял глаза к усеянному звездами небу.

— Нет, — ответил он, покачав головой, — разумеется, нет.

— Я ее тоже видел, — выдохнул Гай и коснулся локтя Александра. — Я покажу вам мои цифры. Я видел ее два месяца назад и наблюдал ее движение всю ночь. Я изучал эти цифры, но один я разобраться в них не могу. Мне нужна помошь опытного математика, такого, как вы. — Его пальцы стиснули рукав Александра, а глаза потемнели от силы его страсти. — В Париже, — продолжал он, — я часто беседовал с де Сароном. Он верит, что тоже видел ее. Но завистники предали его, а враги отправили на гильотину.

Отпустив рукав Александра, он допил свое вино. Александр сказал:

— Я крайне сожалею…

Гай хмурился, глядя вниз на свои пальцы, стискивающие рюмку. Он отставил ее.

— Де Сарон был моим другом. Должно быть, ему было страшно. Знаете, я часто задумывался, каково это — принять такую смерть. Вы, наверное, полагаете, что она должна быть быстрой, ведь так? Но очевидцы говорят, что боль в миг казни столь велика, что лишившееся тела лицо искажается мукой агонии, а каждое нервное окончание обезглавленного тела вопиет о собственной маленькой смерти.

Он стиснул руки на столе в кулаки с такой силой, что костяшки побелели.

— Гильотину изобрели как гуманный инструмент для казни преступников. Но возможна ли вообще гуманная смерть, мирный конец мукам жизни? Я думал об этом так часто… — Он снова сжал локоть Александра дрожащей рукой. — Времени мало. Вы не посмотрите мои записи и не попробуете проложить ее путь на звездной карте? На этот раз она должна, она должна находиться в моем достижении: Я должен ее найти! — Голос его стал пронзительным, почти отчаянным.

Внезапно он вскочил и начал расхаживать взад-вперед в страшном волнении. Потом повернулся к Александру и попытался вновь улыбнуться, но его лицо стало совсем бледным, будто выбеленное светом звезд.

— Я, конечно, говорю о Селене, — сказал он. — О планете, которая ускользает от нас всех. Но иногда она представляется мне женщиной с ее обманами и хитростями.

Александр почувствовал, как холодеет его кровь от странных слов Гая, от мучительного напряжения на его лице.

— Я начну работать немедленно же, — сказал он поспешно. — Но это может потребовать времени.

— Времени у нас нет. — Гай приходил во все большее возбуждение, уставившись в небеса диким взглядом. — Звезды скапливаются, собираются воедино, разве вы не видите?

Александр вновь перепугался, увидев, как молодой француз словно смотрит, не видя, тыча пальцем в необъятность ночного неба.

— Гай, — умоляюще сказал он, кое-как поднявшись из-за стола. — Мне кажется, вы утомились. Прошу вас, успокойтесь…

Гай бешено обернулся к нему, и Александр с ужасом увидел, что в уголке его рта клубится пена и стекает по подбородку.

— Они все следят за мной, все они. Морской Краб, Пресепе[15]… вы ее знаете? Знаете про ее яд? В летние ночи она прячется от меня, но я знаю, что она там, чуть ниже горизонта, выжидает, чтобы ухватить меня своими клешнями, едва наступит осень… Да-да, Пресепе следит за мной, но я возьму над ней верх, раздавлю пятой, как Геркулес раздавил…

Александру казалось, что Гай бредит. Он отчаянно искал глазами помощи и испытал неимоверное облегчение, заметив, что к ним быстро направляется Ротье.

— Послушайте, Гай, — сказал доктор спокойно, — вы здесь простудитесь, если не оденетесь потеплее. Пойдемте со мной ненадолго в дом. Идемте же! — И он взял молодого человека за плечо.

— Нет! — Гай яростно сбросил руку Ротье. — Не прикасайтесь ко мне… — Он продолжал пятиться, пока не оказался в нескольких дюймах от низкого парапета. За спиной у него манила головокружительная чернота.

Внезапно Августа оказалась рядом с братом.

— Доктор прав, Гай. Вернись ненадолго в дом. Если хочешь, я приду к тебе. Ты устал.

Гай уставился на нее, словно не узнавая. Она была теперь без чепчика, и ее коротко подстриженные ненапудренные волосы отливали алостью в лучах тусклых ламп, которые мерцали вдоль низкого парапета. Гай протянул к ней руку.

— Твои волосы, — прошептал он. — О, твои чудесные волосы…

— Гай, пойдемте со мной, — резко сказал Ротье, бросив на Августу предостерегающий взгляд. Гай уставился на доктора почти с ненавистью, потом повернулся и начал медленно спускаться по лестнице. Доктор следовал за ним.

Августа встала рядом с Александром. С непокрытой головой, плотно кутаясь в бахромчатую шаль от поднявшегося ветра, в порывах которого дрожали и сверкали огоньки ламп.

— Бедный мосье Уилмот, — сказала она шутливо, но ее обычная дразнящая улыбка дрожала на ее губах почти как огоньки ламп на крыше. — Вас как будто ошеломили мгновенные перемены в разговоре моего брата. Неделями он спокоен, он мыслит ясно. И тут его вновь поражает болезнь, и вы сами видели, что происходит. Пьеру приходится давать ему успокоительное питье, но тогда рассудок моего брата затемняется по-иному.

— Но он выздоровеет? — спросил Александр, все еще не оправившийся после увиденного и услышанного.

— Да-да! Его недуг пройдет. Все проходит… — Ее голос замер. Тоскливый взгляд, казалось, устремился далеко-далеко, будто притянутый созвездием Сота Berenices[16] на западе. Скопление этих слабых звезд совсем затемняла яркость Арктура поблизости. Внезапно Александру на память пришла легенда о Беренике. Он вспомнил, как египетская царица отрезала свои прекрасные волосы в дар Юпитеру, чтобы спасти любимого человека. И вот Августа. С отрезанными волосами. В горе. Может быть, она хочет дать ему понять что-то?

Она задрожала, затем словно обрела спокойствие. Снова глядя на Александра, она сказала негромко:

— Мы нуждаемся в вашей помощи. Вы ознакомитесь с цифрами Гая?

Тут Александр заметил, что у его плеча стоит Карлайн и следит за ним. Вновь сосредоточенность синих глаз англичанина вызвала у него тревогу.

— Разумеется, сказал он. — Я к вашим услугам. И уже сказал Гаю, что займусь ими.

Внезапно он услышал слабо доносящуюся музыку клавесина. Ноты струились в ясном ночном воздухе будто вода. Звуки эти восхитили его, они были столь эфирными, что он подумал, не чудятся ли они ему, но тут же увидел, что Августа тоже их слушает.

— Это Гай, — сказала она. — Ему лучше, понимаете? Иногда недуг проходит скоро. Музыка — великая целительница, далеко превосходящая опий. Бывают минуты, когда мой брат вспоминает слишком многое. — Она поколебалась. — Когда-то он страстно любил одну женщину. Она не была свободна, чтобы стать его, но мой брат был пылок в своем ухаживании, и кто осудит его за это? Их время вместе было кратким. Иногда при вспышке недуга он говорит о ней.

— Я знаю, — тихо сказал Александр. — Ее звали Селена.

Она наклонила голову в знак подтверждения. Когда она вновь ее подняла, глаза у нее неестественно блестели. Александру почудилось, что он видит в них слезы.

— Да, ее звали так. Иногда ему трудно смириться с тем, что он ее потерял. Иногда мне кажется, что поэтому он и заболел. — Она попыталась улыбнуться. — Но он полностью выздоровеет. Я знаю, так и будет, когда он найдет свою потерянную звезду. Слышите, он играет… Ах, мосье Уилмот, маленький мышонок… Мы так рады, что вы здесь с нами.

— Я помогу ему найти его звезду, — еле выдохнул Александр.

— Да, — сказала она. — Да.

XXX

Он с трепетом в груди смотрел,

Уйти не мог и не хотел.

Так пилигрим во тьме ночной

Страшится путь продолжить свой.

ДЖОН ДРАЙДЕН. «Кимон и Ифигения» («Сказания древние и современные», 1700)

Александр было подумал, что исчезновение Гая положит конец собранию, однако наблюдатели на крыше невозмутимо продолжали свои занятия и по очереди подходили к телескопу, чтобы поглядеть на Кассиопею высоко в полуночном небе между Персеем и Лебедем. Некоторое время спустя вернулся Ротье, все собрались вокруг него и узнали, что Гай теперь спокойно отдыхает в своей комнате. Тем временем Карлайн, безмолвный надзиратель за инструментами, занялся телескопом, почти любовно проверяя каждую его деталь, и под конец протер его стекла лоскутом мягкой кожи, смоченным в спирте.

Александр подумал о рубцах, оставленных на спине Карлайна девятихвосткой. Затем посмотрел на шрам Ральфа и задумался над тайной натуры Августы де Монпелье, окружившей себя мужчинами, столь искалеченными телом или духом.

Они еще некоторое время наблюдали звезды. Затем Августа исчезла, а на обсерваторию вновь стали налетать порывы легкого ветра. Они слышали, как он шелестит пышной летней листвой могучих лип внизу. Ральф начал отвинчивать крепления телескопа, и Александр только теперь заметил, что и Карлайн тоже исчез. Он отвел Ротье в сторону и сказал:

— Думается, мне пора. Я не хочу обременять…

— Ну конечно, — быстро ответил Ротье. — Разумеется, вы нисколько никого не обременяете, но час поздний, а вам предстоит долгий путь. Я распоряжусь о карете. Ральф отвезет вас домой. Но прежде я схожу принести вам некоторые из наблюдений Гая, чтобы вы могли изучить их на досуге.

— Надеюсь только, — сказал Александр почти с отчаянием, — что я не подведу его.

— Это невозможно, — заверил его Ротье. — Вы ведь подарили ему надежду. А что может быть драгоценнее?

Они спустились с крыши, и Ротье оставил Александра ждать у верха широкой лестницы, которая вела в переднюю с колоннами. С этого места Александр даже еще сильнее ощутил одиночество и пустоту этого огромного дома, словно и обмеблированного лишь наполовину; однако денег тут доставало на угощение и вино, на изобилие дорогих восковых свечей, горевших с почти мотовской расточительностью в позолоченных бра, украшавших все стены. По пути сюда он мельком видел совсем пустые комнаты и другие с мебелью, укрытой простынями. И теперь спросил себя, намерены ли Монпелье оставаться здесь дольше, или же они не предполагали, что останутся здесь так надолго.

Александра удивило, что Ротье задерживается. Его мочевой пузырь все больше давал о себе знать, и он пожалел, что выпил так много вина. Минуты шли, и он волновался все больше, опасаясь, что не понял доктора, что ему следовало сразу же выйти наружу и ждать карету там. Он помнил, по какому из коридоров ушел Ротье, и решил пойти поискать его где-нибудь там и посмотреть, не окажется ли он перед чуланчиком, где можно справить малую нужду. В таком внушительном здании, построенном для частых званых вечеров, должны иметься укромные каморки, предназначенные для этой цели.

Все двери были закрыты. И чем дальше и дальше он шел по коридору, тем больше ему начинало чудиться, что эта часть дома безлюдна и погружена в полную темноту. Ротье нигде видно не было. Но в то мгновение, когда Александр был готов оставить поиски и вернуться на площадку лестницы, он увидел комнату, дверь которой не была плотно притворена, и предательское сияние свечей указывало, что там находится кто-то. Приближаясь, Александр расслышал негромкий звук. Полагая, что, возможно, там доктор разыскивает обещанные ему бумаги, он нерешительно направился туда, чуть-чуть приоткрыл дверь…

И время для Александра остановилось. «Что это? — ошеломленно недоумевал он. — Что это?» Его глазам потребовалось не более мгновения, чтобы увидеть происходившее там, и все же на это ушла вечность.

Мрак в комнате разгонял только слабый свет от канделябра. В комнате их было двое — Гай и Августа де Монпелье. Августа сидела, а Гай стоял перед ней на коленях, уткнув голову ей в подол.

— Ах, Гай, — шептала Августа, поглаживая его длинные волосы. — Ты не должен больше уходить. Не должен.

На ней был только широкий шелковый пеньюар, соскальзывавший с плеч, выдавая ее наготу. Гай посмотрел на нее снизу вверх и, когда Августа сжала его в объятиях, Гай начал целовать ее шею, ее плечи, ее груди. Она что-то нежно шептала ему, пока он ее ласкал, и притянула его поближе.

Александр стоял у двери, не в силах пошевелиться. Он знал, что эта картина навеки запечатлеется у него в памяти в золотисто-янтарной светотени, сотворяемой свечами в канделябре.

Внезапно Августа выкрикнула имя брата и яростно прижала его темную голову к своим грудям. Александр, растерянный, ошеломленный, неуклюже попятился от полуоткрытой двери, повернулся, чтобы, спотыкаясь, побрести по коридору назад к лестнице… И тут настал его черед потрясенно вскрикнуть, потому что в конце коридора стоял Мэтью Норленд и наблюдал за ним.

Александр похолодел. Лишь с трудом он принудил себя не отступить перед этим наблюдающим лицом. В глазах Норленда ему почудилась презрительная насмешка.

— Ну-ну, — вполголоса сказал бывший священник. — А я-то думал, что вы давно нас покинули, мой маленький математик.

Александр судорожно потер вспотевшими ладонями о сюртук. Он сказал голосом, осипшим от напряжения:

— Я жду доктора Ротье. Он обещал принести мне расчеты Гая.

— А тем временем вы, как кажется, совершили еще кое-какие открытия о том, что творится в этом странном, забытом Богом доме.

Усмешка Норленда обнажила его крупные лошадиные зубы, его обвисшее лицо теперь еще больше обмякло от перепоя. Знает ли он?

— Не пугайтесь, мосье Мышонок, — продолжал Норленд заплетающимся языком. — Мы ведь не того рода люди, к которым вы привыкли, э? Я же вас предупреждал об этом доме. Мы тут все помешаны на Августе. Она свеча, к которой устремляется каждый из нас. Я видел, как она завораживает вас, хотя почему-то мне кажется, что вкусы у вас несколько иные…

Он бросил на Александра взвешивающий взгляд, и по телу Александра вновь разлилась жаркая багровость вины. Ладони у него были все еще мокры, а сердце бешено колотилось от смущения. Он пробормотал:

— Мне надо спуститься. Возможно, доктор Ротье ждет меня снаружи с бумагами… возможно, я неверно его понял…

Его леденил ужас, что вот-вот Августа и Гай выйдут в коридор и услышат от Норленда, что он шпионил за ними. Он сделал шаг к лестнице, но Норленд встал у него на пути.

— Нет-нет, вы верно поняли доброго доктора, — сказал бывший священник, скрещивая руки на груди. — Он действительно пошел в свою комнату, но кое-зачем другим, о чем не собирался вам говорить. За опием.

— Для Гая?

— Нет, дорогой мой. Для себя. Наш доктор Ротье дурманит себя опием, как и очень многие его коллеги. Он потребляет его в спиртовом растворе постоянными точными дозами. Если, конечно, что-нибудь не выводит его из равновесия, в каковых случаях он немножко перебирает. Он умело прячет свою слабость, не правда ли? Немножко дает Гаю, чтобы утишить боль, а затем сам принимает побольше. Думается, это возмещает невозможность обладать Августой. — Он задумчиво покачал головой. — Если бы только Гай был способен этим же способом умерить бешенство своего отчаяния из-за собственной потерянной любви, насколько лучше это было бы. Но его воспоминания слишком живы, и в этом его мука.

Знает ли Норленд, что происходит в эту самую минуту в нескольких шагах дальше по коридору? Александр в отчаянии попытался пройти мимо него, и неожиданно бывший священник словно бы смягчился и отступил в сторону, давая ему дорогу. Однако вышел следом за ним на площадку лестницы, где Александр остановился, не зная, что делать, куда идти.

И вновь Норленд оказался прямо у него за спиной, обдавая его кислым винным перегаром и говоря с хитрой вкрадчивостью.

— Да, память о Селене, вот что сводит Гая с ума, — продолжал он на ухо Александру, хотя Александр зажмурился и поднял ладонь, чтобы он замолчал. — Он видел ее в тюрьме. Он был вынужден смотреть, как ее тюремщики забавляются с нею.

Александр похолодел. И медленно повернулся лицом к своему мучителю.

— Вы говорите, он видел, как ее насиловали тюремщики?

— Насиловали? — Мэтью Норленд грубо хохотнул. — Ну, нет. Гай и Ротье любят делать вид, будто произошло изнасилование. Но судя по тому, что я о ней слышал, что я знал о ней, она с охотой предлагала себя тюремщикам и всеми способами, какие только можно измыслить. Ведв в ту ночь на улицах Парижа бушевали убийцы, вытаскивали всех узников и узниц из их темниц. Она знала, что очень скоро они доберутся и до Сальпетриер, так почему бы не пропитать свое тело наслаждением за последние немногие часы до наступления тьмы? Перед лицом смерти человеческий дух ослабевает. Гай видел все это своими глазами там, в Сальпетриер, и это свело его с ума. Теперь бедняга Гай ищет более возвышенное утешение в поисках своей утраченной звезды.

«И в объятиях собственной сестры!» — ошеломленно подумал Александр.

— Но даже наблюдение за звездами стало для Гая новой агонией, — продолжал Норленд, тыча Александра в грудь толстым пальцем, — так как поиски пропавшей планеты ввергают его в безумие. Ему следовало бы ужиться со слабостью, присущей людям, подобно всем нам. Ротье облегчает собственную боль опием, а я, ну, я с помощью коньяка, вина и горькой правдой поэзии. «О, демонская ярость, плач меланхолии, безумье, порожденное луной», — как сказал бы суровый Мильтон… Нас всех одолевают наши грехи, не так ли, друг Уилмот?

Его серые глаза многозначительно сверлили Александра. Александр резко отвернулся, его сердце стучало, и ему представился Дэниэль, дожидающийся его в спальне в Кларкенуэлле. Только в его воображении лицо Дэниэля внезапно превратилось в лицо Гая. О Господи, это место накладывает на него злые чары! Он оперся дрожащей рукой на балюстраду и страдальчески пробормотал:

— Я должен уйти. Может быть, доктор пришлет мне бумаги с рассыльным через день-другой. До дома я доберусь сам.

Но прежде чем он успел сбежать, послышались шаги. К ним по коридору шел Ротье с пачкой листов в руке. Он поглядел на Александра, затем пронзительно на Норленда, но тот лишь ухмыльнулся и сказал:

— Мосье Мышонок вас заждался, Ротье.

Ротье сказал сухо:

— Оставьте нас. Наше дело сугубо между нами.

Бывший священник, казалось, остался равнодушен к тому, что Ротье попросту его прогонял.

— Как угодно, — ответил он, пожал плечами и начал неторопливо спускаться по лестнице.

Ротье выждал, чтобы он ушел, и опять повернулся к Александру.

— Прошу прощения, что задержал вас. Вот выкладки Гая. Как вы полагаете, сколько времени вам понадобится, чтобы разобраться в них?

Александр, все еще не прийдя в себя, перебирал лист за листом, плотно покрытые цифрами.

— Тут потребуется большая работа. Месяц. Может быть, дольше…

Суровое лицо Ротье вытянулось.

— Так долго?

— Я погляжу, — сказал Александр, поднимая голову от листов. — У меня есть несколько других обязательств… Я должен зарабатывать себе на жизнь.

— Извините мою оплошность! — воскликнул Ротье. — Мне следовало бы объяснить раньше. Мы нанимаем вас для этой работы и заплатим в соответствии с вашими талантами.

Александр снова расстроился.

— Я не думал о деньгах.

— Пожалуй w га, не спорьте. Все будет устроено надлежащим образом. Вы ничего не забыли? Ральф ждет вас с каретой у крыльца.

Его глаза, думал Александр, глаза Ротье в чем-то изменились: стали темнее, непрозрачнее. «Наш доктор Ротье дурманит себя опием, как и очень многие его коллеги…» Опий или что-то еще? Не лгал ли Норленд? Не лгал ли бывший священник с начала и до конца, набивая перегруженный разум Александра одной грубой ложью за другой, и теперь они бурлят, подобно бреду сумасшедшего в его закружившемся мозгу?

Александр, пошатываясь, повернулся, чтобы уйти, но Ротье потрогал его за плечо и сказал:

— Еще одно. Норленд не всегда придерживается правды. Помните это.

— Он сказал мне, что прежде был священником. Это хотя бы правда?

— Да. — Ротье заколебался, словно взвешивая, что еще добавить. — Было время, когда в Париже убивали священников, как убивали ученых. Норленд был брошен в тюрьму. Он отрекся от своей веры, чтобы спасти себе жизнь.

Александр сказал негромко:

— Не уверен, что я был бы более мужественным.

— Как и я, — сказал Ротье.

Они обменялись почти торжественным рукопожатием, и Александр вышел, крепко сжимая под мышкой листы.

Покинув дом, он несколько раз вдохнул чистый ночной воздух, чтобы успокоиться, затем сел в карету, и Ральф торопливо хлестнул лошадей. Александр испытал жгучее смущение, когда они проехали небольшое расстояние, и он был вынужден попросить Ральфа остановиться, чтобы наконец облегчить свой многострадальный мочевой пузырь за деревьями, обрамлявшими пустынную дорогу. Забираясь назад в карету, он был уверен, что увидел презрение в глазах изуродованного шрамом кучера.

Он несколько успокоился, но у него возникло ощущение, что он надругался над братом и сестрой, подглядев тот момент близости, который никому не следовало видеть.

Его руки сжали листы, врученные ему Ротье. Ну, хотя бы у него есть шанс искупить свое нечаянное вторжение, выполнив для Гая эту работу. Измученное сознание Александра погрузилось в бесконечные предположения, а его усталое тело тряслось от подпрыгивания обитых железом колес кареты по неровному булыжнику Хай-Холборна. Думая о Гае, он вспомнил его странную поглощенность Презепе, туманным скоплением слабых звезд в созвездии морского краба — Рака. Августа сказала ему, что ее брат выздоровеет. Но теперь Александр твердо знал, что Гай умирает.

XXXI

Заходит солнце, сумерки угасли,

Достигла ночь зенита своего,

Ни вздоха ветра средь уснувших рощ,

Застывших в воздухе недвижном полуночи.

ДЖОН БРАУН. «Рапсодия» (1776)

Большая колымага со скоростью улитки провезла Александра до Кларкенуэллского выгона мимо позорного столба и караульни и остановилась на углу темного проулка за церковью, где был его дом. Никогда прежде Александр так отчаянно не стыдился узкого маленького двора с темными окнами над ним, с кучами старых отбросов, накопившихся в сырых углах, и слабым всепроникающим запахом пивоварни. Он воображал, с каким неодобрением Ральф смотрел ему вслед, пока он торопливо шел по проулку и возился с ключом у облупившейся входной двери. Поднявшись по лестнице еле слышно, чтобы не разбудить Ханну и ее дочь, он осторожно открыл дверь в свою гостиную и с изумлением увидел, что свечи все еще горят.

— Дэниэль! — позвал он негромко. — Дэниэль!

И тут с холодной дрожью заметил, что в кресле среди теней возле окна кто-то сидит, кто-то, кто молча, выжидающе наблюдает за ним. Его сводный брат Джонатан.

— Что ты тут делаешь? — прошептал Александр. — Чего ты хочешь?

Джонатан медленно поднялся на ноги. Его лицо всегда хранило выражение жесткой непреклонности, но теперь в бороздках, тянущихся от носа к подбородку, Александр заметил новую усталость.

Джонатан сказал:

— Ты не хуже меня знаешь, зачем я пришел. Теперь расскажи, что нового ты узнал о Монпелье сегодня вечером?

Александр было удивился, каким образом Джонатан узнал про его поездку. Но ведь Джонатан знал все. У Джонатана были соглядатаи.

Александр оглядел сумрачную комнату, испытывая новый страх.

— Где Дэниэль?

Джонатан быстро подошел к двери и закрыл ее.

— Я отправил паренька спать. Ему ничто не угрожает, хотя о тебе я этого сказать не могу. — Он встал перед дверью, словно предотвращая любую попытку сбежать. — Ты играешь со мной в какие-то игры, Александр? Почему ты не предупредил меня, что снова туда поедешь?

— Потому что я сам ничего про это не знал.

Джонатан прищурился на него. Не веря.

— Доктор… доктор Ротье заехал за мной, — заикаясь, сказал Александр, — в карете. И совершенно неожиданно… — Умолкнув, он вытащил скомканный носовой платок и утер лоб. — Это бессмысленно, Джонатан, совершенно бессмысленно. Я ничего не узнал, говорю же тебе. Разговоры были только об астрономии, а с какой стороны это может оказаться полезным тебе?

— Ты с ними познакомился, — сказал Джонатан. — Ты разговаривал с ними. Я ведь уже говорил тебе, я хочу знать о них все, пусть даже тебе это кажется сущими пустяками.

— Но это же грубейшее предательство доверия. — Голос Александра дрожал.

— Доверия? — повторил Джонатан. — Чем же кто-то из них заслужил твое доверие, Александр? Говорю же тебе, ни единый человек в этой компании не свободен от подозрений, ни единый.

— Что такое? — Голос Александра все еще дрожал от страха. — В чем ты их обвиняешь?

— Сначала ответь на мои вопросы. Потом я скажу тебе.

Александр медленно подозрительно присел на краешек кресла. Джонатан остался стоять.

— Ты познакомился с Гаем де Монпелье?

— Да, сегодня вечером. Очень кратко.

— В прошлый раз ты упомянул, что он бывает нездоров. Что с ним?

Александр вздрогнул и сказал тихим голосом:

— По-моему, у него какая-то мозговая болезнь. Недуг поражает его внезапно; но может и пройти столь же быстро.

— Значит, он не прикован к дому? Не калека?

— Нет. Порой даже нельзя догадаться, что он болен.

— Он принимает какие-нибудь лекарства от этой болезни?

— Да. Доктор ему прописал.

— Какое именно? Что-то одурманивающее?

— Опий, кажется… но я не уверен.

— Гай де Монпелье иногда принимает слишком большие дозы? Они влияют на его рассудок?

— Иногда, — ответил Александр нерешительно, — он как будто бредит.

Глаза Джонатана прожгли его насквозь.

— Он когда-нибудь говорит о звезде, которую ищет, как о женщине?

Александр был потрясен. Селена. Из всего, что уже сказал его брат, самым зловещим оказалось то, что Джонатан знает. «Иногда я думаю о ней как о женщине с ее коварством и обманами…»

— Порой да, — ответил он. Его голос снова дрожал.

Джонатан принялся расхаживать по тесной комнате, заложив руки за спину. Внезапно он обернулся.

— С кем еще ты там познакомился?

Когда же это мучение кончится, думал Александр.

— У них есть друг, прежде он был священником.

— Этот священник. Норленд. Ты мне говорил. Кто еще?

— Еще Карлайн. Уильям Карлайн.

— Тоже англичанин? Как давно он с ними? — Задавая этот вопрос, он все еще мерил комнату шагами.

— По-моему, почти год…

Джонатан остановился.

— Год? Расскажи мне про него.

Александр потер наморщенный лоб.

— Он ухаживает за их телескопами, особенно линзами. Видишь ли, их необходимо оберегать и убирать с величайшей бережностью после каждого использования. Он очень осведомлен во всем подобном…

— Значит, он слуга?

— В некотором смысле, — устало ответил Александр. — Кроме того, он любовник мадам де Монпелье.

— И он англичанин? Ты слышал, как он говорил?

— Этого никто не слышал.

— Как так?

— Джонатан, он немой. Год назад его плетьми прогнали с флота за кражу. Строгость наказания ввергла его в немоту. Он поступил к Монпелье в прошлом июле…

— Ты совершенно уверен, что в июле?

— Да. Так они мне сказали. Ротье пытался его вылечить, но тщетно.

В последовавшей тишине смрад пивоварен просочился в комнату с темными панелями с новым злорадством. Джонатан закрыл глаза, он вновь выглядел безмерно измученным.

— Ну а слуги? — сказал он наконец.

Александр в отчаянии развел руками.

— Конечно, они там есть. Но я ничего о них не знаю. Да и каким образом мог бы я…

— Подумай, Александр! Если Гайде Монпелье захочет уйти из дома, если он захочет отправиться в город, отправится ли он один или кто-то будет его сопровождать?

Сердце Александра сжала тревога.

— Ральф, — сказал он. — Я совсем забыл. Ральф, их кучер.

Джонатан шагнул к нему и остановился.

— Ральф. Ральф Уоллес. Как он выглядит?

— Дюжий и очень тихий. Со страшным шрамом на одной щеке.

А Джонатан тер кулаком о кулак, бормоча:

— Значит, не наемный кучер, а слуга Монпелье. Каким же дураком я был! — Он резко обернулся к Александру. — Скажи, что еще тебе известно о Ральфе?

Александр заколебался, что было ошибкой, так как Джонатан мгновенно устремился к нему, как охотник к добыче.

— Скажи! — повторил он, и Александр, увидев холодную решимость в его глазах, вздрогнул и попятился.

— Мне сказали, — заикался он, — что когда-то, много лет назад, Ральф попытался убить свою жену. Он был совсем как помешанный, жена издевалась над ним, как могла, и вообще она не умерла…

Джонатан спросил негромко, напряженно:

— Как он пытался ее убить?

— Принялся душить…

Джонатан наклонил голову, словно в безмолвном подтверждении. Александр ждал, охваченный теперь настоящим страхом. Он сказал, когда был уже не в силах терпеть молчание:

— Ты обещал, Джонатан. Ты сказал, что, если я отвечу на твои вопросы, ты объяснишь, в чем, собственно, дело.

Александру было показалось, что Джонатан его не услышал и даже вообще не слушал. Затем Джонатан поднял голову, и выражение его усталых голубых глаз говорило о неизбывном отчаянии.

— Я разыскиваю убийцу, — сказал он.

Александр ахнул.

— Убийцу Элли, — продолжал Джонатан, и голос его становился все напряженнее, — убийцу еще и других девушек здесь, в Лондоне.

— Но при чем тут Монпелье?

— Последняя жертва уцелела, Александр. И рассказала мне, что человек, заманивший ее туда, где на нее напали, говорил о звездах и про кого-то по имени Селена.

Александр мотнул головой.

— Нет…

— Быть может, это был Гай… или кто-то, служащий ему, — добавил Джонатан наконец, видимо, заметив состояние брата. — Кем бы он ни был, убийцу необходимо отыскать, Александр. У него есть протекция, но его необходимо остановить, прежде чем он снова убьет…

Он умолк, так как дверь открылась, и вошел Дэниэль, весь дрожащий. Мальчик посмотрел сначала на Джонатана, потом на Александра и прошептал:

— Я услышал, что люди кричат.

Джонатан отступил в сторону. Александр быстро подошел к мальчику и втянул его в комнату.

— Все хорошо, Дэниэль. Бояться не надо.

Джонатан прошел к открытой двери.

— Александр, — сказал он, — обещай, что узнаешь побольше об этих людях. Ты должен снова туда отправиться завтра вечером.

— Джонатан? Я не могу отправиться туда так скоро.

— Ты должен! — Джонатан шагнул назад в комнату. Голос у него был жестким, и Дэниэль всхлипнул от страха. — Ты должен узнать про Ральфа, Александр. Узнать, всегда ли он сопровождает Гая в город. Помни о девушках.

— Хорошо, — ответил Александр в полном расстройстве, обнимая дрожащего Дэниэля. — Хорошо. А теперь, пожалуйста, уйди…

— Завтра, — повторил Джонатан. — Я буду ждать известий от тебя.

Он наконец повернулся и вышел из комнаты.

Снаружи церковный колокол отбил время — два часа ночи. Мерцающие уличные фонари были погашены в полночь. Накрапывал дождь, так что звезды тоже были погашены. Александр ласково велел Дэниэлю вернуться в постель, затем следом за братом спустился по лестнице, чтобы запереть дверь на улицу. Он услышал дальний стук колес тяжелой повозки золотарей. Они выполняли свою грязную, но необходимую работу, которая при свете дня делала их изгоями, отрезанными от живого мира.

Александра все еще била дрожь. В этот миг он отдал бы все, лишь бы взять назад то, что сказал Джонатану про Ральфа. Ральф — хладнокровный убийца? Нет, этого не может быть. Александр ничем не был обязан Ральфу, но все равно испытывал к нему жалость. Тогдашнее его преступление, вне сомнения, было порождено причиненными ему муками, а не бездушием злой натуры. Он надеялся, что подозрения Джонатана рассыплются в холодных лучах зари. Да-да, конечно, так и будет. Его брат по-прежнему не справляется с горем из-за смерти дочери. Он потребовал, чтобы Александр побывал у Монпелье завтра же — но как он может навязать им свое общество так скоро?

Он поднялся к себе и достал пакет с бумагами, которые Ротье вручил ему. Он вскрыл пакет и уставился на тщательные записи Гая его наблюдений Селены. Что угодно, лишь бы изгнать вторжение Джонатана из мыслей. Перед ним лежали безмятежность и красота, перед ним лежала цель. Неохотно свернув листы после недолгих минут предварительного знакомства, он решил приступить к работе над ними на следующий день.

Он начал обходить комнату, задергивая занавески, расставляя стулья по местам, гася немногочисленные свечи. Однако все это время вопреки его усилиям сохранять спокойствие руки у него тряслись, потому что француз, заманивавший девушек навстречу смерти, называл их «Селена».

Наконец Александр лег спать, стараясь двигаться как можно осторожнее. Дэниэль спал, но сразу очнулся из какого-то сна, и его глаза широко раскрылись в ужасе.

— Все хорошо, мой милый. Все хорошо, — сказал Александр, обнимая его. Дэниэль тотчас уснул. Уснул и Александр — тяжелым томительным сном. Ему снились Гай и Августа. У Августы на шее была красная лента, и пальцы Гая с нежностью поглаживали это украшение. Затем Гай непонятным образом превратился в Ральфа. Изуродованное шрамом лицо было искажено каким-то жутким чувством, большие руки сомкнулись на красной ленте, и он принялся медленно, любовно душить Августу де Монпелье.

Александр вырвался из этого сна, его толстое тело покрывала испарина. Он долгое время лежал без сна, а дождь стучал в оконные стекла и сыпался на булыжник внизу.

XXXII

Не свет, но видимая тьма

Лишь открывала зрелище их мук.

ДЖОН МИЛЬТОН. «Потерянный Рай», Книга 1 (1667)

Дождь все еще шел, когда Джонатан почти в три утра пешком направился через Холборн, мимо «Линкольнз-Инн Филдз» к Ковент-Гардену, куда ни ночь, ни дождь не принесли покоя. Шум музыки и азартных игр тем громче вырывался из лачуг и кабаков Пьяццы. Пьяные гуляки будто назло безжалостной погоде, пошатываясь, выходили из-под портала кабака «Лебедь» на углу кладбища при соборе Святого Павла в намерении до конца ночи попользоваться гостеприимством кофейни «У Тома Кинга». Некоторые по пути туда валились на булыжник или сворачивали к сточной канаве, чтобы вдосталь поблевать. Ну и конечно, уличные девки, промокшие, облепленные жалкими платьишками, все еще предлагали свои услуги.

Джонатан обошел Пьяццу от Рассел-стрит до Кинг-стрит. Он выглядывал Розу. В тени собора, укрываясь от дождя, собралась компания потаскух. Они пересмеивались, но ни на миг не переставали высматривать клиентов среди прохожих. Ему показалось, что между ними мелькнула совсем юная с рыжими волосами, но когда он подошел ближе, она исчезла.

А за ним следили. Из толпы шлюх одна, с ярко накрашенным лицом, оглядела его оценивающим взглядом.

— Кого-то ищете, мистер?

— Да, — сказал он смущенно. — Кое-кого.

— Так не стесняйтесь!

Они все разразились смехом.

Тыльной стороной ладони он стер с лица дождевые капли.

— Вы не поняли. Я ищу девушку с рыжими волосами. И видел ее тут минуту назад…

— Рыжую? Тут рыжих нет, мистер. Но Молль наденет парик, ежели пожелаете, а то кто-нибудь из девочек уведет вас за кладбище, где такая темь, что можете вообразить, будто волосы у нее рыжие, черные или другого цвета, какой пожелаете. Это вас ублаготворит?

Они засмеялись. Как они смеялись!

— Нет, — сказал Джонатан. — Я ищу одну девушку. Ее зовут… — Он умолк, и ладони у него вспотели, потому что он поймал себя на том, что чуть было не произнес имя своей дочери. — Ее зовут Роза, — еле выговорил он наконец.

Женщина постарше в залатанном шелковом платье, с гнилыми зубами и кислым дыханием наклонилась совсем близко и сказала:

— Шли бы вы, мистер. Если вы тут не дела ради, так освободите место другим.

Джонатан, растерявшись, отступил во мрак. Мимо, чуть было не сбив его с ног, прошла ватага пьяных подмастерьев. Он попятился к стене собора, чтобы устоять.

Хотя близилась заря, для тех, кто зарабатывал тут на жизнь, ночного покоя не существовало: кабатчики, торговцы съестным, лоточник, сбывавший свои непристойные гравюры скалящимся пьяницам, задерживавшимся у его лотка; ни передышки для бедных потаскух, которые в промокшей насквозь легкой одежде с волосами, слипшимися в крысиные хвосты, в возрастающем отчаянии прохаживались вдоль лачуг Пьяццы ради шиллинга, лишь бы не остаться голодными на следующий день. Не смыкая глаз до зари, когда явятся рыночные торговцы и начнут устанавливать свои прилавки. Только тогда ночные обитатели Ковент-Гардена исчезнут, будто призраки в брезжащем свете, чтобы урвать столько сна, сколько удастся, прежде чем приготовиться на следующую ночь предлагать по требованию удовольствие или же забвение.

Джонатан зашел выпить кофе «У Тома Кинга», закусывая вчерашним хлебом. Сидевшие там были притихшими, потерявшимися между ночью и днем. Кофе показалось ему омерзительным, но оно было крепким, и он почувствовал, что немного оживает.

Он заплатил по счету, покинул Ковент-Гарден и направился по Генриетта-стрит к Стрэнду. С рассветом на город снизошел покой. Река курилась холодным туманом, и рановстающие уже занимались своим делом — водоносы, угольщики, рыночные торговцы овощами. И еще люди вроде него: небритые, в мятой одежде, которые так и не ложились спать, а теперь торопливой украдкой спешили по улицам, подняв воротники, будто стыдясь быть застигнутыми дневным светом.

Уайтхолл выглядел безжизненным, если не считать воробьев во дворе и дежурного привратника, который не без любопытства пожелал Джонатану доброго утра, перестав подметать крыльцо Монтегю-Хауса, чтобы открыть ему дверь.

— Вы нынче первый, мистер Эбси, сэр, — бодро заметил он. — Даже мистера Кинга еще нет, а он ранняя пташка, каких поискать.

— Да, — сказал Джонатан и поспешил вверх по лестнице, вытащив ключи из кармана еще в коридоре. Неуклюже от усталости он отпер дверь и вошел, а потом начал искать ключ от ящика, в котором запер письмо Тициусу вчера вечером перед тем, как уйти.

Ему понадобилось время понять, что ящик, в котором он его запер, был тем не менее не заперт. И еще больше времени, чтобы поверить, что письмо исчезло.

Джонатан обыскал все уголки комнаты, ища письмо, и не нашел его. Ничего больше не пропало. Он спустился вниз в поисках привратника, чтобы выяснить, у кого есть ключи от его кабинета и у кого могут быть ключи к его письменному столу. С привратником был дневной дежурный, пришедший его сменить. Они вместе поднялись в кабинет Джонатана и чуть ли не с жалостью слушали его объяснения, что он нашел ящик отпертым. Ему померещилось, что их взгляды задержались на кушетке у стены, с которой Роза сбросила бумаги на пол, и раскрыла ему объятия.

Он подумал, не сохраняется ли резкий запах его похоти здесь даже четыре дня спустя. Ему почудилось, будто привратники хитро переглядываются, пока он в мокрой одежде и с мокрыми волосами задает им свои вопросы.

По их словам выходило, что у них, конечно, есть доступ во все комнаты в Монтегю-Хаусе, кроме кабинетов начальника канцелярии и товарища министра — он сам может посмотреть на ключи за конторкой привратника в передней, — но вот от чьих бы то ни было служебных столов вторых ключей ни у кого нет. Нет-нет, мистер Эбси, сэр. Ни в коем случае.

— Так что пропало-то, сэр? — осведомился дневной дежурный.

Джонатан поколебался.

— Я не уверен.

— Вам следует объявить об этом, сэр.

Они высказали и другие советы, стараясь услужить, пока Джонатан не поблагодарил их за помощь и не сказал, что они могут уйти. Они сочувственно закивали и оставили его в кабинете одного.

Джонатан снял мокрый сюртук и повесил его на дверь. В кабинет просачивался серый утренний свет. Он сел к столу и подпер голову ладонями. Кто-то украл письмо. Но кто? Кто вообще мог знать, что оно у него?

Агент дуврского порта знает, что он его получил. Агент отправил его ему по ошибке, полагая, что Джонатан все еще занимается перехваченной иностранной почтой. Курьер, доставивший его Джонатану, тоже знает. Сам он показал его только своему брату, который никак не мог догадаться о важности письма. Оно неминуемо должно быть важным, в чем он окончательно убедился теперь, раз кто-то счел нужным его выкрасть. Кто же? Хозяева Ротье?

В любом случае этот кто-то по меньшей мере знал, что оно у Джонатана, хотя быть у него не должно. Он попытался представить себе выражение, которое появится на лице Джона Кинга, если он доложит товарищу министра о пропаже письма, как бодро посоветовал ему дневной привратник.

— Это был список звезд, ярких звезд, сэр. Но, полагаю, это какой-то шифр.

— Как вообще письмо попало к вам, Эбси?

— Его вручили контрабандисту в Дувре для доставки в Париж, сэр. Его перехватил портовый агент.

— Значит, иностранная почта. И оно должно было поступить к Коннолли?

Молчание.

— Полагаю, Эбси, вы занесли его в книгу перехваченных почтовых отправлений, сделали копию и отправили ее для изучения?

— Нет, сэр, я этого не сделал.

— Почему, Эбси?

Снова молчание.

— Полагаю, вам следует объяснить свое поведение, Эбси. Объяснить…

И Джонатан измученно уронил голову на скрещенные руки, а в его ушах звенели воображаемые вопросы Кинга, на которые у него не было ответа.

Он уснул. А когда проснулся, все тело у него затекло и окостенело. В комнату потоками лился дневной свет, и в окне виднелось солнце, выглядывающее из разорванных туч. Он в волнении взглянул на свои часы. Шел одиннадцатый час. Верный признак его новой незначительности здесь, подумал он уныло, раз он может так долго спать за своим столом и никому не понадобиться. Но теперь кто-то стучал в его дверь, и с большим усердием. Он с трудом поднялся на ноги и попытался разгладить свой мятый сюртук в ту секунду, когда дверь открылась, и вошел клерк с письмами. Клерк, которого звали Эллис, увидев его, остановился как вкопанный.

— Бог мой, Эбси, у вас такой вид, будто вы всю ночь провели за своим столом.

Джонатан попытался улыбнуться.

— Я пришел довольно рано. Пожалуй, мне следует пойти домой и переодеться.

Эллис кивнул, по-прежнему глядя на него с любопытством. Затем начал просматривать письма, которые нес, отбирая предназначавшиеся для Джонатана.

— Ну, вот, — сказал он. — Более чем достаточно на утро.

Но Джонатан пропустил его слова мимо ушей. Его мысли занимали совсем не письма или необходимость переодеться. Ему в голову вдруг кое-что пришло.

Некоторое время назад он понял, что за ним следят. А теперь кто-то проник в его кабинет, чтобы украсть письмо. Может быть, цель кражи пока в том, чтобы показать ему, что он все еще находится под наблюдением, предупреждение оставить в покое Монпелье и тех, кто с ними связан.

Других предупреждали не столь тонко. Торгующие своим телом девушки погибали, если слишком близко подбирались к правде. Следует ли ему готовиться к более прямому устрашению? Даже к физической расправе? Его мозг лихорадочно работал: возможно, прямо на него из-за его положения не нападут, но есть другие, дорогие ему и более уязвимые, чем он: Мэри, Томас… Не сказав ни слова, он прошел мимо растерявшегося клерка, спустился вниз, сбежал по лестнице и дальше в уже кишевший людьми двор. Он заколебался, глядя в дальний конец Уайтхолла, где стояли извозчики, но затем повернулся, быстро спустился по Уайтхоллской лестнице к реке и нанял лодку до Челси. Темзу заполняли паромы и баржи, но он предложил лодочнику хорошие деньги, и они поплыли вверх по течению довольно быстро. Джон выпрыгнул из лодки на ветхий причал возле старого фарфорового заводика даже прежде, чем лодка причалила, и почти побежал по Чейни-Уолк в тени старых вязов. Приближаясь к коттеджу, где жили Мэри и Томас, он увидел, что дверь закрыта и ставни заперты против солнца.

Он остановился у калитки, заметив, что у него нутро свело от напряжения. И выругал себя за глупость. Возможно, они куда-нибудь ушли, и он зря потратил время, поддавшись нелепому безымянному страху, порождению ночной бессонницы. Он вспомнил, что это — свободный день служанки. Ну конечно, Мэри взяла их сына с собой на рынок, или они отправились на реку полюбоваться лодками.

Он пошел по дорожке к крыльцу гораздо медленнее, и на него навалилась тишина. Вновь его коснулась ледяная рука страха. Дернув дверь и обнаружив, что она не заперта, он вошел, громко называя себя, и нашел жену и сына в комнате в глубине дома. Там было почти темно: солнечные лучи почти не проникали в узкое оконце. Сначала он испытал облегчение, что они здесь, вместе. Но сразу же увидел, что Мэри плакала. Томас, его великан-сын, так и оставшийся малым ребенком, свернулся рядом с ней в кресле. Его длинные ноги торчали вбок, в глазах тоже стояли слезы. Он сосал большой палец, а его кисти щеголяли свежими повязками.

— Бога ради… — начал было Джонатан.

Но Мэри уже встала со стула и быстро увела его в маленькую гостиную в передней части дома и сказала тихим голосом, который пронзил его будто нож:

— Довольно! Довольно же! Разве и мальчик должен страдать? Разве мало того, что он совсем один, предмет насмешек, страха, презрения?

Джонатан покачал головой.

— Я не понимаю. Объясни, что произошло?

— Хорошо. Твой сын, Джонатан, твой шестнадцатилетний сын, который и мухи не обидит, который хочет, чтобы люди его любили, играл на солнышке, искал цветы, как у него в привычке, и тут подошли какие-то мужчины и обещали повести его на ярмарку…

— Ты была с ним? Ты их видела?

Он никогда не замечал в ней такой безмерной усталости.

— Разве я могу оставаться с ним весь день напролет? Ему шестнадцать лет. Я больше не могу водить его за руку, укладывать в колыбель, петь ему, чтобы он уснул. Я пошла купить яйца на обед, обернулась так быстро, как только сумела, но его уже не было. Я искала повсюду. Он пришел, спотыкаясь, чуть больше часа назад и… и…

— Что они с ним сделали? — Он схватил ее за плечи, наверное, причинив ей боль, но она словно не заметила.

— Они обжигали его, Джонатан. Его руки, его ладони. Он говорит, что они держали его руки над жаровней, пока он не закричал. Он думал, что они ведут его на ярмарку, а они вот что с ним сделали…

— Боже мой! — От потрясения он почти задохнулся.

— Нет, все заживет. Кожа пошла пузырями, и только. Я наложила мазь и забинтовала.

Джонатан перевел дух.

— Почему? Почему они так с ним обошлись?

Она посмотрела ему в глаза.

— Сначала я думала, что из простой жестокости, ну, как мальчишки забрасывают камнями хромую кошку. Но они поручили ему доставить предупреждение, Джонатан. Они заставляли повторять их слова, пока держали его руки над огнем. Велели ему сказать отцу, чтобы он перестал задавать так много вопросов. Ты понимаешь? Перестал задавать так много вопросов…

Он выпустил ее плечи и слепо прошел в заднюю комнату, где его сын, выше его ростом, утирал слезы с глаз костяшками пальцев и постанывал от боли и тоскливого недоумения, что такое может случиться.

Джонатан подошел к нему, чтобы погладить по волосам, по щеке, утешить его, насколько сумел бы, но Томас отшатнулся от него. Его глаза обвиняли, он не мог поверить, что его отца не было там, чтобы спасти его.

Как Джонатана не было и там, чтобы помочь Элли.

— Перестань… задавать вопросы, — шептал Томас. — Перестань задавать вопросы.

Джонатан ушел. Теперь, когда оправдались его худшие страхи, его рассудок оцепенел от ужаса. Он нанял лодку, чтобы вернуться в Уайтхолл, и тайно договорился с доверенными людьми, заплатив им сверх всякой меры, лишь бы они наблюдали за Мэри и Томасом и их домом. Затем вернулся на Брюер-стрит.

В столе у него в кабинете лежали листки, на которых он пытался расшифровать послание из Дувра. Он собрал их вместе и попробовал воссоздать письмо Тициусу, так как теперь знал, что оно крайне важно, пусть даже и не понимал почему. Однако, прилагая все старания, чтобы восстановить список названий звезд и цифры с помощью своих заметок, он понимал бесполезность своих усилий: без оригинала ему никто не поверит.

Нет письма — нет доказательств. Теперь у него нет средства обвинить Монпелье. Кто-то в правительстве, возможно даже, в Монтегю-Хаус тоже это знает. Они прислали свое предупреждение. Сказали ему, что Монпелье, хотя и прячут в своем кругу убийцу, стоят выше закона, выше отмщения; и какое-либо новое вмешательство с его стороны уничтожит его и то, что осталось от его семьи.

XXXIII

Мистеру Александру Уилмоту.

Имею уведомить вас, что я прекращаю наш уговор касательно уроков пения моей дочери. Последнее время она не сделала тех успехов, каких, несомненно, можно ожидать от ученицы с ее бесспорными талантами и одаренностью.

Посему я наняла для нее другого учителя.

Письмо было подписано с пышной завитушкой властной матерью Шарлотты, ученицы, примечательной только ее полной неспособностью услышать, верны или фальшивы ноты, которые она выпевает. Александр прочел его, смял и отшвырнул. Последнее время он получал и другие письма с такими же отказами.

Александр знал, что виноват он сам. Он позволил другим интересам отвлечь его; он пренебрегал своими музыкальными обязанностями. Вскоре ему придется жить только на скудное церковное жалованье.

С вечера его поездки к Монпелье и ультиматума Джонатана съездить к ним еще раз и разузнать побольше о Ральфе прошло три дня. Но как он мог туда поехать, если еще не завершил работу над записями Гая, а иного предлога посетить французских астрономов у него нет?

Накануне весь день лил дождь, и для конца июня было очень холодно. Разделавшись с письмом матушки одаренной Шарлотты, Александр облачился в свой сильно поношенный сюртук, прикидывая про себя, что, если теория Кеплера о планетах и их влиянии на погоду хоть сколько-нибудь верна, этот омерзительный день, уж конечно, можно отнести на счет зловещего сближения Солнца и Сатурна. Он упрямо прошел под дождем от дома к церкви для вечерних упражнений на органе. Затем вновь, экономии ради не взяв извозчика, он наперекор стихиям опять прошел пешком милю с лишним до реки: дождь хлестал по серой ширине Темзы, взбивая пену, так что рубеж между воздухом и водой стал неразличимым.

Роняя дождевые брызги с сюртука и шляпы, Александр вошел в приемную Королевского общества в Сомерсет-Хаусе и осведомился, не пришел ли какой-либо ответ на пакет, который он отправил Пьеру Лапласу. Клерк перебрал письма в почтовой ячейке и ответил:

— Для вас ничего нет, мистер Уилмот.

— Не могли бы вы хотя бы подтвердить, что пакет был отослан? — с тревогой спросил Александр. — Видите ли, меня предупредили о возможной задержке.

Клерк сверился с регистрационной книгой.

— Он отправлен, сэр. И, наверное, вот-вот будет доставлен адресату.

Александр поблагодарил его и ушел.

Он вернулся домой, заперся в кабинете и вновь перечел заметки Гая о его наблюдениях потерянной планеты. Но его здоровый глаз заныл от мерцания свечи, и как ни старался он сосредоточиться, думал он только о Джонатане и его вопросах, которые стали таким мучительным завершением его вечера у Монпелье. Всякий раз, когда в переулке внизу слышались шаги, он пугался, что это идет его брат напомнить ему об обещании побывать там снова — обещании, которого он не сдержал.

Он вернулся к бумагам Гая и прочитал еще. Его одолевало свирепое сомнение в себе и сожаление, что он тоже играет роль в доведении надежд больного юноши до почти болезненной веры в их свершение.

Дождь продолжался до конца дня и на протяжении ночи, так что Александр не смог подняться на крышу наблюдать звезды. Почти с отчаянием он продолжал разбираться в цифрах Гая, но совсем пал духом.

На следующий день, вернувшись после исполнения своих обязанностей в церкви, он узнал от Дэниэля, что кто-то приходил — не Джонатан, а рассыльный с пакетом для него. Он вскрыл пакет и увидел в нем письмо от Августы де Монпелье и кошелек, набитый монетами.

Он поднес письмо к свече. «Мой дорогой мосье Уилмот, — прочел он, — мы уповаем, что вы преуспеваете с цифрами Гая. Надеюсь, эти деньги окажутся для вас не совсем лишними. Если вам требуется больше, пожалуйста, снеситесь с доктором Ротье в его квартире на Игл-стрит. Гай верит, что его потерянная звезда должна вновь появиться, и очень скоро».

Александр открыл кошелек. Десять гиней! Несколько ошеломленный такой щедростью, он перечел письмо. «Они все еще хотят моей помощи, — сказал он себе. — Они все еще мне доверяют. Они мои друзья».

Вновь он заперся у себя в кабинете и продолжил работу над пометками Гая. Они были стремительными, беззаботными, блистательными, как его ум. Он записал нахождения, позиции и относительную яркость ближайших звезд с пылом одержимого.

На этот раз Александр обнаружил, что горячечная целеустремленность Гая заражает его, будто прилипчивый недуг. Еще остававшиеся сомнения и страх перед братом на время рассеялись. Он достал записи собственных наблюдений. Всего двух, недостаточных для того, чтобы он мог вывести даже предположительную орбиту. Но, получив в свое распоряжение еще и цифры Гая, он обрел новые возможности.

Он начал завершающие поиски Селены, и надежда озаряла его кроткое лицо.

XXXIV

Астрономы не менее прочих людей способны открыть, что золото способно блестеть не хуже звезд.

ФАННИ БЁРНИ. Письмо (1788)

Был последний день июня, и яркий солнечный свет прогнал затянувшиеся дожди. Джонатан не склонялся за служебным столом, как ему следовало бы, просеивая стопки бумаг в поисках заговоров и слухов о восстании. Вместо этого он снова искал на улицах Розу. Он опасался, что ее опять попытаются убить и на этот раз это им удастся.

Посетив шесть дней назад своего брата в Кларкенуэлле (и после своего ультиматума не получив от него никаких известий — еще одна неудача, которая требовала его неотложного внимания), он просиживал ночи при свечах, пытаясь восстановить дуврское письмо по своим отрывочным заметкам; а дни (едва представлялся случай покинуть кабинет) — в поисках Розы, с таким же маниакальным упорством, с каким прежде искал свою потерянную дочь. И в это утро перед полуднем он наконец увидел ее на углу Кинг-стрит в скудной тени заброшенной лачуги. В руках она крепко сжимала цветы на продажу. Что-то в ее бледном, почти прозрачном лице, в голубых, обведенных синевой глазах привело на память Элли. На миг он утратил способность говорить, двигаться.

Когда она его увидела, то мгновенно переменилась. Одну руку уперла в бедро и уставилась на него, сощурившись, со взвешенным вызовом.

— Ну-ну, — сказала она. — Мистер Эбси! Меня ищете, а?

— Да, — сказал он чуть охрипшим голосом, потому что горло у него пересохло от жары. — Я тебя давно ищу. Где ты была?

Она засмеялась.

— Эгей! Приятные, значит, у вас остались воспоминания? А другая девушка не подошла бы?

— Нет, — сказал он поспешно, — ты не поняла. Я тревожился за тебя, потому что ты пропала…

— Обо мне можете не тревожиться, мистер. — Она с любопытством вглядывалась в него. — Я последние дни была очень занята, только и всего. У пристаней чалилось много барж с лесом. Матросов хоть отбавляй, и никаких тебе забот.

Платье соскальзывало с ее худеньких плеч. Джонатану были видны изгибы маленьких грудей, и он вспомнил, какой теплой была ее плоть под его руками. Он сказал:

— Мне опять нужно поговорить с тобой, Роза.

— Господи! — На ее лице появилось разочарование. — Поговорить? О чем?

Джонатан отчаянно подыскивал слова. Он заранее спланировал, что скажет, но сейчас он был способен думать только о насмешке в ее юных глазах. А ее свободное платье еще больше сползало с плеч — ведь теперь он увидел кончик одного нежного соска. Он старался взять себя в руки.

— Я должен задать тебе несколько вопросов. Где мы могли бы уединиться?

— Укромных уголков тут хватает, мистер Эбси. — Она засмеялась ему прямо в лицо, словно прекрасно знала о бунте у него в панталонах. И повела его в темный проулок за церковью, где нищие соорудили себе приюты для ночлега. На редкость грязное место. Полуденная жара смачно смердела конским навозом и выброшенными гниющими овощами. Но едва Роза скользнула розовым язычком по губам и взвешивающе посмотрела на него, он попросту перестал замечать все это.

Она словно бы лихорадочно торопилась приняться задело, а потому их совокупление оказалось соответствующе быстрым — среди вонючих теней, где никто не мог их увидеть. Она прислонилась к стене и обняла его за шею, а он возился с ее юбками. Пока он ее брал, она испускала нежные стоны, то ли притворные, то ли правда исторгнутые наслаждением, этого Джонатан определить не мог. Потом он отступил, избегая ее взгляда. Руки, ноги, все его тело словно налились невыносимой тяжестью. Она одернула юбки и смотрела, как он приводит в порядок свою одежду.

— Будто пылкий мальчик, мистер Эбси. — Она ухмыльнулась. — Зеленый изголодавшийся парнишка.

Ждет ли она, чтобы он ей заплатил? «Конечно, ждет, — попрекнул он себя. — Она же уличная девка и здесь только ради денег». Тем не менее он испытывал жгучий стыд из-за своего жара и пока был способен думать только о почти детском аромате ее кожи. Он сказал хрипло:

— Прости. Я пришел не ради этого.

— Господи, мистер. Не извиняйтесь. Извиняются, если ничего не получается. Или вы этого не знали?

Он перевел дух. Что с ним происходит? Он позволил себе уступить похоти, когда жизнь этой девочки в опасности, а убийцы бродят на свободе. Он оторвал взгляд от бледного блеска ее грудей, которые она все еще не прикрыла, и с усилием сказал:

— Я пришел задать тебе несколько вопросов, Роза, про ту ночь, когда на тебя напали. По-твоему, ты узнаешь француза, который заплатил тебе за твое общество?

Наконец-то она застегнула корсаж, все еще глядя на него с веселой насмешкой.

— Ох, мистер Эбси, до чего же вы нагораживаете слова! Узнаю, а как же. Для начала, он был помоложе вас. И даже очень, если правду сказать. Темноволосый, темноглазый, может, чуть похудее, чем следует, но красивенький и щедрый с тем, чего девушка только может пожелать у него промеж бедер…

Джонатан сказал сквозь сжатые зубы:

— Бога ради! Как ты можешь шутить про это? Тебя же чуть не убили!

Она пожала плечами, и он вновь подумал, какая же она еще юная, до чего юная, если сумела так быстро забыть.

— Я же вам говорила, — сказала она, — что убить меня хотел не он.

Джонатан понизил голос:

— Именно об этом я и хотел с тобой поговорить. Скажи еще раз. Я хочу быть совершенно уверен. Почему ты считаешь, что это был не он?

— Потому что мужчина, напавший на меня, заговорил, — сказала Роза. — И голос у него был совсем не такой, как у того француза. И потом, и это я вам тоже говорила, француз после того, как кончил со мной, прошел дальше по улице и сел в карету. Кучер сидел на козлах, ждал его. Такой дюжий. И такой хмурый. И шрам во всю щеку. Никогда не забуду, как он на меня смотрел… — Она вздрогнула.

Джонатан сказал осторожно:

— Но ты своими глазами видела, как карета уехала?

— Да, видела. Своими глазами. И с французом внутри. Она остановилась возле «Единорога», чтобы забрать молодого человека, а потом поехала по Генриетта-стрит очень медленно из-за толпы перед ширмами с Панчем и Джуди. — Она вновь задрожала. — Я как раз смотрела, как этот зверюга-кучер хлестнул лошадей, когда почувствовала на горле удавку.

Ее слова оглушали Джонатана одно за другим.

— Ты совершенно уверена?

Она пожала плечами.

— Конечно.

Значит, Ральф, кучер со шрамом, убийцей быть не мог. И он ошибся в предположении, что Гай и Ральф действовали вместе: Гай заманивал шлюх в темноту, а его кучер убивал их в каком-то странном мерзком ритуале. Но если быть честным с собой, он в любом случае не возлагал особой надежды на это предположение. Разве Роза в первом их разговоре не сказала ему, что следила за тем, как оба они уехали в карете?

Роза покусывала нижнюю губу и хмурилась, вспоминая. Ее бравада, подчеркнутая беззаботность были напускными. Джонатан протянул руку и потрогал ее за локоть.

— Ты стольким рисковала за какой-то жалкий шиллинг, который получила.

Теперь она посмотрела на него с вызовом, смахивая со щеки прядь рыжих волос.

— Не за шиллинг, мистер, — сказала она почти с гордостью. — Ну нет. За горсть золота, французского золота. Но его у меня украл, понимаете, тот, который хотел меня убить. И у меня осталась только одна монета на самом дне кармана, и я про нее никому говорить не собиралась.

Он попятился, вновь оглушенный ее признанием.

— Но ты же сказала, что он дал тебе шиллинг? Где этот золотой? Еще у тебя?

Она обдала его насмешливым презрением.

— Иисусе милосердный, могу ли я жить на золотую монету? Есть ее, спать на ней? Нет, я обменяла ее в Клэр-Маркете на серебро.

Французское золото. Луидор, расхожая монета шпионских хозяев. Кто-то шел следом за Гаем, чтобы убивать девушек и забирать золото назад…

— Этот золотой, — сказал он напряженно. — Ты что-нибудь о нем помнишь? Помнишь, что было на нем изображено?

Роза теперь подбирала свои цветы, разглаживала юбку.

— Странные вопросы вы мне задаете, — сказала она. — Кстати о деньгах: вы мне заплатите, мистер, или как?

Он порылся в карманах и отдал ей все монеты, какие у него были.

— Золотой? — повторил он настойчиво.

Она беспокойно оглядывалась по сторонам. Ей не терпелось уйти.

— Ну, — сказала она, — помнится, голова мужчины. А на другой стороне… Она умолкла.

— Что?

— Да ангел, — сказала она медленно. — Ангел что-то пишет.

Мир для Джонатана замер. Республиканское золото…

Роза смотрела на него с любопытством, выжидающе. Наконец он спросил:

— Значит, монета была при тебе, когда я расспрашивал тебя в ту первую ночь?

Вновь она посмотрела на него с вызовом:

— Ну да. У меня в кармане. Но не показывать же ее было вам, а?

Она уже поворачивалась, чтобы уйти. Он схватил ее за локоть, но она стряхнула его руку.

— Хватит, — сказала она. — Оставьте меня в покое. Мне надо деньги зарабатывать.

Джонатан вернулся пешком в свой кабинет в Монтегю-Хаусе и сразу же просмотрел почту, не пришел ли ответ от дешифровальщика Морроу, которому он в отчаянии написал еще раз, так как ему больше не к кому было обратиться за помощью для разгадки письма Тициуса; но от Морроу ничего не было, как и от Александра. Он отодвинул письма. Стены его комнатушки словно сдвигались вокруг него, душили его. Сейчас он был способен думать только о том, что сказала ему Роза про золотой с ангелом на нем.

Если Ротье посылает зашифрованные письма не Роялистскому Агентству и не ученым астрономам, а республиканскому правительству в Париже, тогда убийства девушек — с его дочерью в их числе — становится необходимостью. Их требовалось заставить замолчать, так как золото, которым их так неосторожно оделял Гай де Монпелье в вызванном наркотиком бреду, могло оказаться неопровержимой уликой, что кружок Монпелье прячет вражеского шпиона.

И тем не менее Ротье внесен республиканцами в их проскрипционные списки и будет казнен, если когда-либо вернется в Париж.

Джонатан не справлялся со своими мыслями. У него не было никаких доказательств: письмо исчезло, золотой Розы тоже исчез.

Он спустился вниз и по центральному коридору направился к кабинету начальника канцелярии. Постучал по внушительной двери, но отклика не последовало. Джонатан стоял в приемной, глядя в окно на клерков и привратников, шныряющих по двору снаружи.

Секретнейшие досье, предназначенные для рассмотрения товарища министра, хранились в этом кабинете, запертые в шкафу. Там, конечно, находятся и сведения, касающиеся экспедиции в Бретань. Джонатан прикинул, что происходит сейчас с французскими роялистами, которые, исполненные надежды, отплыли к берегам Франции. Конечно, они уже высадились. Гонцы с известием о победе или роковом разгроме, возможно, уже отправлены в Лондон.

Начальник канцелярии Поллок бодро вошел в приемную. Увидел Джонатана и остановился как вкопанный.

— Эбси! Последние дни вы проводите тут очень мало времени. Я думал, вы заболели.

— Мне пришлось заняться кое-какими личными делами, сэр. Разумеется, я возмещу свое отсутствие.

Поллок кивнул.

— Отлично. Утром я вас искал. Мне понадобились некоторые ваши досье на смутьянов в Чисуике. Они печатают крамольные листки, полные обычного вздора, и листки эти разбрасываются в верфях. Вы знаете людей, о которых я говорю?

— Да, сэр. Я незамедлительно представлю вам их досье.

— Да-да. — Он собрался войти в свой кабинет, но заметил, что Джонатан не сдвинулся с места. — Еще что-нибудь, Эбси?

— Мне нужно поговорить с вами с глазу на глаз, сэр.

Поллок увлек Джонатана в кабинет и закрыл дверь.

— Ну? — Вид у него был задерганный, и это покушение на его время рассердило его.

Джонатан глубоко вздохнул, заметив, что почти вывел из терпения своего старого ментора. Он понимал, что вопрос, который он намеревается задать, ставит под угрозу его карьеру. Но, кроме того, он понимал, что у него нет выбора. И сказал:

— Некоторое время назад мне в руки попал секретный документ, сэр, адресованный кому-то в Париже. У меня есть основания полагать, что в нем содержится донесение республиканцам, посланное французским агентом в Лондоне.

На лице Поллока раздражение сменилось ужасом.

— Где этот документ сейчас?

Джонатан судорожно сглотнул.

— Его у меня больше нет, сэр. Его украли.

Лицо Поллока сморщилось.

— Украли? Кто?

Джонатан судорожно сглотнул.

— Не знаю. Предполагаю, что, вероятно, сделал это кто-то, кто пытается оградить шпиона…

— Значит, этого письма у вас больше нет. Но вы же, конечно, его зарегистрировали? Конечно, сделали копию для архива?

— Нет, сэр. У меня не было такой возможности.

— Что было в письме?

— Список звезд. Но я думаю, это какой-то шифр.

— Звезды, — сказал Поллок. — Звезды. Как это письмо попало к вам?

— Его перехватил портовый агент в Дувре. Его пытались отправить втайне при подозрительных обстоятельствах…

— Когда это произошло?

— Пару недель назад, сэр.

— Значит, оно было адресовано в Париж и перехвачено портовым агентом. Почему оно не поступило Коннолли? Ведь Коннолли тогда уже занимался иностранной почтой, не так ли?

— Я знаю, сэр, но с письмом были связаны другие подозрительные обстоятельства, и я подумал, будет лучше, если им займусь я… — с трудом выговорил Джонатан.

— Займетесь? То есть потеряете?

— Его украли из моего стола, — настаивал Джонатан, но он видел, как доверие, которое привык питать к нему Поллок, растворяется в слепом гневе. — Что-то происходит, сэр, — продолжал он. — По-моему, я вышел на след чего-то важного, чего-то зловещего. Ни с кем другим я об этом не говорил. Тут, я убежден, замешан французский шпион, которому платят республиканскими золотыми, а девушек убивали, чтобы заметать его следы…

Его голос замер, он увидел недоверие в глазах Поллока.

— Вы можете представить доказательства? Показать мне эти золотые?

Джонатан замялся.

— Нет. Но…

— Довольно! — перебил его Поллок с нетерпеливым взмахом руки. — У вас нет золотых и нет письма. Я наслушался предостаточно. Я считал, что могу полагаться на вас, Эбси, всегда защищал вас как одного из лучших среди моих людей. И вот теперь в сердце Лондона вспыхивают беспорядки в поддержку этих проклятых революционеров. И вот теперь мы ждем известий от жизненно важной экспедиции в Бретань, и вы, кого, конечно, ждет более чем достаточная работа на вашем служебном столе, вы после постоянных отлучек твердите мне о мифическом золоте и о каком-то письме, о каком-то списке звезд, не зная, что он означает, и не можете предъявить его!

— Сэр…

— Довольно, я сказал! Эти ваши отсутствия, Эбси, эти истории, которые я постоянно слышу о ваших расспросах трактирщиков и уличных девок, заставляют меня задуматься.

Джонатан подумал: «Откуда он знает?»

— А также и ваше пьянство, Эбси! Вот почему вы засыпаете за своим столом! Вы допрашиваете потаскушек у себя в кабинете, копаетесь в досье Миддл-Скотленд-Ярда, которые вас никак не касаются, вы шныряете по отделу слежения за иностранцами, задавая нелепые вопросы, а тем временем ваша собственная работа валяется без присмотра на столе! Так идите и займитесь ею. Но прежде принесите мне ваше досье об этих проклятых чисуикских радикалах, которые довели верфи нашего флота почти до мятежа, будьте так любезны! То есть если вы его не потеряли!

Джонатан сказал с отчаянием:

— Сэр, я знаю, где находится часть золотых. Три недели назад убили девушку, Джорджиану Хоус. Ей дал такие золотые кто-то из этой шпионской группы, и возле ее тела нашли четыре золотых. Я расспрашивал про них в управлении на Бау-стрит, куда сообщили об убийстве, и констебль объяснил мне, что монеты были сданы в Министерство внутренних дел. Это республиканское золото, сэр, я уверен, и оно — плата шпиону, отправившему это дуврское письмо…

Поллок слушал с усталой покорностью судьбе.

— Очень хорошо, — сказал он после паузы. — Очень хорошо. Я наведу справки и вызову вас.

Джонатан побрел в свой кабинет. Он отправил рассыльного доставить Поллоку досье, которое тот затребовал, и начал ждать.

Впрочем, ждать пришлось недолго. Менее чем через час Поллок прислал за ним, и по лицу начальника канцелярии Джонатан сразу понял, что произошло.

— Никаких золотых не было, — сказал Поллок угрюмо. — Ни французских, ни каких-либо других. В протоколе о смерти этой девушки нет ни единого намека на то, что возле ее тела были обнаружены монеты.

И Джонатан понял, что продолжать бесполезно. Он ошеломленно слушал, как Поллок пробормотал про то, как все они сожалели о смерти его дочери и что подействовала она на него хуже, чем они думали, и, пожалуй, следует еще немного облегчить его обязанности…

— Нет! — сказал Джонатан. — Не нужно. Я способен выполнять все, что от меня требуется.

Поллок раздраженно запустил пальцы в волосы.

— Ну так займитесь делом, вместо того чтобы бродить по улицам, хорошо? Проверьте для меня, что происходит на верфях. Сами побывайте там, поглядите, как широко распространились эти крамольные листки.

— Да! Да! Непременно, сэр.

Поллок повернулся на каблуках и вышел. Джонатан вернулся к себе в кабинет, зная, что его карьера висит на волоске: стоит клерку утратить доверие начальства, и он перестает быть нужным.

Он начал разбираться с завалами почты на своем столе, передавая большую часть писем младшему клерку, мечтавшему о повышении. В пять часов он покинул кабинет, направился на берег реки и нанял лодку до Челси. Он взял Томаса на долгую прогулку по песку и гальке у кромки воды. Затем он соорудил для сына мельницу из прутьев и птичьих перьев, а потом они сидели бок о бок на ветхом причале и смотрели на проплывающие мимо суда и лодки, пока не сгустились сумерки.

XXXV

Надежд, догадок миновал черед, Теперь удары предрешат исход.

ВИЛЬЯМ ШЕКСПИР. «Макбет». V, IV (ок. 1606)

— Архернар, — медленно произносил Джонатан, записывая. — Акрукс, Агена, Альдебаран, Альтаир… а дальше? Что дальше? Антарес. Да, Антарес.

Прошло пять дней после его разговора с Поллоком. На краткое время он покинул Лондон во исполнение приказа начальника канцелярии и самолично посетил вначале Вулвичский арсенал, а затем флотские верфи в Чэтеме, собирая сведения о разбрасывании подстрекательских листков. На Вулвич он потратил относительно мало времени, но Чэтем потребовал неприятной поездки в почтовой карете и еще более неприятного ночлега в гостинице возле порта, в которой, как заподозрил Джонатан, устроили свой порт блохи. На следующий день без малейшей надежды узнать хоть что-то Джонатан побеседовал с комендантом и старшими офицерами верфи, заручившись их обещанием быть особенно бдительными; они, как и он, знали, что верфи с их скудно оплачиваемым, постоянно меняющимся персоналом были очагами тлеющего недовольства и тамошних рабочих ничего не стоило подтолкнуть к беспорядкам.

Он показал офицерам листок, начинавшийся так: «Люди Англии! Зачем гнуть спины ради честолюбия тиранов? Зачем строить и вооружать корабли для укрепления власти немецкого короля Джорджа, сидящего на нашем английском троне?» И Джонатан посоветовал им остерегаться предателей.

На следующий день он уехал назад в Лондон, подхватив простуду. Его лихорадило, что отнюдь не способствовало улучшению его настроения. Приняв без особых колебаний решение больше самолично не совершать длинных поездок ради посещения других флотских верфей, на следующее утро он запрягся в работу под аккомпанемент рвущего грудь кашля, то и дело сморкаясь. Он отправил комендантам Плимутской и Портсмутской верфей пакеты с копиями крамольного листка, настоятельно требуя, чтобы они были бдительны. Вечером он уже снова сидел за письменным столом в своей квартире на Брюер-стрит среди разбросанных вокруг примет неустроенного быта — грязной посуды, грязного белья, недопитых стаканов с вином. Он устанавливал связи между звездами.

Ему наконец-то удалось восстановить письмо Тициусу по своим выпискам. Он располагал названия звезд в алфавитном порядке и медленно, без удивления приходил к выводу, что это не дает ему ровно ничего. Перед тем он составил список созвездий, в которых находилась каждая из звезд, обращая особое внимание на те, величина которых была указана неверно. Но никакого озарения на него не снизошло, ошеломляющий миг понимания не наступил.

Никаких планов на оставшуюся часть вечера у него не было. Его квартирная хозяйка, которая жила в комнатах под ним, час назад постучалась к нему узнать, будет ли он ужинать. Она словно бы тревожилась за него: быстро оглядела комнату и сказала, что он плохо выглядит, но Джонатан от нее отмахнулся. Он обнаружил, что испытывает не потребность в еде, а только голодную потребность покончить со звездным письмом раз и навсегда.

Он хотел встать лицом к лицу с убийцей своей дочери. Но как приблизиться к нему, если круг, в котором тот вращался, находится под столь могущественной защитой — пусть это даже, как подозревал Джонатан, этот же самый круг, возможно, прячет шпиона, обманывающего своих английских хозяев.

Все официальные источники сведений — досье Министерства внутренних дел, полицейские записи — для него закрыты. В распоряжении у него есть только письмо, но и оно лишь копия. Пытаясь добраться до скрытого смысла, он использовал все комбинации букв и цифр, какие только сумел составить. Он строил квадраты и перемещал колонки, как в свое время у него на глазах проделывал Дешифровальщик с обычной его методичностью и тщанием. Но ему так и не удалось разгадать способ зашифровки. Должен существовать какой-то ключ, а без него письмо расшифровке не поддается.

Сразу после восьми к нему постучался Лакит в только что купленном, хотя, без сомнения, из вторых рук, коричневом плаще с оловянными пуговицами, чуточку для него великоватом. Выглядел он взволнованно и дышал сознанием собственной важности. Джонатан молча ждал.

— Я по поводу французского доктора, сэр, — сказал Лакит. — Доктора Ротье. Ну, того, который проживает на Игл-стрит.

Джонатан высморкался и сел прямее.

— Вы просили меня узнавать, не будет ли про него чего-нибудь новенького. Ну так я выяснил, что он знаком с мосье Прижаном, который с Джерси.

Тут Джонатан мгновенно вскочил на ноги, не замечая слетевших на пол бумаг. Прижан! Агент на островах Пролива, помощник графа Пюизе, который, проведя какое-то время в Лондоне, теперь находился на пути во Францию.

Джонатан, во всяком случае, убедился, что не стоит делать слишком поспешные выводы. Он сказал Лакиту:

— Оба они французы, оба к тому же бретонцы, и в том, что они знакомы, ничего примечательного нет. — Лакит повесил нос, и Джонатан продолжал более мягко: — Расскажи поподробнее. Расскажи, как ты это узнал.

Лакит пожал плечами:

— Ну, я порасспрашивал, сэр, про французского доктора. На улицах.

Джонатан кивнул. Он знал, что Лакит, как и другие вроде него, обзавелся собственной сетью осведомителей — и честных, и не очень — для получения и передачи сведений за определенную цену.

— И что же?

— Кто-то, — продолжал Лакит, в ком вновь забурлила гордость, упоение своим триумфом, что бы там ни думал о нем его хозяин, — кто-то, кого я знаю и кто работает, так сказать, на рынке за Уайт-Кросс-стрит, сообщил мне, что французского доктора с Игл-стрит видели недели две назад, когда он заходил к аптекарю в Банхилл-роу, далековато от его Холборна. Ну и я сам зашел туда с моим другом и сумел заглянуть в список рецептов аптекаря. Он, понимаете, обязан все аккуратно записывать, и количество лекарства, ну, как все аптекари…

— Я знаю. — Джонатан кивнул. — Не понимаю только, почему аптекарь позволил тебе заглянуть в свой список.

Во всяком случае, у Лакита хватило совести покраснеть. Он почесал в затылке и сказал, пожимая плечами:

— Мой приятель его отвлек. Схватил какие-то пузырьки с прилавка, ничего такого дорогого, сэр, и дал деру по Чизуэлл-стрит. Аптекарь погнался за ним, вопя от ярости, ну а я воспользовался случаем заглянуть в книгу его записей. Я ее не украл, только позаимствовал часика на два, а потом сунул на место, когда он не смотрел.

Джонатан пожалел, что задал этот вопрос. Ведь он же хорошо знал, что его долговязый помощник частенько прибегает к способам, которыми лучше не интересоваться.

— И? — подтолкнул он.

— Там нашлась запись рецепта, сэр, для микстуры, прописанной французским доктором Ротье мосье Ноэлю-Франсуа Прижану, — это имя Лакит произнес с большим тщанием, — который проживал в Блэк-Рейвен-Корт за Чизуэллом. Хотя теперь его там нет. Я проверил.

— Он отплыл во Францию со всеми ими, — сказал Джонатан. — Значит, Ротье прописал ему микстуру? Ты совершенно уверен?

— Совершенно уверен, сэр! — Лакит ободрился, довольный интересом, который пробудило его сообщение. — У меня было много времени, чтобы посидеть над этой книгой.

— А числом рецепт был помечен?

— Да, сэр. Пятнадцатое июня.

Значит, Ротье встречался с Прижаном за два дня до отплытия экспедиции.

Джонатан уже некоторое время знал, что Прижан был мелким агентом. А совсем недавно он услышал про Прижана еще кое-что. В прошлом декабре он был арестован республиканцами во время тайной поездки и провел в заключении вблизи Лориена почти три месяца. Но был выпущен, и с тех пор распространились слухи, что Прижан, возможно, двойной агент. Но об этом только шептались, так как Прижан продолжал пользоваться доверием Пюизе и — в кабинете министров — Уиндхема, как и других влиятельных сторонников дела роялистов. Но тем не менее подозрения оставались.

А теперь Лакит говорит ему, что Ротье навестил Прижана и прописал ему микстуру. Что еще произошло во время этой встречи?

Он резко обернулся к напрягшемуся Лакиту.

— По-моему, нам следует побывать на Игл-стрит, тебе и мне.

Лакит ухмыльнулся.

— Я думал, вы так и решите, сэр. Правду сказать, по пути сюда я прошел мимо дома мосье Ротье. И я видел, как доктор уходил. Он зашел за своей лошадью — он ее держит в конюшне гостиницы «Белый вепрь», — и с ним был его докторский баульчик. Но, может, он вернулся…

Джонатан уже надевал сюртук.

— Надеюсь, что нет, — сказал он негромко.

Доказательства. Ему требовались доказательства.

Они быстро прошли от Брюер-стрит до Холборна и менее чем через пятнадцать минут уже свернули на Игл-стрит. Проворному Лакиту не потребовалось много времени, чтобы удостовериться, что в конюшне на задах гостиницы лошади Ротье нет, а затем открыть замок на двери его квартиры.

В гостиной чуть пахло камфарой. По стенам тянулись книжные полки, в шкафчиках за стеклянными дверцами виднелись ряды пузырьков с аккуратно надписанными ярлычками. Джонатан быстро оглядел комнату в лучах заходящего солнца и прошел к письменному столу в углу. Сердце у него колотилось.

Гусиное перо, недавно использовавшееся, все еще торчало рядом с открытой баночкой чернил. Ротье, видимо, покинул дом второпях, возможно, вызванный к больному. На столе были в беспорядке разбросаны исписанные листы, подтверждая, что писавшего неожиданно прервали.

Джонатан оперся обеими руками о стол и посмотрел на одно из писем. Но он уже знал, что увидит там.

Названия звезд. Звездные цифры. Господи, теперь он узнавал их сразу!

Он тяжело дышал, край стола резал ладони. До чего похоже, до чего же похоже на дуврское письмо, то, которое украли из запертого ящика его стола! Или это копия? А другие списки, лежащие тут, эти другие листы с названиями звезд, они тоже копии других писем, отосланных в Париж?

На столе аккуратной стопкой лежали и чистые листы. Джонатан потянулся за пером и чернильницей, говоря Лакиту:

— Следи за улицей. Предупредишь, если увидишь, что Ротье возвращается.

— Слушаю, сэр! — Лакит важно встал у окна, и умирающие солнечные лучи позолотили его оловянные пуговицы.

Джонатан писал с яростной торопливостью, против обыкновения радуясь, что теперь эти невнятные названия ему хорошо знакомы. Сначала он переписал письмо, выглядевшее копией того, которого он лишился; затем приступил к следующему. Вновь звезды, цифры, величины — от первой до шестой. И некоторые из этих цифр тоже неверны? «Капелла, 0.1; Хаф, 2.27; Алифа, 3.6; Гиансар, 3.9». Он вновь и вновь макал перо в черные чернила, исписывая один лист и хватая следующий. Второе письмо было длиннее первого. Он прочел дату вверху листа: 15 июня. Если это копия, а письмо отослано, какие сведения оно несло в себе? Сведения, которые Ротье получил от Прижана?

В лихорадке догадок Джонатан присыпал песком исписанные им листы, а затем вернул все на столе в прежнее положение. Темнело, а зажигать свечи он не хотел. Пора уходить, пока Ротье не вернулся. Голова у него разламывалась, горло болело, а запах камфары действовал гнетуще, напоминая ему о затемненной спальне его матери, о ее долгом умирании.

Он спрятал сложенные листы в карман. Затем, уже поворачиваясь, чтобы уйти, увидел на углу стола маленькую книжечку. Вид у нее был потрепанный, позолоченные буквы на корешке поблекли. Он взял ее и прочел название: Лефевр «Мифология».

Французский справочник с заголовками в алфавитном порядке и простенькими рисунками. Из тех книжек, какие школьники приносят на уроки. Когда он взял ее, она раскрылась на странице, отмеченной прядью рыжих волос, стянутых голубой лентой. При виде рыжей пряди он ощутил почти физический удар. И понял, что у него затряслись руки. Принудил себя успокоиться и увидел вверху страницы имя Séléné, а под ним рисунок женщины в ниспадающем одеянии и в венке из цветов. И вновь его сердце словно остановилось. Имя, которое Монпелье дали своей потерянной звезде. Имя, которым Гайде Монпелье в опиумном дурмане называл рыжеволосых девушек, пока изуродованный шрамом кучер Ральф ждал поблизости.

Лакит тревожно окликнул его.

— По Ингл-стрит приближается всадник, сэр. Думается, доктор. Сэр, он остановился у проулка, который ведет к конюшне позади «Белого вепря».

Джонатан пожирал заложенную страницу голодным взглядом.

«Séléné. Dans la mythologie grecque, déesse de la lune et soeur du soleil. Pendant qu’Endymion, son amant, dormoit d’un sommeil éternel dans une grotte du Mont Latmos, Séléné s’y rendoit chaque nuit, lui chantoit et parsemoit de fleurs son corps étendu…»

«Селена. В греческой мифологии богиня Луны и сестра Солнца. Пока Эндимион, ее возлюбленный, спал вечным сном в пещере на горе Латмос, его еженощно навещала Селена, пела ему и осыпала его распростертое тело цветами…»

Лакит дергал его за плечо.

— Он спешился, сэр! Это доктор! Он ведет лошадь по проулку…

Джонатан захлопнул книжку. Прядь рыжих волос осталась на месте. Затем он повернулся от стола, сказал «быстрей!», и они бросились вон из комнаты. Лакит проделал свой фокус с замком с почти магической скоростью. Они сбежали по лестнице и мгновение спустя уже шли по улице в противоположном направлении от проулка, откуда должен был показаться Ротье.

Джонатан отпустил Лакита, который словно бы огорчился, что все закончилось, и вновь углубился в темень, так как ему предстояло посещение, отлагать которое больше было нельзя.

XXXVI

Человеческий ум упивается продолжением и расширением своих познаний.

ЕПИСКОП БЕРКЛИ. «De Mutu»[17] (1721)

Джон Морроу, семидесяти семи лет, один из самых умелых дешифровальщиков на службе Его Величества Тайной Канцелярии, проживал теперь на Сент-Джеймс-Плейс примерно в полумиле от Уайтхолла и лишь всего в нескольких шагах от старого Южного департамента на Кливлен-роу, где прежде был столь знакомой фигурой.

Его гостиная на втором этаже была обширной и холодной даже летом. Теперь огонь в камине угасал, и некому было им заняться. Поднявшись с кресла с помощью трости, он сердито проковылял к двери и дернул шнур звонка, подавая сигнал своей экономке.

Ей бы следовало знать, ворчал он себе под нос, этой бабе следовало бы знать, что в огонь надо подбросить еще угля, что комната становится холоднее, когда солнце заходит за крыши. Теперь, когда он постарел, ему требуется тепло. Оно поддерживает его жизнь, ему нельзя мерзнуть, как и делящим с ним одиночество бесценным кошкам, которые сонно распростерлись на коврике перед камином. Однако их зеленые и янтарные глаза внимательно следили за всеми его движениями. Кошки хранят свои секреты, они никому не покоряются. В течение многих лет секреты были сутью его жизни: секреты правительств, и шпионов, и военных. Никто не был способен раскрывать секреты с таким умением, как раскрывал их он.

Вошла экономка, виновато робея. Он сердито приказал ей развести огонь по-настоящему и принести ему чаю, чтобы он согрелся. Затем он проковылял назад, опустился на кушетку перед камином и погладил шелковистую шерсть лежавшего там серого кота. Кошачий хвост задергался с раздражением. На кого? На угасающий огонь? На него, нарушителя покоя? Он уважал своих кошек больше, чем людей: они не откликались на любовь, на заботливый уход, они просто требовали то, что им было положено.

Стук в дверь. Без сомнения, экономка с углем.

— Войдите, — сердито крикнул он.

Затем его слезящиеся глаза выпучились, а ближайшая к нему кошка выгнула спину и поднялась с коврика, потому что вместо экономки вошел мужчина с седеющими волосами и бледно-голубыми глазами. Сжимая в руках книги и бумаги, он спросил с порога:

— Мистер Морроу, сэр, разве вы не получили моего письма?

Морроу потянулся за тростью и гневно поднялся с кресла.

— Кто вы? Им не следовало впускать вас сюда, никак не следовало! Или вы не знаете, что я болел?

Он заковылял по комнате к непрошеному гостю, а тот шагнул ему навстречу и поспешно сказал:

— Глубоко сожалею, что побеспокоил вас, мистер Морроу. Я Джонатан Эбси. Вы меня помните? Я служу в Министерстве внутренних дел. Я приносил вам письма в Тайную Канцелярию… — Он захлебнулся кашлем. У него у самого был совсем больной вид.

Морроу сказал сварливо:

— И что?

— Я… Мне необходима ваша помощь, сэр.

Морроу тяжело оперся на трость.

— С какой стати я должен вам помогать? Я больше для правительства не работаю. Слишком много развелось людей, молодых людей, которые воображают, будто знают все. Так подите к кому-нибудь из них. — Он с отвращением покачал белоснежной головой. — Молодые умники! Им они платят куда больше, чем когда-либо платили мне, а я был самым лучшим из них.

— Я это знаю, сэр, — сказал Джонатан негромко. — Потому и пришел сюда.

Морроу бросил на него пронзительный взгляд.

— А вас не прислал этот мужлан Кинг, а? Новый товарищ министра? Не терплю его. Наглый выскочка… Знаете, когда его назначили, я подал в полную отставку. Прежде я помогал, когда меня просили, но с тех пор — ни единого раза. Поллок, ну, тот был куда лучше, но они сочли, что ему ума не хватает для повышения.

— Джон Кинг меня не посылал, мистер Морроу. Я решил прийти сам. Я глубоко верю, что вы единственный, кто способен мне помочь.

Одна из кошек встала с коврика, прокралась к своему хозяину и начала тереться о его ноги, глядя на непрошеного гостя янтарными глазами. На самом деле Морроу помнил Эбси, да-да, хотя и не собирался признаваться в этом так сразу, ведь они все думают, будто ты все позабыл, эти молодчики. Эбси, клерк, который его восхищал, чуть ли не самый умный из них всех: лояльный, умеющий хранить секреты, прекрасно чующий всякие неприятности. И сверх всего он питал положенное уважение к старшим.

— Значит, вы все еще не начальник канцелярии, Эбси? А поговаривали, что вы далеко пойдете.

Он увидел, как Эбси грустно улыбнулся.

— Так, значит, вы меня все-таки помните… Нет, боюсь, не начальник канцелярии. И, судя по всему, вряд ли когда-нибудь им стану. — Он помолчал и посмотрел Морроу прямо в глаза. — Вы помните, сэр, как я принес вам письмо, словно бы посвященное навигации? Его отправил кто-то, кто находился под подозрением, но в Тайной Канцелярии никто ничего понять не мог. Никто, кроме вас. Вы заметили, что некоторые долготы указаны неверно и что в этом — ключ. Меньше чем через час вы сумели прочесть зашифрованное сообщение, и оно оказалось жизненно важным.

Морроу хмыкнул и кивнул. Чем старше становишься, тем слаще звучит лесть.

— Да, помню. Я все еще мог бы показать кое-что этим молокососам в Тайной Канцелярии. Ну? Так для чего вы пришли? Полагаю, вы хотите, чтобы я посмотрел что-то?

Джонатан, крепко прижимая к груди свои книги и бумаги, сказал с жаром:

— Да. О да!

Час спустя Джон Морроу откинулся в кресле, снял очки и протер глаза. Джонатан, сидевший напротив него за освещенным лампой письменным столом в углу комнаты рядом с книжными полками, набитыми учеными трактатами, не раз прочитанными на протяжении жизни, отданной ученым занятиям, молча ждал. Воссозданные им копии дуврского письма и список звезд, обнаруженный на столе Ротье, лежали развернутые перед старым дешифровальщиком. Книги о звездах и каталоги, которые принес с собой Джонатан, тоже лежали раскрытые. Экономка подсыпала угля в камин, и кошки — все пять — блаженно мурлыкали на коврике перед огнем. Джонатану, которого все еще немного лихорадило после простуды, комната казалась нестерпимо жаркой. Он снял сюртук и остался в рубашке. Он ощущал, как его сердце колотится в предвкушении.

Наконец Морроу сказал:

— Вы говорите, в списке есть какие-то ошибки. Но названия звезд все написаны верно? Именно так, как они пишутся?

— Да. Я их все проверил, сэр. Неверны только некоторые цифры.

Морроу кивнул.

— Но в большинстве они верны… — Он снова проштудировал список. — Не думаю, что тут применялся шифр прямой замены, поскольку названия не повторяются. Мне кажется, вам следует копнуть глубже, Джонатан, поискать другое, более тонкое объяснение. Какие-нибудь предположения у вас есть?

Джонатан быстро ответил:

— Я определил созвездия, сэр, к которым относятся эти звезды, и записал названия вот на этом листе. Может ли это помочь? — Он протянул Морроу еще один лист.

Морроу водрузил очки на нос и проштудировал его.

— Интересно, да-да. А случайно с этими созвездиями не связаны ли те или иные числа и цифры?

Сердце Джонатана вновь заколотилось.

— Не уверен. Собственно, до сих пор я об этом как следует не подумал. В одной из моих книг что-то есть. — Он подтянул ее к себе и заботливо открыл. — Вот их список в алфавитном порядке. От Андромеды до Вулпекулы[18].

— Восемьдесят восемь. И это число общепринято?

— Видимо, так, да. — Джонатан скользнул взглядом к нижней строчке налисте. — Последнее созвездие было добавлено… — Его палец скользнул вниз по столбцу. — Де Лакай в тысяча семьсот пятьдесят втором году.

Морроу кивнул.

— Так-так. В нашем распоряжении имеются цифры от единицы до восьмидесяти восьми. Удобнейший диапазон. Ну-с, посмотрим нашу первую звезду с ошибочным числом. Дайте взглянуть… Алифа в Малой Медведице, восемьдесят четвертом созвездии. — Он аккуратно записал это рядом с пометой Джонатана. — Далее: Мирфак в Персее, шестьдесят третьем… Понимаете? Еще число. Зерно для жерновов дешифровальщика… Что еще? Что еще, Эбси, могло бы обогатить наш список звезд?

Джонатан откашлялся.

— Возможно, это ничего не даст, сэр, но, во всяком случае, я знаю, что каждая из этих звезд имеет не только название, но обозначается еще и буквой греческого алфавита. — Порывшись, он нашел лист, на котором записал еще больше букв и цифр (просто от отчаяния, казалось ему тогда, но теперь в нем пробудилась надежда). — Видите вот тут? Алифа, кроме того, известна и как Зета Урсе Минорис[19], Мирфак — Альфа Персея и так далее.

— Вы очень осведомлены в звездах.

— Нет-нет. Я ничего о них не знал до начала этого дела.

Морроу сказал негромко:

— Есть и другие, к кому вы могли бы обратиться.

Джонатан твердо посмотрел в глаза старика.

— Никого другого нет.

— А вы не подумали о Тайной Канцелярии?

— Туда с этим я пойти не могу.

— В Вене, — сказал Морроу, — дешифровальный кабинет называют Черной Камерой из-за его темных секретов. В давние времена вскрывших шифры уводили и убивали, едва они завершали свой труд, так как их знания считались опасными. Куда более опасными для власть имущих, чем обладание оружием или богатством.

— С тех пор что-нибудь изменилось, сэр?

Морроу продолжал вглядываться в него. Слезящиеся, почти погребенные среди морщин глаза старика все еще хранили проницательность, все еще светились могучим умом.

— Нет, — ответил он, — думаю, что нет. Ну-с, молодой человек, тут чисел у нас в предостатке. Посмотрим теперь на Таниа Бореалис. Красивое название. Согласно с тем, что вы мне сказали, ее также можно назвать Ламбда Урсе Мажорис[20]. Ламбда — одиннадцатая буква греческого алфавита, а Большая Медведица — восемьдесят третье созвездие. И указанная здесь ее величина, по вашим словам, данная неверно, составляет четыре и три десятых. Одиннадцать, восемьдесят три, четыре и три… — Он откинулся на спинку кресла и кивнул. — По-моему, мой друг, ответ бросается в глаза. Вам требуется книга.

— Книга?

Морроу указал на список звезд.

— Книжный шифр. По крайней мере так кажется мне. Поглядите на эти цифры. Любая подходит для страниц, строчек, букв, слов. Разумеется, потребуется работа. И с книжным шифром всегда имеется та трудность, что шифровальщик мог закодировать букву «е», например, разными способами, каждый раз используя новую страницу книги. Тем не менее все эти трудности преодолимы. Найдите книгу, отыщите первые решающие несколько слов, и остальное пойдет как по маслу.

Ободрившийся было Джонатан вновь пал духом.

— Но каким образом смогу я найти нужную книгу?

Морроу взглянул на него поблескивающими глазами.

— Вы же каким-то образом раздобыли эти письма. Интересно, как они к вам попали? Были перехвачены? Никаких имен на них нет, исключая имя мэтра Тициуса в Париже. Вам что-либо известно о посылавшем? Если нет, тогда ваша задача поистине трудновата. Ведь к этой загадке ключ именно в личности.

— Что вы хотите сказать, сэр?

Морроу выразительно взмахнул рукой.

— Если вам неизвестен посылавший, вы работаете в пустоте, — сказал он. — Иными словами, вы понятия не имеете, как работал шифровальщик или где. Не знаете ничего о его личности, жилище, привычках, книгах, какие у него могут быть, ничего о том, каков он. У получателя, разумеется, есть такая же книга, но предположительно он также фигура неизвестная. У вас есть хотя бы намек на то, кто посылал эти письма?

— Да, его я знаю. — Джонатан смотрел Морроу прямо в глаза. — Мне кажется, вы уже кое-что подозреваете. Я тайком проник к нему в дом. Письма, с которых сняты эти копии, я видел на его столе.

— Молодец! — Глаза Морроу весело блестели. — Вы предприимчивы.

— Мои начальники употребили бы другое слово.

— Махните на них рукой. Итак: вам известен писавший, вам известен его дом. Он ученый, этот ваш шифровальщик? Предположительно он астроном? Иначе то, что он составил такой список, сразу же навлекло бы на него подозрения.

— Он астроном-любитель, да, но врач по профессии.

Морроу кивнул и нахмурился.

— Следовательно, у него должны быть медицинские трактаты. Однако они, пожалуй, чересчур специальны для кодовой книги… Не забывайте, у получающего должна быть такая же. Может, он тоже быть врачом?

— Не знаю. Это было бы совпадением.

— Да, я согласен. — Морроу побарабанил пальцами по столу, а затем кивнул на битком набитые собственные книжные полки. — Книга должна быть для каждодневного пользования, — продолжал он. — Словари особенно популярны в науке криптографии, так же, как общеупотребительные справочники. Их легко приобрести, они не возбудят подозрений, если будут лежать открыто или если будут обнаружены в нескольких домах…

Он умолк, так как Джонатан внезапно вскочил.

— Селена, — ошеломленно произнес он. — Селена, богиня Луны, сестра Солнца…

Морроу сказал негромко:

— Вы что-то вспомнили.

— Да. — Устремленные на него глаза Джонатана внезапно вспыхнули надеждой. — На его столе лежала книга. Справочник, мифологический словарь…

— Прекрасно. Вы сможете приобрести экземпляр?

— Да. Так или иначе…

— Или же, — улыбнулся Морроу, — вы всегда можете прибегнуть ко взлому.

— Но книга же мне понадобится надолго, ведь так? Ее исчезновение будет замечено. А я не хочу, чтобы он что-либо заподозрил. До времени. Если в Лондоне есть хотя бы еще один экземпляр, я его найду, поверьте мне. — Джонатан уже начал сгребать свои книги и листы. — Сэр, не знаю, как и благодарить вас.

— Вы помогли мне скоротать скучный вечер. Почти заставили пожалеть о былых занятиях. Приходите опять, если вам снова понадобится помощь.

— Не премину. Я искренне вам благодарен.

Морроу тоже поднялся на ноги и уже шел к двери, чтобы открыть ее ему, но тут взгляд Джонатана случайно упал на набитые книжные полки, скрывавшие стену.

— Мистер Морроу! — воскликнул он. — Я припомнил что-то еще, в чем вы могли бы мне помочь.

Морроу обернулся в приятном ожидании.

— Еще один шифр?

— Нет. В другом смысле. Хотя, возможно, и не менее важном… Слова, которые сказал кто-то. Мне необходимо знать, откуда они. Возможно, одно из темных мест в Библии, но я их не нашел.

Морроу ждал.

— Ну?

Джонатан произнес медленно, со всем тщанием:

«Мертвое тело за раны не мстит».

Морроу кивнул.

— Я их знаю. Автор — странный человек, некоторые считают его крамольником. Зовут его Вильям Блейк. Я читал его произведения. Произнесенная вами строка — одна из «Пословиц Ада», из последнего его произведения «Брак Неба и Ада». Библия заметно влияет на Блейка, особенно «Откровение». Это как-то связано с вашими звездами?

— Я не знаю. Не знаю… — Джонатан покачал головой. — Слышали, как ее произнес некто неизвестный, и я полагал, что, узнав ее происхождение, сумею установить, кто это был, но мне непонятно, на что она указывает.

— У Блейка звезды символизируют власть и военное могущество, — сказал Морроу. — И он верит, что они, кроме того, способны управлять человеческими судьбами. Вы слышали про его «Французскую революцию»? — Он закрыл глаза и начал декламировать по памяти:

Когда запечатано камнем было небо и ужасное солнце
в сфере замкнулось, и луна, от наций отъята, и звезды
                                назначены каждая ночи блюстителями.
Миллионы духов бессмертных закованы были среди
развалин серого неба, чтобы
скитаться в порабощении.

— У меня нет экземпляров произведений Блейка, — продолжал дешифровальщик. — Они отпечатаны вручную и иллюстрированы самим поэтом, а потому их вообще существует крайне мало. Значит, вы поставили перед собой еще одну задачу?

— Если так, ей скорее всего придется подождать, — ответил Джонатан. — Я надеюсь, что расшифровка этих писем со звездами ответит на все мои вопросы. Я истинно благодарен вам, сэр. — Он замялся. — Перед тем, как уйти, я вынужден попросить вас еще об одном одолжении…

— Вы уже достаточно ясно указали, о каком, — мягко перебил Морроу. — Вы хотите, чтобы я про наш разговор никому не говорил. Иначе вы бы воспользовались официальными источниками.

Джонатан кивнул.

— Да. Как-нибудь после мне, надеюсь, представится случай все объяснить.

— Я понимаю. И желаю вам удачи.

— Благодарю вас. — Джонатан пожал ему руку и шагнул к двери, которую Морроу держал открытой.

— Еще одно, Эбси! — Теперь настал черед Джонатана остановиться. — Помните, вы должны искать и слова, и буквы. Сообщение может быть зашифровано и так, и эдак, а то и обоими способами вместе.

— А как узнать?

— Методом проб и ошибок. Сначала думайте об обычных словах, они, вероятнее всего, зашифрованы словами же, тогда как наименования людей и мест вряд ли могут встретиться в книге, а потому будут шифроваться буквами. Если только заранее не была условлена та или иная система ключевых слов. Вот тогда вы столкнетесь с подлинными трудностями.

— Буду помнить, — сказал Джонатан. Он начал спускаться по лестнице. Морроу, стоя в дверях позади него, добавил:

— И не забудьте про пустышки.

— Пустышки?

— Символы или буквы, не значащие ничего. Их часто вставляют, чтобы обмануть дешифровальщика, воспрепятствовать логическому анализу. Особенно прилежат таким фокусам ганноверцы.

Он просиял улыбкой и поднял руку в благословляющем жесте. Таким Джонатан и запомнил Морроу: старик стоит наверху лестницы, а в открытой двери за ним мурлычат две кошки.

XXXVII

Теперь иметь желаю книгу я, где видеть можно все знаки и планеты неба, дабы я мог узнать движение их и свойства.

КРИСТОФЕР МАРЛО. «Доктор Фауст» (1604)

Был уже поздний вечер, когда Джонатан наконец добрался домой. Он прошел к письменному столу между повсюду сваленной одежды и газет и полудюжины открытых книг о звездах, рассеянно подумав, что его комната выглядит все более неряшливо, как и он сам. Он зажег свечи на столе, сбросил сюртук на спинку стула и задернул занавески, отгораживаясь от наступающей тьмы. Разложил копии списка звезд, которые нашел в кабинете Ротье, и тщательно разместил возле них свои книги о звездах.

Затем извлек из кармана еще одну книгу почти с благоговением. Она была меньше остальных, эта книжечка, потрепанная, в выцветшем черном переплете. Экземпляр «Мифологии» Лефевра. Перелистав страницы, пока не добрался до Селены, он внимательно вгляделся в знакомый маленький рисунок: ниспадающее одеяние, длинные волосы, венок из цветов. Séléné. Dans la mythologie grecque, déesse de la lune et soeur du soleil…

Покинув дом Морроу в смешении надежд и отчаяния, Джонатан поехал на извозчике по темным улицам столицы до Филд-Лейна, квартала когда-то прекрасных особняков, превращающегося в ветшающие трущобы после переезда их богатых обитателей в западную часть Лондона. Ему было известно, что в этих убогих жилищах ютится немало французских беженцев. Один конец Фуллер-стрит местные жители даже прозвали Малым Парижем, так там имелись и винная лавка, где собирались французы, и мясная лавка, которой управлял парижанин, где жены и матери émigrés при встречах скорбели о добрых старых временах. И еще лавки, торговавшие подержанными вещами, и лавки закладчиков. Вот они-то и привлекли туда Джонатана, так как эти низкопробные заведения, остававшиеся открытыми до поздней ночи, были битком набиты свидетельствами недавнего обнищания. Жалкие остатки пышных нарядов таились в затененных углах: шали и ленты, выцветшие шелковые камзолы, куски кружев, еще хранящие напоминания о дорогих духах; два-три сломанных серебряных брегета.

Ну и конечно же, книги.

К одним словно бы никто никогда не прикасался, не читал их; слабая патина, покрывавшая другие, показывала, что томики эти были горячо любимы — возможно, реликвии детства, захваченные с собой на чужбину, и вот теперь нужда понудила владельцев продать их ради угля, или одежды, или еды для голодных детей. А также книги, попавшие в эти лавки, потому что их владельцы умерли. Они лежали неразобранные, иногда громоздясь чуть ли не до потолка в душных чуланах. И Джонатан почти отчаялся, вновь и вновь задавая единственный вопрос, чтобы услышать: «Мифология» Лефевра? Конечно, я о ней слышал, мосье. Ну конечно. Может, она есть среди этих. А может, и нет. Поищите сами, если желаете».

И Джонатан искал, светя себе огарком, и вскоре в его мозгу бесполезно затарахтели фамилии популярных французских авторов: Кребийон, Мармонтель, Сен-Пьер. Он уже готов был сдаться, выругать себя за мысль, что ему удастся преуспеть в столь бессмысленных поисках, когда его направили в крохотную лавчонку в проулке за Холборн-Кортом, где продавались книги, и только книги, английские и французские. Букинист-англичанин выслушал его и сказал:

— Лефевр? Да, я знаю его «Мифологию». Ее часто спрашивают устроившиеся здесь учителями французского. Ведь истории эти знакомы их английским ученикам… Подождите минутку…

Он взял подсвечник, вошел в склад, примыкавший к лавке, и минуту-другую спустя вернулся, сияя улыбкой.

— Вот, пожалуйста. — Он протянул книгу. — Боюсь, экземпляр сильно потрепанный, но удобочитаемый. «Мифология» Лефевра, сэр.

Джонатан взял томик и открыл его на «Селене». Посмотрел на такой знакомый рисунок и сказал торопливо, будто бесценный томик мог вот-вот исчезнуть:

— Благодарю вас. Благодарю вас…

Теперь, вернувшись к себе, он вновь открыл томик и приготовился приступить к работе… И поймал себя на том, что страшится начать: что, если его поджидает неудача? Что, если интуиция обманула его, и это вовсе не ключ? Когда Морроу объяснил ему, какую книгу следует искать, все казалось таким очевидным, таким простым. Но что, если он ошибся? И пусть даже книга именно эта, но у Ротье другое издание? Она же пользуется большим спросом, сказал букинист, и, значит, не раз допечатывалась. Малейшее изменение в тексте или нумерации страниц — и у него не будет никакого шанса определить шифр…

Надежда смешивалась с отчаянием, когда он наконец взялся за дело. Начать он решил с письма, перехваченного в Дувре, украденного письма, которое он тщательно воссоздал по своим выпискам и заметкам, набросанным, пока он ломал над ним голову. «Хара, 3.9 Алькафаза, 2.1…» Он подумал о Дешифровальщике и вспомнил все возможности, которые перечислял старик. Голова у него болела, горло словно снова пылало огнем, но он придвинул к себе перо, чернильницу, листы и упрямо взялся за работу. При помощи астрономических книг он составил новый список названий звезд, величина которых была указана с ошибкой. Затем перед каждым названием он написал номер ее созвездия, а затем номер в греческом алфавите буквы, обозначавшей ее в созвездии, а под конец — ложную величину.

«Учитывайте диапазон, — настаивал Морроу. — Рассматривайте последовательности чисел. Что скорее всего они могут означать? Страницы? Строчки? Буквы? Слова?»

Восемьдесят восемь созвездий… Слишком большое число для слов и даже букв внутри каждой строки. Он проглядел страницы. И слишком большое число для строчек на каждой странице маленького томика. Числа до восемьдесят восьмого могут отсчитываться по буквам или словам от начала страницы. Нет, решил он, в «Мифологии» сто пятьдесят страниц. Во всяком случае, пока он предположит, что созвездия обозначают номера страниц.

Он начал с Хары в Канес Венатиси[21], тринадцатом созвездии. Он открыл тринадцатую страницу книги. «Atalante; chasseuse célèbre d’Arcadie, qui participait à la chasse au sanglier de Calydon[22]…» Какие еще числа может он исследовать? Греческая буква, обозначающая Хару, — «бета», вторая буква греческого алфавита. Может она означать вторую строчку? Вторую букву? Вторым словом на странице было chasseuse — «охотница». Малоподходящее слово для сообщения. Если это только не ключевое слово, как указал Морроу. В таком случае его задача невыполнима.

Он оторвался от списков, борясь с внезапно нахлынувшей волной отчаяния. А если пересчитать буквы. Он получил «t», бесспорно, возможное начало. Но что, если «бета» означает вторую строку страницы с дальнейшим определителем слова или буквы в нем?

Ему еще оставались цифры яркости. 3.9. Но следует ли рассматривать тройку и девятку как самостоятельные числа или как одно? Он придвинул свечи поближе и уставился в список звезд, пытаясь подавить нарастающий страх, что ему не справиться со всеми этими возможностями. «Перепробуйте их все, — настаивал Морроу. — Поначалу задача может показаться непосильной. Но вам требуется всего лишь выявить единственное слово, и вы разгадали шифр, вы нашли ключ».

Он попробовал использовать третью букву девятого слова во второй строке, а затем девятую букву третьего слова. Решил проигнорировать запятую и отсчитать тридцать девятую букву второй строки. Попытался сложить числа, чтобы получить двенадцать, и проделывал это опять и опять, пока наконец, используя эти вариации своей основной системы, не получил шесть возможных букв для Хары: букву D, еще D, Р, М, S и О.

Он перешел к следующей звезде: Алькафаза в Урса Мажор восемьдесят третьего созвездия. Ее греческой буквой была двадцать вторая буква алфавита «хи», а величина была дана ложная, как 2.1. Открыв восемьдесят третью страницу, он начат весь процесс заново.

Он продолжал, мучаясь, пытаясь вообразить, как подступит бы к этой задаче Джон Морроу, ощущая себя неуклюжим новичком. Он обработав первые четыре звезды с неверно указанными величинами. Предположив, что номера созвездий указывают страницы, а греческие буквы — строки (если же нет, признат он в очередном приступе отчаяния, ему придется начать все сначала), в конце концов он составил шесть рядов возможных букв в колонках для каждой звезды.

Он провел взгляд по каждой строчке. И замер с колотящимся сердцем на третьей строчке, которую получил, проигнорировав запятую в дробном числе величины и использовав целое число для отсчета букв в строке. Puis…

Puis. По-французски «затем». Не слишком правдоподобное начато для зашифрованного письма. Если только это не часть какого-то слова…

Он тяжело задышал. На мгновение сияние его свечей словно померкло, а затем почти его ослепило. Голова у него закружилась от возникшего предположения. Он прижал ладони к глазам и попытался успокоиться. Используя тот же способ игнорирования запятой в указании величины, он проверил, теперь уже быстрее, Ати и Косаб, и Адхиль.

PUISAYE…

Конечно же, конечно, это был момент, подтвердивший все, что он особенно опасался найти. Он упрямо продолжал.

Puisaye demande des…

Сердце у него билось все быстрее от волнения, мешавшегося с гневом по мере того, как развертывалось сообщение. Но затем, в тот момент, когда он писал со стремительно нарастающей уверенностью, все рухнуло. Он обрабатывал звезду Менкиб; четырнадцатая буква, шестьдесят третье созвездие; ее лжевеличина была дана как 2.15. Он споткнулся. Это была первая такая величина с двумя цифрами после запятой. Если проигнорировать запятую, он получит 215, а досчитать до двухсот-пятнадцатой буквы на четырнадцатой строке было невозможно, поскольку ее не было. На мгновение Джонатан отчаялся.

Он откинулся в кресле и попытался вспомнить все, что ему говорил Морроу. Диапазон, частота, слова, буквы…

«Не забудьте про пустышки, — сказал старик ему вслед. — Символы и буквы, не значащие ничего».

Он посмотрел на четырнадцатую строку на шестьдесят третьей странице своей книжки и принялся на чистом листе играть с цифрами лжевеличины Менкиба. 2.15. Сложить три цифры? Игнорировать одну? Использовать 2 и 3.1 и 5.1 и 5?

Он испробовал все эти варианты и получил буквы Т, X, О и U. И продолжал работать.

Следующие четыре звезды имели номера из двух цифр и не создали для него никаких затруднений, дав слова et и de. Беда заключалась в том, что ни одна из букв, полученных от Менкиба, не сочеталась с et и de. Так что ему делать?

Он было на секунду прикинул, не вернуться ли в Сент-Джеймс-Плейс. Старый Дешифровальщик разобрался бы во всем этом за считанные минуты. Но тогда бы Джонатану пришлось обременить его своими сведениями. Он вспомнил, что произошло с Томасом и о тех случаях, когда он твердо знал, что за ним следят, и понял, что не может разделить свою ношу ни с кем, пока не будет готов положить этому конец.

Puisaye demande des… et de…

Он протер усталые глаза. Какая буква может стоять перед «et» в этом контексте?

«Помните, вы должны искать и слова, и буквы. Сообщение может быть зашифровано и так, и эдак, а то и обоими способами».

«А как узнать?»

«Методом проб и ошибок».

Джонатан вновь посмотрел на Менкиб. Четырнадцатая строка. Число 2.15. На этот раз он поискал слова. Примерил цифры по отдельности и вместе; сложил и получил восемь и в результате получил слова: Hermes, mauvais, était и armes[23].

Puisaye demande des armes et de…

Armes было пятнадцатым словом в строке. Он получил его, проигнорировав целое число в обозначении величины и использовав только две цифры после запятой. Видимо, это было решением. Нашлось еще несколько звезд с величинами, обозначенными тремя цифрами, чтобы подтвердить или перечеркнуть его открытие. Он снова взялся за работу почти в исступлении. Дошел до еще одной звезды с двумя цифрами после запятой, сложил их, проигнорировав целое число, чтобы прочитать слова на строчке. «Puisaye demande des armes et de l’argent anglais…»

«Пюизе просит английское оружие и деньги…»

Он был уже почти у цели. Теперь он работал быстро и с возрастающей уверенностью, пока наконец не завершил дело. Написанное он поднес к свече и прочел вслух:

«Пюизе просит английское оружие и деньги для высадки роялистов на западе Франции».

Все в его комнате показалось Джонатану более ясным и четким, чем обычно. Ему чудилось, что он почти способен видеть сквозь сияние свечей тьму снаружи.

Оригинал этого документа, письмо Ротье, перехватил портовый агент в Дувре, чьи подозрения теперь полностью подтвердились. Несомненно, донесение шпиона его хозяевам в Париже, тем, кто платит ему республиканским золотом. Только донесение это утратило смысл: теперь все знают, что Пюизе получил все, чего просил.

Ну а более позднее письмо? Черновик которого он нашел на столе Ротье? Джонатан достал свою копию. На двух листках, так как уместить ее на одном он не сумел. Он начал с первого, и дешифровка потребовала больше времени, так как переписывал он в большой спешке. Почти лихорадочно он ставил номер созвездия и греческую букву возле каждой звезды с величиной, указанной неверно. Он еле заметил, что полночь наступила и миновала, голова у него разламывалась, свечи почти догорели. Но вскоре он перестал все это замечать. «L’expédition à destination de la Bretagne quittera Portsmouth le 17 juin. Quatre mille soldats royalistes, payés et armés par les Anglais, débarqueront aux environs de Carnac. Date prévue le 24 juin…»

Теперь он осознавал только нарастающее чувство отчаяния и гнева, и беспомощности по мере того, как он писал и переводил: «Экспедиция в Бретань отплывет из Портсмута 17 июня. Четырехтысячный отряд роялистов, оплаченных и вооруженных англичанами, должен высадиться вблизи Карнака. Примерно 24 июня…»

И еще.

«Des bruits non-confirmés courent: une armée sous Tinténiac sera transportée par mer jusqu’à l’estuaire de la Vilaine en vue d’attaquer Hoche du côté est».

«По неподтвержденным слухам, армия под командованием шевалье де Тентиньяка будет доставлена морем до эстуария Вилены, чтобы атаковать Гоша с востока».

Он задумался. Для всего этого все-таки могло быть объяснение: ложное донесение, посланное Ротье по распоряжению его английских хозяев, чтобы сбить с толку правительство в Париже.

Но Джонатан не находил причины усомниться в правдивости донесения. Он же знал, что экспедиция отплыла именно семнадцатого и численность ее составляла четыре тысячи солдат émigrées. Место высадки, столь поначалу засекреченное, теперь было достаточно известно. Карнак. Опять-таки как указано в донесении.

Сообщение Роялистскому Агентству. Он уцепился за эту мысль, словно пытаясь сохранить рассудок, хотя и понимал, что больше в это не верит. Будь так, почему произошло бы остальное? Убийства девушек. Кража его письма. Пытка его сына…

Письмо графу д’Артуа и его замшелым роялистам, грезящим в изгнании о несбыточном возвращении к великолепию былого? Ну нет. Оно предназначалось для куда более беспощадного врага.

Когда Ротье отправил это донесение? Так, чтобы республиканская армия успела устроить встречу ничего не подозревающим отрядам роялистов? Если так, того, что лежит на его столе, достаточно, чтобы оправдать принятие мер на высочайшем уровне.

На следующий день Джонатан вошел в здание Министерства внутренних дел, едва привратники успели отпереть парадные двери. В одной руке он держал «Мифологию», другой крепко сжимал свои копии писем Ротье и перевод расшифровки. Он заметил, что привратники поглядывают на него как-то странно. Он почти не спал в эту ночь, как и в предыдущие, был не брит и понимал, каким растрепанным должен выглядеть. Одежду он не сменял много дней. Но подобное теперь никакого значения иметь не могло.

Как ни рано он пришел, Джонатан знал, что человек, который был ему нужен, мог прийти еще раньше. Он направился прямо на второй этаж, где находились главные приемные и кабинеты.

— Товарищ министра у себя?

— Да, но он занят, мистер Эбси. Он…

Джонатан уже оказался у двери кабинета и постучал. Дверь открыл клерк и растерялся, увидев его. Товарищ министра, Джон Кинг, стоял у своего стола, внимательно просматривая какие-то бумаги. С некоторым раздражением он оторвался от них и сказал:

— Эбси? Что такое? Вам повезло, что вы меня застали. Вскоре у меня встреча со статс-секретарем.

Мысли Кинга явно были заняты чем-то своим, но хотя бы он не проявил прямой враждебности, как опасался Джонатан. Шагнув к нему, Джонатан сказал:

— Сэр, мне необходимо поговорить с вами. Дело неотложной важности.

Кинг нахмурился.

— Только покороче, хорошо?

— О высадке в Бретани, сэр. Я крайне опасаюсь, что произошло предательство.

Рот Кинга открылся и закрылся. Сначала он словно побледнел, но затем его лицо побагровело. Ланкаширский акцент прозвучал еще более резко, когда он пробурчал:

— Как это, по-вашему, высадка в Бретани была предана, черт побери?

— Некоторое время я следил за действиями подозреваемого шпионского гнезда, сэр. В Лондоне есть компания французских émigrées, астрономов, и один из них посылает донесения в Париж, замаскированные под списки звезд. Одно из этих писем было перехвачено.

— У вас есть эти письма?

— Копии, сэр. Единственный оригинал был у меня украден.

Кинг швырнул на стол бумаги, которые просматривал.

— Кем?

— Не знаю, сэр. — Джонатан закашлялся. — Но тот, кто украл его из моего стола, знал, что оно у меня, и знал о его важности. Я с самого начала подозревал, что оно зашифровано, но расшифровать его сумел только сейчас. Французский астроном, посылающий их, якобы работает на нашу секретную службу, но он ее предает. У него есть книжка с мифами, «Мифология» Лефевра, и с ее помощью он превращает свои донесения в списки звезд. И одно его письмо содержит точные указания даты и места высадки в Бретани экспедиционных сил, а также их численности. Копия у меня с собой.

Он протянул свои листы, но товарищ министра их не взял, а только сверлил Джонатана пристальным взглядом. В самом начале их разговора он сделал знак своему клерку уйти.

Ошеломленное молчание Кинга Джонатан счел подбадривающим. Осмелев, он продолжал:

— А еще девушки, сэр. Их убивали. Один из этих французов в припадке болезни отправляется искать шлюх и оделяет их золотыми монетами, сэр, из тех, что присылаются из Парижа в уплату за донесения. Но его сообщники, понимая, что из-за своего недуга он может их выдать, выслеживают девушек, убивают их и забирают монеты…

Он смолк, потому что Кинг все еще сверлил его немигающими глазами. У Джонатана упало сердце. Он осознал, что означает этот взгляд, он видел его прежде.

— Вы совсем помешались, Эбси?

Джонатан провел пальцами по растрепанным волосам.

— Я понимаю, сэр, это все выглядит не слишком правдоподобно, но важно другое. Республиканское правительство в Париже осведомили о дате прибытия роялистской экспедиции, о месте высадки… Вот взгляните. — Он вновь протянул свои листы. — Пюизе предали, сэр, и, возможно, его уже не удастся вовремя предупредить.

Лицо товарища министра потемнело от раздражения. Даже не взглянув на листы в руке Джонатана, он сказал звучно:

— Граф де Пюизе и его войско не были преданы, Эбси. Напротив, высадка в Бретани состоялась с полнейшим успехом.

Настала очередь Джонатана онеметь. Потом он повторил дрожащим голосом:

— Состоялась с полнейшим успехом? Вы уверены?

— Разумеется, я уверен. — Кинг гневно кивнул на стол, куда бросил бумаги, которые читал, когда вошел Джонатан. — Известия доставил на заре офицер, прибывший с депешами прямо из Киберонской бухты. Он добрался до Дувра вчера вечером. Граф де Пюизе и его люди благополучно высадились на прошлой неделе вблизи Карнака. Скверная погода задержала их, но в остальном все прошло точно по плану, и они не встретили ни малейшего сопротивления. Генерал Гош и его республиканцы находились вдали от побережья и ничего предпринять не могли.

— Но эти письма, — сказал Джонатан с отчаянием, — эти письма тем не менее посылались, я твердо убежден. И, наверное, есть и другие. Этот шпион все еще на свободе и притворяется, будто работает на англичан.

— Бога ради, Эбси! Какие доказательства у вас есть? — Кинг схватил листы Джонатана, «Мифологию» и сердито оглядел их. — Письма, написанные вашей рукой? Книжка для детей?

— Но было же золото…

— Где оно?

Джонатан промолчал. Товарищ министра прищурился на него.

— Пожалуй, Эбси, с этой минуты вам лучше держать эти нелепые бредни при себе. К счастью, бретонская экспедиция находится в более надежных руках, нежели ваши. Не вмешивайтесь в то, чего не понимаете. Пожалуй, мне следует поговорить с Поллоком о вашем будущем в этом департаменте. Слишком долго я был терпелив с вами и с теми, кто вас выгораживал. Атеперь извините меня, мне надо заняться более важными делами. — Он направился к двери, но тут же остановился. — И позаботьтесь о своей внешности, любезнейший. Вы больше похожи на жестянщика, чем на чиновника Министерства внутренних дел. У вас такой вид, будто вы неделю не спали и не мылись.

Он энергичным шагом вышел из комнаты. Джонатан окаменел и продолжал стоять там, пока не вернулся клерк и не выпроводил его за дверь. Он все еще судорожно сжимал «Мифологию» и свои листы.

Так, значит, роялисты высадились благополучно. Депеши извещали о победе. И тем не менее Джонатан был абсолютно убежден в том, что Ротье — вражеский шпион. Может быть, второе письмо было перехвачено, как и первое…

Он стоял у двери приемной Кинга, прижимая ко лбу стиснутый кулак, а мимо туда и сюда пробегали клерки. «Прекрати, — пенял он себе, — прекрати терзать себя; смирись с тем, что ты ошибался. Будь рад, что ты ошибался».

Пошатываясь, он побрел к своему кабинету, а боль молотком стучала внутри его черепа. Одно теперь было несомненно: больше никто никогда не станет слушать его истории о французских шпионах и убийцах.

Обессиленный, утратив всякую надежду, Джонатан вернулся за свой стол, но для того лишь, чтобы вскоре вошедший туда Поллок, отводя глаза, сказал ему, что его обязанности просматривать внутреннюю почту снимаются с него немедленно, и теперь он должен заниматься только рутинным просмотром циркуляров Министерства внутренних дел, газет и отчетов из колоний. Этот кабинет ему придется покинуть. Доступ к конфиденциальным материалам, присылаемым в Монтегю-Хаус, для него теперь закрыт.

Медленно Джонатан собрал свои вещи. Он поставил все на одну карту и проиграл. Но внутри его по-прежнему жег гнев. Где-то в этом круге французских астрономов прятался убийца. Убийца его дочери. И вопреки Кингу, вопреки Поллоку, вопреки всей мощи британского правительства Джонатан намеревался его отыскать.

XXXVIII

Отправляйтесь, сударь, и оповестите наших Принцев о первом успехе нашей экспедиции. Скажите им, что скоро у них будет армия из 80 000 человек, готовых умереть за них. Я не могу сообщить подробности, ибо у меня нет ни единой свободной минуты. С этих пор я на несколько дней ограничусь тем, что буду писать шпагой.

Письмо генерала Пюизе Калонну, бывшему французскому министру финансов, проживаюшему в изгнании в Уимблдоне (датировано 27 июня 1795, Киберонская бухта, получено в Лондоне 6 июля и переслано Питту)

Под вечер в тот же самый день Пьер Ротье стоял в мастерской Персиваля Оутса, изготовителя очков, в Таусенд-лейн. Персиваль был занят с покупателем, и Ротье молча ждал своей очереди, глядя сквозь частый переплет выходящего на улицу окна на одноконную повозку, застывшую в ярких солнечных лучах.

Она остановилась перед подводой с углем. Разъехаться в узком переулке они не могли, и оба возчика осыпали друг друга руганью, требуя освободить дорогу. Ротье наблюдал за ними невидящими глазами. Покупатель выбирал новый монокль, и Персиваль обслуживал его с обычной своей внимательной обходительностью. В конце концов покупка совершилась к взаимному удовольствию и покупателя, и продавца. Покупатель заплатил и покинул мастерскую. Колокольчик над дверью громко звякнул раз-другой и затих.

Персиваль сверкнул на Ротье глазами за стеклами очков в проволочной оправе.

— Мосье Ротье. Такой сюрприз! Вы, вероятно, пришли за линзами телескопа, которые оставили для проверки?

Ротье, дергаясь, подошел к нему.

— Я должен был увидеть вас…

Персиваль ухватился за край прилавка.

— Идиот! Я же предупредил, чтобы вы никогда сюда не приходили. Никогда! Неужели вы не понимаете, что за мной следят?

Ротье попятился.

— Мне необходимо поговорить с вами. Я только что узнал, что мое письмо не дошло…

— Насколько мне известно, — Персиваль запер дверь, затем быстро выглянул в окно, оглядывая улицу, — экспедиция преуспела. Что произошло, Ротье?

— Я НЕ ЗНАЮ… — Ротье, казалось, напрягал всю волю, чтобы овладеть собой. — Я не понимаю. Я сделал то, что от меня требовалось. Я добыл важнейшие сведения, я отослал их вовремя через нового, как я думал, надежного посредника… Это ведь вы свели меня с Александром Уилмотом. Не так ли?

— Я устроил так, чтобы он пришел к вам, — резко ответил Персиваль. — Но затем вы сами решали, использовать ли его, как вам требовалось. Вот так. И я еще раз спрашиваю: что произошло? Вы сказали Уилмоту про важность вашего письма? О необходимости поспешить? Об осторожности?

— Да! Он обещал отправить его немедленно, а потом заверил меня, что отправил его!

— Где это письмо сейчас? Оно было перехвачено? Кто-нибудь еще располагает возможностью расшифровать его?

— Не знаю, Господи спаси и помилуй, я не знаю.

Персиваль молча уставился на него. Наконец, он сказал:

— От вас нет никакого толку, Ротье, вы это понимаете? — Он медленно вернулся за прилавок.

Ротье прошептал:

— Мне просто нужно еще немного времени. И, может быть, помощи.

— И какой еще помощи можете вы ожидать? — Персиваль вновь повысил голос. — Что еще можем мы сделать? Вам сообщили имена тех французских шпионов, агентов Шовелена, чтобы вы предали их по приезде в Англию. Добрые граждане Республики, Ротье, были принесены в жертву, лишь бы вы вошли в доверие к здешнему правительству. Но что вы с тех пор сделали?

— Я регулярно посылал письма нормальными способами. — Голос Ротье все еще оставался хриплым от напряжения. — Но кто-то начал наводить справки на почтамте. И я испробовал другой способ, но мое письмо было перехвачено…

— Что в нем говорилось?

Ротье потер ладонью наморщенный лоб.

— Разумеется, оно было зашифровано. О просьбе Пюизе об английском оружии и деньгах в поддержку высадки роялистов на западе Франции.

Персиваль пренебрежительно махнул рукой.

— Ну, не беда, даже если его расшифровали. Южные порты полнились такими слухами с начала мая из-за тамошних передвижений войск. Но, по вашим словам, вы послали другое сообщение, более важное, через Уилмота, и оно, очевидно, не дошло. Что было в нем?

— Предупреждение Парижу о высадке Пюизе. Место высадки, примерная дата, численность, оружие, корабли… Я дал его Уилмоту пятнадцатого июня. Господи, оно должно было достигнуть Парижа вовремя…

— В таком случае, — оборвал его Персиваль, — мы не слышали бы сегодня похвальбы об успехах роялистов. Как вы получили эти сведения?

— Косвенно, через Прижана…

— Одного из подручных Пюизе?

— Да-да… Меня связал с ним кто-то в Министерстве внутренних дел, клерк-шотландец, который стал надежным посредником после дела с шовеленовскими шпионами. Он считает, что мне можно доверять. Попросил меня навестить Прижана, проверить, всели еще он предан делу роялистов, и я сумел внушить Прижану полное доверие. Он рассказал мне все, что я хотел узнать.

— Но ваше известие не дошло.

— Да, — снова прошептал Ротье.

— Помогать вам я больше не могу, — коротко сказал Персиваль. — Два месяца назад я предупредил вас, чтобы вы больше сюда не приходили. Вы подвергаете опасности нас обоих. Ну а золото, которое я вам послал? Вы его получили?

— Да. Но мне необходимо еще…

— Больше для вас ничего нет. Фрерон сообщил мне незадолго до того, как связь оборвалась, что дальнейшие выплаты прекращаются, пока он не получит результаты. А теперь все мои связи с Парижем оборвались. Ни писем больше, ни золота.

Руки Ротье на прилавке сжались в кулаки.

— Персиваль, — сказал он, — умоляю! У вас должен быть какой-то способ связаться с ними. Вы должны сообщить Фрерону, и Тальену, и прочим, что я делаю все возможное. Вас они послушают. Мне необходимы деньги — платить осведомителям. Денег, которые вы дали мне прежде, надолго не хватит.

— Гражданин Фрерон, без сомнения, укажет, что люди, которым вы платите, мало что делают для Республики. А судя по тому, что я слышал, почти все ваши деньги уходят на поддержание Монпелье в роскоши. Августе и ее братцу надо научиться жить скромнее. Они привлекут внимание к себе, проживая в этом особняке в Кенсингтон-Гор. Я не могу снабдить вас еще золотом. Его у меня нет.

Кто-то дергал дверь мастерской. Они услышали, как заскрипела ручка.

— Уходите, — скомандовал Персиваль. — И больше сюда не приходите.

Он направился к двери с ключом в руке. Ротье взял шляпу и отошел от прилавка в ту секунду, когда Персиваль распахнул дверь и впустил нового посетителя, который, войдя, замигал, оказавшись в относительном сумраке мастерской.

Персиваль коротко кивнул Ротье, продолжая держать дверь открытой.

— Всего хорошего, доктор, — сказал он. — Я тотчас сообщу вам, когда заказанные вами очки будут готовы.

Ротье неверной походкой вышел на улицу, на мгновение ослепленный лучами солнца, клонящегося к закату, и направился к своей лошади, которую за монетку стерег маленький оборвыш. Он взял удила, но остался стоять, словно утратив способность двигаться. Его знобило под жаркими солнечными лучами.

Прошлым летом, в последние дни Террора, когда в Лондон ежедневно приходили вести о смертях многих из тех, кто ввергал его родину во все большие ужасы кровопролитий — Робеспьера, Сен-Жюста, Кутона, Энрио, — Ротье отчаянно надеялся услышать, что среди казненных был и Фрерон. Но Фрерон уцелел вместе с Тальеном и Баррасом, чтобы заполучить еще более влиятельный пост в правительстве. Их троих прозвали шакалами Республики, питающимися объедками людей, куда более великих в сравнении с ними. Хотя в Париже никто не осмелился бы даже прошептать это прозвище.

С Луи Фрероном, радикальным журналистом, который сумел оказаться среди членов Конвента, внушавших наибольший страх, Ротье познакомился, когда работал в Hôtel-Dieu, давным-давно, еще до падения Бастилии. Фрерон, пылавший идеализмом, писал для своей газеты «L’orateur du peuple»[24] о парижских больницах и ужасном положении бедняков. Ротье, преданный своему призванию, гуманный, доверчивый, восхищался деятельностью Фрерона и считал влиятельного политика своим другом. А потому, когда Августу обвинили в измене, к кому еще мог обратиться Ротье за помощью, как не к своему другу и товарищу Фрерону?

Фрерон ему помог, да, но за какую цену! Он сказал Ротье голосом, от беспощадности которого кровь стыла в жилах, что Монпелье позволят покинуть Францию живыми, только если он, Ротье, обещает раздобывать и отсылать из Лондона жизненно важные сведения об английских военных операциях. Ему подыщут посредника. А еще Фрерон предупредил Ротье, что в случае его неудач расплата за измену настигнет их, где бы они ни находились, и Августа умрет.

Вскоре после их приезда в Лондон Ротье, все еще уповавший, что этот кошмар кончится, что угрозы Фрерона растворятся в пустом воздухе, будто утренние туманы, которым предстояло стать такими привычными ему в месте их изгнания, получил письмо от изготовителя очков в Кларкенуэлле по имени Персиваль Оутс с извещением, что заказанные им линзы готовы и их можно забрать. Никаких линз Ротье не заказывал, но он все равно отправился по указанному адресу, и Персиваль сообщил, что он будет посредником между Ротье и его хозяевами в Париже. Ротье скоро убедился, что такой кроткий на вид изготовитель очков в безжалостности не уступает Фрерону. «ОТ ВАС НЕТ НИКАКОГО ТОЛКУ, РОТЬЕ!»

Презрительные слова Персиваля все еще звенели у него в ушах, но Ротье сумел совладать с собой и поехал не к себе домой, но по Чансери-лейн к полному оживления Стрэнду, где вновь оставил свою лошадь, на этот раз возле лавки на углу Картинг-лейн. Вскоре он вышел из нее с продолговатой кожаной шкатулочкой в руках. С некоторой осторожностью он поместил шкатулочку в карман сюртука, затем снова сел в седло и продолжил свой путь.

Час спустя Августа услышала, как Ротье вошел в дом. Она стремительно спустилась в кабинет, где он ее уже ждал. Он вытащил из кармана холщевый мешочек с завязками и отдал ей со словами:

— Золота тут очень мало. У Персиваля его больше нет. И тут все, что оставалось у меня. Вы поняли? У него золота больше нет.

Ее взгляд преисполнился презрения.

— Итак, вы потерпели неудачу даже в этом! Я полагала, что ваше последнее письмо было благополучно отослано этим английским астрономом.

— Нет. Оно не дошло до Парижа вовремя или вообще не дошло. Разве вы не слышали, что высадка роялистов увенчалась успехом?

Сжимая монеты, Августа резко повернулась, чтобы уйти. Ротье протянул к ней руки, его лицо исказилось отчаянием.

— Августа, прошу вас! Я должен поговорить с вами о другом.

Она выжидающе остановилась, но промолчала.

— У меня тут есть кое-что, — продолжал он поспешно, — пожалуй, вам следует держать его всегда при себе. — Он вновь опустил руку в карман длинного сюртука и достал кожаную шкатулочку, купленную в угловой лавке на Картинг-лейн. И протянул ее Августе. Она поглядела, но не протянула руки, и потому он открыл шкатулочку сам. В ней лежал миниатюрный кремневый пистолет с медным стволом и медной же рукояткой, завершавшейся головой леопарда.

— Мы в такой опасности? — еле выговорила Августа. — Фрерон может достать нас даже здесь?

— Предосторожность, только и всего, — быстро сказал Ротье.

— Предосторожность… — Она недоверчиво покачала головой. — Вы пугаете меня, Пьер. Боже милосердный, как вы меня пугаете!

Он быстро положил открытый футляр на ближайший столик и шагнул к ней, словно чтобы ее утешить. Но она попятилась от него к двери, а ее руки протянулись, чтобы оттолкнуть его.

— Вы заверяли меня, что здесь мы будем в безопасности. Вы солгали мне. Вы солгали.

XXXIX

Искусство жизни в том, чтобы смирять

Боренья разума. В погоне вечной

За знанием он силы тела

На голод обрекает. А в покое

Клинок свои обращает на себя

И муки, неведомые телу,

Жизнь омрачают.

ДЖОН АРМСТРОНГ. «Безумие» (1744)

После катастрофического разговора Джонатана с Джоном Кингом Поллок отвел его во флигель Министерства финансов, где Министерству внутренних дел были предоставлены помещения, так как война потребовала увеличения числа клерков. Теперь Джонатану предстояло работать тут. Начальник канцелярии, отводя глаза в сторону, заверил его, что он по-прежнему будет заниматься важнейшими вопросами министерства, что его обязанности по-прежнему крайне существенны. Однако Джонатан, слишком опытный, чтобы поддаться такому обману, прекрасно понимал, что кроется за всем этим. Ему больше не будут доверять секретные документы. Его карьера пошла прахом.

Еще Поллок, спохватившись, предупредил его, что Абра-хем Лакит больше не будет исполнять его поручения. Пожалуй, это неплохо, подумал Джонатан. Для Лакита. Тем не менее он удивился, обнаружив, насколько ему будет не хватать этого помощника, его бойкой уличной болтовни и безыскусной тщеславности.

Потом Поллок удалился почти с облегчением. Конечно, подумал Джонатан, старику горько видеть своего прежнего протеже настолько униженным.

Младший клерк получил распоряжение ознакомить Джонатана с тем, чем ему предстояло заниматься: главным образом копировать общие инструкции Министерства внутренних дел его представителям в графствах, а также читать и заполнять циркуляры о крамоле — от них, значит, никуда не денешься. Джонатан сидел в своем новом кабинете, даже еще более тесном, чем прежний, и смотрел на врученные ему клерком бумаги. Требовалось составить резюме бесконечного донесения какого-то колониального чиновника, каковое надлежало разослать в копиях по разным департаментам. В этом ворохе Джонатан обнаружил и несколько собственных писем.

В пять часов он покинул Уайтхолл и направился к Хангерфорд-Стейрс, где мужчина лет тридцати пяти со впалыми щеками и жидкими соломенного цвета волосами ждал, привалившись к бочкам, поставленным у речного парапета.

Увидев Джонатана, он выпрямился и, когда Джонатан подошел ближе, сказал:

— Долгонько не виделись, мистер Эбси.

Действительно, долгонько: прошел почти год с тех пор, как Джонатан в последний раз воспользовался услугами этого человека, Джеймса Стимпсона, осведомителя и шпиона по собственному почину. Когда-то Стимпсон постоянно работал на правительство, осведомляя Министерство внутреннихдел, когда его возглавлял Дандес, о деятельности радикального Лондонского Корреспондентского общества, в которое проник под личиной горячего сторонника идей общества. Но полтора года назад ему пришлось в суде давать показания против двух членов общества, арестованных за подстрекательство к бунту, и с тех пор, поскольку его истинная роль стала радикалам известна, он уже не годился для подобной работы, и его лишь время от времени нанимал какой-нибудь лондонский магистрат или кто-то вроде Джонатана. Стимпсон не уставал горько сетовать на столь очевидную несправедливость и отсутствие какого-либо вознаграждения за его доказанную лояльность. Как осведомитель он общался с разными компаниями, в том числе и достаточно темными, но отличатся хорошим чутьем на сплетни и слухи, умением оставаться неприметным в любой среде и еще — постоянной потребностью в деньгах.

Он с достаточным интересом слушал, когда Джонатан тут над рекой, где в ушах у них звучали хриплые голоса лодочников и крики чаек, предлагал ему заняться наблюдением над émigrées Монпелье в Кенстингтон-Гор, одновременно наводя справки об их домашней жизни и знакомых. Стимпсон кивнул: ничего записывать ему не требовалось, его память, как припомнил Джонатан, была безупречной.

— Кто-нибудь особый, мистер Эбси?

Джонатан поколебался. У него были основания подозревать — или же считать ни к чему не причастным любого из них. Но ведь он, несомненно, что-то проглядел, что-то упустил…

— Доктор по фамилии Ротье, — сказал он. — Ральф Уоллес — слуга. Бывший священник по фамилии Норленд. Уволенный из флота моряк, немой — Вильям Карлайн. Все слуги англичане, но только грамотные, начитанные. — Он вспомнил притчу Блейка. — Наблюдай за ними всеми, не покажется ли что-нибудь подозрительным, не прячут ли они что-либо. И не допусти, чтобы кто-нибудь догадался, чем ты занимаешься. И никому не упоминай мое имя.

Стимпсон кивнул.

— Я так и полагал, — сказал он, — не то вы бы сами этим занялись.

Затем он повторил все имена и поторговался о цене. Они договорились о встрече через неделю, и Стимпсон размашистой походкой удалился от реки по Друри-лейн.

Джонатан направился в другую сторону — к Адам-стрит за Стрэндом. Он зашел в трактир под названием «Три бочки» и тотчас увидел в углу того, с кем был должен встретиться тут. Толлис, в прошлом его коллега в Министерстве внутренних дел, а теперь клерк в Адмиралтействе.

Толлис (старше Джонатана, сутулый, словно бы телесно изнуренный непродвижением по службе и злостью на неумолимую иерархичность Адмиралтейства) налил Джонатану вина и сказал:

— Я сделал то, о чем ты просил в своем письме. Проверил сведения о бывшем военном моряке по фамилии Карлайн. Он служил интендантом на корабле Кросби «Сердце дуба», но был отстранен два года назад по подозрению в маклевании со счетами.

— Нет, — сказал Джонатан. — Этого не может быть. Он был уволен год назад и выпорот вдобавок.

— Два года назад. Без всякого сомнения. — Толлис глотнул вина. — И интенданты порке не подлежат. Этот Карлайн предположительно подделал список команды и присваивал жалованья и пособия, получаемые на несуществующих людей. Обычная интендантская хитрость, но он от начала и до конца твердил о своей невиновности. И вина его доказана не была, так что он был только отстранен, хотя, полагаю, по сути, это мало чем отличается от увольнения, о котором говорил ты. Но чтобы его выпороли? Нет.

Джонатан закашлялся. Его горло все еще давало о себе знать, особенно в дымном воздухе трактира.

— А что с ним произошло потом? Ты не знаешь?

Толлис порылся в кармане и вытащил листок бумаги.

— Вот адрес в Портсмуте, по которому были отосланы его флотские документы. Я переписал его для тебя. Ничего больше о нем в архиве Адмиралтейства нет. — Он отдал листок Джонатану, который засунул его в карман, не читая, устало признавая еще одну неудачу, еще одно сведение, которое навело на ложный след, если вообще не было чистой ложью. Он снова закашлялся, а Толлис откинулся на спинку стула, глядя на него с любопытством. — Значит, все еще ищешь шпионов, Эбси? Все еще расследуешь эти письма?

— Письма, — сказал Джонатан, — больше ко мне отношения не имеют.

— Но ты ведь хорошо делал свою работу?

Джонатан уже встал.

— Я слишком отдался ей, — сказал он. — Мне сказали, что я воображаю невесть что. Возможно, так и было. Возможно, так и есть.

На следующее утро город Портсмут вновь самым неприятным образом напомнил Джонатану о своем существовании, когда, подойдя к своему новому служебному столу, он нашел там письменный приказ начальника канцелярии с распоряжением незамедлительно отправиться туда, чтобы продолжить расследование о подстрекательских листках, которое он оставил незавершенным. «Будьте так любезны заняться этим делом лично без дальнейшей рассылки писем».

К приказу был приложен список лиц, которые уволились с портсмутской верфи без видимой причины примерно в то время, когда появились подстрекательские листки. Поллок требовал, чтобы он опросил комиссара порта и контролера и вернулся бы с точными сведениями о каждом, значащемся в списке, приготовив две копии — как для Министерства внутренних дел, так и для Совета Адмиралтейства. Джонатан сидел, сжимая голову в ладонях, и прикидывал, сколько дней займет это поручение — дней в дороге, дней копания в ворохах официальных документов и в путанных списках служащих, а ответственные чиновники, уж конечно, встретят его в штыки и ни в чем не пойдут ему навстречу в обычной манере тех, кто опасается, что вездесущее Министерство внутренних дел не одобрит то, как они выполняют свои служебные обязанности. Он будет отсутствовать неделю, а может быть, и дольше. И убийца его дочери получит дополнительное время, чтобы замести свои следы.

XL

Несмотря на ужасные горести, постигшие значительную часть жителей Парижа, в остальном столица дышит преуспеянием. Прекрасный пол блистает не хуже прежнего, и мы видим породистых лошадей в великолепной сбруе, влекущих щегольские кареты (хотя и в малом числе из-за дороговизны фуража).

Письмо в «Массачусетский журнал» (1795)

Умирая от холода и голода,

Люди, чьи права украли,

Как тихо вы ропщете,

Пока наглые богатеи,

Кого по доброте вы пощадили, Буйно ликуют.

СИЛЬВЭН МАРЕШАЛЬ. «Песня предместий» (1795)

Был полдень седьмого июля, того самого дня, в который Джонатан Эбси получил строгий приказ посетить Портсмут. Сорокашестилетний Пьер Лаплас, былой светоч Académie Royale des Sciances[25] до ее разгона вождями Революции как элитарной и бесполезной, целенаправленно шел по рю де Ришелье. То и дело его чуткие ноздри подергивались, прельщенные аппетитными полуденными запахами, которыми веяло из элегантных ресторанов поблизости, ибо именно в этом квартале депутаты Республиканского Конвента предпочитали подкреплять днем свои силы. По улице мчался щегольской экипаж, без сомнения, доставляющий очередного из вождей Республики, поборников равенства, к его трапезе. Лаплас отскочил в сторону, чтобы колеса, разбрызгивающие лужи, оставленные вчерашним дождем, не загрязнили его костюм. Он поспешил дальше.

Лишь накануне, отправившись по делам, к счастью, в тот раз — в экипаже, он проехал мимо улицы, ведущей из нищего предместья Сент-Антуан. На углу он увидел булочную, где оборванные мужчины, женщины, да и дети тоже, босые, толпились в очереди за своим скудным пайком. Их лица осунулись от голода, в глазах стыло отчаяние.

Лаплас как муж науки находил такое положение вещей весьма интересным, поскольку в целом, казалось ему, ровно ничего не изменилось. Бесспорно, в годы Революции случались всякие пертурбации. Он и сам в декабре 1793 года попал в проскрипционные списки и спешно удалился в изгнание в Мелён. Вернуться он осмелился только после смерти Робеспьера. Все эти смерти, все перипетии борьбы за власть — и что теперь?

Бедняки все еще голодают. Люди у власти присвоили себе уравнительное наименование «депутат» и заявили, что всего лишь представляют народ. Но выглядят они не менее упитанными, чем прежде аристократы.

Он тщательно все это взвесил. «Сначала было свержение тиранической монархии, — сказал он себе, — а теперь следует реакция против Революции, так как она породила собственных тиранов: Марата, Дантона, Робеспьера. Что дальше, хотел бы я знать? Беспорядки и голод охватили всю страну. Возможно, да, совершенно возможно, что в согласии с законами Вселенной скоро появится новый тиран».

Год назад он написал и опубликовал толстый том под названием «La Théorie des satellites de Jupiter»[27], в которой продемонстрировал, что эксцентричности и наклоны планетарных орбит в их отношении друг к другу всегда будут незначительными, константными и самокорректирующимися. Эту теорию он с порядочным удовлетворением использовал, чтобы лишний раз подтвердить свою веру в исходную стабильность планетарной системы во всей ее полноте. Он был убежден, что сумел бы установить вероятность также и исторических событий, если бы в его распоряжении были все научно определяемые факторы.

Ему пришлось вновь посторониться, когда из ресторана прямо на его пути высыпала пугающая компания jeunesse dorée[28], явно пьяная, готовая к буйствам. Лаплас, чей отец смиренно изготовлял сидр в Нормандии, презирал их, так как юноши эти были богаты и потому избегали призыва в Национальную гвардию. Многие были сыновьями или племянниками депутатов. Они щеголяли в своей особой форме: сюртуки без фалд, тесные панталоны, сапоги с короткими голенищами и пышно повязанные галстухи. Волосы свисали длинными прядями над ушами, остальные заплетались в косицу у затылка. Они поигрывали либо форейторскими кнутами, либо короткими тростями, начиненными свинцом. Обычной их добычей становились бедняки, особенно если они подозревали в них бывших революционеров.

Теперь они приступили к очередной забаве, швырнув красный колпак свободы в сточную канаву и заставляя прохожих плевать на него. Когда мужчина в годах отказался, они сунули его головой вниз в колоду с водой для лошадей и предоставили ему самому выбираться из нее, перепуганному, захлебывающемуся. Лаплас подобно многим перешел на другую сторону улицы и поспешил дальше. Мысленно он готовил новые добавления к самому последнему своему труду «Exposition du système du monde»[29].

— Каждое событие, — бормотал он себе под нос в такт стуку своих каблуков по тротуару, — определяется общими законами Вселенной, и, вероятно, относительно в нашем сознании…

Например, этот старик. Знай он, что прямо за углом наткнется на jeunesse dorée, то не пошел бы по этой улице. Но как только они его увидели, дальнейшие события стали неизбежны. Когда-то Лаплас приготовил доклад для Académie, доказывающий, что можно точно предсказать исход игры в кости, если досконально знать каждый фактор: вес кости, точное движение руки в броске, силу этой руки и силу, вложенную в каждый бросок.

— Большее или меньшее наше постижение константных факторов, — сказал он вслух, продолжая путь, — и составляет их относительную возможность. И эта стабильность в системе мира, обеспечивающая его существование, принадлежит к наиболее значимым среди всех феноменов. Как и утверждал Исаак Ньютон. Да-да…

Довольный своими мыслями, он поклялся записать их все, едва вернется к себе домой и разделит второй завтрак с женой Мари-Шарлоттой, на двадцать лет моложе него, и шестилетним сыном.

Но сначала ему предстоит доставить весьма интересное письмо.

Все утро он проработал в Бюро долгот, которое в этом году учредило правительство Республики для решения всех вопросов, связанных с навигацией и астрономией. Какая удача, что Республика наконец признала, что ей нужны ученые — «les charlatans-modernes»[30] по словам Марата, — чтобы обеспечивать ее армии все более и более смертоносным оружием и вести ее военные корабли по морям, кишащим ее врагами.

В течение утра он получил несколько писем. Одной из многих досад, чинимых войной, были и задержки его драгоценной почты на несколько дней, а то и недель. Вот, например, послание, которое нынче утром он получил от лондонского астронома-любителя по имени Александр Уилмот. Уже некоторое время они с Уилмотом вели плодотворную переписку касательно орбит лун Юпитера. Но вот это письмо добиралось до него три недели вместо положенных четырех дней.

И, разумеется, будет еще задержка, потому что письмо написано по-английски, и его должны ему перевести. Вот сейчас он и несет это письмо к ирландцу, который переводит для него всю его английскую почту. Никлас Маджетт состоял переводчиком при французском Адмиралтействе, переводя английские документы и газеты. Маджетт, как знал Лаплас, был способнейшим лингвистом с достаточным запасом научных знаний, то есть можно было не сомневаться, что он точно передаст все нюансы в столь долго ожидаемом письме Уилмота.

Маджетт, когда Лаплас вошел к нему в кабинет, выглядел замученным и вовсе не обрадовался ему, но Лапласа это не заботило.

— Возможно, я доберусь до него дня через два-три, — буркнул Маджетт.

Лаплас смерил его холодным взглядом.

— Прошу обеспечить, чтобы перевод этого письма лежал на моем столе в Бюро завтра утром в девять часов. — Он повернулся, чтобы уйти, но вдруг остановился. — Ах да! Оно было в том же пакете. Еще одно из писем Тициусу.

Его удивило и слегка заинтриговало то, как Маджетт словно бы побледнел при упоминании неизвестного мэтра Тициуса. В прошлом были и другие такие письма, и всякий раз они производили на Маджетта подобное же впечатление. Лаплас подошел поближе к ирландцу, когда Маджетт, вскрыв письмо, разложил его на столе. Лаплас увидел список звезд с обозначением их яркости и внимательно на него прищурился.

— Как странно, — сказал Лаплас. — Некоторые цифры вопиюще неверны.

Маджетт кивнул. Он все еще был бледен, но, казалось, его снедало лихорадочное волнение. Он не мог оторвать глаз от списка звезд.

Лаплас пожал плечами и снова направился к двери. Ирландцы эксцентричны и эмоциональны. Всем известно, что ирландцы в Париже — в настоящее время их тут поселилось порядочное число — оказались здесь потому, что не терпели английское правительство Вильяма Питга. Но такие, как Маджетт, были умны и приносили пользу.

Лаплас приоткрыл дверь. Затем обернулся.

— Вы позаботитесь, чтобы это письмо было готово для меня к завтрашнему утру в Бюро? — напомнил он. — Оно и так уже слишком задержалось. А оно крайне важно.

— Да-да, — нетерпеливо пробормотал Маджетт, не отрывая глаз от списка.

Лаплас сердито вышел, громко хлопнув дверью.

Письмо Александра Уилмота Пьеру Симону Лапласу о лунах Юпитера сиротливо лежало на столе Маджетта, а ирландец, занимавшийся обработкой секретных сведений для французского правительства, вытащил из ящика стола небольшую книжку — «Мифологию» Лефевра — и торопливо развернул ее рядом с письмом мэтру Тициусу. Затем достал с книжной полки астрономический справочник о величинах звезд и принялся быстро делать пометки возле названий некоторых звезд в письме. Покончив с этим, он начал внимательно листать «Мифологию», ведя пальцем по странице вниз. На чистом листе он писал:

«Экспедиция в Бретань отплывает… четыре тысячи роялистов… Карнак…»

— Слишком поздно! — с горечью воскликнул он. — Слишком поздно! — и торопливо продолжил расшифровку.

«Непроверенные сообщения… Тентеньяк… Вилена…»

А!

Он сдвинул все в сторону, написал короткую записку, сложил ее и запечатал. Подошел к двери, открыл ее и нетерпеливо позвал рассыльного.

— Доставишь сейчас же Луи Фрерону.

— Но, сударь, Конвент как раз заседает…

— Мне все равно. Пусть даже Фрерон произносит речь. Доставь это ему, и НЕМЕДЛЕННО.

Часть четвертая
10 июля — 28 июля 1795

XLI

Вы, верные жители Бретани, почтившие меня своим доверием, убедитесь ныне, что оно не было обмануто. Андийское правительство, тронутое вашей стойкостью и несчастьями, исполнило вашу просьбу. Армия прибывает для подкрепления ваших усилий, и я доставляю вам всю помощь и поддержку, какие вам требуются.

Французские офицеры и солдаты, подобно вам четыре прошедшие года сражавшиеся за своего Короля, теперь поспешают присоединиться к вам, и вскоре ваши принцы возглавят ваши непобедимые колонны.

Жозеф, графде Пюизе, главнокомандующий Призыв к католической эмигрантской армии Бретани

Карнак (июль, 1795)

Более чем в двухстах пятидесяти милях от Парижа вспененные морские валы обрушивались на зубчатые скалы бретонских берегов, когда английский конвой, гонимый ветром с той минуты, как он покинул убежище Киберонской бухты, осторожно обогнул мыс Сен-Жильда и направился в относительно тихий залив, смыкавшийся с эстуарием Вилены. На борту английских кораблей находились шевалье де Тентеньяк и его армия из трех тысяч уроженцев Бретани, только что набранных в Карнаке. Настроение у них было самое бодрое.

Республиканский флот все еще был заперт в Лориане кораблями лорда Бридпорта. Граф де Пюизе занимал надежную позицию на Киберонском полуострове со своей армией роялистов émigrés, непрерывно пополнявшейся тысячами бретонцев, торопившихся присоединиться к нему. Уже Пюизе взял три форта, а отряды шуанов, его союзников, удерживали важнейшую крепость Оре. Республиканская армия никак не давала о себе знать. Гош, по слухам, находился далеко в Ландеване, присмирев в ожидании подкреплений.

Быстрое скоординированное наступление роялистов, возглавляемое Пюизе с юга, и этой армией Тентеньяка с востока, могло в ближайшие дни покончить с нерешительными силами Гоша.

Даже и в относительно защищенном заливе море бурлило течениями и все еще подстегивалось не стихшими ветрами, которые задержали высадку первой экспедиции в Карнаке. Тем не менее английские транспортные суда, показав великолепное искусство навигации, вскоре уже встали на якорь под укрытием мыса. Воздух гремел от лязга тяжелых якорных цепей и резко отдаваемых команд: английские магросы, полные презрения к этим иностранным новобранцам, спускали шлюпки и доставляли бретонцев, в большинстве все еще страдавших от морской болезни, на берег их родной земли.

Наконец все солдаты были доставлены на берег. Выглядели они скованными и неуклюжими в своей предоставленной англичанами форме — алых мундирах и черных широкополых шляпах. Пока они скучивались на пляже, их офицеры, все émigrées роялисты, одетые в белые мундиры былой армии Бурбонов, разъезжали верхом вдоль их хаотичных рядов и криками, размахиванием шпаг, а иногда и оплеухами мало-помалу кое-как умудрились построить своих новобранцев в подобие военных колонн, между которыми расположились повозки обоза и пушки на запряженных лошадьми платформах. К полудню армия Тентиньяка, получившая официальное название «Compagnie Bretonne»[31] была готова покинуть этот открытый всем ветрам в липкой грязи берег, где Вилен впадает в море.

Ноэль-Франсуа Прижан, разведчик, агент и советник экспедиции, направил свою лошадь к каменистому обрыву. Он вдыхал морской воздух и одобрительно смотрел вниз на колонны солдат, медленно поднимающиеся от пляжа по грязной дороге, которой пользовались рыбаки и крестьяне. Да, конечно, они — зеленые рекруты, но тем не менее полные боевого духа. Перед отправкой с Киберона они прошли краткое обучение, как обращаться со своими английскими мушкетами, и многие все еще мучились с ними, но они говорили своим офицерам: «У нас же есть штыки. И наши кулаки. Vive le Roi![32] И силы у них хватало, у этих крепких, закаленных молодцов. Он заметил, что они уже шагают в ногу за своими fleur-de-lys[33] знаменами, хотя дорога вела вверх, а их ранцы были очень тяжелыми. Они несли на спинах шестидневный запас провизии, достаточный, чтобы добраться до Ландевана и Гоша и, надо надеяться, толкнув en route[34] на восстание всю область. До сих пор не раздался ни единый вражеский выстрел, и нигде не было видно ни одной живой души. Кое-где виднелись одинокие каменные крестьянские лачуги, но они выглядели опустевшими. Их обитатели предположительно попрятались, опасаясь любых солдат, на чьей бы стороне те ни воевали.

От змеящейся колонны отделился всадник на вороном коне и пришпорил его, направляясь к Прижану на обрыве. Это был шевалье де Тентеньяк. Худощавый, стройный, с аристократическим лицом, он в своем белом бурбонском мундире являл разительный контраст Прижану в его широком коричневом плаще, с длинными черными волосами, которые разметывал ветер. Эти двое были старыми товарищами: они вместе работали как английские агенты в шпионской сети с центром на Джерси до того, как Тентеньяк, прошедший военную выучку, вступил в роялистскую армию под командой Пюизе.

Прижан кивнул, здороваясь со своим другом, и указал на длинную, ровно движущуюся колонну внизу.

— Все идет прекрасно! — воскликнул он. — Скоро вся Бретань будет нашей. И, кто знает, меньше чем через месяц мы двинемся на Париж.

Тентеньяк улыбнулся.

— С тремя тысячами необученных новобранцев? Навряд ли.

Прижан нетерпеливо мотнул головой. Тентеньяк отличался отвагой, тут сомнения быть не могло. Но, на вкус Прижана, пожалуй, страдал излишней осторожностью и чрезмерной предусмотрительностью.

— Три тысячи? — сказал он. — Погоди немного. К нам хлынут несмирившиеся бретонцы. К нам присоединится вандейская армия Шаретта. Генерал Гош — когда и если он снизойдет появиться — только взглянет на то, что его ждет, бросится наутек в сторону востока со всей быстротой, на какую способен.

Прижан с одобрением провожал взглядом грохочущие повозки, нагруженные ящиками с боеприпасами, укрытыми парусиной от сырости. За обозом следовали две тяжелые шестифунтовые пушки на платформах в сопровождении десятка пушкарей из артиллерийской бригады Роталье, уцелевшие после фландрского разгрома.

— Гош не трус, — негромко сказал Тентеньяк.

— Как и те вон там внизу. — Прижан широким жестом указал на марширующую колонну. — И мы же на нашей родной земле. У себя на родине. Вперед, шевалье. К победе!

Тентеньяк улыбнулся и слегка кивнул в знак согласия.

— Не премину, будь уверен!

Их на мгновение озарила одинаковая надежда. Затем Тентеньяк пришпорил своего коня и рысью спустился по травянистому склону, чтобы занять свое место во главе первой колонны, — великолепный, в белом мундире, перепоясанном алым шарфом.

Ноэль-Франсуа Прижан поглядел назад, туда, где английские суда уже выходили в океан, чтобы присоединиться к флотилии Уоррена, стоящей на якоре в Киберонской бухте. Затем он отхлебнул из пузырька, в котором хранилась микстура, прописанная ему добрым доктором Ротье в Лондоне, после чего вслед за Теньтеньяком спустился на дорогу.

XLII

Не будем полагаться ни на кого, кроме Бога и нас самих, ибо повторяю снова и снова: не осталось никого, кому мы могли бы довериться.

Майор Колверт. О поражении британской армии в Голландии (1795)

Был вечер четырнадцатого июля. Джонатан Эбси стоял в коридоре второго этажа гостиницы «Джордж» на Хай-стрит, самой оживленной улицы Плимута, и почти в отчаянии указывал на номер у себя за спиной — его номер, где он против воли уже прожил шесть дней, где сгущающийся сумрак почти не рассеивали две догорающие свечи, которые еле мерцали на столе у окна.

— Мне нужны еще свечи, — сказал Джонатан. — Свечи, чтобы писать.

Пожилой слуга, с которым он разговаривал (Джонатан уже пришел к выводу, что старик глуховат), стоял, почесывая лоб под седым париком. Затем его растерянное лицо внезапно оживилось.

— Свечи, — сказал он. — Чтобы писать. Ну, прямо как морские офицеры. Чуть сойдут на берег, так тут же чиркают пером по бумаге. Приказы, распоряжения, запросы… — Он недоуменно покачал головой.

— Да, — сказал Джонатан. — Послушай. Мне к утру нужно написать отчет и письма. Можешь принести мне свечи и чернила? Сейчас же!

— Свечи и…

— Чернила, — повторил Джонатан. Почти вне себя он вытащил несколько монет. — Свечи и чернила!

Слуга взял деньги, поспешно подергал себя за пряди волос в знак повиновения и повернулся, чтобы уйти.

— Захвати еще и бутылку красного вина, — приказал Джонатан. Затем со вздохом вернулся в тесный номер, закрыл дверь и сел за стол. Подперев подбородок ладонями, он уставился на дома Хай-стрит, на улицу, где как раз зажигались фонари, осветившие почтовую карету из Лондона, извергающую шумных пассажиров и их багаж.

Он тоже приехал сюда в этой же самой карете, томясь отчаянием, что был вынужден оставить поиски убийцы Элли, но понимая, что у него нет выбора, если он хочет остаться на службе. Приехав в Портсмут под вечер, совсем окостенев от долгого пути, задыхаясь в спертом воздухе переполненной кареты, он снял этот номер в «Джордже», а затем спустился на галечный пляж и пошел вдоль моря. Соленый ветер теребил его одежду, а серое волнующееся море казалось отражением мрачного неба в клубящихся тучах.

В последний раз Джонатан побывал тут чуть больше года назад. Флот лорда Хоу готовился покинуть Спитхед, чтобы перехватить французскую эскадру в Проливе. Джонатан хорошо помнил толпы матросов и рабочих с верфей, суматоху приготовлений в порту, помпу, с какой подъезжали к воротам старшие офицеры со своей свитой, отчаянные метания мичманов и боцманов, которые разыскивали своих матросов по кабакам и водворяли их на корабли.

Но теперь глубокая гавань была свободна от кораблей. В доках и на стапелях без особого усердия велась обычная работа. Воздух все еще был пропитан запахами смолы и пеньки. Но без величавых военных кораблей, стоящих у Спитхеда, без английских моряков, его жизненных соков, город Портсмут казался выжатым, потерявшим жизнеспособность, будто все, что его питало, скрылось вдали, и наступила пора ожидания, зимней спячки.

Затем Джонатан отправился бродить по городу, низко опустив голову, пока не наткнулся на полупустой кабак и не выпил достаточно вина, чтобы обеспечить себе беспокойный, но все-таки сон.

Наутро он, преодолевая натиск ветра, отправился в Управление адмирала порта, расположенное, как и «Джордж», на Хай-стрит. Там он назвал себя, представителя Министерства внутренних дел, и объяснил, чем ему поручено заняться, — но для того лишь, чтобы услышать, что подстрекательство к бунту на верфи подведомственно комиссару и ему следует заявить о себе на самой верфи. А потому он через Хард, покинув Портсмут-Пойнт, подошел к высоким воротам, сторожившим прославленную морскую базу. Его проводили мимо пристаней и доков, где, как всегда, трудились корабельные плотники, пока наконец он не добрался до дома комиссара. Там пожилой сэр Чарльз Секстон, представитель Совета Адмиралтейства, приветствовал его с несколько затравленным видом и долгое время ворчал по адресу адмирала порта и невозможности одновременно иметь дело с Адмиралтейством и с министерством и с офицерами верфей, как он тщится последние пять лет. Затем он послал за младшим клерком, чтобы тот поводил Джонатана по верфи и представил его пяти начальникам того, сего и этого. После чего клерк проводил Джонатана в дом комиссара Секстона, где Джонатан осведомился о контролере.

— Его тут нет, — с сожалением ответил Секстон.

— Так не могу ли я подождать в его канцелярии?

— Боюсь, вам пришлось бы ждать слишком долго. Он с одним из своих клерков отправился в Олум-Бей для проверки списков команд. У острова Уайт стоят несколько еще не введенных в строй судов, и его обязанность — зарегистрировать списки их экипажей.

Джонатан на мгновение закрыл глаза.

— Могу ли я узнать, когда вы ожидаете его обратно, сэр?

Секстон виновато развел руками.

— Дня через три? Может быть, через четыре… или пять?

Джонатана вновь охватило отчаяние. Дэвис, контролер, был одним из чиновников, кого он должен был увидеть непременно, так как обязанностью Дэвиса было вести списки служащих и рабочих на верфи и сообщать о смутьянах на другие верфи. Его отсутствие означало задержку здесь на неделю, если не дольше.

Совсем упав духом, он вернулся в гостиницу и начал письмо Стимпсону в Лондон. Он уже отправил записку осведомителю перед отъездом в Портсмут, сообщая, что не сможет встретиться с ним, как они договорились. Теперь же он написал подробно, требуя, чтобы Стимпсон писал ему сюда, сообщая все, что ему удастся узнать. Еще он подумал об Александре. Его преследовал страх, что Александр может попытаться увидеть его и узнает, что он уехал из столицы. Поэтому он написал и ему, стремительно скользя пером по бумаге. Он объяснил Александру, где находится, и настаивал, чтобы его сводный брат узнал бы — если еще не узнал, — не сопровождает ли Гая де Монпелье в его ночных прогулках кто-нибудь еще, кроме кучера со шрамом. Он указал, как и Стимпсону, что писать следует сюда, в гостиницу «Джордж».

Теперь ему было больше нечем заняться, только ждать возвращения Дэвиса. Тут ему помог комиссар Секстон, отыскав одного из помощников Дэвиса, который мог ознакомить его со списками служащих и рабочих верфи, чтобы он бегло поискал в них фамилии тех, о ком ему предстояло наводить справки. Однако Джонатан быстро убедился, что без дополнительных сведений, известных только Дэвису, фамилии эти останутся для него пустым звуком. В доказательство серьезности своего отношения к порученному ему делу Джонатан расспрашивал в городе о подстрекательских листках и навещал магистратов. Каждый раз, когда прибывала лондонская почтовая карета, он ожидал писем от Стимпсона и Александра, но напрасно.

В течение этой недели он продолжал и собственные розыски, потому что в его кармане все еще лежал смятый листок бумаги с адресом, по которому были отосланы бумаги об увольнении Карлайна. Толлис из Адмиралтейства утверждал, что Карлайна уволили не год назад, а два, и что офицеров порке не подвергают. Еще одна неувязка, возникшая, быть может, из какой-то лжи Карлайна или просто по чьему-то недосмотру. Тем не менее, раз уж он тут, то пополнит свои сведения.

Он расспросил про адрес, полученный от Толлиса, и после нескольких неверных поворотов нашел дом в лабиринте переулков и закоулков Портсмут-Пойнт между Хай-стрит и галечным пляжем. У человека, приоткрывшего дверь на один-два дюйма, он спросил, не жил ли тут некий Карлайн, и получил короткий ответ:

— Одно время. Потом съехал.

— Когда?

— Пропал около года назад. Не заплатил за проживание, черт бы его побрал!

— Он где-нибудь работал в городе? — не отступал Джонатан.

— На верфи. Там вам побольше расскажут.

Дверь захлопнулась, и Джонатан растерянно отошел от нее. Кто расскажет ему побольше?

Дэвис, контролер.

Вновь Джонатану предстояло ожидание.

Утром своего восьмого дня в Портсмуте Джонатан, как обычно, направился на верфь, но больше по привычке, ни на что не надеясь. И узнал, что Дэвис наконец возвратился из своей инспекторской поездки на остров Уайт. Комиссар Секстон уже предупредил почтенного чиновника о поручении Джонатана, так что Дэвис и достаточно подготовился, и держался очень любезно. Он даже уже сверил фамилии подозреваемых, которыми Джонатану было велено заняться, и мог категорически заверить его, что ни единый из них не был причастен ни к каким беспорядкам. Он приготовил сведения о каждом: один ушел по семейным причинам, другой, плотник, уехал в Винчестер, чтобы открыть там собственную мастерскую, ну и так далее.

— От работающих на верфи вы никакой крамолы не услышите, — заверил он Джонатана, когда они стояли рядом в кабинете.

— Однако подстрекательские листки были же здесь обнаружены.

Дэвис виновато пожал плечами.

— Бесспорно, всякие посторонние — и смутьяны — пробираются сюда. Ворота охраняются надежно. Но в таком огромном месте, когда все время подвозят провиант, а рабочие уходят со смены или возвращаются, трудно уберечься от шпионов. Но наши люди в целом лояльны. Они знают, что безопасность Англии обеспечивает наш флот.

— Разумеется. — Джонатан заглянул в свои заметки. — Есть еще один человек, о котором я хотел бы вас спросить. Карлайн. Уильям Карлайн.

— Карлайн… — повторил Дэвис, нахмурившись. — Да, я его помню. Но вы же не подозреваете его в измене?

— Просто проверка, как и остальные. Он ведь ушел внезапно?

— Да. Пробыл у нас меньше года… — Дэвис умолк, так как под окном в сторону верфи прогрохотал воз, нагруженный бревнами, и заглушил все остальные звуки. Затем он продолжил: — Собственно говоря, его уволили. Прошлым летом.

Сердце Джонатана то билось, то замирало.

— Уволили?

— Да. — Дэвис снял с полки одну из тяжелых регистрационных книг, открыл ее и начал бережно перелистывать страницы. — Посмотрим… Собственно, вычеркнут он одиннадцатого июля. Я отсутствовал почти весь июнь и июль, объезжая другие верфи. Видимо, он попался на том, что воровал медь и сбывал ее в городе. Очень глупо с его стороны. Его дело рассматривала наша собственная комиссия здесь, на верфи.

— А это обычно?

— Да. Если только дело не сочтут настолько важным, чтобы передать в суд. — Дэвис водил пальцем вниз по страницам. — Вот! Его признали виновным и высекли. Порядочный позор для человека, который прежде имел чин офицера, пусть и низший. — Дэвис посмотрел на Джонатана. — Возможно, вы уже знаете, что он был уволен из флота, прежде чем начал работать тут.

— Я слышал, что он был интендантом, заподозренным в фальсификации судовых документов. Ваш комиссар должен был знать о его прошлом, и все-таки ему почти немедленно предоставили здесь должность, связанную с некоторой ответственностью. Это ведь не слишком обычно?

Дэвис вздохнул и закрыл тяжелую книгу.

— Нет, если вспомнить, как нам не хватало клерков летом два года назад. Подготовка кораблей, набор команд для транспортных судов, отплывавших в Нидерланды. Нам настоятельно требовались умелые клерки, а Карлайн показал себя очень способным. И умным. Я поручал ему выписывать квитанции за доставленную провизию, проверять выполнение поставщиками их контрактов и так далее и ни разу не замечал и намека на нечестность. — Он повернулся лицом к Джонатану. — Карлайн всегда твердил, что из флота его уволили без всякой его вины, говорил, что документы фальсифицировали его начальники и свалили все на него. В конце-то концов, он был просто уволен по подозрению, а не осужден. Мне он казался полезным и надежным. Вот почему я удивился, узнав, что он столь глупо воровал медь. Я упомянул, что тогда отсутствовал несколько недель — именно тогда, когда это с ним произошло. Узнал только по возвращении. А тогда все уже было позади — и приговор, и порка. Он покинул Портсмут почти немедленно.

— После порки он тяжело заболел, — сказал Джонатан. — Потерял дар речи.

Дэвис с сожалением покачал головой.

— А! Значит, конец философствованию.

— Философствованию?

— Да, он это любил. Ему нравилось подробно цитировать некоторых авторов, особенно одного, очень странного, по фамилии Сведенборг. Кроме философии, Карлайн много знал о звездах. Впрочем, неудивительно: он ведь служил во флоте. — Дэвис вернул регистрационную книгу на полку почти с сожалением. — Так это все, мистер Эбси? Разумеется, мы незамедлительно известим вас, если обнаружим такие листки или тех, кто к этому причастен. Но я искренне убежден, что это крайне маловероятно. Мелкие кражи — разумеется, это беда всех верфей. Но измена? Надеюсь, от души надеюсь, что подобное тут невозможно.

Он еще раз посмотрел на листок, который вручил ему Джонатан, и улыбнулся.

— «Немецкий Джордж». Помню, как рабочие их находили, но мы только смеялись. Смутьяны выбрали неподходящую мишень: ведь наши рабочие почти поголовно не умеют читать.

Джонатан поблагодарил контролера и, выйдя наружу, медленно направился к воротам, чтобы вернуться в город.

Итак, Карлайн: грязная и жалкая история интенданта, уволенного с корабля по подозрению в фальсификации два года назад, а не год, как верил Александр и, предположительно, Монпелье: а затем, год спустя, вновь обвиненного в воровстве и на этот раз осужденного, выпоротого и изгнанного с верфи в прошлом июле. Он видел доказательство собственными глазами в регистрационной книге верфи. Элли была убита в июне, когда Карлайн все еще был в Портсмуте. И узнал он только, что Карлайн — начитанный вор, потерявший дар речи. Необычный, бесчестный человек, но его поискам ничего тут не способствовало.

Почему это дело было тщательно скрыто? Возможно, подобная секретность распространена куда больше, чем полагают. До Джонатана доходили слухи, что многие старшие офицеры на верфях сами подозревались в систематических кражах со складов, и он прикинул, не подобная ли причина скрывалась за случившимся с Карлайном, хотя сам Дэвис казался честным.

Он остановился, когда огромные ворота с лязгом закрылись за ним, и поглядел на море, где одинокое судно входило в гавань, возможно, с донесениями от эскадры, оборонявшей Пролив. Несколько минут он стоял так, глядя вдаль на серый всеобъемлющий океан, на туманный горизонт, и думал о британских кораблях и о солдатах, которых они везли к далеким берегам Бретани.

Затем он вернулся в город. В гостинице его ждало письмо. От Александра. Хозяин вручил ему письмо в коридоре, и Джонатан немедленно его вскрыл.

«Дорогой брат, — писал Александр, — я получил твое письмо. Заверяю тебя, я не забыл о твоей просьбе; но я не могу посетить Монпелье, пока не исполню их просьбу и не завершу расчеты для пропавшей звезды. Уповаю, твои дела в Портсмуте идут удачно».

Джонатан сжал письмо в кулаке.

— Эта звезда, эта звезда! Он помешался на ней. Они все помешались…

Хозяин посматривал на него с интересом. Джонатан сунул письмо в карман и сказал:

— А еще писем для меня не было?

— Нет, сэр. Только это.

Джонатан ждал известий от Стимпсона. Его жгло разочарование.

Он снова вышел и направился к почтовой конторе, чтобы заказать себе место в карете на следующий день, — только чтобы услышать в ответ, что мест в субботней карете уже нет, а в воскресенье кареты не будет. Джонатан вернулся к себе в номер составить отчет для Поллока. И писал, пока все его свечи почти догорели. А потом долго сидел, глядя в ночь, и думал о Монпелье, которые дали приют убийце его дочери.

XLIII

Барабанная дробь, ненавистный мне звук,

По плацу марширует вокруг и вокруг.

Мне твердит о полях, обращенных во прах,

О сожженных селеньях, убитых парнях.

ДЖОН СКОТТ. «Ода» (1782)

В двухстах пятидесяти милях оттуда шевалье де Тентеньяк и его колонна оставили атлантическое побережье позади, все дальше углубляясь во внутреннюю Бретань. До сих пор они не встретили практически никакого сопротивления, если не считать кратких схваток с отдельными отрядами республиканцев, которые незамедлительно разбегались. Республиканский гарнизон в Ванне не вышел им навстречу, видимо, предпочитая находиться под защитой городских стен, чем сражаться в чистом поле в окружении населения, состоящего из фанатичных роялистов. Собственно говоря, чем дальше продвигалась армия Тентеньяка, тем чаще к ней присоединялись местные жители, одетые в рубища и вооруженные старыми дробовиками для птичьей охоты и вилами. Эти волонтеры замедляли их марш, но зато помогали им пополнять запасы провианта, показывая заброшенные усадьбы с припрятанными припасами, а также хранилища провизии, оставленные бегущими республиканцами.

На шестой день марша лесистые долины остались позади, и они оказались на открытом плоскогорье, а когда настало время привала для полуденной еды, солдаты как могли укрывались от палящего солнца под чахлыми кустами и валунами по сторонам уныло пустынной дороги и, порывшись в ранцах, доставали хлеб и сыр. Шевалье расстелил на земле свои карты и внимательно их рассматривал, а Прижан, плотно поев и выпив большую часть вина из бутылки, которую прихватил из усадьбы, где они переночевали, мирно раскинулся на земле, прикрыв лицо шляпой.

— Насколько я могу судить, — сказал Тентеньяк, сосредоточенно хмурясь на карту, — мы находимся примерно в четырех лигах к северу от Ванна и в семи лигах к востоку от Оре. Если мы повернем на запад вот у этого притока реки Арз, то через два дня выйдем на позиции, чтобы атаковать армию Гоша.

— Вот-вот, — сонно согласился Прижан.

— Если только планы не изменились, — рассуждал Тентеньяк почти сам с собой. — Пюизе говорил, что в этом случае известит нас. Все так спокойно, что, сдается мне, он уже оставил Киберон и оттеснил Гоша на восток…

Внезапно он умолк, так как в тихом воздухе послышался отдаленный, но приближающийся стук копыт. Вскочив на ноги, он приставил ладонь к глазам, заслоняя их от солнца, вглядываясь в даль дороги. Прижан поднялся не так торопливо и засунул руки в карманы.

— Возможно, известие от Пюизе. — Голос Тентеньяка стал напряженным.

— Ты прав: вероятно, это сообщение, что весь запад полуострова от Ванна до Динара теперь в руках роялистов, — убежденно сказал Прижан.

Они уже видели всадника, приближавшегося по дороге с севера. Он заговорил с часовыми на гребне холма, и те указали на вершину откоса, где стояли Тентеньяк и Прижан. Всадник погнал своего коня к ним. Они увидели, что лицо у него совершенно измучено.

— Шевалье де Тентеньяк? — еле выговорил он с седла. — У меня для вас депеша.

Он засунул руку глубоко в карман плаща. Тентеньяк взял тонкий пакет и нетерпеливо спросил:

— От графа Пюизе?

Гонец посмотрел на него с удивлением.

— Не от Пюизе, шевалье. Депеша из Парижа.

Тентеньяк резко вздернул голову.

— Из Парижа?

Гонец устало соскользнул с коня.

— Я получил приказ от Роялистского Агентства. У меня ушло пять дней, чтобы добраться до Ренна, так как пришлось ехать кружным путем и по ночам, чтобы не попасться республиканским гвардейцам. И еще день до Плёрмеля. А потом я кружил, справляясь о вас у этих чертовых шуанов…

Прижан протянул ему свою бутылку, и пока Тентеньяк читал депешу, он жадно глотал вино. Затем шевалье взял Прижана за локоть и отвел в сторону.

— От графа д’Артуа, — сказал он вполголоса. — Приказ нам двинуться на север к Сен-Бриё. — Он отдал депешу Прижану и вернулся к пропыленному гонцу.

— Откуда граф д’Артуа знает, где мы? Почему приказы посылаются нам из Парижа?

Гонец опустил бутылку и утер губы.

— Мосье, как вы не понимаете? Новости уже достигли Парижа. Весь запад восстал на республиканцев. Гош отступает. Если вы сейчас повернете на север, то сможете перехватить его. Видимо, гонцы Пюизе с вами разминулись. Но, слава Богу, не я.

Тентеньяк с тревогой посмотрел на гонца, который вновь прильнул к бутылке.

— Что ты об этом думаешь? — вполголоса спросил он Прижана.

Прижан быстро проглядывал депешу.

— Агентству подчинены практически все разведывательные сети роялистов, — наконец ответил он, подняв глаза на Тентеньяка. — Его члены поддерживают связь с англичанами, с принцами в изгнании, ну, со всеми. Их сведения о нынешнем положении вещей несравненно превосходят наши. Тебе следует выполнить этот приказ.

Тентеньяк уставился вдаль. В жарком безмолвии вокруг них голоса отдыхающих солдат сливались в пчелиное жужжание. Где-то тревожно заржала лошадь. Тентеньяк почти прошептал:

— Почему Пюизе никого не прислал?

— Может, все произошло, как сказал он. — Прижан кивнул на посланца Роялистского Агентства. — Край впереди охвачен хаосом. Никто не знает, где нас искать. В любом случае я могу поручиться за верность подписи. Это, безусловно, подпись графа д’ Артуа.

Тентеньяк не ответил и продолжал смотреть на запад. Что скрыто там? Пустынные поля? Оттесняет ли Пюизе Гоша на север вот сейчас, пока они прохлаждаются тут? Упускают ли они шанс покрыть себя славой?

И он принял решение.

Пока они разговаривали, к ним присоединился молодой бретонский офицер Жорж Кадудаль. Тентеньяк, все еще снедаемый тревогой, обернулся к нему и сказал:

— Изменение в приказе. Мы должны проследовать на север к Сен-Бриё.

Кадудаль, два года сражавшийся вместе с шуанами, сказал угрюмо:

— Но, сударь, солдаты устали, и у нас почти не осталось продовольствия. Два, ну, три дня марша, и мы добрались бы до Киберона и Пюизе. Но повернуть на север? Что мы будем есть?

— Придется прибегнуть к фуражировке, — устало сказал Тентеньяк. — Я получил приказ, Кадудаль. От Роялистского Агентства. И мы обязаны его исполнить.

На следующий день зарядил дождь. Вскоре после того, как армия шевалье де Тентеньяка оказалась на вересках Ланво — длинной, заросшей вереском и усыпанной камнями гряде, где солдаты уже не шли, а брели, а повозки и пушечные платформы то и дело застревали, — с началом дождя голую пустошь окутал густой летний туман, и растянувшаяся колонна пехотинцев и офицеров с великим трудом двигалась, одолевая это бездорожье, выискивая безопасный проход среди торфяных трясин и валунов. Их алые и белые мундиры, намокшие, забрызганные грязью, теперь словно обрели одинаковый цвет, а лица посерели от усталости. Иногда в тумане вырисовывались мегалиты, будто серые великаны.

Они блуждали. Шевалье де Тентеньяк, чей белый мундир и алый кушак были вымазаны в грязи и разорваны, а сапоги облеплены грязью по колено, теперь вел своего вороного на поводу, его стройная фигура ссутулилась от утомления. Пушечная платформа накренилась, ее колеса увязли в трясине. Тентеньяк сам руководил ее извлечением, но только в отчаянии выругался, когда несколько ящиков с боеприпасами сорвались и упали в темную воду. И ушел искать Прижана.

— Место это проклято! — шепнул Тентеньяк своему другу. — Солдаты совсем пали духом. Боюсь, они начнут разбегаться. По-моему, я видел, как некоторые уже поворачивали назад.

Прижан сказал:

— Они суеверны и тут робеют. Все эти камни… — Он кивнул в сторону древних мегалитов, очертания которых еле различались справа. — Они говорят, что эта пустошь — обиталище аку.

— Бога ради, что еще за аку?

— Аку Бретани, — ответил Прижан, — исчадия ада. Они призывают тех, кому суждено умереть. Но не тревожься, шевалье. Они позабудут про всю эту нечисть, стоит им подкрепиться горячей едой и промочить глотку вином. К вечеру мы должны достичь окраин Плёрмеля. Нам требуется только полный муки амбар да десяток костров с жирными барашками на вертелах, и они совсем ободрятся.

Тентеньяк поглядел по сторонам.

— Будем надеяться, что ты прав.

— Болото немножко нас задержало, только и всего! — Тут Прижан кивнул своему другу и зашагал дальше, насвистывая веселый бретонский мотив. Шевалье де Тентеньяк на минуту остался стоять один в тумане, и влажные белесые пряди льнули к нему, как безмолвные призраки.

А затем раздался треск выстрела — несомненно, мушкетного, — и где-то совсем рядом просвистела пуля.

Тентеньяк бросился бегом туда, где Прижан остановился как вкопанный.

— Какой-то одинокий стрелок, — сказал Прижан, но Тентеньяк уже обернулся к своим солдатам.

— Стой! Приготовить оружие! — скомандовал он.

Он увидел то, чего не разглядел Прижан: сразу после выстрела порыв ветра на миг раздвинул клубящийся туман, и у него кровь похолодела от ужаса.

Примерно в трехстах шагах впереди, целясь в них из мушкетов, стояли ряды солдат, теряясь в тумане. На них были синие мундиры с белой подкладкой и лацканами, алыми воротниками и обшлагами, и черные шляпы с алыми плюмажами. Garde Nationale, республиканская пехота числом в тысячи и тысячи. Тентеньяк хрипло завопил людям позади себя:

— Мушкеты! Изготовьсь!

Но времени приготовиться у его людей не было, и он это знал. Они слепо попали в ловушку. Уже треск вражеских выстрелов заглушал его команды. Он вновь на мгновение увидел их: батальоны вражеской пехоты, будто адское видение. Затем они исчезли в тумане и клубящемся дыме их собственных выстрелов.

И тут раздались вопли раненых — людей Тентеньяка, шуанов и офицеров — и ржание перепуганных лошадей. На верхнем склоне холма люди метались, увязая в болотистой почве. Прижан, задыхаясь, ухватился за плечо Тентеньяка.

— Если мы сумеем установить шестифунтовку, то они побегут…

— Нет, — с горечью перебил Тентеньяк. — Потребовалась бы дюжина шестифунтовок и полбатальона пушкарей, чтобы заставить дрогнуть такое войско.

Некоторые его офицеры уже пытались выкатить пушку на место через камни и кочки. Другие метались среди шуанов, призывая их явить доблесть, вопя, чтобы они заряжали мушкеты и стреляли. Но их оружие отсырело, как и пушечный порох.

В тумане прозвучал новый залп республиканцев. Воздух пропитался вонью едкого дыма и сгоревших пушечных картузов. За спиной Прижана кто-то закричал и упал, пораженный в живот мушкетной пулей. Он бился в грязи, агонизируя. Некоторые шуаны, пригнувшись, уже бежали вверх по склону к маячащим в тумане менгирам.

Тентеньяк и Прижан бросились помогать пушкарям Роталье, которые каким-то чудом сумели установить пушку. Офицер вблизи от них уже потянулся за картузом, когда что-то ударило в соседний валун с грохотом, от которого содрогнулась земля, и с ревом унеслось дальше. Офицер упал на спину. Его лицо преобразилось в кровавую маску: каменные осколки, разлетевшиеся от удара ядра изранили ему щеки и глаза.

— Пушка! — еле выговорил Прижан. — У них пушка!

Туман обретал прозрачность, и когда клубы белесо-серого пушечного дыма порассеялись, они увидели прямо напротив себя пушечную батарею впереди шеренг синемундирников. Ухнула другая пушка, и ядро пропахало центр отряда роялистов. Людей расшвыряло. В воздух взлетели руки, ноги, обломки мушкетов, куски плоти. Бретонцы в возрастающем числе поворачивались и, надеясь укрыться в тумане, еще льнущем к гребню, бежали назад вверх по склону, по которому только что спустились. Прижан и офицеры-роялисты в отчаянии погнались за ними, нанося удары шпагами плашмя в попытке образумить их.

— Назад, бретонцы! Во имя вашего Бога, вашего короля, сплотитесь! Обороняйтесь!

Синемундирники двинулись в наступление. Дробь их барабанов гремела подобно раскатам грома. По краткой команде офицера они остановились и снова зарядили мушкеты. Освободившееся место позади них заняли другие ряды республиканцев.

Грохнул новый залп, и Тентеньяк упал. Прижан кинулся на колени рядом с ним и увидел, что пуля пробила ему грудь. Заструилась кровь, ярко-алая на грязной кремовой белизне его мундира. Вновь прогрохотала республиканская батарея. Последние остатки армии Тентеньяка обратились в бегство, в диком беспорядке карабкаясь вверх по склону в торфяной грязи. Некоторые скучивались позади менгиров, прячась от смертоносного града мушкетных пуль. Воздух стал душным от вони порохового дыма. Опять грозно зарокотали барабаны, и синемундирники двинулись вперед ровным шагом, держа штыки наперевес. Раненые шуаны валялись там, где попадали, испуская стоны ужаса и боли.

Прижан стоял на коленях, держа в объятиях тело Тентеньяка, но он знал, что шевалье мертв. Менее чем в ста шагах, на фланге наступающих шеренг, он увидел, как республиканские пушкари деловито забили заряд и выстрелили: так близко, что он увидел, как из дула вылетело ядро. Их предали.

Он повернулся и тоже побежал — вверх, в туман, судорожно глотая воздух.

На Кибероне генерал Лазарь Гош не отступал, и Пюизе не двигался на восток. Наоборот, на республиканской базе в Ландеване Гош отдал приказ своей армии, пополненной ветеранами Испанской войны, вновь взять Оре. После чего он перешел в наступление, оттесняя Пюизе с его роялистами назад на полуостров по узкой гряде перешейка. И там в ловушке роялисты ждали прибытия идущей на выручку армии Тентеньяка.

XLIV

Как путник, бредущий одиноки во мраке, я решил двигаться медленно.

[35]И принимать во всем предосторожности, елико возможно больше,

Дабы не споткнуться, даже пусть и продвинусь совсем немного.

РЕНЕ ДЕКАРТ. «Рассуждение о методе Верного направления своего Разума и о поисках Истины в Науках», Часть II (1637)

Обители правительства в Уайтхолле полнились свежими новостями об успешной высадке в Бретани. Депеши, проделывая путь из Киберонской бухты в среднем от недели до десяти дней, поступали регулярно, сообщая, как шуаны тысячами присоединяются к армии роялистов. Разговоры, как в кабинетах высокопоставленных особ, так и в скромных помещениях низших клерков и секретарей, звучали торжествующе, поздравительно. Казалось, тяжкая полоса неудач Англии в этой войне осталась позади.

Тем временем Джонатан Эбси девятнадцатого июля наконец вернулся из Портсмута. На следующий день, представив свой отчет, он вновь водворился в почти позабытом закоулке Уайтхолла, куда его засунули с пониже[35]нием, и взялся за рутинные дела, которые его ожидали. Кроме того, он внимательно прислушивался к последним известиям, поступавшим из Бретани. Он прочитывал каждое донесение, а накануне вечером проштудировал статью в «Таймс» с особым вниманием.

«Десятого этого месяца мосье де Тентеньяк с трехтысячной армией высадился в эстуарии Вилены, откуда проследовал на север внутрь края, двигаясь против Мюзийака в сторону Ванна.

Мосье де Тентеньяк шесть раз вступал в бой и каждый завершал победой. Кроме того, он сумел заключить союз с отрядами шуанов из внутренних областей».

Джонатан аккуратно сложил газетный лист. Да, бесспорное подтверждение, что диверсионные силы шевалье де Тентеньяка не были преданы; их не поджидала в засаде республиканская армия.

Две недели назад он, когда явился к Кингу, был так уверен, что Ротье — республиканский шпион, предавший и Пюизе, и Тентеньяка; и точно так же он был уверен, что, раскрыв шпионское гнездо, обличит убийцу своей дочери. В первом своем предположении он ошибся, зато во втором был по-прежнему уверен.

На следующий день Джонатан покинул свой кабинет в полдень и отправился на поиски Стимпсона, который сообщил ему, что следил за домом в Кенсингтон-Гор, но не добавил ничего нового к тому, что Джонатан и так знал. Ральф Уоллес, слуга, был когда-то обвинен в попытке убийства жены, но магистраты закрыли дело ввиду ее вызывающего поведения. Мэтью Норленд, в прошлом священник, часто бывал у Монпелье, хотя у него имелся свой небольшой дом в Хокли, и он посещал мессу в сардинской часовне в Линкольн[35]илдс и иногда вел там библейские классы для католиков émigrés, живущих по соседству.

— Разузнай о нем побольше, — устало сказал Джонатан. Он отбросил Норленда почти с самого начала. Бывший священник, злоупотреблявший коньяком, меньше остальных подходил для подозрения в убийстве. Но проверять он должен был всех.

А Карлайн, высеченный и прогнанный с верфи за воровство? Стимпсон подтвердил, что Карлайн — немой и любовник Августы де Монпелье. Французская дама, сказал Стимпсон с обычной своей ухмылкой под проваленными щеками, виснет на нем каждый час, каждую минуту дня.

После встречи со Стимпсоном Джонатан отправился в Военно-морское ведомство на Стрэнде под предлогом проверки кое-каких мелочей в только что законченном им отчете о Портсмутской верфи. Там он осведомился о подробностях увольнения Карлайна — по заведенному порядку все сведения о таком дисциплинарном взыскании должны были быть отправлены туда. Однако ему ответили, что никаких документов к ним не поступало. Он прикинул, был ли это всего лишь еще один пример разгильдяйства, на которое с такой горечью сетовал комиссар Секстон.

Он взвесил, не пойти ли на Пьяццу: хотел найти Розу Бреннан, убедиться, что с ней ничего не случилось. Но не пошел: слишком живо он помнил ощущение вины после их краткого совокупления и презрение в ее глазах. Розе придется самой о себе позаботиться. Кроме того, он знал, что если хочет удержаться даже на нынешней своей низшей должности, то должен заниматься своими прямыми обязанностями, помнить о предостережении Поллока и остерегаться быть увиденным в обществе проституток.

А потому он вернулся в Уайтхолл и принудил себя заняться служебными делами, просидев за бумагами допоздна и решив, что скоро — завтра же вечером, если удастся, — навестит своего брата Александра.

На следующее утро ему поручили сделать копии и зарегистрировать некоторые распоряжения Министерства внутренних дел, касавшиеся поставок провианта войскам в Вест-Индии. Судя по тому, что он слышал, провиант этот так долго перевозился через Атлантический океан и настолько убывал из-за климата, расстояний и откровенного воровства по прибытии, что отправлять его, собственно, никакого смысла не имело. Но он взялся за работу, оставив свое мнение при себе. Когда копии были сделаны, он собрался сам отнести их в другое ведомство — да уж, должность низкая, ничего не скажешь.

Когда он доставил последнюю копию в Адмиралтейство, время близилось к вечеру. Возвращаясь в Министерство финансов, он увидел Ричарда Кроуфорда у входа в Монтегю-Хаус в обществе мужчины в темно-зеленом плаще с великолепными медными пуговицами, которым, подумал он с внезапной ностальгией, Лакит очень бы позавидовал. Мужчина был моложе Кроуфорда и отличался незаурядной внешностью — высокий, с длинными белокурыми волосами.

Джонатан не собирался останавливаться ради Кроуфорда. У него не было особого желания терпеть сочувствие фитюльки-шотландца в связи с его понижением; а к тому же он все еще прикидывал, не Кроуфорд ли донес о его частых отлучках.

Однако узость улицы не позволяла пройти стороной, да и Кроуфорд его уже заметил. Джонатан скрепил сердце перед неизбежностью.

— Ваш слуга, мистер Эбси, — сказал Кроуфорд.

— А я — ваш, — сухо ответил Джонатан и пошел своим путем, однако заметив, что Кроуфорд и его собеседни к смотрят ему вслед.

Теперь Джонатану предстояло побывать в канцелярии генерального казначея. Он не торопился, и, когда оглянулся, ему показалось, что высокий белокурый мужчина несколько позади него юркнул в проход между домами, едва он повернул голову. Это был собеседник Кроуфорда.

Джонатан тревожно нахмурился. Толпы расходящихся служащих Уайтхолла, рассыльные, продавцы снеди устремлялись мимо него пестрой толпой. Он шагнул в тень, лежавшую на внушительном портале Министерства финансов, и выждал. Вскоре он увидел, как блондин пробрался сквозь толпу, прошел мимо него и ровным шагом пересек Уайтхолл-Плейс в направлении Стрэнда.

Джонатан опасливо следил за ним — кто он? И что за дела у него с Кроуфордом? Что-то в нем казалось смутно знакомым. Джонатан уже не сомневался, что видел его прежде, но, возможно, в иной обстановке, при иных обстоятельствах. Почему этот человек пошел за ним? Еще один из тех, кто преследует его по пятам с тех пор, как он начал задавать вопросы о Монпелье?

Блондин, какими бы ни были его намерения, теперь ускорил шаг. Молодой, в расцвете сил. В отличие от Джонатана. Торопясь за ним, Джонатан начал задыхаться. Блондин прошел Сент-Мартин-лейн. Затем свернул вправо. В лабиринте проулков между Бедфорд-стрит и Лонг-Экр Джонатан потерял его из вида.

Он остановился, сердце его колотилось от напряжения. Тут словно наступили сумерки, так как солнечный свет загораживали сырые стены высоких нищих домов. Между разбитыми окнами на веревках сушилось ветхое бельишко. У сточной канавы, тянущейся по середине узкой улочки, вяло играли маленькие оборвыши. В какой-то комнате наверху скулил младенец.

Затем у поворота в темный проулок Джонатан словно бы увидел быстро удаляющегося человека со светлыми волосами.

Он бросился туда и оказался на задах мастерской каретника. В воздухе стоял густой запах опилок и лака, а из-за стены доносились скрежет металла, вгрызающегося в дерево, и болтовня подмастерьев. По одну его сторону была стена, по другую — высокий склад с лестницей, ведущей на второй и третий этажи, с воротом вверху, чтобы поднимать и спускать тяжелое сырье для будущих карет.

Он услышал лязг цепи высоко над ним. Стремительно взглянул вверх и тут же отпрыгнул в сторону.

Полтонны досок, связанных веревками, покачиваясь, быстро опускались к нему на конце длинной цепи ворота. Они ударились о землю в дюймах от места, где он только что стоял.

Джонатан вжался в стену. Его трясло.

— ПОБЕРЕГИСЬ! — запоздало крикнул кто-то из зияющих дверей над ним.

Больше никто вокруг, казалось, не заметил, как он еле спасся. Все еще болтая, прибежали подмастерья, чтобы развязать доски и по одной перенести во двор каретника. Джонатан, часто и тяжело дыша, повернулся и поспешно направился по Бедфорд-стрит к широкому Стрэнду, который теперь казался ему желанным убежищем, пусть на каждом углу там кружили карманники и всякие другие негодяи.

Джонатан зашагал домой, но медленнее, а письмо, которое надлежало доставить в канцелярию генерального казначея, все еще покоилось у него в кармане. Случайность, заверил он себя, содрогаясь: хотя кража дуврского письма случайностью никак не была. И пытка, которой подвергли его сына, тоже случайностью не была.

Вечером ему предстояла встреча с Джеймсом Стимпсоном у игорного дома на Кинг-стрит, где осведомитель проводил большую часть своего времени. Он отправился туда, не ожидая ничего, кроме очередной напрасной траты денег в уплату — расход совсем ему не по карману. Однако с удивлением обнаружил, во-первых, что осведомитель с впалыми щеками и жидкими редеющими волосами уже ждал его на условленном месте, а во-вторых — что тот узнал кое-что новое.

— Поп, — сказал Стимпсон. — Норленд. На него кое-что есть. В Париже.

У Джонатана подпрыгнуло сердце.

— Как ты узнал?

— От осведомителя-француза. Вальдене.

— Я его знаю, — кивнул Джонатан. До Революции Вальдене был помощником начальника королевской полиции в Париже. Высланный Комитетом Общественного Спасения Вальдене, пылкий монархист, сумел прихватить с собой часть полицейского архива, и теперь в Лондоне он помогал усилиям английского правительства в его стремлении искоренять предателей, поставляя сведения о подозреваемых émigrées. — Что он тебе сказал?

— Не очень много, — пожал плечами Стимпсон. — Держался недоверчиво, твердил, что обычно сообщает необходимые сведения только чиновникам Министерства внутренних дел. Я бы узнал побольше, если бы мог упомянуть ваше имя…

— Но не упомянул?

— Нет, конечно. Однако я узнал, что поп был арестован в Париже летом девяносто второго. И посажен в тюрьму.

— За что?

Выцветшие глаза Стимпсона заблестели похотливостью.

— Вальдене услужил мне точной фразой, мистер Эбси. Норленда обвинили в une aggression sexuelle. Половом посягательстве.

Джонатан свирепо вцепился ему в плечи:

— Что он сделал?

— Этого Вальдене мне не сказал.

— Значит, ты должен узнать больше…

Стимпсон вопросительно поднял брови. Джонатан порылся в кармане, нащупывая деньги, и Стимпсон тут же исчез в игорном доме. А Джонатан все стоял потрясенный, не зная, верить или нет. Половое посягательство. Норленд, бывший священник.

XLV

Нынче вечером небо прояснилось, и я увидел Юпитера, богоподобно шествующего по Козерогу. Позднее я взирал на Антареса в десяти градусах ниже восходящей луны, а Капелла таилась низко на севере, подернутая летней дымкой.

Порой я жажду вознестись к звездам. Там в чистейшем воздухе должна звучать музыка, мелодии поющих звезд.

Ты помнишь легенду? Доблестный Геркулес сразился с крабом, посланным Юноной сгубить его. Он отбивался от ядовитых клешней, которые рвались располосовать и обжечь мягкую плоть его тела. Но когда Геркулес уже считал себя победителем, клешня его врага пронзила ему кожу, и медленно действующий яд тайно проник в него.

Позднее морской краб был вознесен благодарной ревнивой Юноной на блистающие небеса.

Я искал тебя сегодня, но не сумел найти. Мне остаются только мои поиски утерянной звезды. Дозволь мне найти ее, пока еще не поздно…

Был тот же вечер, но позднее, и Августа читала письмо, которое нашла в комнате брата. Карлайн подошел к ней сзади, и она поспешно опустила письмо на бюро, руки у нее дрожали. Карлайн положил ладони ей на плечи, поцеловал ее в шею, и его губы задержались на узкой красной ленте, которую она носила как украшение.

Она обернулась к нему, и они молча глядели друг на друга. Ее глаза блестели от непролитых слез. Она провела пальцами вниз по его спине, ощущая под гладкой тканью его рубашки теплые зубчатые шрамы.

— Ах, где ты был? — еле выдохнула она. — Не важно… Как я тосковала без тебя…

Он взял ее руку и не выпускал. Она прижала его пальцы к своим губам и прошептала:

— Время моего брата на исходе. Ну почему Уилмот так медлит?

Карлайн взял чистый лист с бюро Гая и перо. «Может быть, — написал он, — ты хочешь, чтобы твой мышонок некоторое время погостил у нас?»

Она кивнула.

— Будь Уилмот здесь, — сказала она, — он, несомненно, быстрее продвинулся бы в работе, которую мы ему поручили.

«Очень хорошо. Я об этом позабочусь», — написал он.

Он снова ее поцеловал, и они предавались любви все краткие часы мрака, прервавшись только, чтобы поглядеть с измятой кровати в открытое окно на Венеру, восходящую на востоке, чуть опережая Солнце.

Карлайн, любя ее, иногда причинял ей боль. Она не знала, в какой мере он осознавал это, так как заглушал ее крики поцелуями, и даже на пределе страсти она оставалась такой же немой, как он.

После краткого сна — слишком краткого — ее разбудили утренние солнечные лучи, льющиеся между незадернутыми занавесками. Карлайн был уже одет и сидел за бюро. Она подошла посмотреть, что он написал.

«У твоей мыши, у твоего мосье Мышонка, есть брат крыса. Ты знала?»

Августа сонно прочла, огибая слова истерзанными губами. Заинтригованная почти до исступления, она молила открыть ей больше, но он поцеловал ее и не пожелал снова взять перо.

XLVI

Много ночей я учился видеть, и было бы странно, если бы такое постоянное усердие не принесло бы некоторое умение.

ВИЛЬЯМ ГЕРШЕЛЬ. Письмо Вильяму Уотсону (7 января 1782)

В шумящем листвой предместье Кларкенуэлл, где деревья затеняли хорошенькие домики у выгона, а поля и сочные луга были на расстоянии броска камня, где ласковый шум мастерских многих ювелиров и слесарей часто был единственным напоминанием о близости великого города, Александр Уилмот с головой ушел в работу. Если бы не необходимость исполнять свои обязанности в церкви и не распорядок, который Дэниэль пытался установить, принося ему поесть и, когда снаружи на улице ночной сторож возвещал час ночи, напоминая, что, пожалуй, ему следует отдохнуть, он вряд ли бы замечал, как дни и ночи сменяют друг друга.

Он занимался расчетами Гая, и на его столе все время горели свечи. День за днем, час за часом он вглядывался в цифры, пока его здоровый глаз не разбаливался, и все пытался определить параболы, которые согласовали бы наблюдения Гая с его собственными и подсказали бы орбиту пропавшей звезды.

Он уже не преподавал музыку, но эта потеря представлялась ничтожной в сравнении с мыслью, что его новые друзья Монпелье и доктор Ротье нуждаются в нем. Ну а Джонатан… Александр не получал от него никаких известий после странного и почти неудобочитаемого письма из Портсмута. Он полагал, что его брат по-прежнему не в Лондоне, и лихорадочно надеялся, что исполнение служебных обязанностей в этом порту отвлечет его от сумбурных смутных подозрений касательно Монпелье и их друзей. Александру казалось, что его брат, когда в последний раз приходил к нему, находился на грани помешательства; все эти бредни об убийстве, и Селене, и рыжих девушках. Почти столь же безумен, как несчастный Гай.

Каждые несколько дней Александр отрывался от вычислений, чтобы навестить клерка в Королевском обществе и осведомиться, получено ли подтверждение о доставке Лапласу пакета, в котором находилось послание Ротье мэтру Тициусу. Ответ по-прежнему был отрицательным — еще один источник тревоги; но в любом случае эти напрасные прогулки оказались не бесплодными: двадцать третьего июля по пути домой из Сомерсет-Хауса в день, когда летний дождь окутал Лондон серым покровом, его посетило озарение. Ему требовалось свести свои расчеты до минимума, как он поступил, когда изучал орбиту гершелевской Георгианы. По сути, он разрубит гордиев узел, если предположит, что Селена движется по кругу, а не эллиптически. Результат будет упрощенным, но по крайней мере поспособствует ему определить ее предположительный путь и поможет перейти к более сложным расчетам.

И вот наконец, добравшись до дома в мокрых насквозь от дождя башмаках и одежде, он сразу же пошел к себе в кабинет, зажег новые свечи и заново отгочил перо. Вошел Дэниэль и настоял, чтобы он снял мокрые бумажные чулки и переобулся, и Александр позволил ему затопить камин, но запретил и дальше мешать ему. Он поспешно взял новый лист и испробовал круги разных диаметров, как прежде для планеты Гершеля. И убедился, что да, какая-то связь существует; да, он сумел сопоставить цифры, которые отмечали точки ее движения по одной предположительной орбите…

Он наточил другие перья, крикнул, чтобы Дэниэль принес ему еще бумаги, и продолжал лихорадочно работать, используя скудные цифры, насколько был способен. На этот раз — чтобы установить среднее расстояние орбиты этого объекта от Солнца. У него предостерегающе заломило виски, но он почти этого не заметил. Вошел Дэниэль спросить, не нужно ли ему чего-либо, и вышел на цыпочках еще бесшумнее, когда ответа не последовало.

Александр исписывал лист за листом, пока наконец, затаив дыхание, не записал: «Селена движется на расстоянии в 2,8 раза дальше орбиты Земли от Солнца…»

На новом листе бумаги трясущейся рукой он набросал знаменитую таблицу Тициуса расстояний между планетами.

И затем вписал в пробел: «Селена — 2.8 на 10 = 28. 28 минус 4 = 24».

Орбита Селены — небесного тела, которое наблюдали он и Гай. — точно укладывалась в обшую последовательность и находилась на половине расстояния между Марсом и Юпитером. Как раз там, где ее предсказал Тициус.

Александр откинулся на спинку кресла и протер глаза. Головная боль усиливалась, но он почти не замечал ее и вновь принялся за работу: поверяя и перепроверяя свои расчеты, пока последняя свеча не замигала и не погасла. И каждый раз он вновь получал то же магическое число: 2.8.

Он внезапно осознал, что звезда должна быть видимой сейчас, в эту ночь, низко в Стрельце, чуть левее Скорпиона и красного гиганта Антареса. Наконец он поднялся в темноте с кресла и подошел к окну. Дождь перестал.

Он поднялся на крышу. Небо, с которого дождь за день смыл все нечистоты, было ослепительно ясным, как великолепный нежданный дар. Дрожащими руками он навел телескоп и посмотрел здоровым глазом на тот участок неба, где, по его расче гам, должна была находиться планета.

Сначала он увидел только знакомые звезды Стрельца: видимая невооруженным глазом двойная Дзета и третьей величины Эта с Фи, а также все разнообразные туманности в этом созвездии. Его сжала судорога разочарования. Никогда прежде он с такой горечью не сетовал на утрату своего хорошего телескопа и на ненадежность своего зрения.

Быть может, он не сумел бы увидеть ее даже в замечательном телескопе Монпелье, подумал он. А быть может, его расчеты изначально неверны. Он с тоской смотрел на Стрельца. На богатые звездные поля Млечного Пути вместе с многочисленными скоплениями и туманностями. Но он не позволит себе отвлечься. С почти болезненной сосредоточенностью он вносил в настройку мельчайшие изменения, чтобы чуть поворачивать телескоп в надежде отыскать пропавшую звезду в каждом уголочке этого бесценного участка небес.

И тут ему был дарован краткий миг ясности, нежданный путь по бесконечности неба, и он увидел ее столь же четко, как видел два года назад, страшась поверить; как видел ее Гай более недавно, отказываясь НЕ поверить. Она была совсем близко от Беты Стрельца, и он сразу понял, что объект восьмой величины, на который он смотрит, не звезда, капризно мерцающая, но какое-то небесное тело с четким отраженным светом и даже с намеком на диск — и именно там, где предсказали его расчеты.

Возможно, он наблюдает планету.

И затем видение исчезло. Миг ясности оказался преходящим даром, отнятым у него какой-то атмосферной турбулентностью. Но он не усомнился в значимости того, что увидел. Конечно же, он может теперь подарить Гаю де Монпелье уверенность, что его поиски близки к завершению.

Александр закрыл свой здоровый левый глаз и откинулся в бездыханном ошеломлении.

XLVII

Благие звезды, что меня вели,

С орбит сорвались и свои огни

Низвергли в бездну Ада.

ШЕКСПИР. «Антоний и Клеопатра» III; XIII (ок. 1606—07)

В полумиле оттуда Пьер Ротье, остановившись во мраке окраинных улиц столицы, тоже созерцал небо. Над крышами узким серпом висела луна. Ему была видна Капелла в Возничьем, поблескивающая низко на севере, и гигантский красный Антарес точно на юге; но менее известные звезды оставались невидимыми, так как здесь среди теснящихся убогих домов и кабаков Холборна высокие крыши домов заслоняли горизонт, а желтый свет масляных фонарей перед лавками и пивными затемнял ясность неба.

Он пошел домой, ощущая вокруг себя нищих и бездельников и всех прочих, слагающихся в гниющую жизнь Лондона вокруг него. Много дней он рыскал по улицам в поисках сведений, чтобы что-то отослать в Париж, заглядывал в места, где собирались французы, его товарищи по изгнанию, и в кабаки, облюбованные солдатами, и даже в притоны, где напивались недовольные, чтобы шепотом поносить правительство и вполголоса изливать собственные обиды. Но ему не удавалось узнать хоть какую-нибудь малость, которая сняла бы с него страшный гнет неудачи. Везде он словно бы слышал только разговоры об успехах роялистов в Бретани.

Наконец он вернулся в свое жилище, усталый, падший духом, мрачный, как никогда в жизни, и обнаружил, что в темноте Игл-стрит перед его дверью ждет какой-то мужчина. Немедленно насторожившись, Ротье почувствовал, как его пронизала тревога. Затем он поглядел еще раз и узнал Александра Уилмота, толстенького, маленького английского астронома. Уилмот выглядел разгоряченным и жалким, а его круглое лицо, помеченное молочно-белым глазом, совсем побагровело от волнения. Ротье тут же вспомнил про критически важное письмо, которое он так глупо доверил этому человеку. Возможно, Уилмот пришел сказать ему, что вообще письмо не отослал? Горечь неудачи и бессилия захлестнули Ротье, грозя задушить его. Он шагнул вперед и бешено спросил в темноте у дверей:

— У вас для меня какие-то новости? Что-нибудь о письме?

Его тон был таким, что Александр ошеломленно попятился.

— Никаких новостей нет, — наконец сумел он пробормотать. — Собственно говоря, могла произойти некоторая задержка.

— Задержка?

— Мне сказали, что отсылка писем в Париж была отложена на неделю или около того из-за каких-то формальностей. Я крайне сожалею, доктор Ротье. Однако ваше письмо мэтру Тициусу, несомненно, теперь уже доставлено в Париж. Вы хотите, чтобы я отправил еще одно?

Маленький астроном выглядел таким расстроенным, таким смиренным, что у Ротье недостало духу упрекать его дальше. Да и что толку? Его письмо задержалось. Угрожающе. Он глубоко вздохнул, беря себя в руки, и отбросил мысль о своей неудаче. Очень скоро ему придется поплатиться за нее сполна.

— Писем больше не будет, — сказал он негромко. — Почему вы решили меня навестить?

Тут он заметил, что маленький астроном выглядит чрезмерно взволнованным. Листы, которые сжимали его пухлые руки, тряслись.

— Я пришел, — прошептал Александр, — потому что снова ее нашел.

Ротье понадобилось несколько секунд, чтобы сообразить, что он говорит про Селену.

Александр было встревожился, что визит его оказался неуместным: доктор держался раздраженно; но мало-помалу Ротье подобрел, пусть даже это стоило ему некоторых усилий. Он пригласил Александра наверх в свои мрачные, но чисто прибранные комнаты и там взял листы, которые Александру так не терпелось показать ему. Разложив их аккуратно на столе у окна, Ротье зажег несколько свечей, затем налил по стакану мадеры для обоих и пригласил своего гостя сесть. Александр опустился на стул, отхлебнул вина и попытался принять спокойный вид, хотя его сердце бешено билось.

Сев у стола, Ротье наклонился над листами Александра и в лучах свечей внимательно проштудировал их. Затем он посмотрел на своего гостя и сказал негромко:

— Вы определили ее орбиту…

— Да! Да! Определил… — Александр сделал огромное усилие, чтобы справиться с собой. Он поставил стакан, подошел к Ротье и тоже наклонился над листами. — Я старался определить ее путь, подбирая параболы к моим и Гая записанным наблюдениям. Вы увидите, посмотрев сюда и вот сюда, что ее орбита почти круглая. У Гая было одно четкое наблюдение, а у меня два. Вместе они дали мне достаточно материала для расчетов. Путь этого объекта не сходен ни с одним из известных небесных тел; наш объект должен быть чем-то посложнее кометы. Сегодня вечером я вел поиски среди ярких звезд Стрельца, как подсказывали мои расчеты…

— И?

Лицо смотрящего на Ротье Александра все еще оставалось красным.

— Я ее увидел, — сказал он.

Ротье выпрямился, не спуская глаз с лица Александра.

— Я использовал телескоп с дополнительным зеркалом, чтобы уменьшить дифракцию, — торопливо продолжал Александр, — как делаю, когда наблюдаю Георгианскую планету. Я заметил мерцание и на какой-то миг решил, что ошибся, что это звезда, а не планета. Изображение сначала было смазанным из-за турбулентности в атмосфере. Краткие летние часы темноты предоставляют так мало времени для изучения неба, что на ошибки его не хватает. Но удача мне улыбнулась. Мгновения, несколько бесценных секунд темнота была полнейшей, а атмосфера на линии моего наблюдения спокойной, и в это краткое затишье я так ясно увидел ее! — Он склонил голову, внезапно ошеломленный величием того, на что замахнулся. — Конечно, зрение у меня плохое, а возможности моего телескопа ограниченны. Другие, более опытные и обладающие более совершенными инструментами, могут счесть иначе…

Он дал своему голосу замереть, чувствуя, что, поддавшись собственному глупому возбуждению, и так уже наговорил слишком много. Однако Ротье еще раз сосредоточенно просмотрел листы, врученные ему Александром. Наконец он поднял голову и сказал, сохраняя свое волевое лицо невозмутимым:

— Извините, если я слишком медленно разобрался в этом. Как вам известно, у меня были свои сомнения в существовании этого объекта, но, мне кажется, ваши доказательства очень внушительны.

Александр радостно закивал.

— Гаю следует узнать об этом как можно скорее.

— Разумеется. Но нам следует соблюдать осторожность, чтобы волнение от этого открытия не повредило его здоровью… — Задумавшись, он умолк на секунду. — Августа и Гай ожидают меня сегодня вечером. Я отправлюсь к ним незамедлительно и расскажу про ваше открытие. И, я уверен, они захотят услышать все из ваших уст. Для Гая это будет замечательная, самая замечательная новость.

— Уповаю, что так, — еле выдохнул Александр. — Как он, доктор Ротье?

Теперь и Ротье поставил свой стакан. Его крупные руки стиснули бедра, противореча невозмутимости его голоса:

— У него раковая опухоль в основании черепной коробки. Порой он кажется здоровым. А в другие дни оказывается полностью во власти недуга. — Он замялся. — Боль я могу облегчить, но, боюсь, его рассудок затемняется.

Падучая звезда сгорела в своем устремлении к земле. Александр, сидя в этой жарковатой, озаренной свечами комнате, куда в открытое окно второго этажа врывались хриплые звуки летних лондонских улиц и где вокруг него ряды медицинских флаконов доктора испускали очищающий запах смерти и болезней, ощутил такую пустоту внутри себя, что не мог шевельнуться.

Наконец он сказал:

— Как это жестоко — умереть на чужбине.

Ротье, поникнув головой, ничего не ответил. Александр поколебался, затем поднялся на ноги.

— Думаю, мне лучше уйти, — сказал он неуверенно. — Я и так отнял у вас слишком много времени.

Но Ротье не шелохнулся. Александр указал на свои листы, устилающие стол.

— Оставить мои копии вам, доктор?

Ротье наконец медленно выпрямился, будто очнувшись от сна.

— Ваши расчеты, — сказал он. — Да, я позабочусь, чтобы Гай их получил.

Александр сам открыл дверь. Быстро спустился по лестнице в темноту тускло освещенной холборнской улицы и начал свой долгий путь домой.

XLVIII

Производил Я среди вас разрушение, как разрушит Бог Содом и Гоморру, и вы были выхвачены, как головни из огня, — и при всем том вы не обратились ко мне, говорит Господь.

АМОС. 4, 11

Пока Александр брел по узкому Мильтон-лейн, он начал мало-помалу замечать непривычный запах едкого дыма, перекрывающий обычное зловоние кларкенуэллской пивоварни. Он подумал было, что это чадят печи для обжига кирпича по ту сторону лугов в Бэггниг-Уэлсе. Что их смрад донесся и сюда, хотя никакого ветра он не замечал, и воздух июльской ночи казался душным и недвижным.

Однако затем его мысли закружили без всякого смысла, будто корабельный компас от соседства с каким-либо неизвестным неблагородным металлом: он увидел, что в темноте по краю выгона толпятся люди, и их лица озаряет странный красноватый свет, который не был светом ни луны, ни звезд. Он проследил их взгляды в глубину маленького проулка и увидел яркие языки пламени, вырывающиеся из его дома, увидел клубы горького дыма, поднимающегося из обгорелых рам зияющих окон и над провалившейся крышей. Он увидел сидящую поблизости на земле старую Ханну в вонючих нижних юбках и рваные, набитые вещами сумки возле нее, услышал, как она стенает. Ее дочь, худая старая дева, металась взад и вперед в багряном зареве.

— Помогите нам! Бога ради, помогите нам!

Толпа переговаривалась — безликая, равнодушная. Ни у кого в глазах не было жалости. Да и с какой стати? Жизнь жестока и всегда была такой. Да, конечно, некоторые сердобольные души поискали возле их дома пожарный знак на случай, если дом застрахован в какой-нибудь компании, которую можно было бы предупредить, чтобы она выслала свои бочки и пожарников в кожаных касках с кишками и баграми в руках бороться с адским пламенем. Но деревянный оштукатуренный дом Александра не был застрахован, так что помочь могла бы только приходская пожарная машина.

Но никто не знал, где она. Кто-то сбегал в кларкенуэллскую караульню, но констебль, дежуривший неполный день, отсутствовал — на петушиных боях в Лонг-лейн. Наконец хмуро, будто признав, что за развлечение надо платить, зрители отыскали ведра, начали качать воду насосом на выгоне, выстроившись цепью, чтобы передавать полные ведра из рук в руки к останкам дома Александра. Делали они это ради того, чтобы помешать пожару перекинуться на их собственные жилища, являя крайне разжиженное добрососедское единение.

Тем временем Александр с опаленными жаром легкими, в одежде, непоправимо прожженной и обугленной искрами, летящими от горящих бревен, кинулся было к лестнице своего дома и только тогда понял, что ее там нет. Он задыхался, из его глаз текли слезы, пока в агонии отчаяния он взывал:

— Дэниэль! Дэниэль!

Он бросился в сторону от выгона по Иерусалимскому проулку в надежде, что Дэниэль мог укрыться у стены трактира. Его глаза по-прежнему саднило от дыма, но зарево тут было не таким ярким, а дверные проемы в узких дворах вокруг тонули во тьме столь же глубокой, как чернота, описанная Лапласом, когда он рассматривал возможность существования звезды столь огромной, что весь свой свет она втягивает обратно в себя. Да, такой ужас, такой символ полнейшего отрицания должен существовать, подумал он, разглядев кучку людей… — людей или исчадий ада? — именно в тот миг, когда расслышал придушенные стоны Дэниэля, доносящиеся из-за их спин.

Своим здоровым глазом, который теперь проклял, он увидел, что они распластали Дэниэла лицом вниз на перевернутой бочке из пивоварни, стянули его латаные штаны с бедер, и один, багровея от гнусной животности, зверски насилует мальчика. Дэниэль вырывался, но остальные держали его крепко и ухмылялись — их зубы белели в темноте.

Дэниэль рыдал: жестокая похоть насильника причиняла ему мучительную боль. Александр назвал его по имени и подбежал к нему, но другие, безликие, в лохмотьях (теперь их стало больше, так как кое-кто из зевак прорысил сюда позабавиться), обернулись, схватили Александра и больно прижали его руки к бокам. Он закричал, и ему в рот засунули сальную тряпку, так что он чуть не задохнулся. Однако глаза они ему не завязали. О нет! Уж они постарались, очень постарались, чтобы он видел все, свирепо задирая ему голову всякий раз, когда он пытался зажмуриться. Будто бесы, они шептали ему на ухо:

— Гляди, гляди, дуралей! Неужто не видишь, до чего шлюшонку это по вкусу!

За Дэниэля взялся еще один. Державшие Александра принялись заново гоготать над новыми мучениями мальчика и подтащили своего пленника поближе, чтобы ничего не упустить. По крайней мере это оказалось к лучшему: теперь они не помешали Александру закрыть глаза.

Он пытался не слушать, унестись мыслями далеко-далеко. Он вспоминал лучезарность Магеллановых Облаков и как ночь за ночью он наблюдал их, делая примерные замеры при помощи своей простой подзорной трубы, записывая свои наблюдения почти слепо, лишь бы оберечь рассудок на протяжении омерзительных мучений штилевого плавания по южным океанам, когда по палубам ползали слизистые твари, а фосфоресцирующие ночи нашептывали о зле, какого он не думал увидеть наяву, пока не произошло вот это.

Они бросили Дэниэля всего в синяках, почти без сознания. Погоготали над его измученным полунагим телом и швырнули его Александру. Нежная кожа мальчика была измазана их потом и грязью.

Александр заботливо прикрыл наготу Дэниэля и вымыл ему лицо водой из насоса на выгоне. Потом он сидел на ступеньке обугленного остова своего дома, держа Дэниэля в объятиях, утешая его тихими бессмысленными словами, а звезды свершали круговорот над их головами, а лунный полумесяц поднимался все выше над шпилем церкви Святого Иоанна. Он прикидывал, не насильники ли Дэниэля сначала подожгли его дом. Он ведь замечал косые взгляды, которые последнее время бросали на него соседи. Ощущал нарастающую недружелюбность тех, что прежде были добры к нему.

Теперь у него не было дома. Воющей Ханне позволили переночевать на соломе в каталажке караульни рядом с дочерью, но она, как и Александр, не спала. Он знал это, потому что ее причитания всю ночь напролет доносились до него сквозь зарешеченное оконце и поднимались к звездам, укоряя их.

Перед зарей взошла Венера впятеро более яркая, чем Сириус, но для того лишь, чтобы померкнуть с восходом Солнца, медленно поднимавшегося над пустырями на востоке от столицы. В жестком свете раннего земного утра к дому тихо подъехала карета с Ральфом на козлах.

— Мне велено отвезти вас к ним, — сказал Ральф. — Вы готовы?

— Да, — негромко ответил Александр, — я готов.

День был на исходе. Джонатан разносил еще одну партию колониальных отчетов по разным ведомствам Уайтхолла, но мысли его были далеки от бумаг, которые он доставлял, и мест, куда он их доставлял, поскольку менее часа назад он получил записку от тощего осведомителя Стимпсона: «У меня есть новости. Зайду к вам в шесть».

Прошло два дня с тех пор, как Стимпсон рассказал ему то, что сумел узнать про бывшего священника Норленда; два дня, в течение которых Джонатан вынуждал себя набраться терпения, так как Стимпсон имел доступ в места, теперь для него закрытые; Норленд, думал он, Норленд, расстриженный поп, развратитель… Конечно же, бывший священнослужитель не может быть убийцей, но кто еще остается? Джонатан, вспоминая странные слова, сказанные Розе напавшим на нее, попытался узнать о Вильяме Блейке побольше и выяснил, что поэт не терпел официальные религии и ненавидел священнослужителей. Не такое ли чувство испытывает опозоренный бывший священник? Джонатан отыскал произведение, про которое говорил ему Морроу, и нашел еще одну строку, которую не смог забыть:

«Тюрьмы построены из камней Закона; бордели из кирпичей религии».

И пока он ждал Стимпсона, его напряжение перешло почти в тошноту.

Было уже почти четыре. Он медленно шел назад в сторону Министерства финансов. Все пакеты он разнес, а до встречи оставалось еще два часа, и тут его окликнули по имени. Он обернулся и увидел Абрахема Лакита, небрежно, с руками, засунутыми в карманы, подпирающего стену. Джонатан не видел его уже почти три недели.

Лакит чуть приподнял над лицом широкополую шляпу, огляделся по сторонам и зашагал к Джонатану.

— Я только что узнал, — сказал он. — Вчера вечером в Кларкенуэлле случился пожар. Небольшой, но вроде бы поблизости от места, где живет ваш брат.

Джонатан похолодел.

— Откуда ты знаешь?

Лакит пожал плечами.

— В Кларкенуэлле ведется слежка. Я про такие случаи слышу.

Конечно, слышит и недавно сообщал о них Джонатану.

Машинально Джонатан сунул руку в карман за монетой, но не взял ее и сказал медленно:

— Тебе не требуется сообщать мне про это. Ты больше на меня не работаешь.

Лакит кивнул и лукаво ухмыльнулся.

— Да, мне говорили.

Джонатан отдал ему монету.

— Спасибо, — сказал он. — Я сейчас же отправлюсь туда.

Когда Джонатан увидел, что дом его брата сгорел дотла, и вдохнул запах едкой гари, его оледенило предчувствие чего-то ужасного. «Мне следовало побывать у него, как только я вернулся из Портсмута, — безмолвно упрекнул он себя. — До того, как отвлекся из-за этого попа. Мне следовало предостеречь его…»

Но против чего? Против кого?

Внезапно он увидел, что к нему бредет растрепанная грязная старуха, тяжело шаркая подошвами. Узнав полоумную старую каргу, которая жила в комнатах под Александром, он невольно попятился, но она уже вцепилась грязными пальцами ему в рукав.

— И ниспал огонь Господень, — бормотала она дрожащим голосом, — и пожрал все сожжение: и дрова, и камни, и прах. — Она крепче стиснула его руку, и ее беззубый рот продолжал бормотать. — Это была кара, знаешь ли. Кара!

Джонатан ощущал себя в ловушке. И с облегчением заметил, что дочь старухи последовала за ней и уже отдирает скрюченные пальцы своей матери от его рукава.

— Прошу прощения, сэр, — сказала она ему. Сальные, зашпиленные на затылке волосы соскользнули на впалые щеки, под ее глазами были черные полукружия. — Моя мать в расстройстве. Это был наш дом.

— Я знаю, — сказал Джонатан, — и крайне сожалею. Вам не известно, спасся ли Александр Уилмот? Он мой брат.

Ханна снова подскочила к нему.

— Я его видела. Вчера ночью.

— Моего брата Александра?

— Он пришел с пылающей головней, — сказала она низким уверенным голосом, — дабы возжечь жертву Господу и покарать содомитов, обитающих в месте сем, служителей Ваала…

Дочь Ханны поспешно сказала Джонатану:

— Моя мать думает, будто видела, как кто-то прошлой ночью поджигал дом. Ей почудилось. Она не знает, что говорит.

Но Джонатан нагнулся, ловя слова старухи.

— Ханна! — сказал он. — Скажи мне еще раз, ты кого-то видела?

Она поглядела на него поблескивающими глазами-бусинами.

— Это был слуга Господа. Ангел. Юный, с лицом спокойным и волосами длинными и светлыми. Он сделал то, что велено было сделать. «Возьмите пророков Вааловых, чтобы ни один из них не укрылся…»

Джонатан отступил назад. Молодой. Спокойный. Длинные светлые волосы. Тот человек, которого он видел с Кроуфордом?

Он неуверенно напомнил себе, что слишком поспешно делает выводы, слушая бредни сумасшедшей старухи. Даже собственная дочь ей не верит. Так с какой стати должен он? Такие старые деревянные дома горят часто. Неосторожность со свечкой или масляной лампой? А то попросту из печки выпрыгнет раскаленный уголек…

Александр.

Дочь Ханны сказала быстро:

— Утром за вашим братом приехала карета. Он уехал к своим друзьям наблюдать звезды.

Джонатан посмотрел туда, куда она указывала, будто карета только что отъехала, чтобы отвезти Александра на запад в Кенсингтон. Значит, Александр наконец отправился к Монпелье, как он настаивал, и Джонатана охватил страх за него.

Он повернулся спиной к пепелищу и медленно побрел прочь. В Грейс-Инн-лейн он нанял кеб, чтобы поехать в Уайтхолл. На него оглядывались, и он обнаружил, что его плащ и руки вымараны сажей там, где за него цеплялась Ханна. Пересекая двор, он увидел Эллиса, клерка, который застал его спящим за письменным столом. Джонатан не думал, что тот заговорит с ним, однако Эллис словно бы направлялся прямо к нему. Джонатан настороженно остановился.

— Эбси, — сказал Эллис, — я так сожалел, узнав о вашем понижении. — Он быстро взглянул по сторонам и понизил голос. — Не удивлюсь, если окажется, что к этому причастен Кроуфорд. Думаю, вам полезно узнать, что он распускает о вас сплетни. Если хотите знать мое мнение, он злобится потому, что его обходят повышением. Вот он и подставляет ножку другим. Остерегайтесь его.

И, кивнув, Эллис пошел дальше, ускорив шаг.

Джонатан остался стоять, ощущая запах гари, пропитавший его одежду. Он думал: «Кроуфорд донес Поллоку, что я рылся в досье Миддл-Скотленд-Ярда. Никто, кроме него, не мог об этом знать. Быть может, это Кроуфорд снаушничал Кингу про мои отсутствия в тот день, когда у меня отобрали иностранную почту».

Все мелкие пакости, устроенные, быть может, в отместку зато, что Джонатан отверг дружбу, которую ему предлагал фитюлька-шотландец. Однако в тот день в Миддл-Скотленд-Ярде Кроуфорд предостерег Джонатана касательно Товарищества Тициуса. Зачем предостерегать, если он решил в своей мелочной злобе подставить Джонатану ножку?

Он прошел в свой кабинет, завершил дела там и отправился на встречу со Стимпсоном, который каким-то способом (каким, Джонатан предпочел не спрашивать) получил доступ к бумагам бывшего французского полицейского Вальдене. Стимпсон с сальной ухмылкой сообщил, что священник Норленд был арестован в Париже летом три года назад за развратные проступки, связанные с маленькими мальчиками.

— Кто-то подал жалобу, — объяснил Стимпсон. — Кто-то, чей сын, мальчик-певчий, попал в лапы Норленда. Норленд вел себя по-дурацки. Нет чтобы потихонечку посещать парижский бордель, предлагающий подобное, и платить за свое удовольствие!

— Но насилия не было. Никаких намеков на принуждение силой?

— О нет. Ничего похожего, сэр. Собственно говоря, судя по материалам дела, мальчик, когда их отношения прекратили, был огорчен. Видимо, Норленд щедро ему платил. Никаких телесных повреждений. Просто тихая педерастия.

Джонатан потер ноющий лоб скрюченными пальцами.

— А даты, которыми я тебя снабдил?

— Поп в это время был занят, сэр… то есть насколько я сумел выяснить. Он ведет библейский класс в католической часовне в Линкольнз-Инн-Филдс и проводит там почти все свои вечера. Есть свидетели, утверждающие, что он был там во все упомянутые вами вечера. Восьмого, двенадцатого и двадцатого июня.

— И оставался допоздна?

— Позднее некуда. Он занятой человек. Я записал точные даты и тех, кто его видел. Вот, пожалуйста.

Джонатан взял листок. С самого начала ему представлялось маловероятным, что убийцей был Норленд. К тому же он успел свыкнуться с разочарованиями. И сказал с горечью:

— Интересно, как он теперь находит свои развлечения? Библейские классы? В них занимаются дети? Мальчики?

Белесые глаза Стимпсона широко раскрылись.

— Не знаю, сэр. Но могу разведать.

Джонатан заплатил ему и сказал коротко:

— Не трудись.

Когда Джонатан вернулся в этот вечер домой, он нашел там письмо. Мэри извещала его, что уезжает с Томасом из Челси. Поселится у родственников далеко на севере. И не сообщает ему где, так как чувствует, что только таким образом может обезопасить Томаса.

Он смял письмо в кулаке и закусил губу. Такая его пронзила боль. Уставившись в окно на ясное небо раннего вечера, он думал о своем сыне Томасе — на голову выше него, и льнущего к нему с такой любовью, радующегося, когда он делал бумажные лодочки и пускал их плавать по реке. Он подумал о своей дочери. Одно время он по крайней мере мог надеяться отомстить за муку, которой ее подвергли. Но теперь среди преследующих его неудач возникало ощущение, что и эта хрупкая надежда у него отнята.

Ночью, не в силах заснуть, он снова вышел из дома и прошел четыре мили до Челси мимо прудов и трактира Дженни Уим по тропе, которая вела через луга. Он шел не к опустевшему теперь коттеджу, а к реке, к галечному пляжу, куда приводил Томаса и Элли.

Когда солнце начало заходить, он сидел на поломанном причале и пускал камешки прыгать по воде, пока темнота не заволокла небо и не загорелись первые звезды.

И он смотрел на звезды почти с ненавистью.

XLIX

Но коль планеты

Зловеще самовольничать начнут,

В какой хаос они повергнут мир!

Морей неистовство, земли трясенье,

Безумство вихрей! Ужас перемен.

Разброд и мор, раздоры и бунты

Единство разорвут, конец положат

Гармонии и строю естества!

ШЕКСПИР. «Троил и Крессида», I, III (ок. 1602)

Яркие звезды свершали круг над берегами Франции. Серп луны и летние созвездия — Лебедь, Лира, Орел — лили свет на обрывы и пляжи Киберонского полуострова. В Лондоне с нетерпением ожидали извещения о завершающем триумфе: известия, что армия роялистов émigrées, усиленная многочисленными отрядами шуанов, выбивает последних республиканцев из их бретонских оплотов.

Но тучи сгущались. Даже пока депеш и продолжали медленно проделывать морем свой путь до Англии, полные десятидневной давности сообщений о триумфах émigrées и отчаянии Гоша, далеко в Атлантическом океане зарождалась буря, чтобы обрушиться на побережье Бретани. И Пюизе отнюдь не сметал все перед собой, но был осажден на Киберонском полуострове. Он мог надеяться только на отчаянную попытку прорваться, на решающую вылазку против позиции врага, запершего его там.

И хотя у него теперь не было возможности послать гонцов к Тентеньяку, успех своего плана он строил на убеждении, что его союзник занял лесистые холмы за Оре и ждет только шума сражения, чтобы в боевом порядке спуститься с них и нанести решающий удар Гошу с его незащищенного тыла.

Утро, которое Пюизе выбрал, чтобы атаковать окружившие его республиканские войска, занялось почти безветренным. Серые лучи рассвета ложились на объединенную армию роялистов и шуанов, марширующую на север по узкой галечной гряде, соединяющей полуостров с материком, в сторону армии Гоша. Поначалу, пусть они и уступали в численности, преимущество, казалось, было на их стороне. Солнце только-только взошло перед тем, как объединенные роялистские силы Пюизе — Королевские моряки Эктора, полк Белых Кокард д’Эрвийи, Бретонский Легион Дрене и батальоны Верных Эмигрантов — ринулись на первые окопы врага вблизи деревушки Сен-Барб и разметали застигнутых врасплох республиканцев. Знамена с fleur-de-lys были высоко подняты, и над берегом гремели старинные боевые кличи Бурбонов, смешиваясь с лязгом сабель и треском мушкетных выстрелов. Сам Пюизе, на минуту удалившись от схватки, навел подзорную трубу на лесистые холмы за Оре, страстно желая, чтобы из утреннего тумана появился шевалье де Тентеньяк со своим войском и ударил Гошу в тыл.

Но силы поддержки не появились. Вместо них из Оре хлынули резервы Гоша и отбили свои окопы. Когда уступавшие им в численности émigrées отступили, республиканский генерал отдал приказ замаскированным пушечным батареям с правого и левого флангов открыть огонь, и ужасающий град ядер обрушился на отступающие ряды роялистов. Кавалерия Гоша поскакала рубить отставших, и уцелевшие остатки армии Пюизе, измученные, укрылись в форте Пантиевр на перешейке. Оттуда они наблюдали, как республиканские пушки перевозились ближе, чтобы уничтожить их на следующий день. Надежда на Тентеньяка и его армию была забыта.

Но хотя бы море — их друг, думали они, так как английские корабли, стоявшие на якоре в Киберонской бухте, приблизились, готовые защитить их мощью своих пушек. Но затем наступила ночь бури, и тысячи звезд были погашены дождем и ветром, обрушившимися на Бретонский полуостров. Теперь незримые синемундирники Гоша двинулись в темноте по перешейку к форту, и ждавшие наготове предатели — бывшие военнопленные в Англии, которые получили свободу, присягнув делу роялистов, — открыли им ворота. Слишком поздно проснувшиеся защитники форта были перебиты, над фортом взвился триколор. А когда занялся серый рассвет, торжествующие республиканцы Гоша ринулись на юг, беспощадно гоня свою дичь через бретонские деревушки Кергруа и Сен-Жюльен и самый Киберон до мыса Конгюэль. Роялисты мужественно сражались, но были в безнадежном меньшинстве, не говоря уж о помехах из-за сотен бегущих с ними обозников, маркитанток и прочих спутников армий. Там, на южном кончике полуострова, роялисты оказались словно крысы в ловушке, с трех сторон запертые бушующими валами и врагами — с четвертой.

Остатки армии Пюизе на пляже у Пор-Алиган в продолжающемся бушевании бури приготовились решительно обороняться в ожидании, что пушки английских кораблей остановят наступающего противника. Но тут сам Пюизе обратился в бегство — маленькая, швыряемая волнами лодка довезла его до ожидающих кораблей. Другие как могли последовали его примеру. Роялисты и шуаны отчаянно гребли в таких же скорлупках или пускались вплавь вопреки чудовищным валам и коварным течениям. Многие утонули или были застрелены, те же, что решили дать бой, построились, борясь с нарастающим отчаянием, пока солдаты Гоша все приближались и приближались. Некоторые еще надеялись, что из-за дымовой завесы сражения возникнет армия Тентеньяка, но надежды их были тщетны. Многие из них погибли у края воды с саблями в руках, выкрикивая имя своего короля, который был мертв, и своего Бога, который был для них под запретом. И окропляли кровью скалистый берег родного края. Оставшиеся в живых семьсот с небольшим человек были взяты в плен и отведены в Оре, а британский фрегат «Анжу» со скорбными депешами преодолевал пенные валы на пути к берегам Англии.

L

Я пытал их увеличениями, улещивал их стараниями отыскать критические моменты, когда они будут действовать, испытывал их короткофокусными и длиннофокусными зеркалами, большой апертурой или узкой: и было бы жестоко, если бы они наконец не смилостивились надо мной.

ВИЛЬЯМ ГЕРШЕЛЬ. «О Телескопах» (1785)

— Вы ее уже видите, Александр?

Была полночь, и сидевший в углу обсерватории на крыше Гай де Монпелье жаждуще наклонялся всем телом вперед. Его почти яростная красота, ограненная болезнью, теперь отчеканивалась светом звезд, пылающих вверху.

Александр обернулся к нему от бесценного телескопа. Гай, как обычно, был весь в черном. Цвет поэтов. Цвет смерти. Галстух небрежно смят у горла, стянутые на затылке волосы засалены и тусклы от утомления. Кожа в уголках рта побелела от напряжения, и тем не менее его красота все еще покоряла. Александр вспомнил слова Ротье: «Боль я могу облегчить, но, боюсь, муки его разума сильнее».

Александр сказал негромко:

— Нет. Пока еще нет.

И Гай со вздохом откинулся. Единственные, кто был с ними там — Августа и Мэтью Норленд, — тоже перевели дух, словно позволив себе слегка расслабиться от мучительной сосредоточенности.

Ни Ротье, ни Ральфа, ни Карлайна. Без своего любовника рядом Августа выглядела притихшей. Такой Александр еще никогда ее не видел. На ней было облегающее платье из голубовато-серой материи, которая будто растворялась в окружающих тенях. Она напудрила обкорнутые волосы, угасив их чарующий цвет, и ее лицо тоже лишилось красок.

Дэниэль спал внизу. Ему отвели отдельную комнату в глубине дома. Он не приходил в комнату Александра, он даже почти не говорил с ним и ни разу не улыбнулся все три дня, какие они уже провели тут. Его все еще, казалось, снедал страх.

«Тут ты в безопасности», — уговаривал его Александр. Они все были ласковы с ним. Кто бы мог быть добрее к мальчику, чем Ротье, который лечил его ожоги, или Августа, которая приносила ему лакомую еду? Однако Дэниэль даже на Александра, казалось, смотрел со страхом и недоверием. Мальчик словно винил его за случившееся в ночь пожара, и сердце Александра надрывалось.

Было на редкость жарко и душно даже для июля. Весь день нарастала опасность грозы, и тяжелые фиолетовые тучи уже громоздились на западе над заросшими камышами далекими болотами одинокой Темзы. Все утро Александр трудился у себя в комнате над своими цифрами, выведенными для пропавшей планеты. Но позже, в абсолютном безветрии влажного приближения вечера, он вышел наружу осмотреть сад наедине с деревьями.

Жара была гнетущей. Медленно, в поисках тени, он прошел по заросшим дорожкам, и в обнесенном стеной розарии, где пышно распустившиеся розы поникли от жары, он наткнулся на разрушенную беседку, наполовину погребенную разросшимся бурьяном. У него возникло ощущение, что выщербленные, покрытые лишайниками статуи подглядывают за ним, сверлят его злобными взглядами из своих забытых ниш. Он вернулся в дом не удовлетворенным, а почему-то встревоженным из-за этого никому не нужного изобилия.

С наступлением темноты тучи исчезли, очистив небо, но в воздухе по-прежнему висела тяжелая духота, жаркая угроза. Повсюду вокруг большого полупустого кенсингтонского особняка старые деревья замыкали и огораживали пыльный жар, как и раскинувшееся небо, угрюмое, гнетущее, время от времени с почти мучительной ясностью пронизываемое созвездиями начала второй половины лета. Геркулес уже покинул зенит, в котором встретил перелом лета; мало-помалу укорачивающиеся дни будут стягивать сияющее созвездие вниз, вниз к Лернейским болотам, пока даже красная Альфа не потускнеет в самом своем сердце. Юпитер, все еще светозарный на юго-востоке, также медленно отдалялся по мере смены ночей, и июльская жара готовила путь тяжелому августовскому созреванию.

Рассудок Александра изнемогал от усталости, а он опять настраивал линзы, и передвигал нацеливатель, и оглядывал темные провалы Млечного Пути. Они все следили за ним, но он был слишком занят поисками и не замечал жадности их внимания; но и заметь он ее, сомнительно, что он бы испытал прилив счастья, как было прежде. От работы с большим телескопом его левый глаз болел так, как не болел с дней в море, когда слепящее полуденное солнце, пылающе отражаемое тропическими водами, угрожало ввергнуть его в полную незрячесть. Однако он не опасался, что эти наблюдения могут лишить его зрения, ведь Селена пряталась и ускользала.

Каждый день после его водворения здесь он работал над своими расчетами, проверяя и перепроверяя каждую строку цифр. Он знал, каким чудом было то, что в ночь пожара, отправившись к Ротье, он захватил копии своих бумаг. Ведь иначе все его труды сгинули бы в смердящем пепелище его дома. И он чувствовал себя виноватым, что не испытывает желания возблагодарить Провидение хотя бы за это.

Каждую ночь все слишком краткие часы темноты он проводил на крыше и жаждал, чтобы дальние пределы неба очистились, чтобы какой-то чудесный объект проложил путь к нему через сверкающую, непрерывно изменяющуюся парчу созвездий, мозаики темных небес. Но до сих пор этого не произошло. Он тревожился, что его цифры неверны. Каждую ночь он по лицу Гая догадывался, что надежды молодого человека грозят обернуться мукой.

— Теперь ваша очередь, — негромко сказал Александр Гаю. — Ваши глаза увидят много больше, чем способны мои. — Он изо всех сил пытался скрыть тревогу в своем голосе. Даже если его цифры верны, эллипсы, с таким тщанием построенные, указывают, что яркий объект, который он, по своему убеждению, видел, все больше и больше приближался к лучам солнца и через несколько дней затеряется в них, пока не настанет время его возвращения, то есть, как предупредил Ротье, когда будет уже поздно.

Он направился к столику, на котором были разложены листы, и сел. Но не стал зажигать лампу: в такую решающую ночь, как эта, даже ее тусклый свет мог отрицательно повлиять на зрение астронома. Он только передвинул пресс-папье, аккуратнее разложил гусиные перья и потрогал маленький флакон с чернилами, столь же черными, как небо вверху. Он уставился в темноту, пытаясь вновь пережить мгновение, когда увидел эту звезду — звезду, которую теперь мысленно тоже называл Селеной. Он пытался воссоздать то бурное, почти дивное ощущение радости — такой радости, какой, подумалось ему, он никогда больше не испытает. В висках у него стучало от перенапряжения сосредоточенности, а над крышей нависала тишина, будто погребальный покров. Теперь возле него очутился Норленд и во мраке налил ему вина. В эту ночь дородное тело бывшего священника вызывало у Александра дрожь отвращения. Норленд держался с Александром и Дэниэлем вполне обходительно. С мальчиком он говорил сочувственно, а Александру сказал, что, быть может, для Дэниэля пребывание сейчас в одиночестве — это его способ вырваться из ужасов пожара. Александр понимал, что должен быть благодарен бывшему священнику за его поддержку. Но сейчас он был способен думать только про то, что одежда Норленда пропахла потом, а его лоб лоснится испариной.

— Мадам, сдается мне, скучает без своего юного учителя верховой езды, — лениво прошептал он Александру, кивая в сторону Августы. — Одна ее часть хочет наблюдать звезды, а другая высматривает Карлайна на лондонской дороге внизу.

Александр заерзал в своем кресле, не желая больше слушать сальные сплетни Норленда про Августу, или про Карлайна, или про Гая. Разве он сам не успел уже услышать и увидеть в этом доме гораздо больше, чем следовало бы? Он здесь, чтобы найти потерянную звезду для Гая. Это стало его единственной целью, почти искупительной, так же, как и для самого молодого француза. Однако бывший священник не думал оставлять избранную им тему разговора и как будто не замечал его настроения. Благодушно подлив себе еще вина, он продолжал:

— Знаете, я часто прикидываю, а не являются ли постоянные отлучки Карлайна тщательно продуманной частью его стратегии. Пока его нет, Августа места себе не находит. — Он нацелил на Александра налитые кровью глаза и ухмыльнулся. — Может быть, вам следовало бы испробовать подобные штучки на вашем мальчике, на Дэниэле. Вы его избаловали, так мне кажется, мастер Уилмот. Вам следует научить его быть благодарным, знаете ли.

Александр ужаснулся: Норленд в очередной раз прощупывает его тайну. Кто еще догадывается? Августа? Гай? Не этим ли объясняется испытующий, почти жалостливый взгляд, каким Норленд смотрел на Дэниэля? На мгновение им овладел мучительный страх перед неизвестностью, но это мгновение миновало, и он тотчас забыл про него, так как Гай обернулся к нему с преобразившимся лицом.

— Она там!

Вот и все, что сказал Гай, все, что ему требовалось сказать. Его темные глаза с еще более темными полукружиями под ними горели радостью. Его нечесаные волосы разметались по горячечно возбужденному лицу. Такая красота, завороженно думал Александр. Такая красота…

Александр грузно поспешил к телескопу. Остальные столпились возле него, самый воздух словно похрустывал от волнения. Затаив дыхание, он посмотрел в окуляр. И увидел ясную нацеленность на звезду восьмой величины, которую наблюдал четыре дня назад, но только это была не звезда, она двигалась по собственному эллипсу, точно такому, какой он предсказал, и она отвечала его взгляду ясным бледным светом…

Селена.

Он обернулся к остальным, его сердце мучительно колотилось.

— Она там. Там, где ей надлежит быть. — Их напряженное ожидание почти парализовало его. — Но, возможно, это комета…

— Нет! — уверенно сказал Гай. — Кометой она быть не может, слишком четки ее очертания. И это не звезда. Взгляните еще раз, Александр. Ее свет недвижим. Это чистый свет; она не мерцает, как мерцала бы звезда…

— Нам требуются дополнительные наблюдения, — сказал Александр, — нам необходимо увеличить ее изображение; пока еще мы не можем быть ни в чем уверены. — Но руки у него тряслись, и он знал, что Гай прав и что это не комета и не звезда. Он отодвинулся, чтобы Августа в свою очередь могла посмотреть в телескоп. Он вернулся к своим бумагам, зажег крохотную лампу и торопливо их перебрал. Однако ему вовсе не требовалось выверять свои цифры. Он уже знал, что его вычисления верны и этот объект действительно находится там, где, по словам Тициуса, он должен был находиться: между Марсом и Юпитером.

Несколько секунд спустя Августа отступила от телескопа и обернулась к брату. Под напудренными волосами ее лицо выглядело неестественно бледным.

— Ах, Гай, любовь моя, мы ее нашли… Мой маленький Мосье Мышонок нашел ее!

Гай, казалось, вот-вот попятится от нее. Но Августа прикоснулась к его лицу ладонью и потянулась поцеловать в губы. На мгновение они прильнули друг к другу, никого и ничего не замечая вокруг. Затем Августа прижалась щекой к плечу брата. Она казалась эфемерной, будто только его руки удерживали ее тут.

Александр перестал смотреть на них и снова повернулся к телескопу. Посмотрел еще раз, но ничего не увидел. Возмущение какой-то туманности в колоссальном пространстве Вселенной, отделяющего его от звезды, заставило ее исчезнуть. Он ошеломленно попятился от телескопа.

— Что? — спросил Гай, вырвавшись из рук Августы.

— Я больше ее не вижу.

Лицо Гая все еще сияло волнением.

— Но завтра мы ее снова найдем. Мы же теперь знаем ее орбиту.

Александр на миг прижал ладонь к здоровому глазу, уставшему так долго щуриться в космос.

— Может быть, — сказал он. — Может быть.

— Вы не уверены? Почему?

Александр кивнул на телескоп.

— Какой-то непорядок с линзами. Надо их проверить, прежде чем мы снова будем искать звезду. — Только теперь он обнаружил дефект в стекле, возможно, результат попадания искорки из горна в процессе изготовления или же небрежности в полировании. Мельчайший недостаток, но он ставил под угрозу их следующее решающее наблюдение.

— Но у нас нет времени! — Возбуждение Гая росло. — Мы должны искать ее завтра же.

— У меня есть друг, способный нам помочь, — быстро сказал Александр. — У него мастерская в Кларкенуэлле. Доктор Ротье с ним знаком. Он отполирует ее для меня.

— Да, — лихорадочно сказал Гай. — Персиваль Оутс. Я про него слышал. И тогда завтра после еще одного наблюдения мы сможем объявить всему свету о нашем открытии.

Он посмотрел на них на всех. Его лицо озаряла надежда. Внезапно они все заговорили приглушенно, но радостно о том, что увидели. Были зажжены еще лампы, и подали вино, чтобы они могли освежиться, однако Александр в первую очередь позаботился тщательно укрыть телескоп и все его принадлежности от губительной росы. А потом выпрямился, глядя в черноту небес. Усталость сокрушала его. Так ли чувствовал себя Гершель, вдруг пришло ему в голову, когда наконец осмелился допустить мысль, что открыл новую планету?

Затем Норленд принес ему красного вина и сказал «выпейте!».

Александр взял рюмку, но вновь отпрянул от грузного священника — в его порочных глазах поблескивала предполагаемая догадка о них с Дэниэлем. Внезапно Александр увидел дряблую похотливость в его губах, в его языке, жадно слизывавшем случайные брызги вина. В голову Александра ударили пары вина, потому что он давно ничего не ел. Он поглядел вверх на небо, его радостное волнение уже угасло.

Угнетало его не только присутствие Норленда. Слишком краткому его наблюдению за звездой чего-то не хватало. Но чего? Если это правда был объект, увиденный им четыре дня назад, то он, бесспорно, двигался по орбите им предсказанной. И все-таки его грызла неуверенность.

Тряхнув головой, Александр отпил еще вина. А затем следующий час почти изгладился из его памяти. Помнил он только, как Норленд хлопнул его по спине, так что он чуть не захлебнулся глотком вина, и как Гай завораживающе говорил о Селене, и его глаза пылали либо от единения со звездами, либо от недуга, разрушавшего его мозг, а Августа льнула к брату, цеплялась за него так, будто хотела удержать его навсегда. Александр попытался напомнить им об осторожности, о том, что необходимо еще одно, более четкое наблюдение, прежде чем их расчеты будут завершены настолько, чтобы убедить других, но они его не слушали.

Когда наступила полночь, они спустились в музыкальный салон, и Гай, все еще полнясь восторгом, предался всей своей худощавой стройностью избытку страсти и высекал искры небесной гармонии из истертых клавиш клавесина. Норленд откинулся на спинку наиболее удобного кресла с рюмкой в руке и что-то напевал, но Александр слушал, совсем околдованный, оставив на время всякие сомнения. Августа молча, исступленно смотрела на лицо брата.

Внизу открылась парадная дверь и тут же захлопнулась. Кто-то поднимался по лестнице, и они заговорщицки переглянулись. Это был Ротье. Он вошел, посмотрел на рюмки, а затем на Гая; его глаза впитали побелевшее лицо молодого человека, напряженность его тела, и голосом, почти дрожащим от еле сдерживаемого возмущения, он сказал:

— Время за полночь. Что это за безумие?

Гай поднял голову только раз, а потом пренебрежительно вновь заиграл. Александр, увидев, что доктор выглядит совершенно измученным и покрыт уличной пылью, кое-как поднялся на ноги и постарался извиниться:

— Мы не заметили, что час уже поздний.

Норленд тоже встал, и его грузная фигура вновь распространила по салону душный запах затхлого пота. Он сказал подчеркнуто, почти с насмешкой:

— Добрый доктор, ведь, конечно же, небольшое празднование дозволительно в ночь, когда была найдена Селена.

— Это пока не доказано, — с тревогой вмешался Александр. — Объект исчез слишком быстро для точного вывода. Нам необходимы еще прогнозы, еще наблюдения…

Однако Норленд категорично его перебил:

— Мастер Уилмот, как всегда, дает волю самоуничижению. Но никаких сомнений нет. Появись вы раньше, Ротье, то могли бы сами ее увидеть.

— Я был занят. — Ротье, казалось, почти не мог говорить от усталости, длинные складки изнеможения рассекали его щеки. — Так, значит, Селена наконец найдена, — продолжал он. — Но, Гай, вам не следовало бы пить вино. Всего лишь вчера вам было очень плохо. Разрешите, я отведу вас в вашу комнату.

Гай перестал играть и резко, с вызовом повернулся к нему.

— Мы нашли Селену, Ротье. И больше нас здесь ничто не удерживает. Ничто. Когда мы сможем выбраться отсюда? Когда сможем вернуться домой, в нашу родную страну?

Ротье замялся.

— Скоро. Я обещаю…

— Скоро будет уже слишком поздно. — Лицо Гая стало еще бледнее. — И по вашим глазам я вижу, что надежды нет. Вы же никогда не умели толком лгать, так ведь, Ротье?

Ротье, казалось, не находил ответа, и Норленд взял на себя остальное — Норленд, который встал и подошел к Гаю.

— Идемте, — сказал он. — Я провожу вас в вашу комнату. Час поздний. Мы все переутомились.

Гай начал медленно подниматься, будто тело у него налилось свинцом. Он обернулся к Александру и сказал с усилием:

— Вы не забудете, что завтра нам нужно отвезти линзу телескопа к вашему доброму другу в Кларкенуэлле?

Ротье резко вскинул голову:

— В Кларкенуэлле?

— В ней есть дефект, — быстро пояснил Александр. — Крохотный. Я подумал, что Персиваль сумеет нам помочь.

— Да, — перебил Гай, чье лицо вновь запылало оживлением, — и тогда мы сможем еще одну ночь посвятить звездам. Мы снова увидим Селену…

Он слабел прямо на глазах. Августа быстро подошла и взяла его под руку, но Гай высвободился и набросился на нее. Александр увидел, что его лицо совсем побелело, когда он зашептал сестре с мукой в голосе:

— Оставь меня в покое, черт тебя побери, оставь меня в покое! Или ты никогда не перестанешь терзать меня?

Александр подумал: он болен, он ее не узнает, он не понимает, что говорит. Но Августа попятилась, словно Гай ее ударил. Затем она выбежала вон, держа голову высоко, с пылающими красными пятнами на щеках, а Норленд вывел Гая из салона.

Ротье с Александром остались одни. Александр тоже хотел уйти, ощущая себя лишним и чужим, но тут же вспомнил, что он должен что-то сказать.

— Я сегодня получил письмо, доктор Ротье, — начал он робко. — Из Королевского общества.

Ротье медленно повторил:

— Письмо?

— Да, от Пьера Лапласа. Он пишет, что ваше сообщение дошло благополучно и он передал его, кому следовало.

Ротье кивнул, но так, словно это известие ничего для него не значило.

— Да, — сказал он. — Благодарю вас.

— Я крайне сожалею, что оно так долго шло до Парижа.

— Я ведь вам уже говорил: теперь это никакого значения не имеет.

И тут Александр расстался с доктором. Он медленно взобрался по ступенькам, направляясь к своей одинокой постели. По дороге он заглянул в комнату Дэниэля и увидел, что тот спит, как невинное дитя во власти сладкого сна. Однако на его шелковых ресницах были видны следы слез.

Александр заверил себя, что это утешение у него есть: мальчик по-прежнему с ним. Но голос рассудка твердил, что лишь по одной причине — ему некуда уйти. Александр разделся и лег, но сердце у него надрывалось, и он не сомневался, что больше никогда уже не заснет.

Августа сидела одна у себя в спальне, пока дом не погрузился в тишину. Ее камеристка было вошла к ней, но она ее отослала. Наконец она медленно поднялась на ноги и разделась. Затем облачилась в мягкий пеньюар из кремового шелка, стягиваемый поясом на талии. Потом взяла подсвечник и неторопливо прошла в другую спальню, маленькую, в глубине дома.

Дэниэль не спал. Он сидел на кровати молча, глядя на нее из-под тяжелых век.

Она посмотрела на него сверху вниз:

— Ты ждал меня?

— Да, — сказал мальчик.

Она поставила подсвечник на подоконник. От сквозняка огонек свечи заколебался, и на стенах закачались длинные тени. Она подошла к кровати, села рядом с ним и взяла его руку в свои, по очереди поглаживая каждый палец.

— Ах, mon pauvre[35], — прошептала она. — Мы равно изгнанники на чужбине, ведь так? Я прихожу для того лишь, чтобы утешить тебя. Ты не против, что я прихожу?

Он покачал головой. Августа зашептала:

— Мы все хотим, чтобы ты был счастлив тут. Так счастлив…

Она спустила с плеч шелковый пеньюар, взяла лицо Дэниэля в ладони и медленно поцеловала его.

LI

В осколках все, распались связи все,

Поддержки все и все соотношенья.

ДЖОН ДОНН. «Анатомия Мира» из «Первой годовщины» (1611)

На следующее утро, двадцать восьмого июля, Джонатан расхаживал по своему тесному кабинету, а длинный путаный доклад, который ему полагалось переписать для мелкого правительственного чиновника где-то в Вест-Индии, лежал, забытый на его столе.

Иногда ему казалось, что эти рутинные и отупляющие ум поручения он получает только для того, чтобы у него не оставалось времени задавать еще вопросы. Никаких доказательств этого у него не было, как не было никаких явных свидетельств, подкрепляющих нарастающее убеждение, что он все еще находится под наблюдением. Теперь, когда он шел домой или вечером отправлялся поужинать в какую-нибудь харчевню, у него вошло в привычку внезапно останавливаться и оглядываться через плечо. Он никогда не испытывал уверенности, что замеченное им нечто — если что-то такое и было — оправдывает его подозрения. Просто, пожалуй, быстрое движение в тенях проулка в двадцати-тридцати шагах сзади, или кто-то вроде бы поспешно замешавшийся в толпу, или непреходящее ощущение, что за ним следят чьи-то глаза. Миновало четыре дня с тех пор, как он побывал на пожарище. Александр был для него теперь недостижим. Джонатан опасался за брата, но сделать ничего не мог. Он догадывался, что теперь Александр чувствует себя обязанным своим новым друзьям, и любое обращение к нему Джонатана не только привлечет внимание к его продолжающемуся расследованию, но скорее всего вызовет отпор самого Александра.

В своих усилиях получить новые сведения о кружке Монпелье он теперь мог рассчитывать только на Стимпсона, а тощий осведомитель словно бы оказался в полном тупике. Джонатан знал только, что во время нападения на Розу Ротье был в другом месте. Гай и Ральф оба садились в карету в момент, когда на Розу кто-то набросился. Карлайн, хотя в прошлом и воровал, был немым, а кроме того, находился в Портсмуте, когда убили Элли.

Норленд же, пусть его прошлое и оказалось даже еще неблагоуханнее, находился в католической часовне в те вечера, когда убивали девушек.

Он как раз сел за стол и придвинул перо и бумагу, когда в дверь постучали, и в нее бочком проскользнул Лакит.

— Я подумал, вы захотите узнать, мастер Эбси, что ваш брат в городе.

Джонатан сказал:

— Напрасно ты сюда приходишь. Как бы тебе не вышло боком, что ты вот так мне помогаешь.

Лакит только пожал плечами и предпринял очередную тщетную попытку пригладить свои непокорные пшеничные волосы.

— У меня теперь не работа, а скукота. Для вас мне работать куда интереснее.

Джонатан сдвинул бумаги в сторону.

— Так где мой брат?

— Он навестил мастера по очкам, Персиваля Оутса в Таусенд-лейн. Был там довольно давно. И еще оставался, когда я ушел. Дожидается, пока отполируют линзу или что-то там еще. И с ним француз, только не доктор, а другой, помоложе, и на вид совсем хворый.

«Гай де Монпелье», — подумал Джонатан. А вслух спросил:

— Они приехали в своей карете?

— Нет, в наемной. В город они приехали втроем: француз, ваш брат и еще кто-то, постарше француза, но тоже молодой. Высокий, с длинными светлыми волосами…

Джонатан медленно встал.

— Слуга?

Лакит решительно помотал головой.

— Нет. Для слуги одет слишком хорошо. Сапоги с кисточками и щегольской плащ. Темно-зеленый с большими медными пуговицами.

Длинные светлые волосы, зеленый плащ — точное описание человека, которого он видел с Кроуфордом. Джонатан вцепился в край стола.

— Я его заметил еще и потому, что видел его раньше, — продолжал Лакит. — Тогда в «Ангеле» это он принес доктору известие, и они сразу ушли.

Значит, этот человек был безымянным спутником Ротье в ту ночь, когда умерла Присс из «Голубого колокольчика». У Джонатана голова пошла кругом. Если бы только он узнал об этом раньше… Если бы только он мог поручить Лакиту следить за домом Монпелье вместо Стимпсона. Если бы только он лучше рассмотрел лицо этого человека в ту ночь в «Ангеле». Ему стало дурно от скверного предчувствия.

— Ты знаешь, кто он?

— Я догадался, что вы спросите, а потому порасспрашивал там-сям. Его зовут Вильям Карлайн.

Джонатан снова сел. Карлайн. Любовник Августы, мелкий преступник. Он сказал, пытаясь сохранить хладнокровие:

— Карета, которая привезла их в Кларкенуэлл, еще ждет?

— Нет, сэр, она покатила назад в город, чуть они заплатили извозчику. Наверное, по окончании дела они наймут другого в конце Тернмилл-стрит.

Джонатан рылся в кармане, нащупывая монету.

— Вернись-ка туда побыстрее. Выбери для них извозчика и заплати ему, чтобы с его каретой что-нибудь приключилось — что-нибудь, что задержало бы их за «Домом-На-Полдороге» по Кенсингтонскому тракту. Ты понял?

Такие поручения Лакит выполнял для него и раньше. Он сказал:

— Да, понял.

Джонатан дал ему деньги, и он ушел. А Джонатан сидел и думал: «Карлайн этот был в Портсмуте в июне прошлого года, когда убили мою дочь, и он немой. Все — Александр, Стимпсон, а теперь и Лакит — говорили мне про его немоту. Но он так похож на того, кого я видел с Кроуфордом, и я же видел, что они разговаривали».

Что это означает? Что Карлайн способен говорить. Какое отношение может это иметь к его расследованию, если Карлайна еще не было в Лондоне во время первого убийства? Самое прямое? Никакого?

Надев плащ, Джонатан покинул Уайтхолл, быстро перешел Чаринг-Кросс и по Стрэнду зашагал к Ковент-Гардену. На Пьяцце он порасспрашивал о Розе Бреннан, и ему сказали, что ее тут видели немного раньше. Ему потребовалось время, чтобы отыскать ее, и он уже готовился смириться с неудачей, когда наконец обнаружил ее в скудной тени скверного кабака. Послеполуденное солнце дышало жаром со стального неба. Когда она увидела Джонатана, ее лицо словно бы озарилось чем-то вроде надежды. И он прикинул, чего она может от него хотеть. Но что бы это ни было, он ее подведет, пришло ему в голову.

— Мистер Эбси, — сказала она. — Что вас сюда привело?

— Роза, мне кое-что от тебя нужно. — Он старался не смотреть туда, где рваные кружева едва прикрывали ее юные, почти детские груди. — Я хочу, чтобы ты поехала со мной и попробовала бы указать француза, который дал тебе золото.

Ее лицо вновь затворилось.

— Господи, мистер. Я с этим помешанным никакого дела иметь не хочу. — Она мотнула головой. — И я же вам столько раз говорила, что убить меня пробовал не этот француз.

Джонатан сказал, тщательно выбирая слова:

— Я знаю. Но я хочу, чтобы ты посмотрела на другого человека. И я думаю, он сейчас, возможно, с тем французом.

Она сказала предостерегающе:

— И этот кучер со шрамом тоже тут ни при чем. Я же вам говорила.

— Нет. Я не про кучера.

Он увидел, что ее личико исполнилось упрямства, и сказал с отчаянием:

— Если ты поедешь со мной, тебе не надо будет к ним приближаться. Он даже не узнает, что ты будешь там.

Она сказала, отвернув лицо:

— Я не хочу его видеть, я же вам говорила. И мне надоели ваши вопросы. Если вы не собираетесь мне заплатить, так отвяжитесь от меня, ладно?

Он внезапно схватил ее, не замечая ни толпы на Пьяцце, ни душных запахов гниющих фруктов и овощей, пивного перегара, бьющего из кабаков. Ее тело было худеньким, невесомым. Она посмотрела на него снизу вверх сквозь золотисторыжие пряди, упавшие ей на лицо, и он воззвал к ней:

— Кроме денег, есть еще многое другое, Роза. И я смогу помочь тебе в чем-то еще…

Но ее рот устало искривился, и она сказала с горечью:

— Что еще есть, кроме денег, мистер? Как кто-то сумеет мне помочь без них? Я хочу только одного: денег, столько денег, чтобы бросить все это. Да еще удачи, чтобы пока не подцепить дурную болезнь. Чего, по-вашему, я могу пожелать? — Она отодвинулась от него. — Кого-то, кто будет меня ЛЮБИТЬ?

— Роза, — сказал он, беря ее за локоть, чтобы помешать ей уйти. — О, Роза…

Какие-то лицедеи, фиглярничая, пробежали мимо них, увлекая за собой новые толпы. Джонатан отвел ее в сумрак между ветхими строениями, зная, что это безумие, что он переутомлен, но внезапно он забормотал, будто влюбившийся мальчишка, кому прямая дорога в Бедлам. Слова вырывались у него — он давно уже не произносил их столько. За всю свою жизнь.

— Роза, — говорил он, — ты бросишь все это. Я найду для тебя что-нибудь безопасное. Маленький коттедж, тихий, мирный, у зеленых лугов, и буду приходить к тебе каждую ночь.

Она засмеялась ему в лицо.

— Как! — сказала она с насмешкой. — Я ведь шлюха?

— Сколько тебе лет, Роза?

Она пожала плечами.

— Не знаю. Семнадцать? Восемнадцать?

Элли, когда она умерла, было восемнадцать. Он сказал с отчаянием:

— Так еще не поздно… — Но ее глаза, более старые, чем его собственные, сказали ему, что уже слишком поздно, а он ведет себя, как последний дурак.

— Ну, давай же, — сказала она. — Получи свое. Иисусе сладчайший, вот и все, что тебе на самом деле нужно, так? А потом ты повезешь меня поглядеть на человека, за которым гоняешься, раз тебе так легче исхитриться, чтобы снова задрать мои юбки.

— Нет, — сказал он, когда она начала расстегивать корсаж, — нет. Я пришел не за этим.

— Да неужто? — сказала она и уже устало обнажила перед ним свои груди.

Он пытался сладить со своим хриплым дыханием, стиснул руки в кулаки, но она засмеялась его мучениям и подсунула ладони под свои маленькие груди, приподнимая их, дразня его.

— Ну вот. И больше не бормочи мне про коттеджи посреди лугов. А если ты все-таки решил потащить меня поглядеть на твоего француза, это обойдется тебе вдвое дороже.

LII

Все Тела, чем бы они ни были, если придать им простое прямое движение, будут двигаться вперед по прямой линии, пока какая-либо Мощная Сила не воздействует на них и не придаст им Движение по Кругу, Эллипсу или какой-либо другой сложной кривой.

РОБЕРТ ГУК. «Попытка Доказать Движение Земли» (1674)

Гай де Монпелье смотрел в окошко наемной кареты, катящей на запад к Кенсингтону.

— Кажется, будет дождь, — сказал он.

Александр, разгоряченный, неудобно примостившийся на сиденье напротив, понимал, что Гай боится, как бы они не лишились возможности искать вечером потерянную звезду. Он с трудом балансировал, чтобы не упасть, пока тяжелая колымага тряслась по рытвинам дороги. И ответил со всей убежденностью:

— Да, дождь может пойти, но к полуночи небо прояснится.

Однако вопреки его бодрым словам низкие тучи на западе порождали самые дурные предчувствия.

Им пришлось нанять карету для поездки в Лондон, так как Ральф куда-то пропал. Карлайн отправился верхом к Кенсингтонской заставе нанять им экипаж, а когда они сели, Августа, к удивлению Александра, сказала, что Карлайн будет их сопровождать на случай, если Гаю станет плохо.

Вот так они втроем приехали в Таунсенд-лейн, и Александр попросил Персиваля проверить и отполировать линзу из телескопа Монпелье. Им пришлось некоторое время ждать в тесной мастерской среди запахов табака и чуть несвежего белья, пока Персиваль ознакомился с указаниями Александра, а затем внимательно изучил и заново отполировал линзу, после чего вновь ее проверил. Кончив, Персиваль отвел Александра в сторону и вручил ему для передачи Ротье подзорную трубу, надежно спрятанную в матерчатом чехле с туго затянутыми шнурками. Александр удивился: Ротье ничего не говорил ему про этот заказ, и даже еще больше его удивил неожиданно тяжелый вес трубы.

— Пожалуйста, сам передай ее в руки доктора, — сказал Персиваль настойчиво.

Наконец они могли уйти. Карлайн оставался на улице, будто замкнутый в собственном мире. Теперь они присоединились к нему, и втроем они были вынуждены очень долго ждать перед мастерской Персиваля извозчичьей кареты, чтобы уехать домой. Мальчишка-факельщик, которого они послали за ней на соседнюю Тернмилл-стрит, оказался нерасторопным, а потому Гай, Александр и Карлайн ждали в пыльной жаре Таунсенд-лейн, пока Персиваль у них за спиной прибирал товары на полках, а затем запер мастерскую.

Александр с изумлением смотрел, как мастер-оптик запирает ставни.

— Ты сегодня закрылся раньше обычного, Персиваль, — сказал он.

— Я уезжаю, — сухо ответил Персиваль. — На некоторое время.

Поначалу Александр не понял. Он намеревался, когда все это останется позади, вернуться в новое жилище в Кларкенуэлле и надеялся, что его жизнь пойдет совершенно так, как прежде.

— Когда ты вернешься? — спросил он расстроенно. — Мы сможем снова музицировать вместе?

Персиваль опустил ставень.

— Я вернусь, но не знаю когда. — Заметив выражение на лице Александра, он добавил: — Сожалею.

Тут наконец подъехала карета с хмурым извозчиком на козлах. Когда они проехали Саутгемптон-Роу, Карлайн распахнул дверцу, выпрыгнул и захлопнул ее за собой. Александр в недоумении поглядел в окошко ему вслед, но Карлайн уже скрылся в толпе. Гай только пожал плечами.

— Он всегда делает то, чего хочет, — сказал он.

И теперь наконец-то Лондон остался позади. Пока они медленно ехали по Кенсингтонскому тракту мимо полей, и проселков, и огородов деревни Бромптон, жара все усиливалась. Деревья справа и слева окутывало пыльное марево, а на западе небо стало оловянным.

Александр заметил, что Гай выглядит безмерно усталым. Темные полукружия под глазами, нежная кожа туго обтянула скулы. Молодой француз был оживлен, даже радостно оживлен, пока Персиваль занимался линзой. Теперь он бессильно откинулся на потертые бархатные подушки трясущейся колымаги, его худощавая фигура словно поникла под бременем утомления. И Александр догадался, что его мучит боль, так судорожно он сжимал руки на бедрах, молча терпя раскачивание кареты.

Они уже почти достигли «Дома-На-Полпути», убогой гостиницы, торчащей будто кость в горле Кенсингтонского тракта. Она пользовалась дурной славой — поговаривали, что там днем прячутся грабители, подстерегающие одиноких путников.

В сгущающемся сумраке надвигающейся бури среди бездыханности деревьев и безмолвия птиц гостиница, бесспорно, выглядела пугающе — темные окна глубоко под выступающими карнизами и грязный двор, огражденный ветхими сараюшками и свинарниками.

Перед ней стояло несколько направляющихся в Лондон карет: пока конюхи занимались лошадьми во дворе, путешественники подкреплялись внутри. На скамье у входа с кружками эля в руках отдыхали возчики из Западных графств в холщовых робах, защите от дорожной пыли. Они уставились на проезжающую мимо карету с угрюмым вызовом, и Александр отвернулся, желая только, чтобы гостиница осталась позади.

Но в последний миг внезапный толчок чуть не выбил из него дух. Карета затряслась, протащилась чуть дальше, накренилась, и Александр услышал, как ось скрежещет по земле. Оба, и Александр, и Гай, потеряли равновесие, когда колымага накренилась так, будто соскочило колесо, и скособочилась в левую сторону настолько, что левая дверца распахнулась.

Под яростный скрип металла и дерева тяжелая колымага застыла в неподвижности. Александр, чуть было не свалившийся на пол, услышал ржание напуганных лошадей под аккомпанемент громогласной ругани извозчика.

Гай тоже сумел не упасть с сильно наклоненного сиденья, глаза на бледном лице потемнели от боли.

— Линза, — сказал он с отчаянием. — Она цела?

— Да, — ответил Александр, с трудом отдышавшись, — да, она в безопасности, здесь, у меня в кармане. — Его пальцы сжали сверточек в шагреневой коже, и тут в дверце возникла красная физиономия извозчика, от которого разило джином. Он пробурчал:

— Вылезайте-ка! Вылезайте! С вами лошади ее не вытащат.

Александр заподозрил, что причиной случившегося был перепой извозчика. Неуклюже пролезая сквозь накрененную дверцу, он спросил настолько властно, насколько был способен:

— Как это случилось?

— А по-вашему, как? — грубо пробурчал извозчик почти спиной к нему. — Яма в чертовой дороге, что же еще?

Александр посмотрел на косо накренившуюся колымагу, увидел, что она попала в глубокую рытвину почти у самого края дороги. Он понимал, что единственная причина — в небрежности. Ведь в распоряжении извозчика была вся ширина тракта.

Он бы продолжал возмущаться, если бы не знал по опыту, что в ответ на его протесты извозчик поведет себя еще более грубо, изобличив перед Гаем никчемность Александра в подобных случаях. А потому он быстро повернулся посмотреть, не нуждается ли его спутник в помощи. Но Гай, несмотря на свой тяжкий недуг, был очень подвижен и легко выбрался из жутко накренившейся кареты, и отошел в сторону, а хмурый извозчик взял лошадей под уздцы, чтобы приступить к выволакиванию кареты назад на середину тракта.

Со двора гостиницы их было отлично видно. Небо над головой теперь стало свинцовым, а жара совсем уж нестерпимой.

Пот щипал шею Александра, он видел оборачивающиеся на них лица, тычущие пальцы. Бородатые возчики открыто потешались над положением, в котором очутилась их карета.

Налетел порыв ветра, и посыпались первые тяжелые капли дождя. Александр с тревогой посмотрел на Гая, стоящего в стороне спиной к нему. Потом с нарастающей тревогой стал искать глазами какой-нибудь приют для своего больного спутника.

А затем позабыл обо всем, потому что с величайшей тревогой, даже страхом увидел, что к нему по двору гостиницы торопливо направляется его сводный брат, проталкиваясь между зеваками. Александра поразило то, как выглядел Джонатан. Глаза воспаленные, будто он сутками не спал, щеки запали, и, казалось, его снедал какой-то страх.

— Мне необходимо поговорить с тобой, Александр, — сказал он и тотчас указал на фигуру Гая в отдалении. — Это Гай де Монпелье?

— Да, — сказал Александр. — Да, это он. — И инстинктивно встал так, чтобы заслонить Гая от Джонатана, защитить больного молодого француза. — Что тебе нужно? Откуда ты узнал, что мы будем тут?

Джонатан пропустил его вопросы мимо ушей и взволнованно перевел взгляд на пустую карету, затем с нее на Александра, словно чего-то не понимал.

— Но где тот, другой? Где Карлайн?

Александра пробрала холодная дрожь.

— Карлайн покинул нас раньше.

Джонатан смахивал дождевые капли с век, со щек. Он сказал почти с отчаянием:

— Послушай, Александр. Я должен тебя предостеречь. Монпелье и их друзья замешаны в крайне опасном деле. Умоляю, не возвращайся к ним, пойдем со мной теперь же…

Дождь уже лил вовсю, мешая говорить. Александр ответил голосом, дрожащим от испуга:

— По-моему, ты забыл, братец, что сам велел мне сблизиться с ними. Что я и сделал.

Джонатан шагнул к нему.

— Александр, прошу тебя, послушай…

Александр яростно потряс головой.

— Мы вместе совершили великое. Величайшее. И ты теперь не имеешь права требовать, чтобы я порвал с ними…

Он был вынужден замолчать, так как его слова заглушила дикая какофония скрипа и лязганья сбруи, когда лошади, напрягая свою мощную мускулатуру под кнутом извозчика, наконец сумели вытащить карету из ухаба. Теперь она покачивалась на больших железных рессорах, вновь оказавшись на надежности тракта. Дождь хлестал, в отдалении гремел гром.

Джонатан положил руку на плечо Александра. По его лицу текли струйки дождя.

— Александр, умоляю, выслушай меня. Я допустил ошибку, огромную ошибку, послав тебя туда. Бог свидетель, как я об этом сожалею. Поверь же мне: Монпелье тебе не друзья.

Александр смотрел на него из-под сбившегося набок парика. Одежда на нем совсем промокла.

— Ты и это хочешь отнять у меня? Дружбу, которую я заслужил? Они предложили мне приют. Мне некуда было деваться.

— Они опасные люди. Совсем не те, какими кажутся…

— Бог мой! Бог мой! — сказал Александр, сбрасывая его руку. — Ты добиваешься, чтобы я лишился всего. Какую же ненависть ты копил ко мне!

— Александр!

— Оставь меня в покое, — сказал Александр.

Он отвернулся от Джонатана и неверной походкой побрел назад к карете, в которую уже садился Гай. Александр последовал за ним и увидел на лице Гая безмерное утомление.

— Мы можем отдохнуть здесь, — сказал он. — Некоторое время, если поездка вам тяжела.

Однако Гай жестом попросил, чтобы они поскорее тронулись. А потому Александр крикнул извозчику, и колымага дернулась, но двигалась она с почти мучительной медленностью, потому что пустынная дорога впереди быстро превращалась в жидкую грязь.

Гай закрыл глаза. Александр примостился у окошка, сердце у него мучительно сжималось.

И прошло довольно много времени, прежде чем Александр спохватился проверить, целы ли предметы, полученные от Персиваля. И растерянно обнаружил, что, хотя линза по-прежнему покоится у него в кармане, тяжелой подзорной трубы в карете не оказалось. Он отчаянно старался сообразить, что могло с ней произойти, но припомнил только, как положил ее в матерчатом чехле рядом с собой на сиденье. Когда карета накренилась, а дверца распахнулась, труба, видимо, скатилась по наклонному сиденью наружу. И теперь лежит там в грязи у края дороги. Сердце у него упало еще ниже при мысли, что ему придется возвратиться за ней. Но сначала он должен доставить Гая домой.

Он увидел, что Гай следит за ним глазами, блестящими болью.

— Ничего не случилось? — резко спросил Гай. — Линза еще при вас?

И Александр с глубоким вздохом ответил:

— Да, линза у меня. Все хорошо. Да, все хорошо.

Гай поглядел в окошко.

— На севере тучи рассеиваются, — сказал он. — Ночью небо будет ясным.

Джонатан, не замечая льющегося на него дождя, следил за каретой, увозившей его брата, пока она не скрылась из вида. Он как раз собирался повернуться и уйти, как вдруг увидел что-то лежащее в грязи там, где карета чуть не перевернулась. Он подобрал находку — длинный матерчатый футляр, прятавший что-то твердое и тяжелое. Развязав стягивающие футляр шнурки, он увидел подзорную трубу.

Устало он опустил ее во внутренний карман плаща, а затем прошел под дождем во двор гостиницы, где в наемной карете сидела Роза Бреннан, сжимая в пальцах складки своего жалкого ситцевого платья. Она напустила на себя небрежный вид, когда Джонатан присоединился к ней. Однако он успел заметить, что раньше лицо у нее было полно тревоги, даже страха. Джонатан крикнул извозчику, чтобы он трогал. Затем сел рядом с ней, захлопнул дверцу, с его плаща и сапог дождевая вода стекала на солому у них под ногами.

Двойная неудача. Карлайн не появился тут, чтобы Роза — и сам он — могли его опознать. И не только ему не удалось предостеречь брата, но, напротив, он еще сильнее восстановил его против себя, и Александр отправился к Монпелье, испытывая к ним еще большее доверие.

Джонатан откинулся на кожаную обивку, от которой попахивало плесенью, и карета начала свой долгий путь до Лондона.

— Это был он, — внезапно сказала Роза. — Стоял в стороне от кареты под дождем. Ну, француз, который бормотал про звезды и про леди, которую зовут Селеной. Это он дал мне все то золото.

— Да, — сказал Джонатан, — я знаю. — Тут он заметил, что она вся дрожит. Пытаясь забыть собственное жгучее разочарование, он успокаивающе прикрыл ладонью ее руки.

— Он уехал, — продолжала она. — Заплатил мне и уехал. Сел в карету с дюжим детиной со шрамом, про которого я вам говорила, на козлах. Я смотрела. Как они ехали по улице, когда почувствовала веревку на шее…

— Да, — сказал Джонатан. — Да, там был еще один. И я надеялся, что он будет тут. Чтобы ты его увидела. Но я ошибся. А сейчас я отвезу тебя домой.

Она отдернула руки и невидяще уставилась в окошко, грызя ноготь. Джонатан попытался ее утешить, произнося какие-то бессмысленные слова, но она будто не замечала ни его слов, ни его самого, а щеки ее по-прежнему оставались очень бледными.

Он приказал извозчику подъехать как можно ближе к ветхому дому на Грейп-стрит, где она жила. Вылез первым и помог ей сойти.

— Будь осторожна, — сказал он. — Больше сегодня на улицу не выходи.

Она поглядела на него почти с прежней вызывающей насмешкой.

— Вы хотите, чтобы я сдохла с голоду?

— Я зайду за тобой попозже, — сказал он с отчаянием. — Пойдем куда-нибудь поесть и поговорим, чем еще ты могла бы заняться. Тебе не обязательно вести такую жизнь…

— Господи! — сказала она устаю. — Опять вы заладите про коттеджи в деревне!

— Нет…

Она оттолкнула руку, которую он было протянул к ней.

— Вы ну прямо один из этих попов, ну, тех, что выходят на улицы, понося девушек вроде меня за наши грехи, а сами ждут не дождутся пошарить у нас под юбками. Ладно, кто-то попробовал меня убить. Так у всякого занятия свои опасности. А потому, мистер, не ссылайтесь на это, чуть у вас зачешется между ног. Я по вашим глазам вижу, что вы бы прямо сейчас прижали меня к этой стене, а? А? Хоть себе-то не врите, чего вам хочется.

Джонатан сказал хрипло:

— Я зайду за тобой в восемь.

Он сел в карету, и извозчик хлестнул лошадей. Еще очень долго его преследовал запах ее дешевых духов. Она считает его дураком, и, без сомнения, она права. По сей день он как будто ошибался во всем. По сей день он терпел неудачи во всем.

Джонатан велел извозчику ехать в Уайтхолл. Приближался вечер, и жаркое июльское солнце прожгло тучи, высушив на улицах города все следы недавнего ливня. От места, где его высадил извозчик, он поплелся к себе в кабинет. Его одежда и сапоги все еще оставались сырыми. Войдя, он повесил плащ на спинку кресла и взглянул на то, что его ожидало.

На его столе лежало помятое запечатанное письмо, адресованное Джонатану Эбси в Министерство внутренних дел и с карандашными пометками, что сначала его доставили в Монтегю-Хаус, затем по ошибке в Министерство торговли, и уж только потом оно отыскало его тут. Джонатан сломал сургучную печать и увидел, что оно из Портсмута от Роберта Дэвиса.

Дорогой мистер Эбси!

После вашего визита три недели назад я навел еще справки о Вильяме Карлайне. И выяснил кое-что, о чем, полагаю, вам следует узнать.

Карлайна уволили из флота летом 1793 года, как вас и уведомит. Однако он все время заявлял о своей невиновности, а обязанности на верфи выполнял, по моим наблюдениям, со всем тщанием добросовестного служащего и к тому же умного благодаря его книгам и учености. Ценный человек по тем беспокойным временам, почти незаменимый и уж никак не сеятель крамолы.

Все это я вам рассказал. Но с тех пор узнал кое-что еще.

Прошлым летом, когда я, как объяснил вам, находился в отъезде по делам, Карлайн напал, чуть не убив ее, на девушку, которая ежедневно приходила продавать хлеб нашим рабочим. Он заманил ее в пустой склад у пристани, а там изнасиловал и пытался задушить. Потом он утверждал, что она была шлюхой и бесчестно ему отказала.

Как вам известно, у нас на верфи в интересах безопасности есть собственный надзор, однако, если дело слишком серьезное, его передают Винчестерским ассизам. Я бы предположил, что преступление Карлайна заслужило судебного разбирательства и по меньшей мере тюрьмы; и могу лишь предположить, что комиссар решил избежать огласки, потому что сообщение о таком могло вызвать вражду между доками и городом. Вот почему с ведома только наших старших офицеров Карлайн был приватно высечен и прогнан.

Я был бы весьма обязан, если бы вы как высокопоставленный чиновник использовали эти сведения со всей конфиденциальностью. Быть может, я сохранил бы молчание, но, наведя справки в городе, я узнал, что вскоре после нападения девушка умерла. Не вынеся воспоминаний о том, что с ней произошло, она утопилась.

Я чувствую, что есть преступления, которые должны караться в полной мере. Видите ли, у меня есть дочь.

Джонатан откинулся на спинку кресла, стискивая письмо в пальцах. Значит, он все-таки не ошибся. Сердце у него колотилось. Убийцей должен быть Карлайн. Июль. Июнь. Небольшое расхождение в датах, видимо, ошибка, а может быть, даже сознательная фальсификация, устроенная теми, кто покровительствует этой зловещей компании астрономов.

Он встал. Первой задачей было отыскать самого Карлайна.

Он быстро прошел в трактир у Чаринг-Кросса, где иногда Лакит встречался со своими приятелями. Лакита там не оказалось, но он увидел другие знакомые лица. И заплатил опытному в таких играх человеку, чтобы он выставил дозорных у Кен сингтонской заставы высматривать высокого мужчину с белокурыми волосами и в зеленом плаще. Затем вернулся в Уайтхолл, намереваясь побывать у главного магистрата Ричарда Форда, чтобы представить частное обвинение в убийстве.

LIII

И чарам настает конец,

Эфирная музыка умолкает,

Окончен пир, виденье улетает.

ВИЛЬЯМ СЕНСТОУН. «Элегия XI» (1747)

К тому времени, когда карета с Александром и Гаем наконец дотащилась до особняка, буря пронеслась, и небеса посветлели. Гай вылез, но Александр объяснил ему, что ему надо выполнить еще одно поручение, а затем велел угрюмому извозчику, который чуть было не сделал их калеками, отвезти его назад к «Дому-на-Полпути». Вот так Александр проделал весь путь назад к ветхой гостинице на Кенсингтонском тракте, чтобы поискать потерянную подзорную трубу.

Участок дороги, где карета чуть не опрокинулась, теперь утопал в грязи, спасибо дождю и колесам многочисленных проехавших тут экипажей. Александр искал повсюду, но напрасно, как он заранее знал. Труба, если она действительно упала здесь, конечно, была украдена или же, разбитая, погребена к этому времени под слоем грязи. Он прошел в гостиницу, справиться, не отнесли ли ее туда, но получил грубый отрицательный ответ.

С тяжелым сердцем он велел извозчику отвезти его назад к дому Монпелье. И в передней столкнулся с Ротье уже в пальто и шляпе, собиравшимся уйти.

Ротье сухо с ним поздоровался.

— Я слышал, вы ездили отполировать линзу.

Александр сказал:

— Да, мы ездили в мастерскую Персиваля.

Ротье кивнул.

— Небо наконец проясняется. Вечером вы сможете вновь поискать Селену.

Он уже шагнул к двери, но Александр встал перед ним.

— Доктор Ротье, я должен вам кое-что сказать. Персиваль дал мне для вас подзорную трубу. Он сказал, что вы ее ждете. Но на обратном пути наша карета чуть не сломалась, и, боюсь, труба пропала.

Ротье настолько переменился в лице, что Александр почти испугался. Доктор шагнул вперед и вцепился ему в рукав.

— Подзорная труба? От Персиваля Оутса?

— Да. Я крайне сожалею. Я вернулся поискать ее, но не нашел.

Ротье сказал словно с огромным усилием:

— Какого рода подзорная труба?

— Я ее не видел. Она была завернута в чехол. Но, думается, это мог быть даже переносной телескоп с рефлектором и в футляре красного дерева, так как он был очень тяжелым.

— Тяжелым? — прошептал Ротье.

— Да, необычно тяжелым…

— А… — Ротье совсем побелел и попятился, бессильно опустив руки.

Александр в полном расстройстве сказал:

— Разумеется, я возмещу вам потерю. Вина всецело моя. Мне следовало быть повнимательней.

Ротье явно прилагал все усилия, чтобы совладать с собой. Но ответил он страдальческим голосом:

— Нет, вы ни в чем не виноваты. Гай сказал, что карета почти перевернулась. Как можете вы быть виноваты в этом? — Он, казалось, о чем-то задумался. Наконец он сказал: — Я возвращаюсь в Лондон. Так что побываю в мастерской Персиваля и обсужу с ним сам…

— Нет, — перебил Александр. — Персиваль уехал из Лондона.

— Как уехал?

— Да. Он как раз запирал мастерскую, когда мы попрощались. И он не знал, когда вернется.

И вот теперь Ротье был словно совсем сокрушен. Он смотрел на Александра даже не с отчаянием, а с чем-то превыше отчаяния. А потом медленно пошел к двери и закрыл ее за собой.

Александр стоял в пустой передней, обремененный сознанием, что вновь подвел доктора Ротье. Он медленно поднялся по лестнице, намереваясь пойти к себе в комнату, но по пути туда решил навестить Дэниэля, потому что утром мальчик сказал очень кратко, что плохо себя чувствует. Он направился к каморке Дэниэля в глубине дома и тихонько приоткрыл дверь, чтобы ненароком не разбудить его, если он уснул.

И вот тут Александр почувствовал, что его мир медленно рассыпается вокруг него на куски, потому что, перешагнув порог, он увидел Дэниэля на кровати, не спящего, нагого и в жутких объятиях толстых рук грузного священника Мэтью Норленда.

Норленд был раздет больше, чем наполовину. В жаркой духоте каморки его рубленое лицо блестело потом, а длинные седые волосы свисали космами. Он двигался исступленно, громко выдыхая непристойные слова, знаменовавшие нежность, а Дэниэль был безмолвен, покорен. Но ведь таким он был всегда.

Ни тот, ни другой не услышал, как вошел Александр, ни тот, ни другой его не увидел. А потому Александр повернулся, закрыл за собой дверь и, пошатываясь, поднялся по лестнице в свою комнату, где в судорожной рвоте изверг свое сердце в пованивающий горшок у кровати, вновь и вновь освобождая внутренности и думая: «Почему я не замечал этого? Почему я не догадался, что происходит?»

Когда он снова спустился вниз, уже приближался вечер. В окно он увидел, что небо прояснилось, и июльское солнце с возрожденным великолепием светило на неполотые газоны и сочную листву деревьев, окружающих дом, но ничего этого он не заметил.

Огромным усилием воли он принудил себя сначала зайти в каморку Дэниэля. Дверь он толкнул с дрожью в руках, опасаясь, что мерзкий священник еще там. Комнатка была пуста, но потный запах Норленда все еще висел в воздухе, и, стоя там, Александр почувствовал, что достиг собственного афелия. Вопреки блеску умирающего дня тут, всеконечно, была обитель тьмы, где погибшие души вопияли на отсутствие Бога и добра.

Он слепо бродил по большому особняку, который не был его домом, и не встречал никого, пока наконец не нашел Дэниэля в музыкальном салоне. Мальчик скорчился в кресле, уставившись на клавесин. Может быть, подумал Александр, инструмент напоминает ему их утраченный дом, их утраченную жизнь в Кларкенуэлле, и почти утратил дар речи из-за чувств, теснившихся в его груди.

Наконец он подошел к мальчику, но Дэниэль не посмотрел на него, продолжая безмолвно раскачиваться в своем кресле.

Наконец Александр сказал:

— Почему, Дэниэль? — И Дэниэль ответил:

— Потому что он велел мне.

— Кто? Норленд?

— Нет. Тот, другой.

Его начало трясти, и Александр подумал в растерянности: «Кого он может подразумевать, если не Норленда? Кого он подразумевает?» Но расспрашивать Дэниэля дальше он не стал: мальчик обхватил себя обеими руками и раскачивался, раскачивался…

Александр, не в силах выносить его муки, попытался обнять Дэниэля, утешить его.

— Все хорошо, — сказал он торопливо. — Мы уйдем отсюда. Найдем другой дом, наш. Вместе…

Дэниэль его оттолкнул.

Александр пошел искать того, кто сокрушил мальчика.

Он прошел через запущенный сад, жаркий и сонный в этот зыбкий час, когда угасающий день переходит в ранний вечер. Пчелы, забывшие про ливень, жужжали в густых плетях жимолости по сторонам совсем заросших тмином дорожек под ногами Александра. Под арками и в нишах зелени стояли статуи в пятнах времени, а в укромном уголке на склоне он среди перьев папоротников увидел миниатюрный водопад. Красота вокруг казалась насмешкой над ним.

Наконец он отыскал грузного священника. Норленд сидел в одиночестве на одной из террас, потягивал вино и лениво переставлял фигуры налакированной шахматной доске, раскрытой на столе перед ним. Рядом с доской стояла почти пустая бутылка. Подойдя к нему, Александр смахнул бутылку. Она разлетелась вдребезги, ударившись о плитки пола, и наступила бездна тишины.

— Когда? — сказал Александр. — Когда это началось?

Норленд пожал плечами, и Александр увидел, что он мертвецки пьян. Он не понимал, каким образом эта порочная физиономия могла внушать ему доверие.

— Отвечай, — сказал Александр, — черт бы тебя побрал!

И, вцепившись в плечи сидящего священника, он тряс его, и тряс, и тряс, как те люди трясли Дэниэля перед горящим домом.

Норленд сказал угрюмо:

— Перестаньте! — Дернув плечами, он сбросил руки Александра и поправил сюртук. — Все это начал не я. И винить вы должны только себя. Зачем вы привезли его сюда?

Александр отупело уставился на него, а пчелы деловито жужжали над клумбами лаванды. Запах цветов бил ему в ноздри, как вонь навоза.

Норленд с пьяной злостью продолжал:

— Ну, увидели вы меня с ним. Или вы вправду думаете, будто я первый им насладился? Бедняжка Дэниэль. — Он усмехнулся. — Думается, он предположил, что вы привезли его сюда в своего рода уплату за ваше гощение у Монпелье.

Александр помотал головой.

— Нет! Нет!

— Или вы не видели, как смотрела на него Августа в тот первый вечер? Она сразу подметила приятную новинку, лакомый кусочек. Если помните, это она обмыла его и смазала его ожоги. Это было началом. Назавтра же, в тот жаркий день, когда вы трудились над своими расчетами, она и Карлайн напоили его крепким вином, накормили виноградом в меду, и Августа нашептывала ему свои сладкие порочные слова. И он понял, чего от него ждут. Он верил, что это было вашим желанием.

— Не-е-т!

— Где были вы, мэтр Мышонок, мэтр Астроном? — Норленд грузно поднялся на ноги. — О, вы, как и все они, были слишком увлечены вашими поисками Селены, вашей славой, обретением знаменитости. Они мучили его, знаете ли. Августа и ее безмолвный сатир Карлайн. Августа способна на такое, от чего содрогнется самый сильный мужчина, и она подстрекала своего любовника обучать вашего мальчика наслаждению, которое можно обрести в боли, хотя, думается, он, пожалуй, это уже знал… Бог мой, Уилмот, и вы врываетесь сюда, чтобы обвинить во всем этом МЕНЯ? Пока вы занимались вашим глазением на звезды, они позвали меня и настояли, что теперь мой черед, а мальчик знал, что ему делать, о, еще как знал, что он должен делать с каждым из нас по очереди.

Александр утратил дар речи, почти утратил рассудок, а Норленд продолжал презрительно:

— Господи, если бы вы хоть чуточку думали о нем, вы никогда не привезли бы его в это место. Никогда.

Александр слепо отвернулся от него и проковылял назад в прохладу дома, потому что яркость солнца грозила его уничтожить.

— Дэниэль! Дэниэль! — кричал он.

Но Дэниэль исчез. Его каморка была пуста. Он захватил с собой одежду и немногие принадлежавшие ему вещи.

Тут Александр осознал, что Норленд последовал за ним. Он обернулся, полный ненависти к нему.

— Гай знал про это?

— Нет. Как и Ротье. — Норленд сухо усмехнулся. — Гай ни о чем думать не в состоянии, кроме своей рыжей блудни, которую когда-то любил. Он верит, будто, отыскав эту звезду, эту планету или что вы там выискиваете, он сможет избавиться от нее, успокоить ее дух. А Ротье, как вам известно, гибнет от своей безнадежной любви к Августе, он ведь ради нее даже продал душу дьяволу. Я же сказал вам, я же предостерег вас в самом начале, что это место — обитель проклятых.

Александр оттолкнул его и укрылся в своей комнате, но, конечно, не мог обрести в ней никакого утешения. Ему необходимо покинуть этот дом, он не может задержаться здесь на день, на час. На минуту. Скоро ему придется встретить Августу и ее прислужника Карлайна. Как он сможет теперь находиться вблизи от них? В одном Норленд был все-таки прав: Августа была алчной, и ее похоть оскверняла весь дом. Он помнил, чему стал свидетелем в той озаренной свечами комнате — так давно, казалось теперь! — когда Августа привлекла брата к себе в объятия, а он тогда счел ее поведение искренним самоотверженным порывом утешить больного, помешанного Гая.

Едва он начал собирать свои вещи, скудностью такие же жалкие, как скарб Дэниэля, в дверь постучали, и вошел Гай, Гай с глазами, блестящими от опия, с лицом изнеможенным болью и надеждой. Он даже не заметил, что Александр собирает вещи, чтобы уйти, а подошел к нему и жаждуще спросил:

— Вы будете готовы вечером наблюдать Селену? Небо совершенно чистое. Нам ведь нужно увидеть ее еще только раз, чтобы удостоверить ее орбиту. Ведь вы так сказали?

Александр, чье сердце надрывалось от жалости к больному юноше, понял, что не может покинуть его теперь. Нет, не сейчас, когда он вот-вот может обрести единственное, что придавало смысл его жизни.

Я буду готов, сказал он. А затем он покинет это место. Он не знал, куда направится или что будет делать. Значения это больше не имело.

Потому что для Александра тьма уже наступила.

LIV

Вне измерений, где не существуют

Длина, и ширина, и высота.

Где времени и места нет; где предки

Природы, Ночь древнейшая и Хаос,

Анархию извечную творят.

ДЖОН МИЛЬТОН. «Потерянный Рай», Книга II (1662)

Ральф, кучер, лежал с завязанными глазами в сыром подвале, который словно бы бесконечное время служил ему темницей. Его измученное болью тело скорчилось на соломе, загаженной его собственными экскрементами. Когда он услышал, что дверь отворилась и снова вошли те люди, он затрясся и прижался к стене.

Поначалу, когда они его только схватили, он пытался отбиваться. Но их было слишком много, его быстро скрутили и ввергли в этот ад, и заперли тут, не сказав не слова, и бросили бить по каменным стенам кулаками, пока они не покрылись ссадинами и кровью. Затем они снова спустились к нему и приковали к стене и завязали ему глаза, и кто-то почти с нежностью вывихнул ему по очереди суставы его пальцев.

Он понял, что командует ими человек, которого он боялся больше всех, — по слабому, но ненавистному запаху табака, который тот нюхал. С повязкой на глазах Ральф услышал, как этот человек резко выдохнул воздух, пропитанный смрадом его, Ральфа, тела, взмокшего от страха, и услышал, как его изящные пальцы взяли понюшку из миниатюрной табакерки, которая щелкнула, прежде чем он сказал:

— Ну-с, Ральф, ты ведь убийца, разве нет?

Ральф прорыдал голосом, охрипшим от муки:

— Я пытался убить мою жену. Да, я хотел убить мою жену.

— Зато тебе удалось поубивать других, — сказал тот, с табачным запахом, своим мелодичным шотландским акцентом.

— Сначала девушку из трактира с длинными рыжими волосами, а затем хорошенькую певчую птичку.

— Нет! Нет! Клянусь, я их не убивал…

Он ощутил волну воздуха, когда тот наклонился к нему и прошептал:

— Сначала ты получил от них удовольствие, от них, от обеих. А потом задушил.

— Иисусе, я никого не убивал…

И наступила тишина, куда более пугающая, чем любые звуки; тишина, наконец нарушенная шепотом других приближающихся к нему людей. Он весь сжался, поскуливая, как собачонка. Один крепко держал его руку. Другой подергивал сухожилия его распухших суставов и манипулировал ими с осторожностью скрипача, настраивающего драгоценный инструмент. Ральф громко закричал.

— А затем, — продолжал любитель нюхать табак, будто не прерывая своей речи, — ты попытался убить девушку с цветами. Но кто-то поднял тревогу, и ты убежал…

— Не-е-т… — Ральф смолк, чувствуя струящийся по его щекам пот, пока его мучители готовились взяться за него снова. Смрад его тела, его страданий был невыносим.

— Да, — внезапно прошептал он. — Иисусе сладчайший, ла, я совершил все это.

Разве же он не пытался убить свою жену вот этими огромными руками, пальцы которых были теперь так зверски искалечены? Господи Боже, разве он не пытался лишить ее жизни, хотя любил больше собственной? Быть может, этот мягко шепчущий человек прав. Быть может, в какую-то минуту сумасшедшего бешенства он вновь попытался убить, и ему это удалось? Ведь Богу ведомо, он понял, как это совершается, что значит выдавливать жизнь из такого хрупкого, такого нежного создания, видел бьющееся тело, полные ужаса глаза…

Слезы катились по его рассеченному шрамом лицу, намачивая рваную повязку на глазах. Человек с тихим голосом сказал:

— Хорошо. Очень хорошо, Ральф. Теперь ты будешь свободен, Ральф.

Ральф повернул голову в сторону, где звучал этот голос, боль покалеченных суставов отупляла мозг.

— Свободен?

— Ты ждешь, что тебя покарают за твои преступления?

— Да. Да, конечно…

— Наказание придет. Но разреши сказать тебе, что прежде ты получишь от меня последнюю возможность искупить свою греховность.

— О чем вы?

— Тебя освободят, и скоро, но только на одном условии. Ты не должен возвращаться в дом в Кенсингтоне, понял? Не должен ни с кем из них разговаривать, даже с доктором.

— Так куда же я пойду? Куда я пойду? — Слепой Ральф начал раскачиваться, как осиротевший ребенок.

— Тебе дадут деньги, — сказал тот негромко, чтобы ты подыскал себе жилье в Лондоне. Покидать Лондон ты не должен. Тебя ищут констебли, Ральф. Они зададут тебе побольше вопросов об убитых девушках. И ты не станешь лгать им так, как сначала лгал мне. Если ты солжешь или попробуешь сбежать, Августа умрет.

— Нет, нет…

— Итак, — продолжал тот своим мягким шотландским голосом, — ты скажешь им то, что сказал мне?

— Так за это же мне висеть, — прошептал Ральф.

— Возможно. — Пожатие плеч. — Но разве это не предпочтительнее мукам, которые ты терпишь ежедневно?

Ральф услышал, как зашуршала одежда и лязгнула оловянная миска с затхлой водой — единственным подкреплением его сил, которое ему предлагалось. Он почувствовал, как ее край осторожно прижали к его губе. Он начал лакать воду — отчаянно, не по-человечески, как собачонка.

— В конце-то концов, — продолжал тот, — этого хотела бы твоя жена, не так ли? Чтобы ты испытал туже муку, что и она.

— Да, — кивнул Ральф, его располосованное шрамом лицо потемнело от страданий. — Да.

Он услышал шорохи других движений, осознал мерцание свечи на веках под повязкой. Из тишины возник другой голос:

— Он готов?

Это был голос человека, выворачивавшего ему пальцы.

— Да, — сказал допросчик Ральфа, — он готов. Снабдите его монетами и отпустите.

Повязку сдернули с глаз Ральфа, его, все еще полуслепого, толкнули к двери, однако он не прошел через нее, нет. Его глаза приспособились к сумраку, смягченному только одной свечой, и он в ужасе уставился на второго человека, того, кто так бережно ломал ему пальцы. Их глаза встретились, и тот, улыбнувшись, сказал негромко:

— Тебе никто не поверит, знаешь ли.

Тут с него сняли цепи и за плечи втащили вверх по лестнице, а его руки, изуродованные, бесполезные, свисали по его бокам. Он задержался в дверях, и они вытолкнули его на свободу.

Ральф, слепо пошатываясь, вышел в яркий лондонский день. Почему его отпустили для того лишь, чтобы предупредить, что он должен будет признаться в убийстве кому-то еще? А он знал, что умрет, если признается.

Тихонько всхлипывая, обезумев от боли, Ральф брел бесцельно, не понимая, куда идет, не думая об этом. Ведь они сказали ему, чтобы он не смел возвращаться домой, и он не смел сбежать с жестоких улиц столицы, где таились его мучители, не то Августа, которую он любит, умрет.

Никогда не возвращаться домой. Ему уже начинало казаться, что все его воспоминания о той прежней жизни ему померещились. Может быть, он убил и позабыл. Может быть, он на самом деле помешан, как они ему твердили.

Лакит, сделав то, что велел ему сделать Джонатан, от скуки бродил по убогим улочкам, примыкающим к Лейстер-Филдс, лениво подумывая о партии в кости в каком-нибудь тамошнем игорном притоне, чтобы скоротать начало вечера. Он купил вишен с лотка, в похотливой жадности озирая почти нагую грудь девушки, их продававшей, пока не шагнул ближе и не увидел, что кожа ее усеяна рябинами, будто кожура загнившего плода. Тогда он начал развлекаться, выплевывая косточки в запаршивевшего пса, который спал в канаве, и рассматривая прохожих.

И насторожился, когда увидел дюжего изуродованного шрамом мужчину в грязной одежде, который брел среди прохожих, ступая тяжело и медленно, будто испытывал сильную боль, а глаза у него были такие, будто за ним гнались адские псы.

Лакит его помнил. Кучер, который отвез французского доктора и Александра Уилмота из Кларкенуэлла в Кенсингтон в ту ночь, когда Лакит побывал в «Голове быка».

Он выплюнул последнюю косточку с некоторой силой, и она угодила псу в морду. Пес, подвывая, убежал. Заложив руки в карманы плаща, Лакит направился за кучером, смешиваясь с прохожими. Тот свернул в проулок, Лакит последовал за ним на некотором расстоянии, так как крупная фигура человека со шрамом внушала опасения. Затем тот обернулся, увидел, что за ним следят, и его лицо исказил ужас. Он пустился бегом в направлении Сохо по Бродуик-стрит. Лакит, нахмурясь, поспешил за ним. Наконец тот свернул в тупик за Райдерз-Корт и обернулся к своему преследователю, точно затравленный зверь, и Лакит с некоторым трепетом полез за ножом в карман, прикидывая, как поступить, но тут человек со шрамом рухнул на колени и надрывно простонал:

— Да, я это сделал. Я их убил. Их всех.

Он поднял кулаки, чтобы заслонить безобразность своего смоченного слезами лица, и Лакит ужаснулся, увидев, как жутко искалечены его руки, причем совсем недавно. Распухшие суставы окостенели, и некоторые пальцы торчали под неестественными углами, точно у огородного пугала.

— Все в порядке, приятель. Ну-ну, все в порядке! — успокаивающе повторял Лакит и медленно направился к нему.

— Он говорил! — шептал Ральф, будто самому себе, и его голос содрогался от страха. — Я не знал, что он может говорить…

LV

Если мы предадимся фантазии и сотворим собственные миры, нам не следует удивляться, если мы далеко свернем со стези истины и природы; но миры эти исчезнут, подобно картезианским вихрям, которые вскоре были отвергнуты, чуть появились более убедительные теории. С другой стороны, если мы будем добавлять наблюдения к наблюдениям, не пытаясь извлечь из них не просто какие-либо выводы, но еще и предположения, мы погрешим против той самой цели, ради которой только и стоило производить эти наблюдения.

Я попытаюсь придерживаться золотой середины; но если мне придется от нее отклониться, я не хотел бы впасть во вторую ошибку.

ВИЛЬЯМ ГЕРШЕЛЬ. «Письма» (1785)

Карлайн. Джонатан, вернувшись в свой кабинет, читал и перечитывал письмо от Дэвиса, которое принес с собой через Уайтхолл в приемную Ричарда Форда, старшего магистрата; но у двери Форда его предупредили, что магистрат совещается с товарищем министра Кингом. А потому он ушел и, оказавшись снова у себя, усомнился в разумности обращения к властям. Группа Монпелье все еще пользуется протекцией; так какие у него есть основания полагать, что в вопросе об убийствах ему поверят больше, чем верили в прошлом? А потому он решил дождаться сообщений от наблюдателей, которых отправил к Найтсбриджской заставе и на все ведущие к ней дороги, поскольку, казалось ему, у него остается только один выбор: заняться Карлайном самому.

Немой, способный говорить; жестокий насильник; убийца его дочери. Его поиски почти завершились.

Внезапно в паузе ожидания он вспомнил про подзорную трубу, оброненную на Кенсингтонском тракте.

Она лежала глубоко в кармане его плаша, который он повесил сохнуть после ливня на спинку кресла. Он вытащил ее и начал стягивать сырой футляр, прикидывая, имеет ли смысл возиться с ней, или же она уже безнадежно испорчена. И вновь прикинул, бывают ли подзорные трубы настолько тяжелыми? Порывшись в ящиках стола за ножом для разрезания бумаги, он с некоторым трудом вытащил окуляр.

И внутри трубки из красного дерева обнаружил уложенные так уютно, будто она была сделана специально для них, золотые французские монеты. Две дюжины луидоров с головой короля на одной стороне и ангелом на другой.

Республиканские золотые: те же золотые, какие были уплачены Розе. Ему никто не поверил, когда он заявил, что Ротье и его кружок работают не на англичан, а на республиканцев, и оберегаются человеком, который убивает, чтобы тайком вернуть монеты. Его обвинения были отвергнуты с такой категоричностью, что он и сам перестал в них верить.

Внезапно Джонатан вспомнил выражение на лице Кроуфорда, когда он застал его за разговором со светловолосым голубоглазым мужчиной в зеленом плаще — Вильямом Карлайном, как он был уверен теперь. Кроуфорд с самого начала предупреждал его против расследования занятий Товарищества Тициуса. Кроуфорд с помощью губительной сплетни обеспечил, чтобы никто не поверил единственному человеку, вышедшему на след Ротье. Почему?

Он неуверенно напомнил себе, что Бретонская экспедиция увенчалась успехом, что он и прежде ошибался. Но оставались вещи, которые ему требовалось узнать, вопросы, которые ему требовалось задать. Он встал, уложил монеты в трубу, а потом бережно убрал ее в карман плаща. Он отправился в Монтегю-Хаус и поднялся по лестнице до кабинета Кроуфорда. Он постучал, ответа не последовало. Он подергал дверь, но она была заперта.

Джонатан с горечью, жалея об отсутствии Лакита, быстро спустился назад по лестнице к посту привратника и сообщил дежурному, что замок на двери его кабинета в департаменте колоний заело. Он потребовал, чтобы поломка была устранена немедленно. Привратник вышел во двор, ворча под нос и оставив наборы запасных ключей висеть без присмотра на доске позади его стула. Джонатан быстро определил связку ключей от кабинетов наверху и вновь поднялся по лестнице.

Он пробовал ключи в замке Кроуфорда, пока не нашел нужный. Он вошел, закрыл за собой дверь и начал обыскивать ящики бюро Кроуфорда.

Они все были не заперты. Обшаривая их, он не находил ничего, кроме списков платежей, писем поставщикам и всех прочих рутинных документов, связанных со скучной работой Кроуфорда. Джонатан задвинул ящики и оглядел комнату, которая пахла нюхательным табаком.

И обратил внимание; на книжный шкаф у окна, набитый скучнейшими на вид томами. Джонатан подошел и осмотрел их: юридические трактаты, политические эссе, переплетенная заново история лондонских церквей.

И тут он заметил втиснутую между ними книгу иного вида, поменьше. Буквы на корешке настолько выцвели, что стали совсем неясными. Джонатан вытащил ее и посмотрел на крышку переплета.

«Мифология» Лефевра…

Этот экземпляр был переплетен в темно-зеленую кожу, а не в черную, как экземпляры его и Ротье, но в остальном они были совершенно одинаковы. Чуть дрожащими руками он перелистал страницы, пока не добрался до Селены. Вновь он смотрел на такой знакомый рисунок…

Кроуфорду тоже платили французским золотом?

Он поставил книгу на место. Быстро вышел в коридор, запер дверь и спустился по лестнице в вестибюль.

И чуть успел вернуть ключи на место, как вернулся привратник с очень недовольным видом.

— Ваш замок в полном порядке, мистер Эбси. Может, вам следует ключ проверить?

— Я так и сделаю, — сказал Джонатан. — В любом случае я вам очень благодарен за ваше беспокойство.

Он вышел наружу и остановился в солнечном блеске раннего вечера, пытаясь осмыслить вероятность того, что приказы Карлайну отдавал Кроуфорд. Кроуфорд сказал белокурому ан гличанину, что эти девушки, первой из которых была его дочь, должны быть убиты, чтобы обезопасить шпионскую деятел ность Ротье.

Он попытался сообразить, где он мог бы найти Кроуфорда сейчас. Какие сладкие счеты коротышка сводит со своими начальниками, которые не дали ему хода.

Кто-то сзади назвал его по имени. Вихрем обернувшись, он увидел Лакита, готового взорваться от возбуждения.

— Сэр, сэр! Я его сцапал, сэр!

— Кого? — Его мысли были все еще заняты Кроуфордом и Карлайном.

— Да кучера со шрамом, которого вы меня как-то просили найти! — торжествующе объявил Лакит. — Ральф Уоллес его имя. Он признался мне, распустив нюни, как малый ребенок, хотя он такой здоровый детина. Он сказал, что все эти убийства совершил он, все до единого. Ну, я и отвел его в караульную на Грейт-Мальборо-стрит. Констебль запер его там…

Он продолжал, упоенно приукрашивая свою историю.

Но Джонатан, привалившись к стене, думал: «Нет! Это неверно. Это не мог быть Ральф. Роза видела, как он уехал…»

Вне себя от недоумения и гнева он пошел с Лакитом в караульню на Грейт-Мальборо-стрит, куда больше года назад привезли тело Элли.

Ричард Кроуфорд, также занятый какими-то делами, в эту самую минуту с некоторой настойчивостью постучался в заднюю дверь здания на Уайтхолл-Плейс, частного дома, известного также под названием Кадоган-Хаус. Лакей, которому он явно был хорошо знаком, проводил его, как всегда, в комнату на втором этаже, затем ушел, плотно закрыв за собой дверь.

Кроуфорд снял шляпу, еще не отдышавшись после лестницы.

— Мне необходимо поговорить с вами, сэр, — сказал он. — Об Эбси.

Мужчина за письменным столом смерил его холодным взглядом.

— Мне казалось, я велел вам разделаться с ним уже довольно давно.

— Я это сделал, — быстро сказал Кроуфорд, — именно тем способом, какой вы указали. Он полностью дискредитирован, сэр. Никто больше никогда не станет слушать ни единого его слова.

— Из этого следует, что вы преуспели.

Кроуфорд замялся.

— В определенной степени, сэр. Но Эбси упрям. Он все еще задает вопросы.

— Но ведь никаких весомых доказательств у него нет? Вы об этом позаботились?

— Он не один раз почти натыкался на суть. Но, думаю, я позаботился почти обо всем…

Тот наклонился вперед, его глаза прищурились:

— Почти?

— Имеется девушка, цветочница. Она опаснейшая свидетельница.

Молчание.

Потом мужчина за столом сказал:

— Разделайтесь с ней.

LVI

Бледная Смерть беспристрастной ногой

В двери стучится лачуг и царских дворцов.

ГОРАЦИЙ. «Оды» LV (23 г. до Р.Х.)

Роза Бреннан в своей жалкой комнатушке подбирала ленты к шляпке. В переулке под ее окном продавцы фруктов и певцы баллад страстно выкликали свои товары, а ватага маленьких оборвышей шумно барабанила палками по стене церкви Святого Джайлза, стараясь заглушить голод, терзающий их желудки.

Розе нравился этот шум, особенно в сравнении с безмолвием заливаемого дождем пустынного проселка, по которому она ехала сегодня днем, и унылости полуразвалившейся гостиницы, куда Джонатан Эбси почти насильно ее отвез, чтобы она посмотрела на этого француза. Вздрогнув, она потрогала шею, воскрешая воспоминание о боли.

Затем обернулась в растерянности, потому что кто-то внизу стучал в дверь, открывавшуюся прямо в суету улицы. Матушка Гардинер, хозяйка дома, видимо, отозвалась на стук, так как визгливо закричала от подножия лестницы, ведущей в коридор, где комнатушка Розы соседствовала с другими такими же:

— Роза! Поторопись, девонька. Тебя джентльмен спрашивает.

Роза разыграла раздражение, улыбаясь про себя. Она сказала, чтобы он не беспокоился, но он все-таки зашел за ней! Она по-прежнему считала, что он сумасшедший — этот мастер Эбси с усталыми глазами и с усталым лицом, без конца расспрашивающий ее о монетах и звездах. Но, Господи Иисусе, никто же другой не помог ей после того, как убийца напал на нее, а если мастеру Эбси втемяшилось задавать вопросы, прежде чем тратить на нее звонкие серебряные монеты, с какой стати ей ему мешать? У нее хватит ума не упустить своего, пока это продолжается. Жизнь научила ее хотя бы такой премудрости.

И Роза нахлобучила шляпку в лентах, поправила перед зеркальцем рыжие кудри и тут сообразила по ударам колокола Святого Джайлза, что он говорил о восьми часах, а сейчас было всего семь. Ее позабавила такая нетерпеливость. Мистер Эбси вроде бы воображает, что влюбился в нее, хоть он и старше нее чуть ли не втрое. Ну, во всяком случае, он не дает ей повода бояться его.

И все-таки она испытывала к нему презрение за то, что он мужчина, и к себе за то, что зарабатывает себе на жизнь через мужчин.

Она неторопливо спустилась по извилистой лестнице. Матушка Гардинер стояла в прихожей, скрестив руки на обширной груди, и ухмылялась ей. Роза подошла к распахнутой двери и вдруг остановилась. Это был не мастер Эбси, а мужчина, которого она прежде никогда не видела, не то, конечно же, запомнила бы его, потому что он был молодой, высокий и красивый дальше некуда. Одежда на нем была простой, но добротной: темно-зеленый плащ, штаны из домотканого сукна, новые бумажные чулки и башмаки с блестящими пряжками. Его длинные светлые волосы словно выбелило солнце.

Сначала он ничего не сказал, лишь смотрел на нее синими глазами, будто напоминал себе о чем-то. Роза почувствовала, как по ее спине пробежала холодная дрожь вопреки жаре, и она сказала, смешавшись:

— Вы не ошибаетесь, сэр, что это я вам нужна? Я ждала мистера Эбси.

Тогда он заговорил. Голос у него был неторопливый и приятно мелодичный. Он сказал:

— Ты ведь Роза, верно? Я приехал отвезти тебя к нему.

Она заколебалась, но тут ее глаза широко раскрылись: она увидела, на какую карету он указывает — в дальнем конце переулка, где он сливался с Сент-Джайлз-Хай-стрит. Наемный экипаж, но самый лучший, запряженный парой хороших лошадей и с кучером в ливрее. Уличные оборвыши, за которыми гонялась тявкающая собачонка, упоенно бегали вокруг.

— Он послал за мной эту карету? — спросила Роза.

— Разумеется. Он хочет увидеть тебя поскорее.

Она пожала плечами, позволила двери затвориться и последовала за ним, перестукивая новыми красивыми башмачками по грязным булыжникам. Собачонка задрала ногу на колесо щегольской кареты, и ее провожатый отшвырнул беднягу сильным пинком. На мгновение полный боли визг собачонки расстроил Розу, но она тотчас забыла о ней, потому что он уже подсаживал ее в карету, будто леди. Он что-то сказал кучеру и сел рядом с ней.

Карета покатила на восток. Роза откинулась на подушки. Ее спутник больше не нарушал молчания, и Роза сочла это немножко странным, хотя ничего против не имела, так как с наслаждением смотрела в окошко. Господи Иисусе, насколько по-другому выглядели эти убогие грязные улицы, если смотреть с высоты такого экипажа! Две поездки в каретах за один день! Приятно побыть леди, пусть и недолго. Пожалуй, стоит подыгрывать непонятным маленьким затеям мистера Эбси, а не смеяться над ним, когда он бормочет о коттеджах и зеленых лугах.

Но вскоре молчание ее спутника породило в ней неясную тревогу. Они теперь ехали через Хай-Холборн, и, едва проехали Лэвер-лейн, она обернулась к нему и сказала:

— Где мастер Эбси? Нам еще долго ехать?

— Скоро узнаешь, — ответил он.

Роза замерла. Его голос! Она внезапно вспомнила, что уже слышала этот голос. Холод разлился по ее жилам, будто ее кровь оледенела.

— Куда вы меня везете? — упрямо повторила она, хотя и чувствовала, что дрожит. — Если не ответите, я сейчас же остановлю карету и выйду. Прямо сейчас. Клянусь, я…

— Я ничего тебе не говорю, Роза, — негромко сказал он, — потому что, видишь ли, ты и так уже знаешь слишком много.

Теперь она его узнала, о да! Его лица она тогда не видела, но голос узнала, как он говорил в ту ночь, когда старался задушить ее, и забрал у нее монеты. Она рванулась к дверце, но не смогла ее открыть, и еще дергала ручку, когда он наклонился к ней и набросил что-то на ее шею. Она попыталась позвать на помощь сквозь закрытое окошко, но крик замер у нее в горле, когда его руки жестоко затянули удавку.

Карета катила вперед к еще более темным пустынным улицам. Руки Розы скребли воздух, а ноги барабанили по полу, будто в судорогах какой-то темной страсти. Ее глаза выпучились из орбит, язык заполонил рот, и желтая струя мочи запачкала нарядную нижнюю юбку и чулочки, которые она надела для Джонатана Эбси. Она услышала, как светловолосый мужчина шепчет почти с торжеством: «Мертвое тело за раны не мстит», и умерла очень медленно, думая в агонии о зеленых лугах.

LVII

Откройтесь, звезды слабые, и ты,

Прекрасная луна, мольбе внемли,

Склони свой бледный лик сквозь туч янтарь,

И Хаос изгони, что правит здесь

В двойной ночи из мрака и теней.

ДЖОН МИЛЬТОН. «Комус» (1634)

Было самое начало восьмого, и Джонатан все еще оставался в караульне на Грейт-Мальборо-стрит, куда Лакит потащил его в такой спешке. Хотя торопиться было некуда, потому что Ральф был мертв, повешенный собственноручно на собственной скрученной одежде, привязанной к решетке высокого оконца грязной камеры, в которой его запер констебль.

Лакита эта смерть ошеломила. Он недоуменно запустил руку в свои непокорные вихры, повторяя снова и снова:

— Но я думал, сэр, тут ему будет надежнее всего. Он пошел со мной послушнее ягненка. Он хотел сам во всем признаться, Богом клянусь. Сказал мне, что убил их всех.

Джонатан был зол и обескуражен. Кончив ругать констебля за то, что тот оставил Ральфа без надзора, он послал за гробовщиком, чтобы тот забрал труп, чье рассеченное посинелое лицо с выпученными глазами выглядело в смерти нестерпимо гротескным. Однако гробовщик не торопился, и Джонатан в нетерпении мерил шагами пол караульни.

Внезапно он обернулся к констеблю, который, несомненно, был сыт по горло его расспросами, но не осмеливался возразить ему.

— Как по-твоему, он понимал, что говорит, когда признавался? По-твоему, он был в здравом уме?

Констебль сказал, будто оправдываясь.

— Ну, он, сэр, не то чтобы был так уж спокоен. Оно и понятно, признаваясь в куче убийств, ведь верно? Но вроде был вполне уверен. Как и те двое, что пришли выслушать его признание.

Констебль еще раньше сообщил Джонатану, что почти сразу же после того, как Лакит привел Ральфа, допросить его пришли двое вроде бы клерков с распоряжением старшего магистрата. И Джонатан тогда спросил:

«Ты за ними послал?»

«Нет, сэр. Они сами пришли. Наверное, кто-то им сказал, что он тут».

Кто сказал им? Кто сказал старшему магистрату? Ведь тогда же, конечно, никто еще не знал, что Ральф в караульной, кроме него и Лакита? Джонатан уже догадался, что за ним следят. Может быть, и за Лакитом тоже?

Он сказал резко:

— Так что признание записано?

— Да-да. И теперь они порадуются, раз парень наложил на себя руки. — Констебль кивнул на Ральфа. — Ну, он хотя бы избавил палача от лишней работы.

Джонатан вновь посмотрел на крупное тело Ральфа, в смерти ставшее неуклюжим еще больше. На его лицо, исковерканное шрамом, на жутко торчащий язык и выпученные мертвые глаза; и на самое безобразное из всего — его жестоко искалеченные руки. Джонатан даже вообразить не мог, как, испытывая подобную боль, человеку удалось скрутить одежду в подобие веревки и накинуть петлю себе на шею с помощью пальцев, только что искалеченных пыткой.

Бедняга Ральф! Он верно послужил Монпелье и их друзьям даже своей смертью, признавшись в преступлениях, которых не совершал, а затем предотвратив возможность еще каких-либо вопросов.

Джонатан продолжал расхаживать по караульне, размышляя о последних часах Ральфа и дожидаясь только гробовщика, чтобы отправиться узнать, не отыскали ли Карлайна. Колокола церкви Святого Георгия звонили поблизости, будто звонили по Ральфу. Вновь он столкнулся с поражением, потому что Ральф сознался, и нет никого, кто мог бы опровергнуть его признание.

КРОМЕ ОДНОГО ЧЕЛОВЕКА…

Ахнув, Джонатан вытащил свои часы: они показывали половину восьмого. Он бросился к двери и распахнул ее: констебль и Лакит недоуменно уставились ему вслед. Он припустил бегом по Мальборо-стрит и Сохо-сквер к Саттон-стрит и трущобам Сент-Джайлза. Это было добрых полмили, и он совсем запыхался, когда постучал в дверь ветхого дома. Дверь открыла квартирная хозяйка с суровым лицом. Скрестив руки на груди, она оглядела его с головы до ног.

— Я за Розой, — еле выдохнул он. — Я сказал ей, что зайду раньше, в восемь, только я задержался…

— Но Роза уехала. За ней заехал мужчина в карете.

— Господи, нет! — Сердце у него билось так часто, что каждый вздох давался ему с трудом. — Когда? Когда этот мужчина заехал за ней?

— Около семи, — ответила она, пожимая плечами.

— Как он выглядел?

— Вы что, с караульной или как, мистер? Нам тут шума не надо.

Он сунул ей несколько монет. Она осмотрела их, потом сказала:

— Помоложе вас. Высокий, белокурый, красивый. Она была рада поехать с ним.

КАРЛАЙН. Он повернулся и почти слепо побежал на юг мимо Лонг-Эйкр и Джеймс-стрит на Пьяццу, проталкиваясь через вечерние толпы гуляк и воров и всяких шарлатанов, собиравшихся там. Так он искал Элли… Столько ярко накрашенных лиц, пока он бродил туда-сюда, высматривая, высматривая, высматривая. Лихорадочно он заглядывал в один грязный ночной кабак за другим, всматриваясь в охотящихся там шлюх глазами, запавшими от усталости.

К тому времени, когда Лакит наконец нашел его, уже занималась заря. Лакит был почти таким же разгоряченным и запыхавшимся от поисков по всему городу и возбуждения из-за новости, которую перехватил по дороге.

— Сэр, сэр! — прохрипел он. — Еще одну девушку задушили, сэр, в Робин-Ярде за Лезвер-лейн. Рыжую шлюшку. Говорят, та самая, которая цветы продавала, ну, та самая, которую он еще раньше пробовал убить. Роза ее зовут. Задушена шнурком, как остальные, и выброшена на навозную кучу.

По городу расползался свет дня, когда Джонатан вошел в мертвецкую при больнице Святого Варфоломея в Смитфилде, куда увезли Розу. Хрупкая тщедушная фигурка, она выглядела почти ребенком.

Он понимал, что, оставь он ее в покое, не расспрашивай опять и опять в попытке опознать человека, который почти ее убил, ей скорее всего не пришлось бы умереть.

Когда утренние колокола отзвонили восемь, он покинул ее и на извозчике отправился в Уайтхолл. Там были дела, которые он должен был сделать, люди, которых он должен был увидеть. Ему необходимо было обеспечить, чтобы на этот раз не произошло никакой неудачи, когда он приступит к тому, чтобы окончательно разделаться с Карлайном, убийцей.

Однако оказалось, что пока еще никто ничего сделать не может, потому что, едва приехав, он узнал, что все клерки и младшие чиновники Министерства внутренних дел должны немедленно явиться в кабинет начальника канцелярии.

Пришли известия из Бретани.

LVIII

От сэра Джона Уоррена, корабль Его Величества «Помона», Киберонская бухта:

«Господа, с величайшим сожалением извещаю вас, что форт и полуостров Киберон были взяты приступом по причине ряда предательств. Вдобавок к злополучному захвату врасплох ночь была беспримерно темной с сильнейшим северо-западным ветром, что не позволило нашим кораблям с пушками действовать вблизи от берега.

Я отправил собственные шлюпки, как и шлюпки военных кораблей, и открыл огонь по разным вражеским колоннам, которые наступали на остатки армии роялистов. Мне удалось спасти около тысячи человек, включая всех генералов и штаб, большую часть артиллерийского корпуса и девять инженеров, а также тысячу четыреста шуанов и несколько полковых знамен.

Я вполне удовлетворен, что в этом прискорбном разгроме ничто не может быть поставлено в упрек офицерам и матросам английского военного флота, ибо они приложит все усилия и оказывали всяческую поддержку для создания надлежащей обороны этого места. Как только я приведу все в порядок, я намереваюсь занять острова Эдик и Ауа, если не получу обратного приказа…»

Начальник канцелярии завершил чтение вслух копии этого письма, которое на рассвете было разослано по всем правительственным департаментам, и обвел взглядом стол в длинной комнате, где собрались встревоженные служащие Министерства внутренних дел.

— Я счел нужным оповестить вас об этом как можно раньше, — сказал он. — Скоро узнает вся страна. Капитан Дарем с «Анжу» явился в Адмиралтейство с этими депешами на заре.

Клерк, сидевший рядом с Джонатаном, выглядел оглушенным. Он сказал с усилием:

— Нельзя ли как-нибудь помочь пленным?

— Нет, — ответил Поллок коротко. — Слишком поздно. Конвент незамедлительно отправил приказ, чтобы их всех казнили. Среди вождей республиканцев Тальен и Фрерон с особой непоколебимостью настаивали на том, что люди Пюизе подлежат казни как изменники, поскольку у них было английское оружие, и одеты они были в английские мундиры. В Оре и Ванне и на Кабероне расстреляли свыше семисот человек. Другие депеши капитана Дарема подтверждают это… Простите… у меня нет сил говорить об этом… — Поллок нащупал в кармане платок и высморкался. Вид у него был усталый, больной. — Утро такое тяжелое!

— Но все известия были такими хорошими, — с недоумением сказал другой клерк. — До сих пор речь ведь шла только о победах.

Поллок потер лоб.

— Поначалу высадка прошла успешно, да. Но Гош получил значительные подкрепления. А Пюизе для наступления в глубь страны требовалась поддержка шевалье де Тентиньяка, чьи отряды должны были появиться из внутренней части Бретани и неожиданно ударить Гошу в тыл, когда подойдет время решающего сражения. — Он обвел взглядом их всех. — Но Тентеньяк не появился. И капитан Дарем говорит, что как раз, когда он покидал Киберонскую бухту, пришло известие, что шевалье был убит, а его отряды рассеяны. Некоторые уцелевшие сообщили, что его отвлекли ложным распоряжением. Он со своими людьми нежданно столкнулся с вооруженными до зубов десятью тысячами национальных гвардейцев.

— Кто послал это ложное распоряжение? — спросил кто-то.

— Уцелевшие утверждают, что оно пришло от Роялистского Агентства и было подписано самим графом д’Артуа. Но Артуа категорически это отрицает, а поскольку он в дни его отсылки находился в Англии, оно, очевидно, было подделкой. — Поллок переложил бумаги на своем столе, казалось, он все еще не может прийти в себя. — Тентеньяк убит, и в подавляющем большинстве его люди тоже убиты или рассыпались по бретонской глуши, куда они бежали, натолкнувшись на засаду. Так что, вероятнее всего, ответа мы не узнаем никогда. Но что бы ни произошло, одно ясно: республиканцы заранее знали про все планы экспедиции, и поддельное письмо произвело желаемое действие. Без отрядов Тентеньяка у Пюизе ни малейших шансов не было.

— Шпионы, — выдохнул кто-то, стукнув кулаком по столу. — Проклятые шпионы! Они тут повсюду вокруг нас.

— Выдать планы могли испанцы, — возразил другой клерк, покачивая головой. — Ведь мадридскому правительству было заранее сообщено об этой экспедиции в надежде сохранить участие его армий в войне.

— Совершенно верно, — сказал Поллок, — но эта стратегия провалилась. Испанцы уже попросили мира у французов.

Наступила долгая ошеломленная тишина. Наконец кто-то сказал:

— Испания… кончает воевать? Значит, мы теперь остались в полном одиночестве. Ведь прочая Европа уже отказалась воевать.

Поллок поднял седую голову.

— Да, как будто бы так, но мы не должны оставлять надежду, джентльмены.

Еще кто-то сказал тихо:

— А что обо всем этом говорят Питт и его министры, сэр?

Поллок сплел пальцы обеих рук.

— Премьер-министр крайне расстроен. Он возлагал большие надежды на экспедицию графа де Пюизе. Но он считает, что мы должны и дальше поддерживать роялистов. Поговаривают, что даже может быть предпринята новая попытка высадить войска во Франции под командованием графа Мойра.

— А что думает военный министр? — осведомился кто-то еще.

Поллок замялся.

— Дандес разделяет точку зрения Пигга. Он считает, что мы должны сосредоточить наши вооруженные силы на других, более достижимых целях в области, где мы владычествуем над морями, иными словами — во французских колониях.

Джонатан не принял участия в последовавших общих дебатах. Он молча сидел и думал о молодых солдатах, пойманных будто крысы в западню на скалистом бретонском берегу — за спиной у них ревет бешеное море, а в грудь им целятся республиканские мушкеты. Уповали они даже тогда, что Тентеньяк и его отряды — жертвы предательства — придут им на помощь?

Он еще раньше заметил, что на этом собрании отсутствует только один человек — Ричард Кроуфорд. Джонатан встал и вышел из комнаты. Гул голосов его спорящих сослуживцев замер у него за спиной, когда он быстро прошел по коридору к лестнице. Но ему пришлось остановиться, потому что перед ним вырос рассыльный.

— Мастер Эбси, — сказал рассыльный, — товарищ министра желает видеть вас у себя в кабинете.

Джонатан с удивлением уставился на него:

— Сейчас?

— Да, сэр.

Джонатан последовал за ним, лихорадочно размышляя. Необходимо разыскать Кроуфорда, но не подчиниться вызову товарища министра было невозможно. Не имеет ли этот вызов отношения к тому, что он открыл? Может быть, товарищ министра вспомнил, как Джонатан пытался доложить ему о французских шпионах? Возможно даже, что он решил ему поверить — теперь, когда уже поздно.

Джон Кинг сидел за своим столом и хмурился.

— Эбси, — буркнул он, — что вы можете сказать в свое оправдание?

Джонатан попятился от удивления.

— Простите?

Лицо Кинга потемнело от гнева. Он поднялся с кресла и смерил Джонатана свирепым взглядом.

— Думаю, вы знаете, что я имею в виду, — сказал он. — Я вызвал вас, чтобы вы объяснили мне вот это.

Он подтолкнул к нему лежащий на столе документ, помеченный «совершенно секретно». Джонатан в полном недоумении взял его и пробежал взглядом. Как будто всего лишь доклад какого-то из уполномоченных в графстве, содержащий список подозреваемых крамольников, но мелких. Джонатан сказал:

— Что я должен объяснить, сэр?

— Довольно притворства! — рявкнул товарищ министра. — Сегодня утром его нашли на вашем столе, Эбси. Содержание особой важности не имеет. Собственно говоря, никакой. Но суть в том, что он значится «совершенно секретным». И вы не вправе вольничать с официальными документами. Думаю, вам нет нужды напоминать вам о случае на Вир-стрит.

Только теперь Джонатан понял, что происходит. Он сказал:

— Я никогда в жизни не видел этого документа. Кто его обнаружил? Кто рылся в моих бумагах? Я нахожусь под наблюдением?

Кинг нетерпеливо качнул головой.

— Отнюдь. Не добавляйте воображаемые преследования к вашим провинностям. Его обнаружил совершенно случайный ревностный служащий министерства, который счел своим долгом — и совершенно правильно — доложить мне.

КРОУФОРД? Джонатан сказал с горечью:

— Я это категорически отрицаю. В прошлый раз, когда вы со мной говорили, сэр, я пытался объяснить, что кто-то рылся у меня в столе: только в том случае что-то было похищено, а не подброшено. Кто-то старается очернить меня…

— Кто-то? — сурово осведомился Кинг.

Джонатан глубоко вздохнул.

— Думаю, об этом, сэр, вам следует спросить Ричарда Кроуфорда.

Кинг презрительно поморщился.

— И случившееся с бумагами на Вир-стрит вы тоже намерены приписать Ричарду Кроуфорду? Вы собираетесь отрицать, что взяли те документы? Довольно! — Товарищ министра гневно швырнул на стол пачку бумаг. — Довольно ваших отговорок, и ваших перекладываний вины на других, и ваших бредовых вымыслов о шпионах, и шифрованных посланиях, и пропавших письмах. Когда я занял этот пост, Вильям Поллок сказал мне, что вы — один из надежнейших его людей. Ну, ему, безусловно, было бы трудно сказать это о вас теперь.

Джонатан молча опустил голову.

— Я думаю, будет лучше всего, Эбси, — отрывисто продолжал товарищ министра, — если вы соберете ваши вещи и покинете свой кабинет елико возможно быстрее. Есть основание отдать вас под суд, как вы, без сомнения, понимаете; присвоение совершенно секретных документов — это серьезный проступок. Полагаю, мы можем избавить вас и себя от этой унизительной меры. Но если возникнут еще какие-нибудь неприятности, да вообще что бы то ни было, я не буду столь снисходителен. — Он предостерегающе поднял палец. — Еще полагающееся вам жалованье будет выдано, как положено. Считайте себя уволенным.

LIX

Если бы мы ограничились посылкой постоянных и значительных припасов, что во все времена было по силам и средствам нашей стране, мы играли бы мудрую и значимую роль. Вместо того мы постоянно забавлялись пустой тратой времени на сочинение фантазий о сокрушительных экспедициях.

ГЕНРИ ДАНДЕС ВИЛЬЯМУ УИНДХЕМУ (март 1796)

Вот так Джонатан в последний раз зашел в свой кабинет, чтобы бегло рассортировать свои бумаги и собрать немногие свои вещи: точилку для перьев, латунное пресс-папье, старую табакерку, которой он никогда не пользовался, маленький атлас раскрашенных карт британских островов в Вест-Индии и нож из слоновой кости для разрезания бумаг, который так давно подарила ему его дочь.

Затем он вернулся в Монтегю-Хаус и поднялся по лестнице к кабинету Кроуфорда. На этот раз дверь была отперта, и он распахнул ее почти с бешенством, но внутри никого не оказалось. Джонатан немного постоял, глубоко дыша, чтобы совладать с собой. В воздухе неблагоуханно висел запах нюхательного табака Кроуфорда.

Принуждая себя хотя бы внешне сохранять спокойствие, он покинул здание и медленно направился мимо Адмиралтейства в ведомство генерального казначея, чтобы забрать свое последнее жалованье. Вокруг знакомые ему люди в немалом числе торопились по своим обычным делам из одного департамента в другой, но ему чудилось, что они притворяются, будто не видят его. А вот люди ему незнакомые с любопытством на него оглядывались, ведь его глаза были воспалены от бессонницы и он был не брит.

Клерки генерального казначея все были заняты, а потому Джонатан выстоял свою очередь. Впереди него шли разговоры о киберонской катастрофе, и ему казалось, что ужас, вызванный утренним известием, уже уступал место скучающему скептицизму.

— Из этой экспедиции в любом случае толку не вышло бы под командованием таких горячих голов, как эти два роялистских генерала, — говорил один молодой клерк. — Пюизе и д’Эрвийи. Только посмотрите на них. Вздорили, будто школьники с той минуты, как высадились. Сколько английских денежек было потрачено на их поддержку?

Его собеседник кивнул.

— Некоторые считают, что даже к лучшему, что катастрофа разразилась так скоро. По крайней мере экспедиции пришел конец прежде, чем туда были отправлены английские войска. Вообрази, сколько стоила бы английская кампания во Франции…

Подошла очередь Джонатана обратиться к клерку о своем жалованьи. Он пробормотал:

— Моя фамилия Эбси. Мне полагаются кое-какие деньги.

Клерк вперил в него взгляд и отсчитал полагавшуюся ему сумму. Джонатан расписался в получении и вышел.

Он стоял один во дворе и думал о солдатах, которых предали, и об Элли и Розе. Он думал о Генри Дандесе, военном министре, который, как он знал, никогда не желал оказывать безусловную английскую поддержку высадке французских роялистов. При нем Поллок, а также Кинг говорили о том, как Дандес на заседании кабинета твердил, что это партизанская война, и лучше предоставить республиканцам и роялистам самим драться друг с другом; что английским армиям ни в коем случае не следует быть втянутыми в гражданскую войну на территории Франции…

У него внезапно возникло такое ощущение, будто он смотрит в бездонную пустоту.

— Нет, — сказал он вслух. — Нет!

Все еще потрясенный этой мыслью, он пошел назад по Уайтхоллу к Монтегю-Хаус. Вновь поднялся по лестнице к кабинету Ричарда Кроуфорда. Он глубоко вздохнул, постучался и услышал разрешение войти. На этот раз Кроуфорд был на месте.

— Эбси, — сказал он, нервно вскакивая на ноги. — Мне было крайне грустно узнать твою новость.

Джонатан сказал:

— Да. Но во многих отношениях вина только моя. Я допускал ошибки.

Кроуфорд облизнул губы, выжидая, все еще в напряжении.

— Я был глуп и сбит с толку, — продолжал Джонатан, — гонялся за призраками. Теперь мне нужно подыскать какую-то должность. Наверное, для меня найдется что-то, чем я могу заняться, в каком-нибудь мелком ведомстве. Вот я и подумал, не замолвишь ли ты за меня словечко.

— Ну да. Да, разумеется.

— Не могли бы мы встретиться попозже обсудить это? Сегодня вечером, когда ты освободишься?

— Конечно, — сказал Кроуфорд после легкого колебания. Вид у него был все еще удивленный, однако в его лице проскальзывало и явное облегчение, что Джонатан держит свои чувства в узде. — Ну, скажем, в шесть часов?

Джонатан кивнул в знак согласия.

— Можно встретиться в «Скрещенных ключах». Ну, я говорил тебе. На Стрэнде.

— Да, — сказал Кроуфорд. — Да, очень хорошо.

Джонатан, когда повернулся, чтобы уйти, заметил, что «Мифология» Лефевра исчезла с книжной полки Кроуфорда.

Затем Джонатан отправился домой. Он умылся, побрился и как раз кончил переодеваться, когда услышал, что кто-то стучится в дверь. Он пошел открыть ее и увидел свою квартирную хозяйку.

— Простите, сэр, — сказала она. — Я знаю, это вам доставит неудобства, но мне нужна ваша комната.

Джонатан недоуменно нахмурился.

— Почему? Я буду платить больше, если хотите.

Лицо у нее стало очень расстроенным.

— Не в том дело, сэр. Вовсе нет.

Тут он понял, что ей приказали выселить его. Он сказал:

— Я сейчас же соберу мои вещи.

— Но вы же можете подождать до конца недели…

— Они вам так сказали, верно?

Он увидел страх в ее глазах и добавил:

— Ничего. Никакого значения это не имеет.

Она смущенно поспешила уйти. Он тихо затворил двери и взялся за сборы. Завершил он их к пяти часам. Все было готово. Он запер письменный стол, затем надел плащ и пошел назад в Уайтхолл. Он устроился на низкой ограде в затененном уголке возле Королевской часовни, сразу за Уайтхолл-Ярдом, и смотрел, как клерки и секретари уходят один за другим в свете предвечернего солнца. Затем он увидел, как в отдалении Ричард Кроуфорд вышел из Монтегю-Хаус. Ошибиться в его семенящей подпрыгивающей походке было невозможно. Время от времени Кроуфорд прижимал платок к носу и украдкой оглядывался по сторонам, будто проверяя, не следят ли за ним.

Оказалось, что направлялся Кроуфорд не так уж далеко, хотя и всячески старался скрыть это обстоятельство. Коротышка-шотландец избрал кружной путь: до Кингз-Мьюз по Чаринг-Кросс, где Джонатан на несколько минут потерял его из вида в мельтешащей толпе прохожих. Но затем увидел, что Кроуфорд идет обратно, и был вынужден быстро отступить за угол, пока он не прошел мимо. Теперь Кроуфорд свернул на Уайтхолл-Плейс на расстоянии не более двухсот ярдов от Монтегю-Хаус. Джонатан, который все это время держался от него как мог дальше, отступил в тень и приготовился ждать. Дома тут были высокие и внушительные. Кроуфорд постучал в дверь второго дома, и она открылась почти сразу. Последний раз оглянувшись по сторонам, Кроуфорд прошмыгнул внутрь.

Дом был собственностью Ивена Непина, бывшего товарища министра внутренних дел и военного министра, а с начала весны ставшего первым секретарем Адмиралтейства, человеком, который, по слухам, заведовал английской разведывательной службой при Дандесе, когда тот был министром внутренних дел, а затем и военным министром. Непин слыл умным, проницательным и скрытным.

Как часто, прикинул Джонатан, посещал Кроуфорд этот дом прежде? Он снова приготовился ждать.

Наконец Кроуфорд появился из двери, тревожно поглядывая во все стороны. С Уайтхолл-Плейс он прошел через Грейт-Скотленд-Ярд по направлению Нортумберленд-стрит. Выждав минуту, Джонатан ускорил шаги и нагнал его.

Он захватил Кроуфорда врасплох. Увидев его, шотландец побледнел.

— Джонатан, — сказал он, — я думал, мы встречаемся в «Скрещенных ключах» в шесть.

— Так почти уже шесть. Пойдем туда вместе, — сказал Джонатан.

Кроуфорд выдавил кривую улыбку, но с видимым усилием.

— Да, конечно.

Нортумберленд-стрит кишела прохожими. Вечерний солнечный свет привлек туда лоточников, карманников, чесоточных нищих, и они смешивались с рабочими, направляющимися домой. Джонатан предложил пойти к Стрэнду через проулки и Крейвен-стрит — подальше от этих толп, сказал он. Кроуфорд было заколебался, но Джонатан настоял на своем и зашагал через лабиринт лачуг и грязных дворов. Кроуфорду было трудно прилаживаться к размашистой походке Джонатана. Вскоре его лицо под теплым париком покраснело и покрылось потом, тощие коротенькие ноги, казалось, вот-вот откажутся нести его дальше.

— Джонатан, — пропыхтел он наконец, — мне кажется, ты свернул не туда. Это дорога к Хангерфордской верфи, а не к Стрэнду.

Джонатан продолжал идти вперед, будто не слыша. Минуту спустя, когда они поравнялись с узким, зажатым высокими стенами закоулком, Джонатан внезапно остановился и указал туда.

— Идем, — сказал он решительно и свернул в темный проем. Кроуфорд следом за ним сделал несколько нерешительных шажков и остановился.

— Нет, — сказал он, озираясь, — это же тупик…

Но прежде чем он успел хотя бы подумать о том, чтобы пойти назад, Джонатан молниеносно обернулся, схватил его за плечи и повернул к стене.

— А теперь скажите мне, мистер Кроуфорд, — начал он, — скажите мне подробно, что происходит, хорошо? Ты думаешь, что я дурак, и да, возможно, во многих отношениях так и есть, но не настолько же я дурак, чтобы поверить, будто покойник способен на убийство.

Кроуфорд, ниже и слабее Джонатана, задыхался от страха.

— Не понимаю, о чем ты! — Он тщетно пытался высвободиться, обдавая лицо Джонатана кислым дыханием.

— Думаю, ты понимаешь, прекрасно понимаешь! — Джонатан, кипя яростью, стиснул его плечи еще сильнее. — Ральф Уоллес сознался в караульне в убийстве Присс и Джорджианы, как ему было велено — так ведь? Так ведь? Так ведь? Но Ральф не мог убить Розу, потому что к тому времени сам уже был покойником. И Розу убил Карлайн. Как и всех остальных.

Кроуфорд сказал презрительно:

— Карлайн? Никогда про него не слышал. Ты несешь вздор.

Джонатан мотнул головой.

— Я видел, как ты разговаривал с ним.

Вот тут Кроуфорд позеленел, а Джонатан продолжал безжалостно:

— Убийцей был Карлайн. Ведь так? Он душил этих несчастных девушек, чтобы вернуть французские золотые, которыми оделил их Гай де Монпелье. А приказания ему отдавал ты, лишь бы заставить их замолчать любым подходящим способом.

Кроуфорд теперь весь трясся, но продолжал молчать. Джонатан встряхнул его сильнее, и голова Кроуфорда ударилась о стену с тошнотворным стуком. Парик съехал ему на лоб. Он застонал, и из закушенной губы потекла кровь. Джонатан подтянул его повыше.

— Признавайся, черт тебя возьми!

Кроуфорд облизнул губы.

— Ему не поручали их убивать, — прошептал он. — От него требовалось только вернуть золото. И все. Но он потом объяснил, что, только убив, их можно было заставить замолчать. Сначала никто не догадывался, как ему это нравится.

Джонатан стиснул плечи Кроуфорда в новом приливе ярости. Кроуфорд прохныкал:

— Я не виноват. И вначале я же предупреждал тебя, чтобы ты не вмешивался…

— Боже Милосердный! — Джонатан утер обшлагом мокрый лоб. Кроуфорд тут же попытался высвободиться, но Джонатан тотчас снова прижал его к стене. — Как давно этот сумасшедший состоит на английском жалованьи?

Кроуфорд боязливо посмотрел по сторонам.

— Я не могу тебе сказать. Я ничего не могу тебе сказать, потому что я не знаю…

Джонатан оттащил его от стены и приготовился швырнуть об нее.

— Не надо! — простонал Кроуфорд. — Ты меня убьешь…

— И убью. Отвечай, черт тебя побери! Как долго?

— Почти два года, — простонал Кроуфорд.

— Два года? — повторил Джонатан, не веря своим ушам.

— Да. Так мне сказали… Когда его уволили из флота, он устроился на Портсмутскую верфь. Видимо, он завербовался в осведомители и посылал доносы в Военно-Морское ведомство обо всех темных делишках, которые там творились. Он хорошо выполнял свою работу.

— Все это время! — прошептал Джонатан. — Все это время…

— Но затем, год назад, его высекли за воровство…

— Его высекли за изнасилование, — задыхаясь, перебил Джонатан. — Он напал на невинную девушку и надругался над ней.

— Не может быть!

— Это правда. Позднее она наложила на себя руки. Карлайну за такое полагалась смерть, но его хозяева в Лондоне позаботились, чтобы дело замяли. Они знали, какая он мразь, и все-таки использовали его.

Кроуфорд снова затрясся.

— Я не знал. Клянусь, я только исполнял приказы. Прошлым летом мне было велено доставить его в Лондон, поместить к Монпелье для их защиты. И я только тогда познакомился с ним. Я знал лишь, что он умен, осведомлен в звездах и телескопах, и он хотел работать на нас…

Ярость вновь застучала в висках Джонатана.

— И ты предоставил убийце свободу в Лондоне.

— Говорю же тебе, поначалу я не знал! Дай в любом случае эти девки были ничем не лучше шлюх. Они знали опасность своего занятия.

Джонатан взмахнул кулаком и ударил его в рот.

— Одной из них была моя дочь.

Кроуфорд съежился от ужаса. Из его губы вновь потекла кровь.

— Не-е-ет…

— Прошлым летом. Она была первой.

— Но… я думал, твоя дочь умерла в июне…

— Ты что, хочешь сделать вид, будто Карлайн ее не убивал? — Джонатан снова занес над ним кулак. — Ты все еще стараешься оградить гнусного убийцу?

— Нет-нет, — прошептал Кроуфорд. — Но Карлайн приехал в Лондон в начале июля…

— Ты подлый лжец. Это был июнь, говорю тебе. Потом были убиты еще пять. Еще пять ни в чем не повинных девушек. И все это время Карлайна оберегали люди вроде тебя.

Кроуфорда всего трясло.

— Я не знал. Клянусь, я не знал, что он делает, пока не погибла девушка из «Голубого колокольчика». Я думал, она была первая. А потом было поздно остановить его, слишком поздно обличить…

Джонатан все еще держал его за воротник.

— Да. Слишком поздно, потому что экспедиция в Бретань уже готовилась к отплытию. Ты и те, кому ты служишь, хотели, чтобы Ротье предал ее республиканцам — так ведь? И потому Карлайна требовалось оберегать, а Ротье позволять действовать и дальше в слепом неведении двойного предательства, которое он совершал… Скажи мне, Кроуфорд, кто стоит за всем этим?

Кроуфорд не ответил, и Джонатан опять его встряхнул.

— Англичане, которые хотели, чтобы экспедиция потерпела неудачу, так? Англичане! Отвечай мне! Я хочу услышать это от тебя. Англичане…

Лицо Кроуфорда было вымазано потом и кровью, его напудренный парик совсем перекосился, и тем не менее его глаза, когда он посмотрел на Джонатана, исполнись странного пыла.

— Это люди, чьи сердца преданы истинным интересам Англии, — наконец прошептал он. — Мудрые люди, Джонатан, гораздо мудрее, чем такому, как ты, дано понять, тебе с твоим пьянством, и твоей жалкой семейкой, и твоим презрением к людям вроде меня…

Стиснув руками ему горло, Джонатан заставил его замолчать.

— Будь ты проклят, Кроуфорд, будь ты проклят вместе с теми, кто тебе приказывал. Тысячи погибли из-за них. И моя дочь… — Его голос надломился. Наконец он сказал: — Тебе за это мало умереть.

Кроуфорд, пытаясь вырваться, прохрипел:

— Я не могу дышать… Пусти… Я задыхаюсь.

И Джонатан понял, как просто было бы его убить.

— Значит, ты понимаешь, каково было бедным девочкам, когда Карлайн затягивал свою удавку на их шейках. Кто отдавал тебе приказы? Кто? Я хочу услышать это от тебя.

Он чуть-чуть ослабил хватку. Кроуфорд сипел и кашлял, глотая воздух. Вглядываясь в него, Джонатан произнес:

— Непин, так? Он устроил все это один или Дандес тоже знал?

Лицо Кроуфорда посерело, когда руки Джонатана вновь вцепились ему в плечи, однако он посмотрел на него со злорадством:

— По-моему, ты задаешь слишком много вопросов, Джонатан.

— Отвечай!

Но теперь губы Кроуфорда были запечатаны крепко. Наконец он проявил проблеск упрямого мужества.

— В таком случае я считаю твое молчание за «да», — выдохнул Джонатан. — И мне придется решить, что дальше делать с тобой.

Кроуфорд снова затрясся. Он облизнул губы и пошарил глазами по сторонам.

— Поберегись, Эбси, — сказал он со всей убедительностью. Дыхание его было кислым, смрадным. — Вспомни, чему ты обязан верностью.

— Верностью? Мою дочь убили!

Губы Кроуфорда скривились в чуть заметном, но явном презрении. Джонатан ударил его кулаком в живот, и Кроуфорд nepei нулся пополам, давясь кашлем и желчью. Джонатан рывком поставил его на ноги.

— Последний вопрос, черт тебя побери. Как пересылались сообщения Ротье?

— А ты не догадался? — Кроуфорд все еще задыхался, но в его вопросе прозвучал вызов.

— Догадался, о чем?

— Твой братец. Он был курьером, Джонатан.

Теперь настала очередь Джонатана похолодеть от ужаса.

— Ты же не хочешь сказать, что Александр знал об этом… этом предательстве?

Кроуфорд посмотрел на него с горькой злобой.

— Ах, если бы это было правдой! Но нет. Твой братец слишком глуп для таких тонкостей. Он понятия не имел, что делает. Дурень!

Джонатан встряхнул Кроуфорда с такой силой, что его голова вновь ударилась о стену. Кроуфорд охнул от боли.

— Объясни мне про брата, — приказал Джонатан.

— Твой брат, — пробормотал Кроуфорд, — постоянно пишет в Бюро долгот в Париже… или ты этого не знал?

Да, он не знал. Но, Господи, ему следовало бы знать!

— Продолжай.

— Иисусе, ты меня пытаешь, Эбси… Твой брат согласился пересылать сообщения Ротье в бюро вместе со своими. Он виноват не меньше всех остальных.

— Но он же не знал…

— По-твоему, это его оградит и от тех, и от других?

Джонатан сказал:

— Тебе это так не сойдет, даю слово.

— Как и твоему братцу. И тебе самому, Эбси…

Внезапно он умолк, перегнулся, закашлялся, и его вырвало желчью. Джонатан с отвращением попятился.

Он слишком поздно понял свою промашку. У входа в узкий переулок стояли двое дюжих детин, уже напрягших плечи и сжавших кулаки, чтобы приступить к делу. Джонатан со страхом сообразил, что они, конечно, ждали по приказу Кроуфорда у «Скрещенных ключей». А когда Кроуфорд так и не появился, отправились на поиски. И еще Джонатан догадался, что им приказано его убить.

Кроуфорд выпрямился и властно махнул им.

— Это Эбси. Взять его!

Джонатан стремительно огляделся. Но стены были высокими, отвесными, и уцепиться было не за что. Бежать было некуда — только навстречу им, а они уже двинулись к нему. Сверкнули выхваченные ножи. Джонатан медленно пятился к задней стене, а Кроуфорд злорадно следил за ним, облизывая запекшиеся кровью губы.

И тут Кроуфорд испустил недоуменный вопль. Один из них внезапно обернулся к нему и заломил его короткие ручонки за спину. Кроуфорд было закричал, но над ним уже нагибался второй. Он вонзил свой нож в грудь Кроуфорда раз, другой, третий… Коротышка-шотландец рухнул на землю. Его рот пузырился кровью, на лице застыло выражение изумления и ужаса.

Джонатан побежал, проскочил в узкий просвет между ними и стеной. Один из убийц рванул его за плащ, но Джонатан с силой, рожденной отчаянием, ударил его кулаком наотмашь. Детина зашатался, еле удержавшись на ногах. Джонатан выскочил в узкий грязный проулок, который вел к Вильерс-стрит. Он слышал за собой их тяжелый топот, но временное спасение было близко: на Вильерс-стрит он вновь очутился среди вечерних толп. Его грудь тяжело вздымалась, он задыхался, но продолжал бежать, петляя и лавируя между прохожими, отталкивая некоторых в сторону, налетев на прилавок торговца фруктами, споткнувшись о тачку с овощами, устремляясь к Стрэнду. Наконец — и только потому, что у него не осталось сил бежать дальше, — он остановился у угла проулка и огляделся, со всхлипом втягивая воздух в измученные легкие, но своих преследователей не увидел.

Пока удача ему улыбалась. Этих двоих отрядили убить Кроуфорда, потому что Кроуфорд знал слишком много. Как теперь и он. И он не сомневался, что убийцы еще гонятся за ним.

Он направился назад к Брюер-стрит, стараясь держаться больших улиц, где можно было затеряться среди прохожих. Иногда он останавливался в каком-нибудь укромном месте — у угла или в дверной нише, все еще тяжело дыша. Он ждал, высматривал, но преследователей не было видно.

Пока.

* * *

Он добрался до своего дома и взбежал по лестнице в свою комнату. Он знал, что они придут за ним сюда, но у него было в запасе немножко времени до их появления. Когда он был готов, то обвел взглядом все такое знакомое и привычное, подошел к окну и осторожно, встав в тенях у стены, посмотрел на улицу.

У дома напротив маячили двое. Один лениво листал газету, а другой, скрестив руки, прислонился к стене и следил за домом.

Джонатан мгновенно попятился, проклиная себя, и приготовился переждать их. В комнате темнело, но он не зажег свечи, а продолжал сидеть в сгущавшемся сумраке. Иногда он слышал нетерпеливый стук во входную дверь внизу. Один раз его квартирная хозяйка быстрыми шагами поднялась по лестнице. Она постучала в дверь комнаты и тревожно сказала:

— Мистер Эбси… Вы здесь, сэр? Вас спрашивают…

Он не ответил. Она подергала ручку двери и ушла. Он услышал, как она разговаривает с кем-то в прихожей внизу.

Он начал расхаживать по комнате, считая проходящие минуты. Времени у него оставалось мало, если он все-таки надеется посчитаться с убийцей своей дочери. И он очень опасался, что у Александра времени не остается совсем.

LX

Мы теперь видели их всех, как они движутся по своим намеченным путям. Лето миновало свой зенит. Меркурий, быстрый вестник, уже мчится галопом в сторону востока дальше от солнца, а Венера почти скрылась из вида даже для тех, кто ждет до самой зари, чтобы увидеть ее. Северная Корона в полночь венчает небо точно полукружие диадемы из алмазов — сокровище гордой Ариадны с блестящей геммой в ее сердце. Но, конечно же, величайшее сокровище среди них всех это сама Селена; и все же, хотя она наконец найдена, я страшусь: не значит ли это, что ничто долее не удерживает меня здесь?

Вчера ночью мне снилось, что она пришла ко мне. Но ее красота была маской, а потом мне снилась смерть.

Ожидание — вот что для меня невыносимо.

Гай де Монпелье положил перо и уставился в черноту за окном. Конечно же, конечно, ожидание почти миновало.

Настала заключительная ночь наблюдения звезд. Днем были облака, но к вечеру они исчезли, и темнота принесла свою безмятежную красоту. Только Александр не обрел в ней никакой радости.

В прошлую ночь небо после исчезновения Дэниэля оставалось еще слишком омраченным грозой и неприступным для наблюдателей звезд. Гай, сраженный разочарованием, казалось, находил единственную поддержку в уверенности, что Александр будет тут, чтобы вновь помочь ему в следующую ночь. А потому Александр остался узником здесь вопреки гневу, бушевавшему в его сердце. Ведь Гай был ни в чем не повинен, Гай не знал ничего о том, что его сестра и ее любовник, и бывший священник сделали с Дэниэлем.

И будто они знали, что он немедленно ушел бы, столкнись он с кем-нибудь из них снова, Александр со вчерашнего дня их больше не видел — ни Августу, ни Карлайна, ни Норленда. Ни Ральф, ни Ротье в дом не возвратились. Мавзолейное безмолвие огромного особняка усугубилось с уходом слуг, которых уволили раньше вечером. Александр следил в окно, как они, неся скудные свои пожитки, шли по подъездной дороге к заставе. Спросить, кто их уволил и по какой причине, было не у кого, кроме Гая, и потому вопросы Александра оставались не заданными: ему казалось, что молодой человек вообще не отдавал себе отчета в их уходе или в чем-либо другом.

Александр, беспрерывно думая о Дэниэле, сам несколько раз собирался уйти. Но одного взгляда на Гая оказывалось достаточно, чтобы отложить это намерение. Недуг молодого человека зримо его пожирал, и Александр боялся за него, боялся, что он умрет в полном одиночестве. Вот почему Александр оставался. Однако незадолго до наступления сумерек он вернулся в свою комнату и вновь упаковал свои немногочисленные вещи.

Час назад он в одиночестве поужинал. Слуги перед уходом оставили в столовой холодную баранью ногу. Однако жужжавших над ней мух она прельщала заметно больше, чем его, и через минуту-другую он отодвинул тарелку в сторону. Ненадолго появился Гай, но есть ничего не стал. Он только говорил о Селене, но мгновения пылающей ясности сознания вскоре омрачались повторяющимся смешением мыслей. Иногда он словно забывал о присутствии Александра и один раз даже как будто заговорил с кем-то другим тихим взволнованным голосом. Недуг, пылавший в его лихорадочно блестевших глазах, придавал ему, казалось Александру, сходство со звездой в каком-нибудь ярком осеннем созвездии. Она сияет словно бы с неугасимой ясностью, но внезапно холодный туман плотно ее заволакивает.

Время близилось. В первый час после заката Александр ожидал возникновения турбулентности из-за разности температур нагретого солнцем здания и прохладного ночного воздуха. Теперь же, решил он, камни остыли, и атмосфера вокруг них должна оставаться неподвижной. Все было готово. Он ощутил, как его кожа ежится в ожидании.

Он уже раньше приготовил все, что могло им понадобиться. Замечательный телескоп с заново отполированной линзой был надежно закреплен на треноге, вызывая небеса сдаться и выдать свои тайны. Александр разложил все свои бесценные бумаги и придавил их большим медным пресс-папье. Каждый лист был заполнен расчетами орбиты, которую он вывел для Селены, его проекциями, подтверждающими расстояние, почти втрое превышающее расстояние от Земли до солнца, точно как предсказал Тициус. И в уме Александра вновь и вновь звучали слова Тициуса: «Неужели бы Бог-Зодчий оставил это пространство пустым! Никогда!»

В просвете между Марсом и Юпитером что-то было, но что? Действительно ли планета? Или, быть может, всего лишь луна или какое-то другое небесное тело?

Заново проглядывая расчеты, Александр испытывал напряжение и неуверенность. Ему пришлось тщательно вытереть смятым носовым платком вспотевшие ладони, прежде чем вновь проверить телескоп и подправить точность его наведения. Гай молча сидел поблизости, придвинув кресло к стене обсерватории, положив руку на парапет. В поздней вечерней жаре он снял сюртук, бросил его на маленькую кушетку в углу. Его шелковая рубашка поблескивала в слабых лучах фонаря, их единственного светильника, если не считать ярких звезд вверху.

И вот тогда по лестнице на крышу поднялась Августа, а за ней — ее любовник. При виде них Александр ощутил почти физический удар. В привернутом свете фонаря обкорнатые волосы Августы отливали красными оттенками, ненапудренные, какими он видел их в ту ночь, когда вторгся к ней и Гаю в потаенную, озаряемую свечами комнату. И опять у нее на шее алела лента, и цвет этот выглядел багровым по контрасту с белизной ее кожи.

Александр смотрел на них, застыв в неподвижности, и только его руки сжимались и разжимались у него по бокам. Ненависть и страх кипели у него в сердце в равных долях.

— Телескоп, — сказал Гай. И Александр принудил себя сосредоточиться. Время наступило. Он пригнул голову к окуляру, но сердце у него по-прежнему бешено колотилось. Все, что он любил, было жестоко уничтожено, и даже, пока он готовился к этому последнему решающему наблюдению, мучительные ответы Дэниэля на его собственные мучительные вопросы вновь зазвучали у него в ушах.

«Почему, Дэниэль?»

«Потому что он велел мне».

«Кто? Норленд?»

«Нет. Тот, другой…»

Мальчик подразумевал Карлайна?

Во мраке космоса ничто не виднелось. Он отвернулся и принудил себя посмотреть на Августу и ее любовника. Карлайн теперь что-то писал на маленькой конторке, где перья, чернильница и песочница были все симметрично расположены под холодными звездами. Августа, наклоняясь над его плечом, следила за ним. Но как Дэниэль мог подразумевать Карлайна, если любовник Августы нем? И в этот миг Августа прижала ладонь ко рту, словно пряча улыбку, вызванную прочитанным, а затем обвила шею Карлайна обеими руками. В глубоком вырезе платья ее белые яблочно-упругие груди быстро поднимались и опускались.

Александр подумал, что она, наверное, пьяна, если так открыто явилась сюда с Карлайном, хотя, конечно же, догадывается, что Александру известно, как они обошлись с Дэниэлем. Разве она не понимает, что он может покинуть Гая, едва увидит ее?

Гай и сам смотрел на сестру так, будто не узнавал ее; он выглядел таким растерянным, таким уязвимым… С тяжелым сердцем Александр признал, что ради Гая ему придется стерпеть присутствие Августы и Карлайна. Или любовники на это и рассчитывали?

Он снова вытер руки платком. Затем легчайшим движением пальцев начал поворачивать винты наводки. Августа села на низкую кушетку в углу и наклонилась вперед, следя за ним. Карлайн встал рядом с ней. Теперь и она, и он были равно немы.

— Пора! — лихорадочно сказал Гай у него над плечом. — Она близка.

Наконец неотложность того, что он делал, привела Александра в состояние сосредоточенной целеустремленности. Он посмотрел в окуляр здоровым глазом, его пальцы, теперь уверенные, без малейшей дрожи сжимали винты настройки, выверяя эту четкую тропу к небесам. Линза с новой ясностью открывала мерцающую светлость туманности Лебедя, по одному края обрызнутую слабыми звездами, и видимую даже невооруженным глазом двойную звезду, Бету Стрельца, и звездные поля Млечного Пути, столь богатые созвездиями. И вот она. Объект восьмой величины в заранее определенном месте.

Однако Александр не окликнул Гая, чувствуя, что что-то не так, как следовало бы. Он ощущал, как его насквозь прожигает напряженный взгляд Гая.

— Вы ее видите? — спросил Гай у него над плечом. — Она там?

Александр выпрямился и наконец отошел от телескопа.

— Да, она там.

Гай занял его место. Несколько мгновений он смотрел в окуляр, затем отпрянул, кожа его стала совсем выбеленной, глаза остекленели, будто в трансе. Он прошептал на одном дыхании:

— Мы нашли ее.

Августа встала и пошла к ним. Александр шагнул вперед, преграждая ей дорогу. Мгновение торжества принадлежало Гаю, а не ей. К тому же он понял, что она пьяна, и опасался, как бы она не сбила настройку телескопа.

Но он опоздал: она уже сидела у телескопа вместо брата.

Теперь она была так близко, что под ароматом духов Александр различал хищный жар ее тела. Он подумал, что она сделала с Дэниэлем, и в горле у него поднялась желчь. Он смотрел, как Августа прикоснулась к окуляру почти с благоговением и наклонила голову, чтобы посмотреть в него. Испустила легкий вздох, потом повернулась и поманила Карлайна. Он подошел, и когда она отодвинулась, наклонился тоже посмотреть с холодной невозмутимостью.

А Августа наконец обернулась к Александру. Она потянулась потрогать его за плечо, но он отбросил ее руку, будто ее пальцы его обожгли. Она слегка отодвинулась.

— Ах, мосье Мышонок, вы на меня сердитесь.

— Перестаньте! — хрипло крикнул Александр, вскидывая руку — то ли чтобы ударить ее, то ли чтобы помешать новым словам, он и сам не знал. — Бога ради! Разве вы не сказали и не сделали более чем достаточно?

— Пожалуй, — ответила она тихим голоском. — Я искренне сожалею.

Александр мотнул головой.

— Я ухожу. Больше меня здесь ничто не удерживает. — Он повернулся к лестнице, чтобы спуститься к себе в комнату, где ждал баул с его немногими вещами.

— Очень хорошо, — последовал ее голос. — Но прежде чем вы уйдете, я хочу вам кое-что рассказать. О Селене.

Александр остановился и вопреки себе медленно обернулся назад к ней. Гай стоял рядом, но спиной к ним всем, ничего не замечая, уставившись в ночное небо. Августа собственнически положила ладонь на плечо брата и тихо сказала Александру:

— Вы так и не догадались, бедный мосье Уилмот, что Селеной Гая была я?

Александр покачал головой не веря. Еще одна насмешка над ним.

— Но Селена погибла в Париже…

— Только духом, — возразила Августа. — Но ее тело осталось жить.

И тут Александр вспомнил золотой танец теней, который он видел — так давно, казалось ему! В потайной комнате этого самого дома. Он вспомнил, как был заворожен красотой брата и сестры в объятиях друг друга.

«Твой волосы, — прошептал ей Гай тогда. — О, твои чудесные волосы…»

Александр зажмурился. Ведь это все время было у него перед глазами! Гай искал Селену среди звезд, а она все это время была здесь, вселившись в тело этой гнусной женщины. Любовь Гая к ней погубила его здоровье и его разум.

Но затем времени ни на что не осталось — Гай повернулся и, спотыкаясь, бросился к ним, выкрикивая имя сестры. Лицо его превратилось в жуткую зияющую бездну, а в глазах не осталось ничего, кроме черноты. Одной рукой он сжимал затылок, будто старался вырвать опухоль, давившую его мозг. И тут он начал кричать.

LXI

О тьма, тьма, тьма в полуденном сияньи.

Необратимо полное затменье,

И нет надежды, что настанет день.

ДЖОН МИЛЬТОН. «Самсон-борец (1671)

Когда в этот вечер наступила темнота, Пьер Ротье прошел пешком на Клэр-Маркет, где лавки ростовщиков и закладчиков теснились бок о бок с грязными кабаками и ветхими домами, обиталищами бедняков. С ним был его большой кожаный баул, в котором лежали не лекарства, но некоторые его бесценные хирургические инструменты и медицинские трактаты.

Он продал их поочередно за серебро. А потом, когда ночь поглотила эти жалкие обиталища, он поспешил к дому в глубине Лейстер-Филдз, где проживал старый печатник, искусно подделывавший документы.

Ротье потратил часть своего серебра на покупку бумаг, которые требовались Монпелье и ему самому для дальних поездок. Однако, с лихорадочным нетерпением ожидая, пока печатник тщательно вписывал фальшивые имена, он задавался вопросом, как далеко смогут они уехать с Гаем во власти его страшного недуга. Ему следовало уехать несколько недель тому назад. Персиваль знал, что нужно скрыться незамедлительно. Ротье неистово проклинал поиски потерянной планеты, приковавшие их здесь.

Пока он быстро шел назад в Холборн, липкая ночная жара просачивалась в его кожу, а запахи пива и курева, бившие из дешевых кабаков в этом конце Игл-стрит, оглушали его обоняние. С начатом лета в этой части Лондона вновь забушевала тифозная горячка. Взглянув на небо, туда, где Юпитер на юге ровно сиял над крышами, Ротье вспомнил, что древние верили, будто эту болезнь порождало тройное взаимодействие Сатурна, Юпитера и Марса. Теперь было известно, что многие болезни порождаются нищетой, грязью и скученностью. Тем не менее, подумал Ротье, врачи вроде него были так же бессильны в борьбе с этими бичами человечества, как и древние.

Ему в уши ударило дребезжание шарманки, игравшей где-то поблизости. Наконец, добравшись до своего дома, он начал подниматься по лестнице к себе в комнату, но, внезапно вспомнив, что его запасы опия почти исчерпались, он снова вышел на улицу и зашагал к лавке аптекаря по Дин-стрит мимо продавца газет на углу, выкрикивавшего последние новости. И под бряцанье колокольчика, войдя внутрь лавки, он увидел, что аптекарь погружен в чтение листка, на котором едва высохла типографская краска. Старик прищелкивал языком, водя пальцем по каждой строчке, иногда отвлекаясь, чтобы поправить очки на остром носу. Когда он увидел Ротье, стоящего в сумраке у двери, он дружески поднял голову и сказал:

— Очень скверное дело, мой французский друг, очень скверное.

Ротье, думая о вспышке тифа вокруг Филд-лейн, ответил.

— Да, сквернее некуда.

— О да. Столько погибло этих бедных солдат.

Ротье резко вскинул голову.

— Солдат? То есть как? О чем вы говорите?

— Да о тех ребятах, которых высадили на Кибероне. О ваших бравых французских ребятах. Или вы еще не слышали новости?

— Я никого не видел. И не слышал ничего…

Аптекарь так затряс головой, что очки чуть было не слетели с его носа.

— Почти все убиты, да-да. Они ждачи, что подойдут еще солдаты и поддержат их, так тут говорится. Но те не появились…

Ротье прошептал:

— Дайте мне взглянуть…

Аптекарь протянул ему листок, Ротье взял его дрожащими руками, и перед его глазами затанцевали слова:

«…из всех разнообразных событий, какими отмечен ход нынешней войны, наиболее горестным по-человечески и самым губительным по последствиям является то, о котором мы поведаем сегодня. Шесть или семь тысяч жертв, сражавшихся во имя самого справедливого дела, во имя религии их предков и за восстановление Трона их законного Монарха против шайки звероподобных узурпаторов, сражавшихся, короче говоря, за избавление своих близких, оставшихся во Франции, от ига тирании, пали жертвами своих варварских врагов. Некоторые были убиты саблями, оборвавшими их несвершившиеся карьеры, другие сдались врагам-каннибалам, избежав смерти на поле брани для того лишь, чтобы принять ее более жестоким и жутким образом согласно гнусному обычаю революционного трибунала… Как выяснилось, республиканский генерал Гош, получив весьма значительные подкрепления, численностью, как полагают, в 40 тысяч человек, атаковал роялистов на Полуострове. Эмигранты никогда такими силами не располагали: по сообщениям, их всего было лишь четыре тысячи помимо четырех тысяч шуанов. Обстоятельства этой катастрофы известны столь мало, что мы можем сообщать о них, исходя лишь из слухов, согласно которым ожидавшееся подкрепление из внутренней области было предательски заманено в ловушку».

— Катастрофа, — сказал аптекарь. — Отвезти этих ребят туда на английских кораблях и бросить там умирать. Ну и цена!

Ротье сунул листок назад аптекарю и подумал: «Золото!» Золото в подзорной трубе, потерянной Александром Уилмотом. Это была плата. Они все-таки получили письмо и с сокрушающим результатом использовали содержащееся в нем известие.

Он взял опий, заплатил за него и неверной походкой вышел на темную улицу, где все еще дребезжала шарманка. Его заключительное обязательство было оплачено… Но такой ценой!

Вернувшись к себе, он запер дверь и сжег в камине все свои бумаги, пока вонь тлеющего пепла не обожгла ему ноздри. Сжег он и «Мифологию» Лефевра, вырывая страницу за страницей из маленькой книжки и кидая их в огонь, пока ни одной не осталось. Только тогда он заметил, что локон рыжих волос упал на пол. Он нагнулся поднять его и нежно подержал в руке, будто средоточие всего испытанного им счастья. И на мгновение что-то сходное с надеждой вспыхнуло в его удрученном сердце, ибо он выполнил то, что от него требовалось взамен на обещанную свободу для него, Гая и Августы.

Его пальцы сомкнулись на локоне, сминая его. Как долго, упрекнул он себя, стоя в этой сумрачной комнате, как долго, глупец, ты будешь и дальше себя обманывать? Для Августы в ее видении свободы ему места нет. И, глядя на свой большой стиснутый кулак, он задумался над тем, когда в нем пробудилось сознание, что любовь, пожиравшая его так долго, умирает?

Он бросил локон Августы в камин и смотрел, как волосы скручиваются и белеют на дотлевающих углях. Прах, подобно всему остальному.

И одновременно сознание, более не скованное надеждой, заполнил хаос безответных вопросов. Первые холодные пальцы страха заползли в его кровь, тень страшного подозрения становилась все чернее. В эти последние напряженные недели он был слишком занят обеспечением отсылки своих писем по их роковому назначению, чтобы тратить бесценное время на сомнения или размышления, но теперь он спросил себя: если сведения, которыми он снабдил своих английских связных в дни дела Шовелена, были столь ценными, почему они не использовали его следующие два года или хотя бы не напомнили о себе каким-либо образом?

Не потому ли, что они с самого начала подозревали, что он работает на республиканцев?

Угли в камине иногда еще вспыхивали огнем, но он похолодел. Закрыв глаза, он вспомнил, какое испытал облегчение, когда в гостинице за Тайберн-лейн ждал своего разоблачения как шпиона. Но Кроуфорд, наоборот, взял его на службу британскому правительству. Как легко было узнать именно то, что ему требовалось, у словоохотливого Прижана! Кто угодно мог бы заверить Кроуфорда, что Прижан не двуличен. Но вместо того выяснение было поручено ему, Ротье. ПОЧЕМУ? Он провел по лбу дрожащей рукой.

Не потому ли, что Кроуфорд знал, с какой поспешностью Ротье отошлет сведения, выпытанные у Прижана, прямо в Париж?

Не потому ли, что англичане хотели, чтобы экспедиция потерпела неудачу?

Теперь им овладела лихорадка. Как мог быстрее, он уложил в кожаный баул оставшиеся книги и инструменты, а также лекарства. И все-таки был двенадцатый час, когда он кончил сборы. Он погасил свечи, запер дверь и в смутном свете уличных фонарей быстро прошел по Игл-стрит к конюшне на задворках гостиницы «Белый кабан». Ему казалось, что за ним кто-то идет. Или он всегда теперь будет слышать за собой шаги преследователей?

Конюх все еще был там, завершая приборку при свете фонаря.

— Вам лошадь требуется, мусью Ротье, в такое-то время? — весело осведомился он, опираясь на грабли, которыми сгребал разбросанную солому. — Ну да вы, доктора, всегда при своем деле.

Положив грабли, он вывел кобылу Ротье из стойла во двор и оседлал ее. Ничего не ответив, Ротье угрюмо сунул ему монету, взгромоздился в седло и словно в темном кошмаре, от которого не мог пробудиться, поехал по знакомым улицам — по Оксфорд-роуд, и по Тайберн-лейн, и мимо опустевшего, поглощенного ночью Гайд-парка. Где-то слева от него за огородами и казармами был трактир, куда его привезли для встречи с Ричардом Кроуфордом. Да, его провели. На его руках кровь тысяч французов. Он свернул на запад у сторожки, как делал уже столько раз, и направил лошадь по тракту через поля. Тут, где не было домов и звезды с насмешкой пылали над ним, он придержал лошадь и посмотрел в небо — и жалел, что он не мертв, как все те солдаты на пляжах Бретани.

Он услышал внезапный гром приближающихся копыт и повернул кобылу к обочине. Ночная почтовая карета промчалась мимо на расстоянии дюйма. Кучер осыпал его проклятиями, полоумного дуралея, и карета загромыхала дальше. Опустив поводья, Ротье уставился во тьму. Его лошадь принялась щипать придорожную траву.

Англичане и Кроуфорд с самого начала знали, что он работает на республиканцев. Они использовали свои секретные сведения, чтобы вести другую закулисную игру, в которой он был пешкой, из которой он и другие вычеркивались, едва переставали быть нужными. Подобрав поводья, он затрусил на усталой кобыле к дому Монпелье, потому что обещал им безопасность, а какой бы ни была подоплека всего этого, одно оставалось ясным: Гаю и Августе грозила опасность. Как и ему.

Он оставил лошадь у парадного крыльца, быстро вошел в дверь. Незапертую, без всякого присмотра. Когда он начал подниматься по лестнице, до него, эхом отдаваясь в пустом доме, донеслись крики человека, исторгнутые невыносимой болью.

LXII

Что я могу сказать теперь, когда я предполагаю, что существует некий всемогущий и злобный Обманщик, который, насколько мог, позаботился вводить меня в заблуждение касательно всего.

РЕНЕ ДЕКАРТ. «Размышления о Первой Философии» (1641)

Вильям Карлайн отнес Гая на кушетку в углу балкона и уложил на нее уверенными руками. Но больной все время бился в такой душевной или физической боли — да имело ли значение, от какой? — что это было нестерпимо. Августа зажгла еще лампы и попыталась подложить подушку под голову брата, и скорчилась на полу рядом с ним, склонив свою, отливающую медью голову над его черноволосой. Александр Уилмот, настолько удрученный муками Гая, что не зная, чем ему помочь, занялся телескопом: прикрыл линзы, чтобы они не пострадали от ночного воздуха, и дрожащими руками придавил пресс-папье стопки листов на столе.

Тут на лестнице послышались шаги, и к ним поднялся Ротье.

У доктора был с собой пузырек опия. Он стремительно пересек балкон и осторожно влил несколько капель между губами Гая. Гай, погружавшийся в полузабытье, выглядел настолько прозрачно-белым, настолько хрупким, что казался мертвым. Августа плакала и бормотала:

— Пьер, Пьер. Вы должны помочь ему, должны найти способ избавить его от боли.

Ротье ответил хрипло:

— Я дал ему столько, Августа, сколько осмелился.

Карлайн только наблюдал их, его прекрасное лицо было мрачно, как сама смерть.

Августа обхватила рукой грудь брата, где пот все больше пропитывал белую рубашку. Она развязала его галстух и гладила впалую щеку, шепча слова неизбывной любви:

— Гай, Гай, мой ненаглядный. Мы можем уехать домой. Мы можем вернуться на Юг, где небо такое чистое, такое ясное, что ты будешь наблюдать звезды без конца, и ты снова будешь здоров.

Гай пытался приподняться. Он невидяще смотрел в темноту глазами, блестящими от боли.

— Я нашел ее, — шептал он. — Наконец-то.

Августа откинула влажные волосы с его лба.

— Да, — еле выдохнула она. — Ах, любовь моя.

Гай опустился на подушки, его глаза вновь закрылись. Ротье нащупал слабый пульс в его запястье, затем выпрямился медленно, как воплощение отчаяния. Августа, тоже поднявшись на ноги, уцепилась за локоть Ротье и подняла на него полные страха глаза.

— Пьер… Мы ведь можем отвезти его домой, правда?

Он смотрел на нее в оцепенении.

— Слишком поздно. Он умирает, Августа. Опухоль давит на нервы в основании черепа. Перевозить его невозможно.

— Нет, — прошептала она побелевшими губами. — Нет, вы ошибаетесь…

И тут Гай пошевелился, его глаза на мокром от пота лице оставались закрытыми, и он вновь пронзительно застонал. Августа еще сильнее вцепилась в Ротье и почти трясла его, твердя:

— Если правда нет надежды, никакой надежды, то вы должны положить этому конец ради него. Боже мой, у меня больше нет сил выносить это.

— Этого я сделать не могу, — ответил Ротье в ужасе. — Вы же знаете, что не могу.

Гай изогнулся на кушетке. Остро пахнущий пот струился по его коже, его пальцы сжимались и разжимались в пароксизме агонии. И тут Карлайн подошел к кушетке, чтобы удерживать умирающего в последних муках его борьбы за жизнь. Огонек фонаря колебался, и призрачные тени возникали по стенам.

Ротье сказал:

— Я схожу за опием.

— Опий ничего не дает, и вы это знаете. — Голос Августы был тихим, исполненным горести. — Бога ради, Пьер, забудьте свою чертову клятву и помогите моему брату перестать страдать. Умоляю вас, окажите ему эту последнюю услугу.

Ротье повернулся и быстро спустился по лестнице. Александр стоял в тени у парапета: нестерпимо было слышать, как Гай снова закричал — пронзительно, жутко, будто взвыл смертельно раненный зверь. Августа закрыла лицо руками и прошептала:

— Кто-нибудь должен помочь ему. Освободить его от этой муки…

И Карлайн, который все это время стоял на коленях рядом с Гаем, повернулся к ней и сказал спокойно:

— Я помогу ему, раз доктор отказывается.

Августа попятилась с испуганным вскриком, полным страха. Когда Гая вновь свела судорога, Карлайн вынул из кармана шелковую лигатуру. Снова повернувшись к Гаю, он накинул ее на его шею и затянул на напряженных сухожилиях с жуткой уверенной силой. На несколько мгновений Августа и Александр окаменели от потрясения, не в силах воспринять происходящее, хотя судорожные движения Гая уже ослабели. Лицо Карлайна застыло в гримасе, пока лигатура стягивала гортань Гая, лишая его воздуха. Затем давление вытолкнуло опухоль у основания черепа больного в ствол мозга с мгновенным и смертельным результатом. Еще одна судорога, и Гай застыл в неподвижности.

Карлайн выпрямился, держа в руке лигатуру, его лицо вновь утратило всякое выражение. Августа пробежала мимо него, бросилась на кушетку и обняла труп Гая. Несколько секунд она безудержно рыдала. Затем подняла голову и устремила взгляд на Карлайна. Ее лицо было залито слезами.

— Ты можешь говорить, — прошептала она. — Кто ты?

— Я здесь, чтобы оберегать вас, — коротко ответил Карлайн, его льдисто-синие глаза ничего не выражали. — Я служу единственным людям, которые еще могут тебя спасти.

— О чем ты?

— Ротье допустил ошибки. — Говоря, Карлайн аккуратно сматывал лигатуру. — За ним следили.

Августа покачала головой.

— Почему я должна тебе хоть в чем-то верить? Все это время ты мог говорить…

Карлайн медленно указал на Александра.

— Спроси своего Мышонка, если не веришь мне. Он наблюдал все и доносил на нас своему сводному брату, шпиону правительства. — Он шагнул к Александру, все еще держа в руке свернутую лигатуру. — Верно, Мышонок? — И издевательски хлестнул лигатурой по щеке Александра.

Александр отпрянул, прижимая ладонь к горящей щеке.

— Нет! Я приходил сюда, чтобы помочь Гаю найти его звезду! Вот и все, даю слово!

Карлайн смотрел на него с узкой улыбкой на губах.

— А знаете, я почти вам верю. Возможно, вы действительно не знали, что происходит. Иначе вы не отправили бы письмо Ротье в Париж.

Александр в недоумении уставился на него.

— Это же было всего лишь письмо о звездах…

— Ну нет. Вовсе не звездное письмо, Мышонок. А зашифрованное сообщение врагам в Париже.

— Нет, — прошептал Александр, пятясь, — нет…

На лестнице послышались шаги, и вновь появился сам Ротье с пузырьком микстуры в руке, готовый поспешить через балкон к кушетке. Но он остановился, побелев, когда увидел мертвого Гая и его сестру на коленях рядом с ним.

— Что случилось? — еле выговорил он.

Карлайн обернулся к нему.

— Я просто сделал то, что было необходимо сделать.

— Бог мой! — сказал Ротье, содрогнувшись. — Вы способны говорить!

— Да, — ответил Карлайн. — Маленькое представление окончено. А способен я был всегда. Теперь вы понимаете, доктор, почему ваше лечение мне не помогало. — Он мотнул головой в сторону Гая. — Как и ему. Я просто сделал с ним то, что мне приходилось делать всякий раз, когда он ускользал в город. Только теперь пришел его черед умереть, как тем рыжим шлюхам, из-за которых он валял такого дурака.

Ротье все еще не мог опомниться.

— Вы убивали этих девушек в Лондоне?

— Кому-то же надо было это делать. Люди задавали вопросы о французском золоте. Вы наделали массу глупых ошибок, Ротье. Вы не понимали, что вами манипулируют, что вы все время работали на англичан. В Лондоне есть могущественные люди, которые никогда не хотели, чтобы киберонская экспедиция увенчалась успехом…

С хриплым воплем Ротье кинулся на него, подняв кулаки. Карлайн уронил лигатуру и сунул руку в карман за чем-то, но Ротье уже набросился на него. Сцепившись, они отлетели к парапету и зашатались у этой низкой преграды над чернотой, манящей снизу. Силами они были равны, но Ротье был старше, медлительнее Карлайна. Молодой человек высвободился с мрачной улыбкой на лице. Теперь он держал в руке нож с шестидюймовым лезвием. Увидев нож, Ротье попятился ближе к краю крыши, выставив руки перед собой. Он тяжело дышал.

Карлайн сделал несколько ложных выпадов ножом. Внезапно он бросился на доктора и с жуткой силой вогнал лезвие ему в грудь. Ротье зашатался над парапетом, прижав одну руку к лезвию, и кровь из раны брызнула на его пальцы, пока он старался сохранить равновесие.

Александр ринулся к нему, пытаясь удержать его, но Карлайн свирепо отшвырнул его, чтобы выдернуть свой нож из груди Ротье. Свободной рукой он опрокинул доктора в пустой воздух. Ротье закричал, но его крик тут же оборвался, когда его тело ударилось о землю далеко внизу.

Александр попятился в потрясении и ужасе. Но теперь Карлайн обернулся к нему, все еще сжимая окровавленный нож.

— Итак, мосье Мышонок, — сказал он вкрадчиво, — ворон летать не умел. Ну а вы?

Александр попытался отпрыгнуть в сторону от блеснувшего рядом ножа. Карлайн взмахнул ножом еще раз, и тут, когда Александр снова отпрыгнул, чтобы избежать этого ужасного лезвия, он ударил Александра в висок рукояткой. Александр рухнул, оглушенный. Карлайн стремительно нагнулся поднять упавшую лигатуру, заломил Александру руки за спину и туго связал запястья. Александр стонал от боли и отбивался, будто связанная овца, ожидая, что вот-вот нож Карлайна вонзится в его тело. Но тут он внезапно осознал, что Карлайн больше не нагибается над ним. Нет, он выпрямился и повернулся к Августе, которая медленно приближалась к нему. Глаза на ее побелевшем лице ярко блестели.

— Ты убил Пьера, — сказала она.

В руке она держала маленький пистолет с медным дулом. Александр не понимал, где она его прятала; где-нибудь в складках платья? Казалось, она ожидала чего-то такого. Пистолет был нацелен на Карлайна.

Карлайн облизнул губы.

— Откуда у тебя пистолет?

— Пьер дал мне его на случай, если наши враги отыщут нас. Но я никогда не думала, что этим врагом окажешься ты.

— Положи его, Августа, — сказал он. — Ты должна доверять мне. Я оберегу тебя от всех опасностей.

На мгновение рука, державшая пистолет, дрогнула. Но затем Августа вновь прицелилась и прошептала:

— Как я могу доверять тебе, если все в тебе ложь?

Карлайн сказал настойчиво:

— Молчать меня принуждали мои хозяева. Теперь все позади. И мы можем уехать вместе, куда ты пожелаешь.

Она заколебалась, ее глаза неуверенно вглядывались в него.

— Даже на Юг?

— Да, даже во Францию! Бумаги я уже приготовил, и у меня есть золото. Все это я делал ради тебя, Августа… — Он медленно приближался к ней. Августа испустила тихий судорожный вздох, затем обернулась, посмотрела на Гая, и из ее горла вырвалось тихое рыдание.

— Я отвезу тебя домой, — нежно сказал Карлайн, протягивая к ней руку.

Августа начала медленно опускать пистолет. Карлайн шагнул к ней, заключил в объятия и поцеловал. Закрыв глаза, она отдалась его ласкам. Ее руки опустились, пистолет бессильно свисал из ее пальцев. Карлайн нагнул голову, чтобы поцеловать ее белое горло. Его ладони скользнули вокруг ее шеи к затылку, поигрывая узлом ее красной ленты. Она что-то прошептала ему, он улыбнулся и поцеловал ее в щеку.

Александр, лежавший в оглушении от боли, причиненной ударом Карлайна, предостерегающе вскрикнул, так как Карлайн запустил пальцы под ленту у нее под затылком. Внезапно Карлайн просунул всю ладонь под ленту и потянул с такой силой, что Августа захлебнулась кашлем. Ее глаза вытаращились от ужаса, а руки вскинулись. Пистолет выпал из ее пальцев за парапет. Карлайн потянул сильнее. Она вырывалась, но все слабее.

Александр с рыданием попытался встать без помощи связанных рук, но услышал, как крик Августы перешел в жуткие хрипы, услышал, как ее ноги забарабанили по полу, когда Карлайн поднял ее в воздух. Она повисла, как марионетка, слегка поворачиваясь. Из ее рта текла слюна, а глаза были широко открыты и выпучены.

— Последняя Селена, — негромко сказал Карлайн. Он подержал ее так несколько мгновений, потом разжал руки, и ее тело тяжело ударилось об пол. — «Наполненная мерзостями и нечистотою блудодейства ее». Неразборчивая шлюха, как и все ей подобные.

— Вы убили их всех, — прошептал Александр. — Гая, Ротье, Августу…

— Всех их, — согласился Карлайн. И по-прежнему ни малейшее чувство не отразилось на его красивом лице. — Теперь ваш черед, Мастер Мышонок. Убить вас будет одно удовольствие. Быть может, вы последуете за Ротье. Но, без сомнения, я смогу придумать что-нибудь получше.

Карлайн подошел ближе. Александру удалось встать на колени, хотя руки у него оставались связанными за спиной. Отчаянным усилием он попытался встать на ноги, но Карлайн толчком повалил его на каменный пол балкона. Прижав коленями грудь Александра, Карлайн вытащил что-то из его кармана — флакончик чистого спирта, который он брал с собой везде, чтобы протирать линзы телескопов. Карлайн быстро вытащил пробку из флакончика, всем весом придавливая Александра к полу. Наклонившись над ним, он пристально посмотрел ему в глаза, и тут Александр понял, что он намерен сделать.

Александр брыкался и отчаянно поворачивал голову из стороны в сторону, когда Карлайн приблизил флакончик к его лицу. Но Карлайн сильно ударил его свободной рукой, снова почти оглушив. А затем быстро вылил чистый спирт в здоровый глаз Александра. В последний миг Александр крепко зажмурился, но, как он знал, защитой это послужить не могло. Уже жгучая жидкость просачивалась между веками и обжигала беззащитную ретину с неописуемой болью.

Он закричал. Он разодрал бы ногтями свое лицо, но его руки были связаны. Сквозь собственные крики он расслышал, как Карлайн прошептал:

— Теперь ты слепой Мышонок. Я хотел бы остаться и посмотреть, как ты забегаешь перед тем, как умереть, но не могу. Видишь ли, мне надо будет сжечь этот дом и все в нем… — Он помолчал и добавил почти с сожалением: — И тебе тоже придется сгореть.

— Нет! — вскрикнул Александр, но в наступившей тишине он услышал шаги Карлайна, уже спускающегося по лестнице. Он услышал его спокойный холодный голос:

— «Ты разоришь и обнажишь блудницу, и плоть ее сожжешь в огне…»

Карлайн рассмеялся, и вновь наступила тишина.

Александр кое-как поднялся на ноги и, продвигаясь неверными шажками, повернулся боком и пытался связанными руками нащупать проем в стене, где начиналась лестница. Но с потерей зрения словно исчезло и чувство равновесия, и он страшился — так страшился! — длинного падения в темноту. Карлайн, конечно, внизу и поджигает занавески и другие легко воспламеняющиеся предметы. Александру почудилось, что он уже ощущает огонь, такой же, как в его глазах. Колени его ударились о стул, опрокинутый Ротье и Карлайном во время их схватки. Ноги подогнулись, и он упал, зарыдав, и его глаза обожгло с новой жгучестью.

Пока пол под его лицом был еще прохладным. Он прижался к нему щекой, зная, что скоро ему придется выбирать между чернотой и пламенем.

LXIII

О, Аполлон, Селена и все вы,

Негаснущие светочи, что кротко

На землю эту гнусную глядят,

Не шлите боле вниз свои лучи.

КРИСТОФЕР МАРЛО. «Тамерлан Великий», Часть 2 (1590)

Когда наступила темнота, Джонатан Эбси решил, что наблюдатели на Брюер-стрит наконец отчаялись дождаться его возвращения, так как, в заключительный раз забарабанив в дверь внизу, они повернулись и ушли. Джонатан, проследив, чтобы они скрылись из вида, покинул свои неосвещенные комнаты и поспешил вниз по лестнице, но был перехвачен квартирной хозяйкой, вышедшей из своей комнаты. Он встал как вкопанный.

— Я знала, что вы были там, сэр, — сказала она негромко. — Все это время. — Она кивнула в сторону улицы. — Я подумала, что будет лучше задержать их, пока не стемнеет. А тогда я сказала им, будто увидела вас вдалеке, когда вы шли к дому от угла Комптон-стрит. Я сказала им, что вы только посмотрели и убежали.

— Благодарю вас, — сказал Джонатан.

И вот теперь он ехал в западном направлении, отчаянно подгоняя костлявую клячу, которую взял из дешевой прокатной конюшни за Моллом. И медленно, слишком медленно темные улицы Лондона сменялись лугами и спящими деревушками. Он проехал мимо «Дома-На-Полпути», его скопления ветхих конюшен и свинарников. Он проезжал мимо загородных особняков, дремлющих в глубине своих обнесенных высокой оградой садов. И все это время над его головой сверкали летние звезды, пылая в черноте небес.

Его кляча все больше уставала. Время от времени он останавливался, чтобы дать ей передохнуть. Затем, когда он приблизился к тому месту, где, по его предположению, должен был находиться дом Монпелье, он вновь остановился, так как ночное небо в том направлении было светлым, слишком светлым, и тяжелый оранжевый полог скрыл звезды. Теплый июльский ветерок внезапно изменил направление и подул с запада. Джонатан почуял смрад тлеющего огня и вспомнил сгоревший дом Александра в Кларкенуэлле. Его горло вновь закупорил комок страха.

Он поехал дальше, ударами каблуков подгоняя наемную клячу, проклиная ее за медлительность. Наконец он добрался до ворот и зарысил по подъездной дороге, петлявшей между густыми купами деревьев. Дым разъедал его ноздри, и когда деревья расступились, он увидел, что дом действительно горит. Огонь еще не охватил его весь, но большая часть первого этажа уже пылала, и из нижних окон взметывались языки пламени. Его кляча взвилась на дыбы и испуганно заржала. Джонатан соскочил с седла, кляча вырвала поводья из его рук и галопом поскакала назад по подъездной дороге.

Джонатан, задыхаясь, стоял на лужайке перед горящим домом. Воздух был наполнен едким запахом дыма, вокруг него кружил пепел, опускаясь на его одежду, его кожу. Он подумал со щемящим сердцем: конечно же, там никто не мог остаться в живых. Но, когда он поднял глаза к крыше, ему почудилось какое-то движение над верхней чертой восточного крыла, куда пламя еще не добралось.

Он побежал за угол к единственной стене дома, пока не охваченной огнем.

Что-то привлекло его взгляд, что-то блестевшее в траве. Он быстро пригнулся и увидел, что отраженный свет отбрасывается медным стволом маленького пистолета с рукояткой тоже медной в форме головы леопарда. Нахмурясь, он подобрал его и машинально взвел курок.

Затем резко поднял голову, потому что из-за угла дома появился мужчина. Увидев Джонатана, мужчина остановился и замер. В руке он держал факел, который снизу озарял ангельскую красоту его лица и придавал почти серебристость его длинным белокурым волосам. Карлайн. Человек, которого он видел с Кроуфордом. Карающий ангел старой Ханны. Убийца его дочери.

Растерянность Карлайна длилась мгновение. Джонатан едва успел оправиться от изумления, а Карлайн уже целеустремленно шагал к нему по траве. Его левая рука сжимала пылающий факел, а правая — нож.

— Мистер Эбси, — сказал он, а его лицо оставалось ничего не выражающей маской. И Джонатан, чье сердце бешено забилось, убедился, что не ошибся в своих подозрениях: немота Карлайна была лишь еще одной хитростью для обмана тех, кто его приютил. Он медленно поднял пистолет. Карлайн остановился. Джонатан увидел внезапную неуверенность в его синих глазах.

— Ты убил их всех, так, Карлайн? — сказал он. — Всех этих девушек.

Карлайн не ответил. Он облизнул губы, точно хищный зверь, не спуская примеривающегося взгляда с пистолета. Ярость все больше закипала в сердце Джонатана, и он сказал:

— Ты знал, что первой была моя дочь? — Он прицелился в сердце Карлайна, и наконец леденящие голубые глаза встретили его взгляд.

— Первая? — повторил Карлайн. — Первая из рыжих шлюх?

Рука Джонатана задрожала, он с трудом придал ей твердость.

— Ты убил ее в прошлом июне. Ты ее задушил.

Глаза Карлайна почти блеснули насмешкой. Он сказал очень раздельно:

— Так я же тогда был еще в Портсмуте!

— Ты лжешь, — сказал Джонатан. Он продолжал целиться в сердце Карлайна. — Конечно, ты лжешь. Моя дочь была убита первой.

— Я знаю, одна из шлюх сдохла в июне, — вкрадчиво сказал Карлайн, — только убила ее Августа де Монпелье. А не я.

— Не-ет!

— Да. — Карлайн медленно улыбнулся. — Гай отправился в город, подчиняясь своему безумию. Только на этот раз он захватил с собой горсть золотых монет Ротье. Августа поняла опасность этого и проследила за ним. Она не успела вовремя помешать своему идиоту-братцу заплатить опасным золотом, а потому собственноручно задушила шлюшку и забрала назад все монеты.

— Августа… — ошеломленно повторил Джонатан. — Я тебе не верю…

Карлайн пожал плечами.

— Вам следует вспомнить, что она многому научилась за тот опасный год в Париже. Ротье научил ее, как защититься, если с ним что-нибудь случится. Как быстро и бесшумно убивать шелковой лигатурой из его запаса. И он научил ее стрелять. Сейчас вы держите ее пистолет — его подарок. Она была совершенно беспощадной в любви в первую очередь к себе, а во-вторых — к брату. — Он поднял факел повыше, и на траву легли длинные зловещие тени. — Она мне рассказала, что произошло, когда я поселился у них, и сказала, что я должен делать то, что сделала она, если Гай вновь подвергнет их такой же опасности. — Он холодно улыбнулся. — Она не знала, что для меня убивать их будет наслаждением. А теперь я убил ее. Видите ли, она тоже была шлюхой, самой худшей из них.

Джонатан шагнул вперед, держа пистолет наготове.

— Где остальные? Ротье, Гай…

— Все мертвы. Кроме твоего братца. А он там, наверху, на крыше. — Он мотнул головой вверх, и Джонатан невольно взглянул на верхний угол дома, где минуты две назад ему почудилось движение. Этого момента Карлайну было достаточно. Он повернул нож в нужную позицию и метнул его в Джонатана.

Прицелился он точно. Нож, кувыркаясь, пронзил воздух и поразил бы Джонатана в грудь, если бы тот уже не поднял руку с пистолетом, когда вихрем обернулся к своему врагу. Лезвие наискось скользнуло по суставам пальцев, словно опустившаяся коса, рассекло кожу и вырвало у него стон боли. Невольно его палец спустил курок, грохот выстрела оглушил его, отдача заставила пистолет подпрыгнуть в его руке. Дым выстрела рассеялся. Карлайн стоял все на том же месте, видимо, не задетый выстрелом.

Джонатан замер, тяжело дыша, ожидая нового нападения, а из порезов на его руке текла кровь. И вот тут он увидел аккуратное алое отверстие, оставленное пулей в центре лба Карлайна, и в тот же миг глаза белокурого красавца закатились, колени подогнулись, он упал, и факел зашипел рядом с ним на росистой траве.

Позади него в глубине пылающего здания раздался грохот рушащейся стены.

Джонатан бросил пистолет. Обмотал раненую руку носовым платком и побежал за угол здания, увидел впереди вделанную в стену наружную лестницу, которая как будто вела на крышу. Он начал взбираться вверх по ступенькам как мог быстрее, но клубящийся дым заползал ему в легкие, и он уже хрипло всхлипывал, когда добрался до верха. Взглянув вниз, он увидел языки пламени, вырывающиеся из окон центральной части дома, и услышал, как черепица крыши трескается от жара. Облако дыма окутало его. Он захрипел, закашлялся и крикнул:

— Александр!

Ему почудился какой-то звук, и он быстро обернулся. Дым рассеялся, и он увидел молодого человека на кушетке в углу балкона. Гай де Монпелье лежал неподвижный, безжизненный, с лицом в жутких лиловых пятнах, следах его агонии. У его ног распростерся труп женщины с коротко остриженными рыжими волосами, тоже задушенной. Он догадался, что это Августа, убийца его дочери. Может ли это быть правдой? Да. Элли не была сильной, и взрослая женщина, напавшая на нее сзади, могла легко с ней справиться. Дым вновь рассеялся, и наконец он увидел своего брата, скорчившегося на коленях. Джонатан бросился к нему, окликая по имени. Он увидел, что руки Александра связаны у него за спиной. Рот был в крови, а глаза — воспаленно-красными. Джонатан еле выговорил:

— Твои глаза… Что с твоими глазами?

Александр приподнял голову. Лицо у него было вымазано пылью и кровью.

— Карлайн залил их чистым спиртом, — прошептал он. — Ослепил меня… — Он закашлялся от дыма и умолк.

Джонатан яростно выругался и поспешно развязал лигатуру, стягивавшую руки Александра, закинул его руку себе на плечи и сказал насколько сумел спокойно:

— Пора выбираться отсюда, Александр. Крепче держись за меня.

Вместе они начали, спотыкаясь, с мучительной медленностью спускаться по ступенькам. Из глубины здания било жаром, будто из плавильной печи, и Джонатан опасался, что огонь уже добрался до низа лестницы. Он слушал жуткий шум адского пожара внутри: рев жадного пламени, треск балок, им пожираемых. Они были еще на половине спуска, когда Александр поник на колени, и Джонатану с трудом удалось удержать его от падения вниз.

Александр с усилием перевел дух.

— Спускайся один, прошу тебя. Из-за меня ты подвергаешься опасности. Я спущусь за тобой…

Но Джонатан подождал, пока Александр не собрался с силами, а тогда вновь закинул руку брата себе на плечи.

— Побереги дыхание, — сказал он мягко. — Мы уже почти дошли. Еще несколько шагов.

Он боялся и за брата, и за себя, так как теперь языки пламени вырывались из окон всех этажей, а кирпичная кладка под ними трескалась от непомерного жара. Дым клубился вокруг, душил их, ослеплял. Джонатан почти отчаялся, когда почувствовал, что ступеньки кончились. Они добрались до земли. Ухватив руку брата еще крепче, шепча яростные слова подбадривания, он потащил Александра в сторону от дома.

— Поторопись, — умолял он, — поторопись, прошу тебя.

Они успели только-только. Вверху над ними раздался приглушенный рев, и Джонатан, задержавшийся, чтобы оглянуться, увидел, как печная труба медленно накренилась, проломила крышу, и на лестницу, которая спасла их, обрушилась смертоносная лавина обломков стены. Теперь пламя плясало по всей крыше. Обсерватория Монпелье перестала существовать. Свирепый воздушный вихрь поглотил дом, разбрасывая снопы искр и пепел.

Джонатан повел брата в глубину заросшего сада. Деревья ближе к дому были опалены, их листья свернулись и почернели от жара. Но дальше воздух был прохладен, и темнота, казалось, сулила защиту, хотя Джонатан и понимал, что это просто иллюзия.

Он услышал звук струящейся воды, огляделся и увидел декоративный ручей, черно поблескивающий между заросшими папоротником берегами. И сказал быстро:

— Тут есть ручей, Александр. Если ты промоешь свой глаз, это, наверное, поможет. И как только представится возможность, мы найдем врача.

Он подвел Александра к ручью, помог ему встать на колени и промыть глаза прохладной водой.

— Уже получше?

— Да, — сказал Александр. — Спасибо тебе.

— Ты что-нибудь видишь?

Александр обернулся к нему.

— Пожалуй, немножко.

Но Джонатан знал, что Александр лжет, что здоровый глаз брата безвозвратно ослеплен. Он сидел у ручья, пока Александр умывался, смотрел на горящий дом, и его сердце все больше переполнялось отчаянием.

Огонь теперь пожирал все и вся, превращая особняк Монпелье в прокопченный скелет из камня и кирпича. Александр тоже повернулся к дому, будто видел зарево пожара.

— Карлайн убит, — сказал Джонатан. — Я застрелил его.

— Я рад, — отозвался Александр. — Это он убивал девушек?

Джонатан поколебался.

— Да.

— Он ненавидел всех женщин.

— Да. А что произошло с Ротье?

— Карлайн убил и его. Ротье был шпионом, но ты ведь это знал, так? Потому ты и просил меня бывать здесь.

Джонатан на мгновение спрятал лицо в ладонях.

— Не с самого начала. Вначале из-за Элли. О шпионаже вопрос встал позже… Ах, Александр! Сможешь ли ты когда-нибудь простить меня? Если бы я знал, во что я тебя впутываю…

Но Александр, его глуповатый, толстый старший брат Александр, повернул к нему слепое лицо, полное сострадания, взял его руки в свои и сказал:

— Как ты мог знать? Ты не должен упрекать себя, Джонатан. Ты хотел помешать убийце убивать, ты хотел помешать Ротье шпионить, но были люди, не хотевшие, чтобы ему мешали… — Александр помолчал, потом продолжал почти с изумлением: — Бедный Ротье! Он был в полном ужасе, узнав, как его использовали обе стороны. Наверное, ему навязали шпионаж. По натуре он был хорошим, добрым человеком. Единственным его недостатком была слишком сильная любовь к Августе.

— Ему платили золотом, — сказал Джонатан. — В подзорной трубе, которую я нашел у «Дома-На-Полпути» вблизи того места, где твоя карета чуть не опрокинулась, были золотые монеты.

— В трубе, которую мне дал Персиваль… — прошептал Александр.

— Так это был ты? — воскликнул Джонатан. — Ее вез ты? А я полагал, что Гай.

— Персиваль дал ее мне для Ротье. Значит, и он замешан во всем этом. Персиваль… Я думал, что он мой друг.

Наступило молчание. Потом Джонатан сказал:

— Золото у меня с собой, здесь. Оно твое, Александр.

— Не думаю, что я его хочу, — ответил Александр негромко.

Он обернулся в сторону дома. Немного погодя он сказал:

— Дом еще горит?

— Да. Теперь он полыхает весь.

— О-о…

Джонатан догадался, что он думает о Гае. И потрогал руку брата, напоминая, что он тут, рядом. И Александр крепко сжал ее.

Джонатан сказал:

— Твои глаза очень болят?

— Теперь меньше. Вода помогла.

Некоторое время они сидели молча. Где-то во мраке прокричала какая-то ночная птица. Джонатану, поглядывавшему вокруг, один раз внезапно почудилось, что среди деревьев он видит лицо женщины, бледное и эфирное, но тут же понял, что это статуя в ниспадающем одеянии с узором из лишайников. Он подумал о Селене, богине луны и сестре солнца. «Пока Эндимион, ее возлюбленный, спал вечным сном в пещере на горе Латмос, его еженощно навещала Селена…»

Порыв ветра обдал их кислым смрадом горящей древесины. Пламя теперь угасало, истощенное собственным бешенством. И тишина вокруг. Насколько мог судить Джонатан, никто не поспешил в это уединенное место узнать причину зарева. Величественный особняк, обугленный, зачерненный дымом, возносил в небо свой оголенный скелет.

Наконец Александр сказал:

— Знаешь ли, я сумел показать Гаю его звезду. Перед самым концом.

Джонатан обернулся к нему.

— Ту, которую они называли Селеной?

Александр улыбнулся.

— Да, он умер, думая, что нашел ее.

— Только думая, что он ее нашел? — медленно повторил Джонатан. — Ты хочешь сказать, что на самом деле он ее не нашел?

Александр кивнул.

— Движение ее и орбита были как у планеты, но я не увидел диска, и она была такой маленькой, Джонатан, даже меньше нашей луны. Возможно, это обломок какой-то большой планеты, расколовшейся на части давным-давно. Но Гаю я этого говорить не стал. Я позволил ему думать, будто он отыскал Селену.

Значит, даже эта звезда была иллюзией, пустым утешением. Вот так же и он в конце концов потерпел необратимое поражение в розысках убийцы своей дочери. Как он поступил бы с Августой, если бы вовремя ее нашел? Как бы он поступил?

Джонатан крепко сжал руку брата. И сказал с усилием — его горло невыносимо саднило:

— Есть люди, которые постараются нас найти. Нам надо убраться подальше от Лондона еще до рассвета.

— Я не буду знать, когда рассветет.

Джонатан вытер слезы со щеки тыльной стороной ладони. Господи, он снова стал ребенком и помочь брату мог не больше, чем Элли, и Томасу, и Мэри, и Розе. Он сказал:

— Будешь, потому что я тебе скажу. По-моему, я уже вижу, как небо светлеет далеко на востоке… — Он помолчал. — Александр, я вижу там звезду. Одинокую яркую звезду над самым горизонтом.

— На востоке? Это не звезда, а планета. Сатурн, — сказал Александр с мягкой улыбкой. — Если бы ты смотрел в телескоп, то увидел бы его кольца. Знаешь ли, первым, кто понял, что кольца не из твердой материи, был Кассини. Разумеется, твердыми они быть не могли, потому что их разрушило бы гравитационное притяжение Сатурна. Внешнее кольцо обладает особой прозрачностью. Тебе следует как-нибудь посмотреть на него.

— Да, — сказал Джонатан, — да, как-нибудь я посмотрю. А возле него есть что-то еще: удивительная желтая звезда в окружении других, словно бы тысяч и тысяч…

— Ты смотришь на Капеллу, — благоговейно сказал Александр. — Капелла в Возничем — одна из ярчайших звезд. Она околополюсная, но временами почти касается горизонта. Возничий, ее созвездие, пересечено Млечным Путем, и рядом богатейшие звездные поля, где даже самый слабый телескоп может отыскать сокровища. А теперь погляди снова в сторону Сатурна. На полпути ты увидишь еще одну яркую звезду.

— Да. Да, я ее вижу.

— Это Алголь. Теперь, с приближением зари, он мало-помалу исчезнет, однако Алголь порой бывает одним из ярчайших небесных объектов, хотя очень варьируется в яркости, порой прямо тогда, когда за ним наблюдаешь. Некоторые называютего Звездой-Демоном, другие — Головой Горгоны. Понаблюдай за ним, и он тебе подмигнет. — Александр улыбнулся своим словам. — Я наблюдал за ним, когда плавал по океанам, и изучил его настроения. Арабы считали его злой силой, но я думаю, зла в звездах нет, только в людях. Далее поищи пять звезд Кассиопеи…

Джонатан сидел рядом с братом на влажной от росы траве, и оба они повернулись спиной к обугленной скорлупе сгоревшего дома, где ночной ветер еще взвихривал искры.

С какой-то тихой радостью Александр обратил свое ясное слепое лицо к небу и продолжал рассказывать брату о звездах.

Постскриптум

Это роман. Однако нижеследующие заметки могут представлять определенный интерес.

После поражения в Голландии весной 1795 года возможность вторжения победоносных армий Французской республики вызывала серьезнейшие опасения у британского правительства. Повсюду ходили слухи о шпионах, и французские émigrés в Лондоне попадали под особое подозрение.

Высадка в Бретани и разгром роялистской армии, поддерживаемой англичанами, произошли летом 1795 года. Отряды шевалье де Тентеньяка трагически свернули с предполагавшегося маршрута после получения распоряжения якобы от Роялистского Агентства. Агентство отрицало какую бы то ни было причастность к этому распоряжению.

Едва известия достигли Англии, как посыпались обвинения, что экспедицию сознательно предали члены британского правительства с целью предотвратить какую-либо возможность существенного военного вмешательства Англии на территории Франции. Вожди роялистов с ожесточением сыпали обвинениями в предательстве, и вопрос об ответственности за киберонс-кую катастрофу был также выдвинут в парламенте Питтом и Шериданом. Неоднократно эту ответственность возлагали и на возможную двуличность Испании, правительство которой готовилось подписать мирный договор с Францией, и на некомпетентность сотрудников Адмиралтейства, которые отправляли противоречивые распоряжения Пюизе и д’Эрвийи, а также на Роялистское Агентство, которое всегда отрицало, что письмо исходило от него. Да и действительно, очень маловероятно, что оно желало бы гибели такого числа французских офицеров, причем в большинстве знатного происхождения.

Одним из главных моих исторических источников был второй том труда Джона Эрмена «Питт Младший» (1983 г.). Эрмен рассматривает различные обвинения в преднамеренном предательстве и приходит к выводу, что вопрос этот так и не был разрешен, но остается предметом споров историков «с того дня и по этот».

Астрономия в конце восемнадцатого века

Со времен Кеплера зародились серьезные предположения, что в Солнечной системе недостает одной планеты. В восемнадцатом веке математическая теория Тициуса, предложившая цифровые соотношения расстояний планет от Солнца, развитая и дополненная Боде в 1772 году, дала новый толчок к поискам этой планеты.

Новая планета на внешнем пределе Солнечной системы, открытая Гершелем в 1781 году и известная под названием «Георгианская планета» до 1850 года, когда она получила официальное название «Уран», почти точно соответствовала расчетам Тициуса. Обновившиеся усилия отыскать планету в дразнящем просвете между Марсом и Юпитером привели к возникновению международного сообщества астрономов, известного под названием «Небесная полиция», но никто из этих астрономов не продвинулся так далеко, как Гай и Александр в моем романе, пока в 1801 году итальянский астроном Пиацци не открыл Цереру и не установил, что ее орбита точно соответствует предсказанию Тициуса.

К общему разочарованию, Церера оказалась слишком небольшой для сопоставления с остальными планетами. Вскоре были обнаружены другие сходные тела, чьи орбиты также находились между Марсом и Юпитером. Вильям Гершель назвал их «астероидами» или малыми планетами. Некоторое время астероиды считались остатками большой планеты, разломавшейся в незапамятные времена. Так что знаменитое предсказание Тициуса о потерянной планете между Марсом и Юпитером на какое-то время действительно признавалось верным.

Но новый дальнейший удар закон Тициуса — Боде получил, когда были открыты Нептун и Плутон, поскольку их орбиты не укладывались в эту теорию. Являются ли соотношения между остальными планетами, столь точно установленные этим законом, не просто случайностью, неизвестно, но этот вопрос продолжает интриговать многих из тех, кого интересует история астрономии.

notes

Примечания

1

эмигранты (фр.).

2

Апрель, благоухание богов,

Которым небо

Душистость дарит запахам равнины… (фр.)

3

луидоры (фр.).

4

Исследования природных явлений. О кометах (около 62–65 гг. до Р.Х.) (лат.).

5

Небесный атлас (лат.).

6

Подразумевается парижский театр «Комеди Франсез».

7

военный врач (фр.).

8

Разбойник (фр.).

9

«Торжественная месса» (лат.).

10

В греческой мифологии сын бога Солнца, взявшийся управлять колесницей отца и погибший в огненном пожаре, чуть не спалив Землю. — Примеч. пер.

11

Мосье Тициусу (фр.).

12

прежний строй (фр.).

13

Мосье Лапласу, заботами Бюро долгот, Париж (фр.).

14

Здесь: в честь гильотины (фр.).

15

Латинское название почти неразличимого невооруженным глазом звездного скопления в созвездии Рака. По-русски «Ясли».

16

Волосы Вероники (лат.).

17

«О движении» (лат.).

18

Лисичка (лат.).

19

Малая Медведица (лат.).

20

Большая Медведица (лат.).

21

Гончие Псы (лат.).

22

«Аталанта, прославленная охотница из Аркадии, участница охоты на калидонского вепря» (фр.).

23

Гермес, плохой, был, оружие (фр.).

24

«Народный трибун» (фр.).

25

Королевская Академия Наук (фр.).

26

Королевская Академия Наук (фр.).

27

«Теория касательно спутников Юпитера» (фр.).

28

золотая молодежь (фр.).

29

«Изложение системы мира» (фр.).

30

«современные шарлатаны» (фр.).

31

«Бретонский отряд» (фр.).

32

Да здравствует Король! (фр.)

33

Здесь: королевские лилии (фр.).

34

по пути (фр.).

35

мой бедняжка (фр.).