Annotation

Психологический детектив. Мужская дуэль из-за вдовы с приданым. Состав любовных треугольников бодро обновляется. Маски, ловушки, психологические игры неглупых людей и обаятельный криминал. Есть люди, которым совершить преступление, даже убийство, — что зубы почистить… Странно, но читатель готов их понять и простить. Ему важнее, с какой из женщин останется главный герой — Александр Авилов.

Вера Коркина

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Эпилог

Вера Коркина
Умный, наглый, самоуверенный

Глава 1
Скверное настроение

В середине августа надломилось лето. Задул ветер, полетели сгоревшие от жары листья. На сером небе вдруг стала заметна желтизна в кронах. Александр Авилов второй час хмуро стоял у окна, курил, варил кофе, принимался разглядывать пасмурные декорации за стеклом и время от времени звонил по телефону. Он вышел из задумчивости только после разговора с теткой. Есть люди, которые как ни стараются следовать порядку, обязательно сделают не то. Причем чем больше усердствуют, тем чаще дают маху. Тетка Нюра была с инициативой, и оставленная без присмотра, обязательно производила маневр.

Авилов еще час послонялся по дому и, переодевшись, вышел на улицу. Двое мужчин в грязных плащах пили пиво на лавке. Прошла девица, вращая задом. Женщина проехала колесами сумки по авиловскому ботинку, не заметив этого. Метался бесприютный пластиковый стакан, прожженный окурком. От ветра и промозглых сумерек настроение с каждой минутой портилось. Хотя идти было недалеко, до места он дошел почти в ярости.

Тетка Нюра открыла дверь и не узнала племянника — такое у него было истерзанное жизнью лицо.

— Ручка и бумага есть? — Он не глядел на нее и словно бы не сказал, а пролаял. Прошел в комнату, рухнул на диван. Диван жалобно скрипнул.

— А здравствуй-то не будем говорить?

— Увидим, садись за стол, пиши. — Нюра нагнулась, нашарила в тумбочке тетрадь, нацепила очки и приготовилась писать.

— Пиши: «Начальнику Октябрьского РОВД Дмитрюку А. К. от Сурковой Анны Михайловны, 1946 года рождения, проживающей по адресу ул. Суворова 22, кв. 12, заявление». Дальше: «В моей смерти прошу никого не винить». Роспись, дата.

Женщина с досадой бросила ручку и сняла очки.

— Ты чего? — поинтересовался Авилов.

— Ничего, — обиделась тетка. — Поживу еще. Вон грибов сколько. Мариновать буду. И малину соберу. Желе нужно сделать из красной смородины, огурцы засолить, чеснок законсервировать… Кто это будет? Без меня все застынет. Поживу еще. — Она не на шутку сердилась, красные пятна поднимались с шеи на лицо. — Я уж и завещание писала на фабрику, и с цыдульками по конторам таскалась. Мало запряг, еще и угрожать. Не боюсь я. Заведи себе жену и командуй.

— Предупреждали тебя, чтоб не болтала по телефону лишнего?

— Откуда мне знать, что у тебя лишнее. Все тайны да секреты. Ничего не разберешь.

— Ты забыла, кто тебе пенсию платит, — напомнил он.

— Не забыла, да больно она надрывалась, скажи да скажи, тетя Нюра, как его найти.

— Так. С этого места, пожалуйста, поподробнее. Кто она? Она назвалась?

— Звонил Отмолотов.

— Не Отмолотов, а от Молотова.

— Ага. Как ты наказал, я ему передала, что в пятницу, в «Старой рояли», он повесил, а потом сразу она. Говорила, что из Ейска, что я ее должна помнить, что в классе одном училась. Что меня уже сколько ищет через адресное бюро.

— А ты?

— Я ей — в пятницу, в «Старой рояли».

— Ну все. Пиши теперь заявление. Пиши-пиши. Вот здесь отступи и давай: «В моей смерти прошу…». — Он оторвал листок от комнатного цветка, прилепил на язык и показал его тетке. Но та не засмеялась, а возмутилась.

— Да с чего это?

— Чтобы не болтала. Она сказала, как зовут?

— Сказала. Я помнила, а сейчас забыла. От заявления мысли вразбег, как тараканы.

— Вспоминай или пиши.

— Не стану. Что ты мне про смерть талдычишь? Я еще тебя переживу, у тебя видимость подкачала. Как старый перец сморщился, однако…

— Имя вспомни.

— Да вот, простое. Таня. Или Ира. А может, Люда. Она все быстро прокричала.

— А фамилия?

— И фамилия такая же. Прохорова или Пахомова. Я что хочу сказать — сама на грани, и голос отчаянный. Неужто она тебя так сморщила? — Лицо у тетки стало ехидным.

— Ладно. Я тебя прощаю. Можешь не писать… Считай, что отделалась штрафом в размере пенсии.

— Ну и паршивец ты, Сергеич. А передачи тебе кто таскал, когда отец наплевал и знать не хотел? — изумилась тетка и снова нацепила очки, чтобы разглядеть племянника как следует.

— Это другой вопрос, отдельный. Заработала, тетя Нюра, не виляй. Проштрафилась. В другой раз будешь думать — или брякнуть в трубку, или без пенсии остаться. — Он встал и направился к двери.

— Бандит, — буркнула вслед Нюра. — Как есть бандит. И в шесть лет бандитом был.

— А вот этого не надо. Штраф может увеличиться.

— У соседа вчера из машины нутро подчистую выгребли. Одна скорлупа осталась. Поди, твоя работа. — Ответом была захлопнувшаяся дверь.

— Беспутый, — вздохнула тетя Нюра, открыла тетрадь в линейку, зачеркнула слово «Заявление» и принялась высчитывать, на чем сэкономить, чтоб дотянуть до следующей пенсии и сбережений не трогать. Племянника, оставшегося без матери, вырастила она, и вырос он бандитом. Кроме него, у ней никого не было на всем белом свете, только брат, но тот далеко. Да и родню не выбирают, Бог дает.

Справка.

Авилов Александр Сергеевич, 1967 г. р., русский, кличка Пушкин, один из лидеров преступной группировки «синих», специализация — угон автомобилей. Владелец автомастерской по адресу: ул. Вишневая, 53. Рост 183 см, волосы светло-русые, глаза карие, шрам на запястье левой руки. Умный, наглый, самоуверенный. С преступной группировкой связан через совладельцев автомастерской, братьев Абрамовичей. Ездит на автомобиле марки «БМВ», отнятом за долги у вдовы вора Михнева по кличке Верка-афганец.

Авилов вышел из подъезда и через сквер двинулся к «Старому роялю». Была пятница, 20 часов 42 минуты. Неделю назад он сделал одну из тех вещей, которые гарантировали либо головняки, либо деньги. Пока без всяких заметных последствий. Вместо того чтобы радоваться, он все больше напрягался. После долгого перерыва начал курить. Разболелось левое колено, и начали развязываться шнурки. Нанял домработницу, чтобы кто-то был в доме. Поехал на рынок и купил щенка сомнительной породы. Явной опасности не было, но он проверял. Когда реакция запаздывает, хорошего не жди. Значит, «пострадавший» обдумывает, а если обдумывает тщательно, то может и преуспеть. Чувство зверя, окруженного хищниками, у него было лет с пятнадцати, он к нему привык, как черепаха к панцирю, и почти не замечал. Сейчас он зарвался, и беспокойство отравляло жизнь. За три дня извелся, как от зубной боли. Даже тетка заметила.

Пока Авилов преодолевал городской сквер, девушка в пестром халате с цветами и птицами, устроившись за его кухонным столом, принялась писать.

Письмо № 1.

«Здравствуй, Танюша. Прости, что долго не отвечала. С тех пор как пропал Павел Иванович, о чем тебе уже писала, моя жизнь исказилась и пошла наобум. Деньги кончились, пришлось отвезти Марусю к маме в Белорецк и устроить там в ясли, а с квартиры съехать. Я очень по Марусе скучаю, хотя сперва было не до скуки, потому что пришлось искать жилье и работу. Поначалу сняла комнату у одной старой дамы, по имени Матильда Карповна, на голове — рыжий парик из человечьих волос, представляешь, натуральный! Ей в театре сделали, где она работала виолончелью в оркестре.

Денег за комнату попросила мало, но надо же ей кому-то рассказывать про позавчерашних любовников. Она божилась, что лучшие любовники — еврейские мужчины, потому что ценят в женщине образование, и какая тут связь, не пойму? Вторая тема, кроме мужчин, была про талант. Про талант она мне все уши измучила, что, мол, если есть талант, то ничего больше и не надо — ни счастья в личной жизни, ни детей, ни денег. Он один все заменяет. Интересовалась, какой у меня талант. Я отвечала, что никакого, а она не согласилась, уверяла, что я не осознаю. Неделю излагала свою жизнь и мировоззрение, даже вытащила виолончель. Я на этот футляр давно смотрела — а вдруг это вязальная машина, — но не тут-то было — Матильда Карповна нарядилась, как на концерт, и сыграла. А собачка по кличке Хьюго подвывала. Им бы в цирке выступать, был бы успех. Но, в общем, она отыскала мне работу, и такую, что ни приведи господи. Смекала-смекала, подмигивала-подмигивала, стряпали заварные пирожные — гостя ждали, а приковылял старичок с козлиной бородкой, а звали его, господи прости, что за имена такие, все не абы как, — Изольд! Пили настойку из наперстков, Матильда уверяла, что это колчаковское серебро. Но у ней все по высшему разряду. У нее, Матильды, ничего плохого быть не может. Даже фигура у нее отличная, хотя какая там фигура в семьдесят три года — руины. Потом старичок приказал: „Покажи ноги“, а Матильда мне закивала, мол, покажи, не стесняйся. Он спрашивает: „Где занималась?“, я ответила, что гимнастка.

И знаешь, куда он меня на другой день отвел? Тебе такое и в голову не взойдет. Устроил артисткой варьете в ресторан „Луна“. Там сразу подол задрали, даже и не спросили, хочу я им ноги показывать или нет, а потом и платье пришлось скинуть. Пока в программу вводили, содрали семь шкур, ты не поверишь, с пятидесяти шести схуднула за месяц на сорок девять. Хореограф злой, как овчарка, вилястый, с оранжевыми волосами, есть запретил все, кроме салатов. Однажды вечером я скушала две булочки, так он наутро вопил: „Нажралась! Как жабу раздуло!“ Как он догадался, не пойму. Заставлял еще сальто крутить — в пышной юбке с перьями, они друг за друга цепляются, а снизу ничего, кроме трусов. После сальто все на голове: и перья, и юбка!

В общем, я там проработала месяц, живот ввалился и ребра вылезли, но тут мне повезло. Там был официант Гоша, дразнил „вихоткой“, оттого что я не могла волосы гладко прибрать, а про гель мне никто и не подумал посоветовать. Так вот, этот Гоша сочувственно ко мне отнесся: „Какая из тебя артистка, вихотка, носишься, как на минном поле с перепугу, хочешь, пристрою в хороший дом?“ Я ему отвечаю — что угодно, только не сальто.

На другой день подошел мужчина в светлом костюме, одеколон просто дивный, сказал, что ему нужна девушка по хозяйству и жить в квартире постоянно. Я спросила: „Без интима?“, а он засмеялся, что это надо заслужить, а за просто так он меня обслуживать не намерен. Я растерялась, но, в общем, выбирать-то было не из чего — в ресторане я бы окочурилась. И еще понадеялась, что смогу по выходным навещать Марусю. В ресторане всего один выходной — понедельник, который я лежала, как мертвое тело. В общем, собрала сумку, выпили с Матильдой на прощанье по наперстку. На этот раз повезло, обошлось без виолончели.

Квартира у него трехкомнатная, белая, как больница, и ни пылинки нет, все новое — и ковры, и мебель, картина всего одна, с деревом, на котором вместо листьев растут глаза. Жуткое дело, между прочим. Как взглянешь — глаза совершенно настоящие, смотрят — и мурашки ползут по коже. Стараюсь не глядеть, а голова сама поворачивается.

Через неделю я уже по Матильде и ресторану начала скучать. Делать нечего, по телефону отвечать нельзя, машина стирает, пылесос метет, ужинает он не знаю где, на завтрак ест рыночный творог или фрукты. Только и дел, что обед, на который, может, приедет, а может, не приедет, а если приезжает с компаньоном, то из комнаты выходить запрещено. Один раз шесть часов там просидела — ни пошевелиться, ни в туалет. На другой день попросила аванс и купила шерсть со спицами. С соседями разговаривать нельзя, только здороваться можно. Про Марусю я даже не заикнулась.

И главное, Таня, я начала его бояться. И причины-то нет, вежливенько все. Однажды приехал рано, у меня кастрюля не помыта. Он посмотрел на кастрюлю, на меня, так в упор, будто раздумывал — давить таракана или нет, и принялся сам еду готовить, вынул из холодильника овощи, потушил, развел сок водой и поставил прибор на одного. Сам все съел, даже не взглянув, вымыл посуду и ушел, не удостоив. На все мои „Да я сама, да я сделаю..“ — ни звука, только такие взгляды, будто хотел меня из этой жизни выдавить за непригодностью. И как-то мне нехорошо стало, Танюша, будто меня горячей манной кашей окатили. Теперь я посуду сразу убираю.

В другой раз зашел в мою комнату, она в конце коридора, я слышу его шаги, что сюда идет, и что-то нутро сжимается. Зашел, принюхался, как пес, скривился и процедил: „Надо проветрить“. Посмотрел на стулья: „Одежда должна висеть в шкафу“. А потом еще с издевочкой: „А какие, мол, у тебя духовные интересы?“ Я прямо остолбенела — а у тебя, думаю, какие, козел? Спрашивается, что в этом ужасного? А у меня тем не менее ноги похолодели. Потому что это, считай, предел внимания. Так он меня вообще не видит, я для него вроде хомяка в банке. Через два дня сказал еще одно предложение: „Скучно тебе, Юля?“ Я думаю, ну надо же, знает, оказывается, как меня зовут, а сама киваю отрицательно, чуть шею не свернула, так старалась. Он усмехнулся, уехал и привез щеночка. Без этого щеночка я бы человеческую речь начала забывать, одни команды слушаю. Ужас, как обрадовалась собаке, а он говорит: „Живности в доме прибавляется“.

А недавно иду по улице и вижу объявление на курсы вязания на машине. Три раза в неделю, и прямо в соседнем доме. Как лунатик туда заплыла и сама не заметила, как деньги заплатила. Вышла и думаю: „Что же я наделала-то?“ Он же мне запретил „шляться“ и знакомиться с кем-нибудь вообще. Я тебе имя его не пишу, потому что запрещено упоминать. Так и сказал — забудь мое имя. Про себя зову его А. С. Так вот, возвращаюсь, своим поступком полностью убитая, и сразу все чистосердечно выкладываю. Он спокойно так говорит: „Сходи и забери деньги назад“. Я спрашиваю: „А если не отдадут?“. Он отвечает: „А тогда сделаешь вот так!“. И вытаскивает из стенного шкафа натуральный пистолет и приставляет к моему уху. Я взвизгнула и бросилась на диван. А он смеется: „Это ненастоящий. Шутка“. Как тебе такая шутка? По-моему, так бандитская…»

Глава 2
Капитанская дочка

Авилов зашел в «Старый рояль», сел в угол под пальмой, заказал кофе, коньяк, баклажаны и кусок фруктового торта. Попросил сделать погромче музыку и кивнул Абрамовичу. Лева подошел, картинно попыхивая трубкой. Цвет трубки был в тон пиджаку. Лева был щеголем и подбирал джемпер к пиджаку, то и другое к рубашке, все вместе — к трубке, не забывая про обувь. Авилов удивлялся, сколько времени Лева тратит, изучая каталоги и досконально разбираясь в часах, галстуках, носках, платках и одеколонах. Капризничая и придираясь, Лева выжил из «Старого рояля» одного повара и привел другого, с которым отлично ладил и вел задушевные беседы о сортах вырезки.

У Левы была еще одна странность — он непременно хотел жениться. Раз в году он поселял в своем доме претендентку. Будущая жена — над этим Авилов и Абрамович-старший бесконечно потешались — выдерживала ровно три месяца и ни минутой больше.

— Как твоя балерина? — поинтересовался Авилов.

— Наталья? Взбеленилась.

— Сбежала?

— Сам прогнал.

Авилов обрадовался. Балерина была претенденткой под номером семь, и Абрамович-старший возлагал на нее надежды. Шла третья неделя четвертого месяца проживания с Левой, и, если бы Наталья продержалась еще десять дней, плакали бы авиловские пятьсот баксов. Они поспорили с Абрамовичем-старшим: Яков считал, что балерина четыре месяца выстоит. Она бы, может, и выстояла, да жених спекся.

— Все делает назло, — пожаловался Лева. — Говорю — добавь лимонной кислоты, нет, льет уксус. Надень серые матовые колготки — назло берет черные, а ноги — сплошная мышца. Купи «Caldion» — мне этот запах не идет. Одно слово знает — «нет». А сама ни в чем не рубит. Блондинка в черных колготках и красном пальто, три слоя театрального грима — лошади шарахаются! — Лева вздохнул. — Сироту что ли взять, шестилетнюю? Вырастить, всему научить, потом жениться. Да кто мне сироту доверит, если я холостой? Наталья меня достала. Варит баланду и чуть чего орет: «Жри, что дают!» А почему? Почему я должен жрать, что дают? Я ж не в тюряге. Где такой закон, чтобы людей травить? Ты, Пушкин, такой закон знаешь? И я не знаю. Обзывала занудой, вопила так, что уши свело. Я не вытерпел — сложил ее сумку и с балкона выкинул. Не выношу, когда голос пронзительный…

Авилов похлопал исстрадавшегося Леву по плечу, утешая:

— Завтра сходим в «Луну»…

— Завтра… Я еще месяц буду в себя приходить. Квартиру чистить.

— Ну через месяц сходим…

— Да, Пушкин, с тобой только и ходить на съем… Ты в прошлый раз что устроил? Раз в жизни поручил тебе дело, кого ты привел? Курсанток милицейской школы!

Авилов улыбнулся. Это был единственный случай, когда у них с Левой совпали интересы. Им понравилась та, что с бровями-домиками, а не платиновая красавица. Девушки не отдохнули, были в недоумении…

— Чего тут смешного? Ничего смешного. Или ты насвистел? Они были не?.. — вдруг усомнился Лева.

— Новая? — Авилов кивнул на трубку, поспешно переводя разговор.

— Новая, триста пятьдесят баксов.

— А чем от старой отличается?

— Эта из ясеня. Вкус другой у табака… Пушкин, ты бы поменял пиджак, не жмотился, с тобой же на публику не выйти, — попросил Лева. — Ты меня позоришь. Это неуважение к людям.

— Хороший пиджак. — Авилов, оглядев себя, пожал плечами.

— Был хороший, да его поезд ушел. Смотри, вон за столиком штучка сидит, с иголочки. Знаешь, что она про тебя думает? Думает — я бы с ним замутила, да у него рукава в ремках.

— Пошел ты, — огрызнулся Авилов. — Хватит, давай по делу. Что у нас в меню?

— Объявился хозяин джипа, хочет вернуть за вознаграждение.

— Денег?

— Пятнадцать штук.

— Пятнадцать за новый джип? Прохвост. Торговались?

— Назначили, Яше он не глянулся — зануда. Тяжелый клиент. Заказчик больше дает, без базара.

— Делай быстрей. Есть пациент со свистком, который Митяйка ставил. Месячной свежести.

— У Митяйки проблемы. Он со вчерашнего дня у Босика в подвале сидит, со сломанными пальцами.

— За что?

— Молчат.

— Где брат-один?

— Ты же знаешь расклад. Я бегаю, брат-один думает. Запрос послать?

— Подождем денек. С Босиком договариваться придется.

— Ходят слухи, что Босика раздели.

— Ну не Митяйка же его раздел.

— Брат-один про это и думает. Митяйка Босика раздеть не мог, а в подвале сидит.

— Надо договариваться.

— Линия недоступна. Втемную играют.

— Завтра пришли брата, а сам делай джип.

Авилов отправил в рот последний кусок торта и бросил салфетку на стол. В дверях едва не столкнулся с женщиной, той самой штучкой с иголочки, но успел пропустить вперед и заметил только узкие темные очки на смуглом лице. Высоко завязанный хвост махнул перед его носом. Волосы пахли дивно.

Пустое ожидание закончилось, и у Авилова, невзирая на скверные новости, поднялось настроение. Он даже заскочил по пути в супермаркет и, поднимаясь в лифте, насвистывал «Джонни, оу-е».

Он завалился на диван в наилучшем расположении духа. Отчего зависит расположение духа? От утоленных потребностей. Какая из его потребностей последние полчаса была утолена? Если бы потребность есть, спать и дышать, жилось бы проще. Авилов иногда раздумывал о тетке Нюре, которой нужен только огород, о Митяйке, который жизнь просиживал в казино, о Леве, обожавшем предметы и еду, и даже о щенке неопознанной породы, чавкавшем на кухне, опорожнявшем желудок и стремительно засыпавшем. Простая жизнь хороша, но с этим надо родиться. А оказаться плохим мальчиком из хорошей семьи — затея так себе. Правильная жизнь тебе закрыта, неправильная смердит. Никому ты не свой. Бандиты косятся, мирное население шарахается.

На кухне забренчала посуда. Надо остановить эту Матрену Ивановну, пока не спроворила ужин из трех блюд.

— Матрена Ивановна! — крикнул он в кухню.

— Вы меня?

Появилась в дверях. Ничего так девушка, сдобная, расползется года через три. Жалко, что ему никогда не нравились булки. Он расстегнул сумку.

— Эти перчатки мыть посуду, эти — пол, не перепутай, вот это — швабра, чтобы не маячить кверху задом. А это называется комбинезон, рабочая одежда, а хламиду, что на тебе, выброси. Это из бабушкиного комода.

Юля прыснула.

— Как вы догадались? Мне Матильда Карповна свой халат подарила. Сейчас сниму, а это примерю, я быстро.

Уже переодетая, она выскочила из ванной и наткнулась на озадаченный взгляд. Авилов молчал. До вкуса Левы Абрамовича ему далеко, но это было даже для него чересчур.

— Нет. Снимай. Не похожа ты на девушек из фирмы «Услуги на дому». А похожа ты… — он немного подумал, — на свинку из детской передачи.

— А Павел Иванович… — обиженно начала Юля и осеклась, поймав взгляд.

— Кто это, Павел Иванович?

— Это… это…

— Поживее. — Он сощурился и нетерпеливо застучал пальцами по столу, так что Юля не успела придумать, как получше обозначить Павла Ивановича и выпалила первое, что пришло в голову.

— Отец моего ребенка.

— У тебя есть ребенок?! — Стук пальцев участился до барабанной дроби, и стало понятно, что говорить этого не следовало. — Я думал, ты девица. Это многое меняет. Было бы приятней, если б девица… А, впрочем, где нынче найдешь семнадцатилетнюю девицу? Ты меня провела. Я еще думал, куда деньги потратила, ни одной тряпки не купила, странная особь. А тут вон что, оказывается. Что молчишь, грабли съела? Почему не сказала?

— А кто меня спрашивал-то?

— Что за Павел Иванович? Козел какой-нибудь престарелый? Сколько ему лет, семьдесят?

— Нет. — Юля разволновалась и сильно покраснела.

— Неужели восемьдесят? Говори живей.

— Сорок восемь. Или больше. Да не знаю я, честно не знаю.

— Климактерический возраст! — позлорадствовал Авилов. — Так я и думал. И квартирку снял, и машина у него есть. Так ведь, что молчишь? Говори.

— Была.

— Как это была? И куда подевалась?

— Не знаю.

— А где сам роковой мужчина?

— Не знаю.

— Загадочный кавалер. Ребенка сделал и пропал. Так. Не реветь. Быстро в ванную, мыть сопли и продолжим беседу по душам.

— Вы мне тоже не нравитесь! — крикнула она, для безопасности запершись в ванной, а он расхохотался.

Когда она явилась в халате Матильды Карповны с красными глазами, Авилов курил на диване. За две минуты до этого он догадался, что чем рискованней ситуация, тем лучше он себя чувствует. Сейчас он чувствовал себя на взводе и получал от этого удовольствие.

Письмо № 2.

«…Вот таким манером, Танюша, он все из меня выдавил. И про Павла, и про Марусю. Самое неприятное, что записал мамин адрес. Выдержала час натурального допроса, и даже размер обуви Павла Ивановича и то понадобился. К концу даже не слушал, а просто разглядывал меня, как предмет. Вдруг достал из кармана носовой платок и говорит: „Левой рукой обхвати меня за шею, а правой зажми рот и нос платком. Я буду вырываться, а ты держи изо всех сил. Сможешь удержать полминуты, я куплю тебе… Что б тебе купить?“ — „Вязальную машину, импортную“, — выпалила я. „Договорились. Приступай“. Какой там полминуты, я и пяти секунд его не продержала, хотя вся умаялась. Сижу красная, руки дрожат, а он смеется: „Плакала, Хрю-хрю, твоя машина… Но мы тебе сделаем золотые ручки“. Принес из кладовки коробку с причиндалами, называются тренажеры. „Будешь руки качать. Вот это для кисти, это для всей руки. Каждый день часа по два, не меньше. А пол, Хрю-хрю, не надо драить каждый день. Если паркет до дыр протрешь, поменяю за твой счет“.

Что за нос уродский — со школы хрюшей честят…

Прости, Таня, что дописываю не сразу. Спрятала письмо подальше и забыла куда. Прямо, как старуха. Он на меня чаду нагнал, не приведи господи. Опять давай запрещать все на свете. Про письма не упоминал, но я уж и так знаю, что письма тоже нельзя. Вчера шла с рынка мимо летнего кафе, там моего любимого Леонтьева крутили, и погода такая солнечная. Я села за столик и заказала сок. Мест свободных мало, подошли двое с кружками пива и давай гнать. Который черненький, спросил, не угостить ли меня сигаретой, а другой выкатил глаза: „Юрик, как можно! Это же сама невинность! Девушка, вам четырнадцать или пятнадцать?“ Я засмеялась, тогда Юрик говорит: „Какие у девушки чистые ногти!“ Я отвечаю: „Мерси конечно. У вас тоже не грязные“. Он говорит: „Петя, в вашем городе очень вежливые девушки!“ — „Да, у нас, — отвечает Петя, — лучшие девушки в мире“. — И все в таком духе. Я смеялась-смеялась, потом взглянула на улицу и вижу — А. С. собственной персоной вылезает из иномарки. У меня смех в горле застрял, я едва не сползла под пластиковый стол. Сижу ни жива ни мертва, превращенная в памятник. Думаю, повернет голову — прощай, мама. Но он не повернулся, пошел в другую сторону.

И тут мне вдруг себя жалко стало. Вот, думаю, жизнь какая гадость. И деньги есть, а в кафе не посидеть, мальчики веселые, а не поговорить, страх замучит, что работу потеряю. Да и что это за работа-то, господи. Я ведь учиться хотела, Павел обещал мне пропуск бесплатный на подготовительные курсы в институт как матери-одиночке сделать. Где-то мой бедный Павел Иванович? Не хочется думать про него плохого, но лучше б он меня бросил. Но мне кажется, он меня не бросил, а что-то с ним случилось. Танюша, я очень жду твоего письма. После выходных злодей обещал паспорт отдать, и я сбегаю „до востребования“, а на выходные — ура! — отпустил к Марусе».

Авилов переговорил по телефону с теткой. Тетя Нюра, все еще обиженная, ворчливо отрапортовала: «Снова звонила твоя. Страдает насчет встретиться. Ничего я ей не сказала».

— Ну и умница. Полпенсии назад отработала.

Он переоделся в светлые брюки и отправился в «Старый рояль», автоматически отмечая автомобили на дороге. Город-то в общем — двадцать минут в любой конец, компактный. Понты одни, эти иномарки и их скорости. Расстояний нет, чтобы разогнаться. У издательского дома «Панорама» стоял двухместный золотистый «мерс». Он остановился от неожиданности. Машина была пустой, а люк на крыше открыт. Высвистывая «Джонни, оу-е», он подошел поближе: «Надо избавлять город от лохов», — и огляделся. Казалось бы, центр, полно народу, но чем больше народу, тем меньше внимания отдельной персоне… Вот, подумалось ему, так и делают преступников из нормальных людей. Еще бы ключ на капот выложил. Он с сожалением двинулся дальше.

Брат-один уже ждал его за столиком под пальмой. Абрамович-старший, Левша, всегда садился от него справа, младший — Хрипун — слева.

— Что за печаль в глазах, Яша?

— Печаль еврейского народа по оставшимся у русских деньгам, — твердо произнес Левша. — Ах, Пушкин, Пушкин, как же я тебе сейчас попорчу настроение. — Он разлил водку из графина по рюмкам и поднял свою. — Помянем Митяйку. Отмучился мальчик. У шоссе нашли. Мент знакомый поблизости оказался, позвонил, услужливый.

Авилов чем больше злился, тем короче говорил.

— За что?

— Никто не отвечает за территорию. У Босика в наглую средь бела дня магнитофон из «мерса» сняли. Он забрал Митяйку из казино и разговаривать не стал. Поломали, выкинули в кусты у шоссе. Вообще-то беспредел. Но это не все новости. Сегодня пропал Гонец.

— Кто поведет фуру с джипом в Казахстан?

— Это уже второй вопрос. А первый вопрос такой, что они нас прекратят. Надо стрелку забивать, Сергеич.

— Договаривайся.

— Платить придется?

— Там увидим. Кто магнитофон снял? Митяйка не стал бы. Выясни у ребяток.

— И все? Ты не того? Не слишком добрый? Они поймут по-своему. Что так любой может за мелочевку всех подставить. Лучше стукачку поручить.

— Поручи. Главное, побыстрей. Говорят, у Босика проблемы?

— Типа того. Подробностей не знаю, но, ходят слухи, его Гриша-банкомат раздел. Гришу я себе неотчетливо представляю. Тишайший с виду человек, а рискует сильно. Может потерять долю в городе. Взбесится Босик — полетят головы, как кочаны.

Брат-один вздохнул и разлил остатки графина по рюмкам.

— Что-то не пьешь, Сергеич. Грустно тебе?

— А когда я пил? Никогда я не пил.

— Ах, Пушкин, Пушкин, — укоризненно покачал головой Левша. — Как же ты расслабляешься?

— А я не напрягаюсь. Вон у Кати-официантки такая работа. А у меня такая работа. Она же не пьет. — Он улыбнулся девушке. — Катюш, ты бухаешь в свободное время?

Катя улыбнулась в ответ:

— Я в свободное время пою.

— Так… — удивился Левша.

— С этого места поподробнее, если можно, — попросил Авилов.

— В ансамбле старинной музыки «Хорал». На мертвом латинском языке.

— Спой что-нибудь!

— Щас, — засмеялась Катя. — Заберусь на стол и спою. Александр Сергеич, — она наклонилась к его уху, а он приобнял Катю за талию, — с вас тут глаз не сводят. Левый столик от двери. — Он улыбнулся Кате и погладил по спине. Хорошая девочка.

— Умница ты, голубушка. Все видишь, все говоришь правильно. На мертвом языке поешь. Быть тебе за полковником.

Он исподтишка рассматривал женщину за левым столиком от двери. Волосы завязаны в хвост, и темные очки. Лева ее в тот раз показал — «штучка с иголочки». Авилов усмехнулся: забракованный Левой пиджак с ремками остался дома.

— Я прощаюсь. — Абрамович привстал.

— Погоди. У кого в городе двухместный «мерс»?

— Ни у кого.

— Я сегодня видел на углу Мичурина. Номера наши.

— Узнаю.

Авилов остался сидеть, разглядывая женщину за левым от двери столиком. Она потянулась за сумкой, и он сразу вспомнил. Он узнал ее по жесту. Да неужели? Встреча с прошлым, он посчитал — да, шестнадцатилетней давности. Как это приятно. И как странно именно ее так долго не узнавать. Или делать вид? Он улыбнулся, откинулся на стуле и закурил.

— Катя, — он позвал официантку. — Будь другом…

— Сама не могу, Сережа сходит.

— Чтоб только ничего не перепутал.

Катя ушла, а «штучка с иголочки» подняла наконец очки, и они молча смотрели друг другу в глаза, не делая ни одного движения.

— Ты состарилась, — произнес он одними губами.

— А ты нет, — ответила она.

— Но все равно красотка.

— А ты нет. — Она сделала паузу. — Не красавец.

— Это ты звонила?

— Я.

— Может, пересядешь ко мне? — Он показал глазами на место слева от себя.

Она в ответ показала место справа от себя. Он не двинулся, она тоже. Появился Сергей и поставил на ее стол букет синих цветов.

— Спасибо, — сказала она опять беззвучно, одними губами.

— Пойдем ко мне? — предложил он. — В ответ она кивнула, они одновременно встали и вышли из «Старого рояля». За всю дорогу, занявшую пятнадцать минут, он сказал только:

— Я живу не один.

— У меня к тебе дело, — ответила она.

Он открыл дверь. Было двадцать три часа тридцать две минуты. Дальняя дверь в коридоре открылась, и оттуда показалась взлохмаченная голова.

— Спать! — рявкнул он, и дверь моментально захлопнулась.

— Ну что? Школьная любовь не ржавеет? — Они прошли на кухню, он указал ей на диван.

— Твоя?

— Да я и думать о тебе забыл. — Он протер коньячные рюмки, нарезал лимон и принялся сооружать салат. — А вот увидел и приятно. Как будто маму встретил.

— А я папу.

— Про папу лучше не будем, капитанская дочка.

— Он уже полковник.

— Бог с ним. Я его прощаю. Он был при исполнении… Что-то у меня настроение лирическое. Сидел в ресторане, смотрел на тебя и думал — что ты меня в школе терзала красным карандашом? Что это значило?

— Красным карандашом?

— Ну да. Что ты с меня красный карандаш вечно вытрясала на уроках?

— Не помню.

— Я думал, купить что ли, красный карандаш, чтоб не крутила бюстом перед носом? Нет, думаю, куплю, она перестанет, а зачем тогда в школу ходить? И опять же куплю карандаш, а может, она совсем другое имеет в виду? Можно лохануться. Но, когда из школы поперли, терять было нечего, я их купил. Пусть, думаю, последний школьный год Ира Миронова меня вспоминает.

— Да. Это помню. — Она улыбнулась. — Думала, что эти сто красных карандашей означают?

— Почему ты ко мне не подошла? Ты же давно за мной следишь.

— Хотела, чтобы ты меня узнал… И еще потому что…

— Почему?

— Надо было привыкнуть к тому, что ты такой…

— Какой?

— Уставший, злой, шнурок на ботинке развязан, и…

— И?

— И опасный… — Она сказала это, и напряжение сразу спало, он довольно улыбнулся.

Зазвонил телефон, и Авилов нехотя, с трудом оторвав взгляд от гостьи, взял трубку.

— Пушкин, я сегодня успею тебя еще раз огорчить. «Мерс», которым ты интересовался, принадлежит жене вице-губернатора, три дня как куплен. Из него сегодня вынули коробку. Дамочка зашла на две минуты в турбюро и лишилась чего-то там такого, из-за чего язык у нее вовсе отнялся. Она только завывает, и вся ментовка ходит ходуном. Что бы это значило?

— Это нас выкуривают. — Он вышел с трубкой на кухню и прикрыл за собой дверь. — Ссорят с босиковыми афганцами и ментовкой. Думай, Абрамыч, кто нас закрывает. Может, это гастролеры, искать надо.

Глава 3
Вечер признаний

Письмо № 3.

«Вот, Танюша. Продолжаю свои письма. Случилось непредвиденное обстоятельство. В доме снова прибавилось живности. У нас поселилась дама. Очень странная. Почти не разговаривает. Очень печальная. При А. С. улыбается, а когда он в отсутствии, или беззвучно сидит, как будто ее на свете нет, или ходит по комнате из угла в угол. Из комнаты ему, сама понимаешь, пришлось меня выпустить, раз гости постоянные. Но эта Ирина, ну в точности такая же — не видит меня, и все дела. Я ей и чай, и кофе — ничего, кроме „спасибо“. Может, ей тоже запрещено знакомиться?

Сегодня А. С. вернулся всклокоченный, но веселый. Велел показать, каких высот достигла с зажимательным платком. Только я ему нос и рот зажала, вошла его мадам и даже с лица переменилась. Застыла, не может с места тронуться, как прилипла, смотрит во все глаза. Шесть секунд я его удерживала, он засекал. Но и то сказать — со стороны выглядит, как будто я его душу. Если не знать, что это тренировка, так разное можно подумать. Она, видно, и подумала. Весь вечер они просидели за разговорами, бутылку красного вина за шестьсот двадцать рублей уговорили. Я не дождалась, чтоб убрать, спать ушла. Спим по разным комнатам, а пес у меня под кроватью.

И приснился мне, Таня, мой дорогой и любимый Павел Иванович, одетый в какую-то шкуру. Как будто иду я по улице среди жаркого лета, а навстречу мне Павел, ну совсем на себя не похожий, грязный, в детской шубе из искусственного меха. Доха ему мала, рукава до локтя. Жуть! Смотрит на меня, но не узнает, и что-то бормочет невразумительное и руками машет сердито так. Я подхожу и слышу: „Зачем женщин на улицу пускают? Ведь тут же дети ходят, дети!“

Тут я проснулась. Что с моим Павлом Ивановичем могло случиться, не знаю. Все-таки что-то дурное. Ведь если бы мы ссорились или еще что-нибудь, а то совсем ничего. Уехал на работу и не вернулся. Даже не позвонил, хотя обычно всегда названивал, очень внимательный, очень. У него, конечно, бывали командировки, но не так, чтобы на полтора месяца. Да потом он меня обо всем оповещал. Ой, ключ поворачивается…»

Авилов откупорил бутылку вина, разлил по бокалам и посмотрел на свою одноклассницу. Сама женщина, женщина по сути. И беззащитная, и напряженная. Он закурил, пытаясь пускать дым кольцами.

— Ира, я не против, чтобы ты здесь жила. Мне это приятно. Но у тебя, кажется, ко мне дело. Может, расскажешь?

— Алик, я все собираюсь, и как-то не могу решиться… Дело в муже, а ты его не любишь… Она посмотрела вопросительно.

— Нет. Предпочитаю женщин.

— Не шути. Мне трудно говорить… Бывают мужчины — ничего особенного, но умеют ухаживать. Сейчас это редко, когда человек, кроме тебя, ничего не видит. Чувствуешь себя центром мира, ей богу. Мама очень одобряла его обстоятельность, все-таки не мальчишка, свой бизнес, потом он развернулся — аттракционы, аквапарк, курортную зону прибрал к рукам. Потом взял подряд на строительство отеля, начал строить. Но это позже, когда Сашка с Дашкой в школу пошли.

— У тебя девочка и мальчик?

— Нет, Саша девочка.

— Надеюсь, в мою честь?

— Понимаешь, — она неуверенно улыбнулась, — у меня не было романтической любви, как у всех. Сразу брак и дети. Они погодки, поэтому восемь лет я сидела дома и даже не особо интересовалась, что вокруг происходит. Водила детей в бассейн, Дашу — на музыку, Сашу — в бальные танцы, покупала путевки на Кипр, заказывала мебель по каталогам. Уже, когда обе пошли в школу, тогда очнулась…

В общем, однажды полезла в барсетку мужа за ключами и нашла календарь с отмеченными крестиком днями. Мельком бросила взгляд — в каждой неделе перечеркнуты три дня. Алексей ужасающе педантичный, до занудности, все чеки на крупные покупки, все документы по папкам, все счета по номерам.

Я даже покраснела, когда поняла, что он отмечает. Дни, когда мы с ним, прости за подробности, были вместе. В доме у каждого своя спальня, но три раза в неделю он спал у меня. Этот календарь меня поразил. Через месяц я принялась его искать, чтобы проверить, не померещилось ли, и что же? Календарь нашла с трудом, но крестиков в неделю стало пять. А ночных визитов по-прежнему три. Тут со мной случилась истерика. Шок. Я принялась переворачивать чеки, скрепленные пачками по двадцать штук в каждой, ресторанные счета. Дальше — хуже. Купила парик, надевала очки и объезжала рестораны, откуда были счета. Я обшаривала его карманы, это стало манией…

Есть жены, которым плевать на измены. Лишь бы никто не знал, чтобы шито-крыто. Но Алексей во всех смыслах чистоплюй и примерный семьянин. Женщины у него для любви, а не для блуда. Он сам признавался, что всякий раз, как влюблялся, женился. Он так не может, чтобы его женщина, например, была чужой женой или, боже упаси, шлюшкой. Его приятели по пьяной лавочке откровенничали, что, мол, все не без греха, а Алексей в порочащих связях не замечен. А потом, мне было обидно: как это меня, меня, такую умную, красивую, хорошую обманывают? У нас разница, извиняюсь, шестнадцать лет в мою пользу…

Но когда я начала искать улики, я сразу вспомнила, как его бывшая жена мне названивала. У Алексея это третий брак, и вторая экс-жена на восемь лет меня старше. Она все время твердила, что и моя очередь наступит, это только вопрос времени и что она знает это точно. Наступит, и все. И она это говорит не потому, что желает мне дурного, а наоборот, предупредить. Что, мол, все будет замечательно, никаких ссор, внимание и забота, а потом — бац — соберет чемодан и сообщит, что уходит совсем. А дальше, хоть плачь, хоть вешайся — решение обжалованию не подлежит. Я это Алексею пересказывала, а он отвечал, мол, обиженная женщина, что ты хочешь. Но его от этих разговоров мутило. Один раз он даже сказал: «Но я ведь не клялся ей в вечной любви. Сколько любил, столько и прожил».

— А самая первая жена на сколько его младше?

— Не знаю. А что?

— Я читал, что у человека, кроме возраста по году рождения, существует то ли биологический, то ли психологический возраст, в котором ему комфортно. Одному хорошо быть двадцатилетним, другому — сорокапятилетним, третий хочет быть лет десяти. Допустим, человеку двадцать, а внутри — сорок. Тогда ему нормально с сорокалетней теткой. Он к ней от молодой жены убежит, а та будет до могилы изумляться — что за ерунда, я лучше-моложе. Допустим, ему в душе лет двадцать, и если экс-жена младше его на восемь лет, а ты на шестнадцать, то следующая будет, прости конечно, на тридцать два.

— Это вряд ли. — Ирина помолчала, покрутила пальцами прядь, перегнулась через стол и произнесла шепотом, ему на ухо: «Потому что я его убила». Авилов слегка напрягся, но все-таки Иру он чувствовал, как будто прожил с ней долгую жизнь. И приветливо улыбнулся:

— Это шутка, надеюсь?

— Не нравится мне твоя домработница. Буквально состоит из глаз и ушей.

— Девушки, которые вяжут, безобидны… Она тетеха. Ну хорошо, значит, ты убила мужа и теперь богатая вдова? Да, если бы я был не я, не торговец секонд-хендом, побывавший в юности на зоне, я б на тебе женился. Я всегда ставил тебя высоко, но такой прыти не ожидал.

— Ты что, торгуешь секонд-хендом?

— Да это я так, шучу. Подержанным товаром. А зачем ты это мне рассказала?

— Ну а кому? Папе с мамой, Даше с Сашей? Хотя ты прав, я мало тебя знаю. Я даже не знаю, что с тобой случилось. Только слухи какие-то.

— Значит, твой папа сдержал обещание. Мне до сих пор об этом стыдно вспоминать, но раз уж сегодня вечер признаний, я тоже кое-что тебе расскажу.

Мне так нравилась моя одноклассница, что я в припадке удали вообразил, что если прокачу ее на машине, то все недоразумения разрешатся в один миг и мы поймем друг друга. Вот только отъедем вдоль берега в сумерках километров тридцать и увидим небо в алмазах. Знатное было приключение, роковая идея, с которой все началось, и жизнь въехала в ту колею, в коей сейчас пребывает. В тот вечер я отбоялся за всю жизнь, потому что слишком много поставил на кон, что может быть для мальчишки важней первой школьной красотки? За один взгляд черту душу продашь. Я этот «ситроен» посчитал своим шансом, он стал ловушкой. Хозяин зануда попался: три часа не мог вытерпеть без авто… Самое странное было то, что я не сказал ей ни слова. Хотел, чтобы она поняла… Но поняла ли она, осталось неизвестным, потому что и она не произнесла ни слова… Такая молчаливая была девушка… А сейчас нет, сейчас она вовсе не молчаливая… Что ты так смотришь?

— Он был ворованный?

— Только что догадалась?

— А мы… А если б нас…

— Было бы то же самое. — Ира замолчала.

— Но посадили меня не тогда, когда из школы выперли. Тогда мне дали условно, а посадили меня позже, когда я снова отправился за острыми ощущениями. Мне хотелось повторить… Вышло смешно — залез по трубе в квартиру, а хозяева вернулись. Стою за шторой, ноги торчат, а они ходят, разговаривают, мужик уже в ванну забрался, а его дурища вдруг возьми и отдерни штору. Да как заблажит. Обхватила меня поперек туловища, закатила от страха глаза и воет, как пароходный ревун. Потом ее соседи отдирали, ни за что не выпускала… Ну вот, я во всем признался, теперь твоя очередь.

Авилов встал и, засунув руки в карманы, сделал круг по комнате.

— Когда ты искоса взглядываешь, становишься похож на ди Каприо… Моя очередь? Ну хорошо, пусть. Надо рассказать в конце концов… Я не любила Алексея, но дорожила и привыкла. А если и любила, то отраженным светом. За то, что он любит. И вдруг все переменилось, точно тебе показали кухню с тараканами, и ты больше не можешь есть.

Я увидела оборотную сторону нашей жизни и уже не могла успокоиться, а придумывала ему месть. Разные виды смерти. Он почти не умеет плавать, он же не из нашего города… В мечтах я завозила его в море и переворачивала лодку, потом подло уплывала. Поджигала дом, привязав спящего к кровати, представляя пробуждение. Душила в постели, постепенно закручивая веревку вокруг горла. Когда он просыпался и выкатывал глаза, я делала последний поворот палки с веревкой и наслаждалась видом судорог. Подсыпала отраву, и он валился головой на скатерть, чашка падала, кофе стекал на пол, как кровь. Крови, я хотела крови по-настоящему, так, что начала бояться себя. Ездила к старухе-гречанке за отравой, она мне отказала.

Но я не выдержала. Как только у меня набралось улик — календарь, счет на покупку женской одежды из бутика, фотография на яхте рядом с девицей упитанного вида, я устроила скандал и предъявила все. Я кричала: «Хочу, чтоб ты умер! Чтоб ты сгорел!».

Он молчал, вздыхал, а потом сказал: «Хорошо, считай, что я умер!» Собрал вещи и ушел. Через три дня к берегу прибило обломки яхты. Тела не нашли. Это не все. Сейчас начнется еще интереснее. Я оказалась бедной женщиной. Этот шестнадцатиэтажный отель, в который он вкладывал деньги, поехал. Его начали строить в зоне осыпания. На меня напустились подрядчики, с которыми он имел дело. Описали дом. Я скрывалась. Когда по городу поползли слухи, мне позвонила эта фурия, экс-жена: «Я тебя предупреждала? Он не утонул. Он от тебя сбежал, чтобы не объясняться. Он ненавидел объясняться».

— А что, правдоподобно, — усмехнулся Авилов. — Представляешь, сколько бы ему пришлось разруливать, если бы он остался в живых? Жена — раз, любовница — два, отель — три. Нормальный ход.

— А я? — возмутилась Ира.

— А что ты? Ты же хотела его смерти? Почему он должен брать тебя в расчет после таких заявлений? Сама спорола горячку. Другая бы сказала — все прощаю и будем вместе поправлять дела.

— Да не знала я про отель!

— Могла бы почувствовать. Что ты за жена, если не видела, что у мужа дела дрянь? Зачем замуж выходила?

— Она у тебя когда-нибудь спит? Я имею в виду эту чертову домработницу.

— Далась тебе домработница.

— Что она топает, как слон?

— Это у тебя нервы.

— Алик, ты прав. — Ира опустила голову. — Зачем выходила, не помню. Просто я ему полностью доверяла. Он говорил, что мы будем жить хорошо. Так оно и было. Потом сломалось. Одна штука, очень странная, меня мучает. Я хочу увидеть его, чтобы спросить, что все-таки случилось? Невозможно так сразу выкинуть целую жизнь. Я хочу объяснений, я же все-таки человек, я его красивая молодая жена, — она усмехнулась. — Пусть я его не любила, но больше всего на свете я бы хотела вернуть прошлое, чтобы все было как раньше, без этого кошмара… Иногда утром я просыпаюсь еще в прошлой жизни, и она кажется мне прекрасной, потом я вспоминаю, что осталось сейчас, и содрогаюсь. Я готова простить и начать заново, только никто не просит прощенья. Ведь это не жизнь, пепелище, я одна, жить не на что, дети у родственников… — Она вертела в руках стакан, вино едва не выплескивалось, чудом оставаясь в бокале.

— У папы? Мне казалось, что твой папа тебя ревнует к каждому столбу. Как он тебя вообще замуж выпустил?

— Он-то, конечно, морщился. Но мама проявила редкую энергию.

— Та еще семейка. Спать сегодня будем? Сейчас мне все равно не решить, чем я могу тебе помочь, но я обещаю подумать. Работу могу предложить сразу, а остальное…

— Алик, я тебе нравлюсь? — Ира смотрела на него с тревогой.

— Разве я когда-нибудь это скрывал? Ты же девочка из моего детства.

— Ты спишь со своей домработницей?

— Еще чего! — возмутился хозяин. — За кого ты меня принимаешь? У меня тоже есть принципы. Предпочитаю бизнес-леди с комплексом полноценности. Они при случае и в морду могут дать. Там можно играть, а тут что — футбол в одни ворота. Слезы, сопли. Пусть полы моет.

— Давай я буду полы мыть. Мне надо быть кому-то нужной.

— Месяц помоешь и за отравой побежишь? С тобой все ясно. Тебя надо выгуливать в кадиллаке у моря, что я и задумывал на заре своей юности. Увы, не удалось. Но мечты не меняются, в отличие от людей. Потеряла мешок с деньгами — ищи другой. А я мелкий торговец секонд-хендом, у которого дела идут не лучшим образом. Для принцессы бесполезен. Ну что, спать пойдем? Я, честно сказать, устал. Если у тебя есть возражения или упреки, готов выслушать их завтра.

Они одновременно встали из кресел — вечер воспоминаний был окончен.

Лежа на твердой подушке, он слышал, как льется в душе вода, как ойкнула Ира, и думал, что еще лет десять назад звук ее голоса свел бы его с ума. Поздно, все достается поздно, когда привык к одиночеству. Его желание, как стрела, достигло цели. Но стрелок давно ушел со стрельбища. Чтобы что-то иметь, надо перестать в этом нуждаться до умоисступления. Надо сделать вид, что ты забыл о нем, и тогда судьба принесет тебе желаемое. Выбросит небрежно, как раковину на берег: хочешь — подбирай ее, хочешь — нет.

Он взглянул на картину с глазастым деревом и выбрал себе пару с тем выражением, что понадобится ему на завтра. Это была не самая любимая парочка, но насущно необходимая, поэтому, прикрыв веки, он воспроизводил выражение, пока сон не сомкнул глаза.

Ему приснился вокзал, он шел вдоль застекленной стены и видел людей, на лавках зала ожидания. Мужчины были в камуфляже, а женщины разодеты, как на бал. Все они занимались любовью, на полу валялись туфли на шпильках и кружевное белье. Происходило это чересчур всерьез. Может быть, догадывался он во сне, они провожают мужчин на войну? Он продолжал идти вдоль зала, не особенно вглядываясь. К нему присоединился высокий парень и заговорил, будто они давно знакомы. Парень нравился ему с каждой минутой все сильней, и он старался вспомнить, где они познакомились. За стеклянной стеной декорации поменялись. Вместо вокзальных кресел пошли двухъярусные армейские полки, на них лежали люди, запакованные в прозрачный целлофан.

— Сюда, — дернул его симпатичный незнакомец. Они пошли вдоль полок, что-то разыскивая. Спутник остановился. — Вот же она! — Он стал поднимать с полки обнаженную девушку, спящую в целлофане, она не открывала глаз. В это время кто-то быстро прошел за его спиной, и парень, выпустив ношу, осел на пол. Из обоих рукавов ручьями потекла кровь… В этом сне Авилов плакал из-за этого незнакомца…

Глава 4
Небольшой взрыв со вспышкой

Утром Авилов собирался тщательно — не так часто он встречался с братвой. Хотя хотелось бы пореже. Он не делал попыток косить под своего: все равно чужой, и опознают в нем чужого не по внешности, а по речи. Но все-таки из уважения к Босому надел рубашку военного фасона. Разговаривать он брал Толстяка — пьющего интеллигентного юношу, речь которого производила на братков сильный эффект, и брата-два. Задача состояла в том, чтобы не раздражать Босого. Из-за ранения он таскал в голове платиновую пластинку и был псих каких поискать. Раненный в голову на все сто. Братва прикатила минуты на две позже, Босик с тремя подбородками и дополнительным затылком выглядел неважно, сам Авилов рядом с вылощенным Толстяком и нарядным Левой смотрелся оборванцем.

Толстяк стартанул сразу же: «Ввиду создавшейся неблагополучной обстановки пора начинать переходить к цивилизованным формам взаимодействия, более адекватным текущему моменту. Безвременная кончина нашего товарища Матвиенко Дмитрия в юном возрасте по неустановленным причинам свидетельствует, что взаимопонимания в настоящий момент не достигнуто и…» — Толстяк протарабанил текст на бешеной скорости и остановился, чтобы перевести дух.

Босик во время речитатива мотал головой, как лошадь, отгоняющая слепней.

— Ты что-нибудь понял? — Босик посмотрел на Комара, весом и ростом превосходившего его самого.

— Нет.

— Мы не поняли, — объявил Комар.

— Повторяю для непонятливых… — вновь завелся Толстяк. — Цель нашей встречи состоит в том, что…

— Погоди. Где брал? — Босик кивнул на ослепительный галстук Толстяка.

— В «Парижской моде».

— Гибель какого товарища? — Авилов смотрел внимательно, но следов притворства не обнаружил. Босой ленился врать.

— Матвиенко — это Митяйка, — перевел Хрипун.

Босой тяжело вздохнул.

— Начнем по порядку. У тебя бардак, Пушкин. Магнитофон твои сняли в наглую. Это раз. Ты не объяснил, плохо учишь. Митяйка в казино делал шум, базарил за выигрыш, махал пистолетом, это два. Крышку снял с плевательницы и вытащил пушку в натуре. Ребята его увели и поучили.

— А труп зачем из него делать? — Босик изумился или сделал вид.

Авилов проследил за Комаром, но садистского удовольствия на лице Комара не было, одна скука.

— Поучили и оставили.

— Он умер.

— Не мог он помереть от синяков, — лениво отозвался Комар.

— Ты, Сергеич, по пустяку меня назначил. Это не наш труп. Нам от него пользы нет.

— Семье он был нужен.

— Тогда смотри за семьей. — Босик развернулся, закончив разговор. Потом остановился: — А что, Пушкин, поехали шпилить?

— Поехали, — чертыхнувшись про себя, он сел в машину с босиковскими амбалами, кивнув на прощанье Хрипуну. Как дети малые. Придется проиграть пару штук. Но это, пожалуй, означало, что Босик чист. Раз хочет компенсации за ложный вызов. За картами, кстати, можно расспросить про Гонца.

— Ты, Пушкин, жирного с галстуком не бери больше, достал он, — предупредил Босик. — Как гусь в цирке гагакает.

Домой Авилов вернулся утром и позвонил Хрипуну. Чего проще. Вначале узнать причину смерти, а уж потом разговаривать с Босым. Все навыворот. Вот что значит сидеть на двух стульях сразу.

Полгода назад он, что называется, вложил деньги — купил заброшенное КБ на территории завода резиновых изделий. В приданое получил допотопные станки, какую-то лабораторную рухлядь и список уволенных. Он сделал обзвон списка, чтобы узнать, что здесь изобретали мученики науки.

Двое списочных оказались вменяемыми, он их взял, этих Винтика и Шпунтика, Груздева и Шмакова, и дело завертелось. Народец он нанимал самолично и делил их условно на пытливые умы и руки не для скуки. С умников не требовал ловкости и дисциплины, от умельцев не ждал открытий. Талант у человека один. Груздев проявил нечеловеческую прыть и отыскал комплектующие для станков, дешевых поставщиков и прочее. Каждый сантиметр площади он жаждал употребить в дело. Последнее его ноу-хау было — развести на широких подоконниках огуречные теплицы, но с этой мечтой пришлось расстаться. Тут Авилов оказался непреклонен. Будучи директором с основным пакетом акций, нагло поснимал пейзажики, добытые Груздевым, а взамен повесил «генерала», как прозвал картину народ.

Шмаков слегка обезумел, оттого что кто-то заинтересовался его изобретательством и даже продал старого дружка — спортивный автомобиль. Авилову же и продал, чтобы купить акции. Что директор сделал с автомобилем, оставалось тайной, потому что продолжал ездить на старом БМВ. Один раз Шмакову померещился его дружок на проспекте Дружбы, но в нем гордо восседала девица, и он усомнился: слишком бравый вид был у дружка. Шмаков плодил идеи, как земля после дождя — грибы. На все случаи жизни у него были патенты, но Авилов отметал их один за одним за нерентабельностью. Он знал автомобильный рынок. Неделю назад они выбросили на оптовки первую партию товара. И это грело сердце.

А другой род деятельности начал заваливаться. Митяйка пропал ни за грош, злой, с татарским диким глазом, беспутный игрок, но любую сигнализацию ставил и снимал в считанные секунды. За два года сгорел. Пропал Гонец, у которого схвачена дорога в Казахстан, некому вести фуру заказчику. И кто его взял, надо узнавать, у Босика он выспрашивал безрезультатно. Тетка Нюра погрязла в огороде, завела флирт с военным, купившим соседний участок, и помогает не племяннику, а своей новой пассии. Даже на обеды зазывать перестала. Принялся ее отчитывать, а она ни с того ни с сего пригрозила переписать завещание. Она тоже была акционером. В доме полно живности. Он улыбнулся.

Вернувшись от Босика, он застал Иру с компрессом на лбу — стукнулась об холодильник. Он решил, что с домашними разберется позже, обмолвился только, что, если Ире нужна работа — отвлечься от мрачных мыслей, пусть идет бухгалтером. К счастью, все забывается, а работа тому способствует. Можно использовать труд как средство отупления и забвения. Обращаться к господину Груздеву. И написал телефон.

Письмо № 4.

«Танюша, наконец-то я получила твое письмо!!! Как же я радовалась! Тут у меня совсем идиотская жизнь пошла, с этой его Ирой. Вот ты пишешь, чтобы я не давала себя в обиду, не позволяла затуркивать. А как? Как? Вчера мадам изволила обратить на меня внимание, явилась на кухню — и поехало. Не так капусту шинкуешь! И вообще капуста прошлогодняя, зачем купила, если свежей полно. Я, естественно, молчу. Дальше — больше, грибы надо вначале разморозить, а не совать комком в кастрюлю. Я соответственно снова молчу. Она мне — ты что же, язык с супом съела? Ну и так далее, сама понимаешь, что слово за слово. Злая, как овчарка, муж, наверно, бросил, но почему я-то должна отдуваться? Обозвала „хабалкой“. Тут я не выдержала, пошла в кладовку, где у А. С. пистолет, и ей его показала, как он мне показывал. Она чуть в окно не выпрыгнула и еще треснулась со страха об холодильник. Я ей говорю: „Шутка! Он не настоящий!“ Думаю, уволит он меня за это. Ну и пусть, в конце концов. Хотя еще вчера хвалил за зажимание носа платком. Мол, какие руки сильные! Я ведь всему легко учусь, ты же знаешь, Таня, я способная, хотя талантов у меня никаких.

Но главное известие я приберегла под конец. Ты не поверишь, я видела Павла! Сон был в руку: изменился он страшно, исхудал, даже поседел, по-моему, и стал красивее прежнего. Худоба и щетина ему к лицу, вид такой изможденно развратный. Я разинула рот, но он или не он, сразу определить не смогла. Но тут он тоже меня увидел, как-то съежился, отвернулся и быстро пошел в обратную сторону. Но уж с походкой не ошибешься. Я чуть не заплакала. Ведь он, Таня, очень хороший человек, и жили мы душа в душу, так за что он от меня отвернулся?

Если у него несчастье, то почему он думает, что я отрекусь? Да никогда в жизни, я все готова отдать. Я ему однажды говорила, что хочу умереть с ним вместе, а он ответил — нет, Юля, надо вырастить Марусю, но это мы вместе, а потом она выйдет замуж, родятся внуки, и ты ей должна будешь помочь, а меня уже на это не хватит, ты и будешь моя последняя любовь, а Маруся — мой последний ребенок. Сколько их у него, интересно, наделано? Так он это грустно сказал тогда, что я едва не заплакала, вместо того чтоб радоваться. И еще сказал, чтоб быть счастливым, надо сильно любить. А ненавидеть нельзя. Хотя он одного человека ненавидит. А ненавидит он его за роль, которую тот человек сыграл в его жизни. Я тогда его спросила, женщина это или мужчина, — он не ответил. В общем, что теперь вспоминать о счастливой жизни, только расстраиваться. Живу, как на зоне — шаг вправо считается побег. Все счастье в прошлом. Пиши мне, Танюша, твои письма да мама с Марусей — моя единственная радость».

Возле «Старого рояля» Авилов увидел машину «скорой помощи», она уже отъезжала, скудные зеваки нехотя разбрелись по сторонам, не утолив любопытства. К нему бросилась заплаканная Катя.

— Саша, Хрипуна увезли, сказали, в ожоговое.

— Что случилось?

— Я не видела. Никто не видел. Звук какой-то был, вроде щелчка, я стояла спиной, не особенно обратила внимание. Потом он закричал, закрылся руками и повалился. Сережа вызвал «скорую». Ему изуродовало лицо. Видишь, как мучился, пальму разорвал в куски.

— А что, никого не было поблизости?

— Были, но смотались. Умные все, зачем это надо, показания какие-то давать.

— А это что? — Он подошел к столику и подобрал с пола едва заметный осколок. — Милиция была?

— Была, тоже подбирали… Это? Не знаю. Подожди, я замету землю из горшка.

— Зато я знаю. — Он положил в карман осколок и принялся искать другие. И нашел еще несколько штук в разных углах. Походил, руки в карманах, по пустому кафе с раскиданной землей и кусками пальмы.

— Катя, а выступления у вас бывают? Ну, у вашего хора?

— Это не хор, а ансамбль, нас всего двенадцать. Бывают, а что?

— Возьми меня послушать. Я хочу старинной музыки на мертвом языке. Ну, ты меня понимаешь…

— Понимаю. — Катя снова всхлипнула.

Появился Сережа и кивнул ему, давая понять, что есть информация.

— Кажется, — Сережа секунду подумал, — я краем глаза видел вспышку. Как будто небольшой взрыв со вспышкой.

Авилов вынул из кармана и показал ему осколки, собранные на полу. Сережа опять немного подумал.

— Мундштук от трубки?

— У-гу. Не знаешь, где продают трубочный табак?

— Такой магазин один, у трамвайного парка.

— Будь добр, позвони брату-один, вот телефон автомастерской, он должен быть там, вот, на всякий случай, мобильный. Скажешь, что Хрипун в первой городской, в ожоговом.

В дверях вдруг возник Гонец. Вид у него был, как у запойного, помятый и опухший, со следами бесплодных попыток привести себя в порядок. На груди майки, в самом центре, красовалось пятно.

— Что такое? — разозлился Авилов. — Кетчуп пил? За опохмелом?

— Какой там. Не до того. У меня к тебе разговор.

— Не сейчас. Сейчас поедешь со мной в трампарк. Хрипуна изувечили.

Гонец, долговязый молодец с гниловатыми зубами, присвистнул.

Глава 5
Приличный, без примет

По дороге Гонец рассказал, что никто его не забирал, он сам скрывался у сестры в деревне после звонков с угрозами.

— Я в Казахстан фуру вести не могу, — закончил он свои жалобы. — Они меня сковырнут. Они номер знают.

— Где ты засветился?

— Только если через ментов. Больше негде.

Они обнаружили небольшой магазин с вывеской «Табаки» и, оглядев улицу, зашли внутрь.

— Есть трубочный табак?

Продавец, полный парень с пятнистым, как от спида, лицом и проколотым серьгой ухом, выложил две упаковки. Авилов взял одну и медленно поднес зажигалку. Глаза у парня забегали. Упаковка вспыхнула, табак начал тлеть.

— Не понял. Сначала заплати, — сказал парень.

Авилов резко вскочил на прилавок и двинул ему ботинком в челюсть. Гонец заломил руки назад, вдвоем они заволокли парня в подсобку и швырнули на пол.

— Ты что, мудило, взрывчаткой торгуешь? — Тот тупо помотал головой.

— Продал упаковку со взрывчаткой, урод?

— А я знал, что там? Он сказал, сюрприз для друга к дню рождения. Хорошо заплатил. С виду приличный. Я думал — ну там хлопушка детская в нашей упаковке. Порошок подсыпал, я не видел какой.

Авилов дал продавцу пинка в бок.

— Приличный? Где ты видел приличных, мудак? Рассказывай, как выглядит. Живо.

— Никак не выглядит. Неприметный, одет хорошо, среднего роста. Никакой. Светлый, худой. Лет сорока или больше. Курит «Парламент». Друга описал. Я его знаю, постоянный клиент.

— Ненавижу тупых, — объявил Пушкин. — С тупого какой спрос? Никакой. Он целый город покалечит и скажет: «А че я сделал-то? Меня приличный попросил и деньги заплатил». Свинья жирная. Дальше своего корыта не смыслит. — Он еще раз с ненавистью лягнул в бок лежащего. Вставай работать, тебе сейчас много придется работать. Пенсию выплачивать будешь. Сделал инвалида, плати.

Они вышли из магазина молча. Авилов свистел, смотрел на небо, потом с яростью пнул по пустой банке. А дальше что?

— Я не поведу фуру, — объявил в машине Гонец.

— Поведешь. — Авилов хмуро пережидал трамвай, потом начал непрерывно сигналить, создавая нервозность на проезжей части.

— Митяйка — раз, Хрипун — два.

— Поэтому поедешь. Возьмешь кого захочешь из ребяток. Возьмешь оружие. Денег для ментов побольше. Это уже вопрос принципа. Иначе нас закроют. На паперть пойдешь с бабушками.

— Я-то? — Гонец сощурился. — У меня профессия есть и классность.

— Что ж ты автобус не водишь, со своей классностью? Утрись и води автобус. Так и семью заведешь, будешь серьезный отец семейства. Девок забросишь, по воскресеньям участок начнешь вспахивать. Только водку глушить будет не на что — жена морду поцарапает.

— Автобус! Автобус — средство передвижения, а в гробу не поездишь. Это тебе, Пушкин, жизнь человеческая — тьфу, лишь бы капусту рубить, а мне пока есть разница, живой я или трупак. Останови, я здесь выйду.

— В понедельник в шесть утра отправишься. Ключи у Левши, деньги тоже.

Он ехал к «Старому роялю». Желание послушать старинное пение на мертвом языке усилилось. Где искать этого приличного без примет с «Парламентом»? Надо взять с собой в больницу Катю, если согласится. Кафе пустовало по-прежнему, Катя все еще ходила с покрасневшим носом. Он заказал ей мартини и усадил к себе за стол.

— Кать, представь, что ты в девятнадцать лет выскочила замуж без любви. За хорошего пожилого человека, лет на двадцать старше. У вас родилось двое детей. Ты живешь без печали, ездишь на Кипр, в доме все есть. Муж у тебя — мил человек, тебя любит. Вдруг, после десяти лет брака, ты обнаруживаешь, что он тебе изменяет с молодой девицей, моложе тебя. Твои действия?

— Я бы прогнала. — Катя ответила не задумываясь.

— Да, ты, брат, романтик… — Авилов, откинувшись на стуле, улыбнулся. — Для официантки в ресторане ты что-то того… слабонервная. А теперь представь, ты его прогнала, а он утонул.

— Тогда… Тогда я бы в него влюбилась. Посмертно.

— Как же так? — удивился Авилов. — Живого не любила, а?..

— От чувства вины.

— А представь, что он ожил, ну там, случайно спасся, когда уже никто не ждал, и вернулся к тебе?

— Обрадовалась бы, и стали жить-поживать.

— Он же не изменился.

— Ну и что? Я бы изменилась. Я бы пережила смерть. — Катя волновалась и царапала ногтями полировку стола.

— Успокойся, — он подождал. — Съездишь со мной в больницу к Хрипуну?

— С тобой? Да. Только вот… Сережа меня к тебе ревнует.

— Ты с ним живешь?

— Еще думаю. Он время от времени с катушек съезжает — то хочет в Чечню по контракту, то к Грише-банкомату ходил наниматься. Деньги все, все деньги. Я маме говорю: ты чем в жизни занималась, социализм строила, а теперь денег нет зубы запломбировать, а она отвечает, что, мол, и мои дети когда-нибудь вырастут и вместо благодарности ткнут мордой. Я думаю, она права, — Катя вздохнула, — родятся, вырастут и скажут — ну и что вы делали, только бабки, как бешеные, заколачивали?

— У нас что, есть выбор? Либо деньги, либо помойки. — Авилов поднялся.

— Поехали. — Катя цедила кофе, обнимая чашку сильными пальцами. Ногти теперь царапали по стеклу, она думала.

Они сели в машину, и Авилов вздохнул, глядя, как она пристегивается ремнем. У нее это получалось эротично.

— Когда-нибудь я затащу тебя в постель.

— Не получится! — развеселилась Катя, а он снова вздохнул:

— Вот так всегда. Лучшие девушки достаются не мне. Пойду топиться, а ты оставайся со своей виной.

С Хрипуном поговорить не удалось. Он спал, напичканный лекарствами, левый глаз был заклеен, лицо — в бинтах. В одноместной палате, ссутулясь, сидел воплощением беды брат-один, свесив между коленями тяжелые синеватые руки в черных волосах.

Авилов вывел Левшу в коридор и поведал о табачном продавце. Левша в ответ сообщил, что смерть Митяйки наступила от кровоизлияния вследствие удара затылком об камень, возле которого нашли тело. Видимо, Босик не врал, они его неудачно вышвырнули. Типа несчастный случай. Но от этого никому не легче. С Катей Авилов договорился послушать ее ансамбль во вторник и, завезя девушку в кафе, отправился в сад к тетке Нюре.

Сад удивил его расхристанным видом, да и тетка была совершенно вне себя. Загорелая, с бусами на шее, она встретила его радостно-циничным возгласом: «А, приехал! Завещание писать будем?», а покормив окрошкой и пюре с котлетами, налила себе и гостю водочки и вздохнула: «А я что хочу говорить — я, Сашка, может, замуж выйду. Мне один человек предложение сделал, я ведь замужем никогда и не была, все тебя, паразита, растила на свою голову».

— Желаю счастья в личной жизни, — хмуро ответил он, прикидывая, чем чревато для него теткино личное счастье и сколько бумаг, включая акции «Римека», придется, если что, переоформлять.

— Такой человек приличный, уважительный. Из военных.

— Да не хочу я знать, какой он.

Тетка мгновенно обиделась.

— Сволочь ты. Ты сам сколько девок отмолотил. Даже из лагеря пионерского выгнали тебя за то, что в бане подглядывал за девками и сверзился прямо с лестницы. А понять не можешь.

— Да на здоровье, путайся с кем хочешь! А замуж-то зачем?

— Тебе не понять, как люди живут. Ты вроде уродец какой, тебе обязательно надо не как все, а наизнанку. Чем дурней, тем лучше. Как ты мне надоел-то, Сашка, иногда думаю, да неужто это моя сестра родила, а я вырастила эту нелюдь?

— Люди делятся на порядочных, которые утрамбовывают всех по порядку, и на дур вроде тебя. Без вариантов. Я тебя предупреждаю — возьми себя в руки. Ты единственное у меня доверенное лицо. Считай, что тебе повезло с обеспеченной старостью. Если соберешься замуж, перепишем бумаги, и все. Но за твою дальнейшую судьбу я не отвечаю. Сама решаешь — сама потом расхлебывайся.

— Ты, Саша, людей ненавидишь. Никому не веришь. Поэтому и счастливым тебе не бывать. Ты волк-одиночка. Бобылем живешь, никому не нужен. А все от жадности и презрения. Вот и ковыряйся с автомобилями, играйся в машинки, если с людьми не умеешь.

С соседом по даче Авилов знакомиться отказался. Поточил косу и за два часа выкосил сорняки у забора. Полил теплицы, починил швейную машинку. Тетка почувствовала себя виноватой и сунула ему пакет пирожков с малиной. На обратном пути настроение исправилось, он подумал, что, может, еще и обойдется. Вряд ли жених в курсе грядущих доходов тетки, если она сама о них не догадывается.

Это воскресенье началось «скорой» возле «Старого рояля», но не менее странно закончилось. Когда он, уже в сумерках, открыл дверь ключом, в коридоре стояла Ира.

— Я тебя хочу, — сказала она и распахнула черный халат. Под халатом было стройное голое тело и ярко-алые чулки повыше колен. Она отвернулась, прошла в гостиную и села на диван. Он снял ботинки.

— А я-то как тебя хочу последние двадцать из тридцати трех лет. — И он сделал удививший его самого тигрообразный прыжок на диван.

Ночью они ели пирожки с малиной, запивая их красным вином.

— Вот и все, — сказала Ира. — Теперь понятно, какая я была дура последние десять лет.

— Я тоже кое-что скажу, — продолжил Авилов. — Если есть хоть малейший шанс жить с желанной женщиной, то нужно все для этого сделать.

— Так ты?..

— Да, я, — он криво усмехнулся.

— А где Алексей?

— Вот этого не знаю. А зачем тебе? Ты уже сделала выбор. Убила мужа, бросила детей и разыскала меня. Разве не так?

— Но он ведь жив?

— Ира, но если он жив, то это значит, что он смотался от тебя к любовнице. Ты не забыла?

— Я не забыла. Но не могу поверить. Это не вмещается в голову.

— Ты представь, вот он стоит, закатав штаны, ранним утром на морском берегу, удит рыбу. Всходит солнце, появляется девушка, на ней белое платье, и ветер треплет волосы, она идет по берегу, точно что-то ищет, и радостно находит. Он собирает снаряжение, они, обнявшись, идут в дом, пьют молоко, глядя друг другу в глаза, и им хорошо. Никаких детей, никаких осыпающихся отелей, поставщиков, евроремонтов, автомобилей. Не надо лгать жене… Красивое кино. Что еще надо?

— Ты просто садист.

— Ну, это общеизвестно. А вот ты, раз уж мы перешли на личности, немного дура. Но этого, слава богу, никто не знает, а я никому не расскажу, как ты ищешь вчерашний день и как ты превратно его себе представляешь.

— Откуда тебе знать про мою жизнь?

— Я не знаю твою жизнь, но твой муж в городе — персона, известная изворотливостью.

— Расскажи.

— На сегодня с тебя хватит.

— Кстати, твоя домработница едва не пристрелила меня из пистолета. Вынула из шкафа.

— Надо же, какая прыть. Я отправлю ее в ссылку, — улыбнулся он.

— Мне иногда кажется, что ты псих.

— Тебе не кажется. Так оно и есть.

— Но я все равно тебя хочу. Даже еще больше.

— Но это естественно, ты и сама нервная, — он пожал плечами, — люди с похожими диагнозами друг другу ближе.

Кроме теплого братского родства, он чувствовал нечто похожее на долг, странного рода обязательства перед тем, каким он был в прежней жизни. Но, собственно, чем он обязан тому, из прошлого, и почему должен любить женщину, которой увлекался мальчик из приморского городка? Жизнь давно другая. Она спела свою партию в этой опере, сыграла свою роковую роль. Может быть, этого достаточно, и можно поставить точку? Он усмехнулся — детская мечта сбылась или нет? Ира спит с ним, но о ком она думает…

Глава 6
Ссылка

Письмо № 5.

«Здравствуй, Танюша. Все-таки кара меня постигла, и пишу я тебе совсем из другого места. Меня отправили в ссылку за „дурацкие шутки“. Им дак шутить с пистолетом позволено, а нам, лаптям, нет. Дал пятнадцать минут на сборы, вручил щенка и отвез в деревню на сельхозработы. Тетка одна, мол, не справляется. Все из-за своей мадам. Настучала-таки. Тренажеры с платком тоже велел взять, а кого я там зажимать буду, тетку, что ли? Вряд ли. Нормальная веселая тетка, не совсем еще старая, так, в промежутке застряла. Бегает к соседу, там целыми днями пашет, готовит, а я здесь упражняюсь. Я ей вообще не нужна, и военного своего она не показывает, а сама я из-за деревьев и кустов ничего высмотреть не могла, как ни пыталась: забор здоровый.

Зато здесь привольно — и по магазинам сколько хочешь гуляй, и знакомься, и дачников из города полно. Я тут же у нее отпросилась на два дня к маме, она отпустила, даже с радостью, еще и сказала: „А тебя разве Сашка не шпионить прислал?“ Я говорю, нет, такой задачи не поставлено. Посмеялась.

Погода стоит райская, сад жужжит насекомыми, речка чистая, с твердым дном, телевизор показывает, работать не принуждают, и даже танцы по выходным. Чего еще человеку нужно? Тепло и воля. Человеческое отношение. Самое главное, как всегда, пишу под конец.

В прошлый раз, когда получала твое письмо в окошке „до востребования“, мне дали конверт без обратного адреса. Догадалась, от кого? Да, правильно. От него. Поэтому я так и счастлива. Написал, что временные трудности. Что помнит, любит, никогда не оставит, что видел на улице, что знает, где я живу, и меня обязательно заберет. У меня будто крылья выросли. Слава богу, что эта божья кара, этот А. С. с его тренажерами, запрещеньями и усмешечками мне не навсегда. Он ведь, представляешь, меня оштрафовал за пистолет. Вычел из заработной платы. А мне к маме с Марусей ехать, и деньги нужны. Но я что-нибудь придумаю. Даже уже придумала, только время нужно выбрать подходящее, когда на этих курсах вязальных все на обед уходят. И ты, Танюша, была права, что нельзя давать себя в обиду. После пистолета все пошло гораздо лучше. Прощай, моя дорогая подружка, желаю и тебе всего самого хорошего, пойду пить чай с кизиловым вареньем».

Авилов начал свой утренний объезд с «Римека», просмотрел накладные. Продукция отлетала, он не ошибся. Вызвал Шмакова, выслушал шесть бредовых проектов, седьмой, с резиной, его заинтересовал. Снял со стены появившийся пейзаж с березками, демонстративно отнес в ящик для мусора. По пути отловил пару неприязненных взглядов и ухмыльнулся. А он ведь дал им работу! Позвал Груздева и выслушал его намерения расширить цех за счет соседей. Все бумаги для тяжбы с заводом Груздев уже приготовил, и Авилов их с удовольствием подписал. Аренды они оба не признавали, и в этом вопросе, в отличие от вопросов искусства, находили взаимопонимание. Расстались в мажоре, пожав друг другу руки.

В ремонтной мастерской, наоборот, царил упадок духа. Левша был в трауре, и так-то веселым нравом не отличался, но сейчас выглядел убитым.

— Мама слегла, — сообщил он. — Я недосмотрел.

Он в свои пятьдесят полагал, что обязан присматривать за младшим братом. В шесть утра к нему заезжал Гонец, взял деньги, от сопровождения отказался.

Уже пообедав в «Старом рояле», Авилов полез в карман за платком и обнаружил засаленную записку: «Комар хочет встретиться». Он вспомнил, что утром, возле киоска с сигаретами, мальчишка дергал за карманы, выклянчивая деньги. Почуяли, что дела идут кое-как, надо руки выкручивать — падающего подтолкни! Или пронюхали про «Римек», тогда — вопрос крыши. В три часа дела были закончены, и он с удовольствием отправился домой, зная, что там его ждет Ира.

Письмо № 6.

«Ну вот, Танюша, план свой я осуществила успешно. Добыла деньги, а знаешь как? Я тебе подробно обо всем расскажу. Поехала в город, тут час на автобусе, пришла в этот социально-культурный центр, когда их охранник обедает. Это я знаю, потому что каждый день мимо ходила, сосчитала. Он у них как часы — ровно с двенадцати до полпервого, поднялась на третий этаж, и красотка, которая у меня деньги за курсы зажилила, сидит, по телефону треплется и тонкие ножки на стол сложила.

Я вежливо подождала, она ноль внимания. Ладно, думаю, подошла и нажала кнопку телефона, она сразу меня и заметила, и бровки состроила сердито, это, мол, что еще такое? Ты права, хорошее поведение не вознаграждается, а плохое всегда имеет результат.

Я ее спрашиваю: „Вы мне деньги отдавать не надумали?“ Она говорит — уже три раза объясняла, что их перевели на счет, сколько можно ходить. Я и раньше приходила, просто не писала тебе. Я спрашиваю: „А свои деньги у вас есть?“, а она в ответ, натурально, хамить — это тебя не касается. Очень даже касается!

Вначале я со стены сняла этого треклятого Лео. Ты же знаешь, как я терпеть не могу Лео ди Каприо и его кисло-сладкую мордашку. Свернула в рулон и засунула в сумку — пригодится! Тем более, он мне сильно кое-кого напоминает глазками, вздернутыми к височкам.

Эта милочка сразу вскочила и давай кудахтать. Хотела отнять! Тут я и сделала фокус с зажимательным платком, уж ее-то мне ничего не стоит слегка придушить, если я А. С. пятнадцать секунд держала, эту-то пощипанную курицу я удержу. В общем, выложила она мне денежки, даже не пискнула, только кашляла, хваталась за шею и глаза закатывала. Видимо, я передержала. Так что к Марусе я поеду спокойно. Да и вообще, деньги не главное, как говорит Павел Иванович. Главное — это сильно любить!»

Где встречаться с Комаром, Авилов знал — в казино «Карамба». Комар его оттуда сразу отослал в «Пилот», а сам подошел позже. Настроение у бандита было самое радужное и садистское. Он развалился, хлопнул коньяк, как водку, залпом, тут же заказал еще порцию и сообщил:

— Ну ты навалял, Пушкин, стихов. Лукоморье! Белеет парус одинокий! — Комар захохотал. — Я тебе продам, кто по тебе горюет. Тыща меня устроит.

— Э-э, — замялся Авилов, — ты хоть намекни, а то, может, я и сам знаю.

— Тебе и не снилось, кого ты переехал. Ты дефицит на рынке снял, который специально держали. В коммерцию ударился?

— Я последнее время куда ни сунусь — сплошные засветки.

Комара понесло:

— А это так делается, Пушкин, если ты еще не знаешь, нанимается бабушка, еще не выжившая из ума, или девушка. Или там мальчик шустрый. Ты три шага сделал — а он уже все сообщил куда следует. Техника-автоматика, телефоны-пейджеры… Я про тебя такое слышу, зависть гложет. Что ты у губернаторской жены из машины вытащил коробку с деньгами прям непомерными.

— У вице-губернаторской.

— Ага. И с двумя бабами живешь.

— Нет, одна в ссылке.

Комар захохотал.

— Гений, он и в Африке гений. Ну что, берешь?

— Эту липу? Нет.

Комар омрачился лицом, потом наклонился поближе к его уху:

— И стукачка знаю.

— Я тоже кое-что знаю. Про то, например, как Митяйка умер не своей смертью. И кто его неаккуратно выкинул об камень башкой.

— Восемьсот, — сказал Комар.

— Все туфта. Но деньги я тебе дам авансом. Ты мне понадобишься. Говори.

Авилов заказал коньяк себе и Комару. Ему еще предстояло съездить в больницу к Хрипуну, и он заранее напрягался.

— Пушкин, — начал Комар, — знаешь, почему тебя народ не любит? Потому что ты его не любишь! Будь проще — и люди к тебе потянутся.

— От такого слышу. Вчера моя тетушка… — он осекся. Что это он разоткровенничался с этим хитрым пьяным жлобом?

— У тебя и тетушка есть? И ведь наверняка не блядь подзаборная, а с наследством в Канаде.

— В точку попал, — он решил польстить собеседнику. Хитрая жирная бестия и садист.

— Познакомь.

— Замуж выходит. Вчера позвонила из Канады и сообщила неприятную новость.

— В смысле, что поедешь разводить? Я б тебе это очень посоветовал. Потому как, сам знаешь, в этом городе тебе ловить нечего. Тут ушлых и без тебя много. Может, в Канаде с наследством на что и сгодишься, — в голосе Комара послышалась угроза.

Авилов вышел из «Пилота» в мрачном расположении духа. В то, что он перешел дорогу Грише-банкомату, он не поверил. За Гришей производственных интересов не водилось, он ворочал недвижимостью. Пугают или отвлекают от кого-то. Еще плати им за то, что запугивают. За что теперь деньги не взимают? Он усмехнулся. На острые ощущения тоже своя такса. Но в туфте, что он наслушался, была и правда: Комар знал дату выезда фуры, знал про табачника и посещение трампарка, и почему-то его зацепило — про бабушку, девушку и шустрого мальчика. Как, например, он нанял Юлю?

Он внезапно остановился, сел на лавку и стал припоминать. Кто-то ему ее показал или обронил что-то? Кто? Начинается. Возле гаража померещился человек за кустами. Оказалось, что не померещился, мочился в кустах. Авилов знал за собой склонность к паранойе. Он был убежден, что никто никому в целом свете не нужен, но если нужда проявляется, то это корысть, и надо прятать концы в воду. Вся его жизнь оказалась на виду, как кости на рентгеновском снимке. Подъезжая к больнице, далеко за городом, куда свозили с травмами, он слегка успокоился, потому что вспомнил хоть одно — Юлю ему показал в «Луне» бармен Гоша, добавив: «Смешная! Вытаращила глаза и носится. Выгонят дурищу». Он сам решил подобрать дурищу.

В больничном дворе он присел на лавку перекурить и снова задумался. Когда очнулся — пакета с Левиной провизией на лавке не было. Авилов в несколько прыжков обогнул здание и увидел спину торопливо поспешавшей к трамваю старушки. Он догнал, вырвал из рук пакет, что оказалось непросто. Старуха замотала его вокруг руки и сопротивлялась, даже толкнула его в грудь.

— Ты чего, бабка? Старая, а воруешь!

— А ты нет, че ли? Шарфик-то, шарфик-то наря-ядный, поди, у бабы стянул? — Она протянула руку, хотела вцепиться. Авилов оттолкнул руку, и старуха немедленно повалилась на землю. — Помоги-ите! Ой, убил, убил насмерть! Изуродовал насегда-а-а! Кто же внуков-сирот накорми-и-ит? — На руке у старухи оказалась наколка. Авилов двинулся прочь, но та живо вскочила и побежала следом, упрашивая:

— Избил, все отнял, так хоть десятку-то дай. По-челове-чески!

— На панели заработай!

В больнице его поразил запах в палате. Видимо, Хрипуну только что делали перевязку. Лева не мог говорить — губы были сожжены. Один глаз был заклеен, второй смотрел с тоской. Авилов, припоминая разорванную в клочья пальму в «Старом рояле», сложил в холодильник содержимое пакета. Хрипун хотел что-то сказать, долго силился и наконец произнес:

— Трубку брал посмотреть Сережа.

— Бармен? — уточнил Авилов. Больной прикрыл единственный глаз.

От Хрипуна он поехал за Катей, у нее сегодня был концерт в филармонии. Это было нечто даже большее, чем он ожидал. Их было двенадцать, в зеленых, как деревья, платьях, со строгими голосами. После филармонии они зашли в «Луну», решив выпить шампанского и погулять в Зеленой роще. Первый, с кем поздоровалась Катя, был Гоша, и спокойствие Авилова мгновенно улетучилось. Средневековая музыка пошла насмарку.

— Откуда ты его знаешь?

— Сережин приятель. — Авилов замолчал на добрые пятнадцать минут и, спохватившись, извинился.

— Ничего, — ответила она. — Это музыка. Задумываешься, уходишь в себя. Ну что, пошли отсюда? Для меня рестораны — место работы.

Они уже шли по роще, когда Катя неожиданно сказала:

— Ты обещал ко мне приставать…

— Обещал, значит, сделаю. А ты что, хочешь поваляться в кустах? А как же Сережа?

— Сережа сам не знает, чего хочет. А ты знаешь.

— А тебя не пугает то, что я хочу денег и только?

— Нет. Это не страшно. Но есть еще музыка.

— Точно. Есть еще музыка. — Он обнял Катю за талию. С ней было удобно идти, они были почти одного роста. И спокойно. — Если б я мог петь, разве б я был, кто я есть? А Сережа случаем не того… Не голубой?

— А что, заметно?

— Нет. По его другу Гоше заметно.

— Знаешь, я много ждала от этого вечера. Хотелось петь для тебя.

— Но я ничего не обещал.

— Да, не обещал. Но я надеялась. И мне кажется, что многое случилось. Мне налево, я здесь живу. — Катя приобняла его за шею и поцеловала в губы.

Он вернулся за машиной, которую оставил у филармонии, и всю дорогу не мог отделаться от этого поцелуя. В нем была серьезность, что и в музыке, которую она исполняла.

Ира встретила его восклицаниями:

— Ну, что я тебе говорила? Я была права!

— Ирка, — ответил он. — Ты живешь у меня неделю, а у меня такое чувство, что я женат на тебе лет двадцать. У тебя все прихваты классической жены.

— Это плохо? — испугалась она.

— Да нет, любопытно. Иногда.

— Вот, посмотри, что я нашла у твоей домработницы. Говоришь, ты с ней не спал? Вот тест на беременность. Вот конверты, двадцать штук, а вот это вообще прелесть — дубликат ключа, а от чего, тебе лучше знать. По-моему, от твоего стола, там средний ящик заперт.

— Спасибо, родная. Ты настоящий друг. Я есть хочу.

— Пойдем. Все готово.

Пока Ира разогревала ужин, он думал, что женщина, которую обманывал муж, вполне соответствует сыскной работе. Квалификация налицо. Лицо у ней было встревоженное и довольное одновременно. Нужно отправить на работу, пусть трудится в мирных целях. Но домработница, чертовка, подкидывала сюрприз за сюрпризом. Попаслась на воле, и будет с нее, пора ставить в стойло.

— Ир, тебе, наверное, было скучно, и ты занялась полезным делом. Не волнуйся, я ее уволю. Не сразу, если ты не возражаешь, у ней ребенку года нет.

— У ней ребенок?

— Это не мой ребенок, что ты вскочила, ешь. Сделал какой-то старый козел и смотался.

— Сколько ему лет?

— Я не очень вникал… Много. Лет семьдесят. У нас медовый месяц или что? Изобрази, что я тебе тоже интересен.

— Только ты мне и интересен. Все от этого. — Ира встала, обняла его за шею. — От тебя пахнет духами.

— Ментовский юмор. От папы нахваталась? — укорил Авилов.

Он принялся мыть посуду. С хозяйством он всегда справлялся легко, и зачем ему было брать Юлю, непонятно. Может, просто надоел пустой дом?

Ира сразу заснула, она занималась любовью исступленно, как будто последний раз в жизни, а он не мог после этого разговора заснуть. Какое-то умиротворенное чувство вины было и перед Катей, и перед Ирой. Все идет правильно, как и должно идти, своим путем, но в этой правильности есть изъян — двух женщин не бывает, с одной придется расстаться, а не хотелось терять ни одну, иначе не хватало бы то ли тона, то ли красок жизни. Он только сейчас осознал, как долго прожил одиночкой. Авилов встал, накинул халат и взял листок бумаги, чтобы разобраться с делами, раз сна все равно нет.

Кто заказывает, это вопрос второй. Вначале надо найти утечку — бабушку, или девушку, или шустрого молодого человека. Комар не назвал, уклонился, видимо, приходил, чтоб его пугнуть и на этом подзаработать. Его репутация позволяет проделывать такие штуки, связываться никто не станет. Комар посредничает, не берется за главные роли. Сытая наглая бестия, на большее, чем рэкет, не тянет, хотя не дурак. Все равно выходит, что в одиночку бабушка, девушка или шустрый мальчик всей информацией не владеют. Вот если вместе сложить тетку Нюру, Юлю и, допустим, Сережу или Гонца… Или Катю, добавил он, почему-то с нежностью. Тогда еще понятно, что он живет с двумя бабами, грабит машину вице-губернаторши и занимается предпринимательством. Допустим, Юлю ему тонко подкинул Сережа с помощью друга Гоши. Но кто сдал «Римек»? Тетка? Версия с бабушкой, девушкой и шустрым мальчиком отпадает. Хотя нет, отчего же, если Юля добралась до документов в столе, кое-что там можно почерпнуть. Ладно, начнем с Юли.

Вопрос второй — кто все заказывает? Кому понадобилось его не бог весть какое место под солнцем? Бьют не по «Римеку», что проще, стоит только свистнуть соответствующим инстанциям — полетят клочки по закоулочкам, ему не откупиться, а бьют через захиревший автомобильный бизнес, что рискованней — можно получить в ответ. Тот же Митяйка был не вполне вменяем. Это может означать, что автору так проще. Нужно поискать среди своих, а они умом не блещут, кроме брата-один, который в результате больше всех пострадал.

Понятно, что не предприятие является целью, потому что «Римек» еще надо раскручивать. Автозаправочная станция? Куш невелик. Что делим-то, ребята, что делим? Налицо труп и инвалид, а что делим, непонятно. Если бы зацепить ответ хотя бы на один из вопросов, остальные лягут, как прикуп. Если знать, кто заказывает, станет ясно, чего хочет.

Ладно, дубликат ключа есть, хрюше придется ответить на вопросы. Но какова капитанская дочка и качество обыска! Папины гены! Ему-то ничего не удавалось найти.

Авилов скомкал листок, сжег в кухонной раковине и лег спать, обняв Иру, детскую свою мечту. Которая если и сбылась, то в это не верилось. Она вышла замуж, когда он был в местах не столь отдаленных, и узнал он об этом, когда вернулся. Догадываться она обо всем догадывалась, но ведь прямых разговоров между ними не было. Ждать не обещала. Вышло, что он упустил шанс и все. Это всегда было его неудачей, как у отца, когда партбилет отняли. Пока не вернешь — не человек. До родного города ему дела не было, там, если что и оставалось, так это упрямый старик-отец и женщина, которая ему не досталась. Он ненавязчиво следил за обоими. Что он получил? Обнимая ее, не уверен даже в том, что она с ним искренна. У ней истерика, она ищет помощи. Хорошо, что здесь, а не в другом месте. Или он ждал большего?

Глава7
Игры на свежем воздухе

Письмо № 7.

«Танюша, случилось невероятное. Он меня нашел, как обещал. Прямо здесь, в богом забытой деревне. Тетка пошла за молоком к соседке, она по часу ходит, пока новости не соберет, а я полола. Вдруг слышу, какой-то свист, вроде кого подзывают, подхожу к забору, соседскому, доска отодвигается — и кого я вижу! Вид у него натурально шпионский, одежда не приведи господи, трико колхозное, в жизни такого не видела.

Он меня потащил за соседский забор и буквально ни слова не говоря стянул трусы. Прямо на чужом участке повалил в лопухи. Но это еще что. Потом пошли за дом, там старая машина, он меня туда заволок, платье содрал и впился ртом сама понимаешь куда. Потом перевернул и отвалял еще и сзади, все на зверской скорости, я сразу кончила. Никогда таким бешеным не видела. По-моему, это какой-то психоз. Потом мы покурили, он посадил меня за руль, совершенно голую, и учил трогаться с места. Я-то думала, это так, инвалид, а машина возьми да поедь. И прямо на грядки соседа. Пока я этот момент переживала, он снова мне в соски впился и руку запустил между ног. Ноги прямо в потолок машины упирались, а я еще в боковое зеркальце подсматривала. В общем, какое-то бесчинство среди бела дня. Я даже устала.

Потом мы из машины на траву вывалились и лежали, как бездыханные тела, на облака смотрели. Тут я увидела через дорогу мальчишку на чердаке, не маленького, лет пятнадцати, дачника — сидит и на нас глазеет. Тогда я нарочно Павла погладила где нужно и подставилась задом, на четвереньки встала, носом в землю уткнулась, чтоб повыше. Натрахались до полного блаженства.

Он сообщил, что сказать ничего пока не может, что если я его случайно встречу, то надо делать вид, что не знакомы, и чтобы завтра в одиннадцать ночи приходила на берег, будем вместе купаться и все остальное, что не успели. И будем учиться машину водить, как сегодня (?). Вот такой праздник секса. Собрала одежду по частям, где что бросили, и через доску в заборе полезла назад. Тетка Нюра ничего не заметила, сказала только, что звонила в город и скоро А. С. нас навестит, чтоб ему пусто было. Сидел бы уж в городе со своей стервозной мадам».

Ира все время думала о муже. Непрерывно, днем и ночью. Он начал мерещиться ей в каждом проходящем. Саше она рассказала, не все, учитывая его чувства, которые не открыто, но напрягали воздух. Как в школе, точно так и теперь — восхищение и напускное равнодушие. Все по-прежнему. Но теперь ее до сумасшествия доводила мысль об утонувшем муже. Ей хотелось вернуть все обратно. То спокойствие, которое он ей давал, на самом деле и было главным, а вся эта любовь — пустяки. Странно, что, живя с Алексеем, она часто вспоминала о Саше, а теперь — наоборот. Всегда чего-то не хватает, и то, чего не хватает, кажется позарез необходимым. Здесь, в чужом городе, с Сашей, все было заряжено беспокойством, и сам он тоже. Вечно крутит пальцы, ломает сигареты, в постели делает больно. Когда ей на лицо во сне упала его рука, заболели скулы. А что было бы, если б он ее ударил рукой такой тяжести?.. Она не могла с ним расслабиться ни на секунду, не верила, что можно жить с ним по-человечески, он всегда был с замашками уличного мальчишки, несмотря на папу-архитектора. Он и не скрывает, что дернутый, даже гордится.

И что она здесь делает, господи, в чужом городе, побросав детей, и почему она бросилась за помощью к нему? С Сашкой не получится быть только любимой, он будет добиваться, чтобы стала любящей. Что тут делает вездесущая девица? Раздражает, когда ты под неусыпным наблюдением. Один пистолет чего стоит!

И подозрение, что Сашка сумел убрать Алексея.

Он выслушал ее семейную историю без всякого сочувствия и дал понять, что многое знает. Что всегда мечтал ее заполучить, а мечты у людей не меняются, остаются на всю жизнь, это его слова. Мог он годами подкарауливать, выжидать, а в удобный момент вмешаться? Мог — она вспомнила, как он учился. Почти не ошибался, учился хорошо. У него интуиция, он умеет действовать в тот единственный момент, который принесет удачу. Он всегда начеку и не расслабляется.

Она принялась размышлять, кто из двоих победил бы, столкнись их интересы. При всей выдержке и выносливости Алексея — все-таки Сашка. Он безжалостней. От него хотелось прятать правду, и приходилось делать усилия, чтоб не кривить душой. Качество секса ее пугало — боялась попасть в зависимость от его тела. Это желание — и только, но оно опасней любви. В какой-то момент ей показалось, что острота секса все заменяет, но потом разобралась, что у всех желания разные, что для нее главное — нормальная жизнь, а именно этого-то и нет. Почему она здесь оказалась? Ведь ни секунды не думала, как она его будет искать и зачем это делает. Утром встала, измученная ночными кошмарами, собрала вещи, отвезла детей к маме и прямиком в аэропорт. Как будто в этом городе — все причины ее бед, и именно здесь все встанет на свои места, разъяснится. Еще ее мучили разговоры с экс-женой, в них была правда о муже.

Выть хочется, до чего ей нужен Алексей! Нужен как воздух. Если он умер, во что она не верила, и экс-жена не верила тоже, то все. Если он ее бросил, принял решение, это тоже бесповоротно, он не появится никогда. Он таким способом наказал экс-жену — перестал замечать. Похоронил при жизни. Что еще может быть? Оставалась небольшая надежда, что его решение вынужденное. Если вмешался Сашка или это обстоятельства, то у нее есть шанс увидеть его. Он, когда хочет, своего добивается, медленно, но верно.

Она задумалась над тем, с чего все началось. Жизнь начала разлаживаться не сразу, не внезапно. Начинались неприятности с отелем, а Алексей это скрывал. Первым ей сказал отец, и сказал злорадно — вот, мол, твой разоряется. У Иры с отцом была дружба не разлей вода и взаимная любовь. Мама в этих отношениях была лишней, так, по хозяйству. И отец сказал об Алексее, точно давно ждал, когда любимое чадо к нему вернется. Побыла замужем, дети есть, хватит баловаться, пора возвращаться в родной дом. А как он танцевал, ее папа-полковник! И никогда с мамой, а с двенадцати лет — только с ней! Надо выспросить насчет «договора» с полковником, как вышло, что она про Сашкины подвиги ничего не узнала…

Получилось, что отель, который Алексей строил, «поехал», деньги были потеряны, а он, ничего не сообщив жене, с ходу завел любовницу. Чем любовница может облегчить жизнь?

Письмо № 8.

«Дорогая Танюша, получила твое письмо. Настроение ты мне испортила порядочно своими наставленьями. Что значит нельзя? Почему нельзя? Я Павла люблю, и между нами все можно. А что до мальчишек, ты не представляешь, как это весело. Хочется хохотать, когда видишь эти рожи. Потому что, Таня, на другой день их на чердаке было два, да еще с биноклем. Пусть учатся, им полезно. Другое дело, что они принялись за мной шпионить, и ночью на берегу вышло кое-что не совсем. Мы позанимались всем при луне, как договорились. Она ярко светила, а он после всего решил сплавать на другой берег, тут-то они и свалились на меня незнамо откуда. Им подглядывать мало, захотелось поучаствовать. Давай меня лапать, попытались завалить, наглые такие, концы повытаскивали. Но это у них не вышло, подняли возню, так что Павел услыхал и быстро вернулся. Хотя я, конечно, и не пискнула, но ветки хрустели, а по воде все слышно. Он вернулся, и мы еще раз стоя у дерева сзади это сделали, и я даже постанывала, чтоб этим придуркам, хоть не видно, так слышно было.

Потом мы полночи на берегу проговорили, правда, комары тут — зверье, и пришлось костер развести. Вина попили, Павел Иванович мучается чем-то, а сказать не может. Завел разговор про то, что хотел бы в пустыню уйти и молиться, а я думаю — куда ж это, с такой-то мужской прытью, какая пустыня? Но если на то пошло, я бы с ним хоть куда отправилась, в любой монастырь, так ему и сказала, а он опять — ты молодая, живи во всю силу, в тебе жизни столько, что хватит на десять мужей, и Марусю надо вырастить, да и вообще грехи все это: и деньги, и женщины, и даже любовь. В общем, разговоры вроде твоих, но без осуждения, а с пониманием.

Вот. А после этого счастья, на другой день приехал А. С., и была коррида. Но это я тебе в другой раз напишу, сейчас мне свое настроение трогать не хочется. А насчет мальчишек ты зря разоряешься. Всем одно удовольствие. Ну, пока, подружка, не завидуй».

В Березняки Авилов приехал прищучивать домработницу. Полдня ни тетку Нюру, ни Юлю не выпускал из-за забора, требовал то еды, то инструментов, то полить, то притащить земли, то подержать лестницу и развил такую деятельность, что дом и участок они привели в обычный порядок. Потом пообедали и легли отдыхать, но он не спал и пресек Юлину попытку слинять за забор. К вечеру и Нюра, и домработница ходили опечаленные подневольной жизнью, а он потребовал истопить баню. Когда наступили сумерки, домработница уже места себе не находила, и Авилов едва успел ее перехватить у калитки, удержав за подол. За неделю деревенской жизни она превратилась в толстую наглую девку и попыталась стукнуть его по руке и смыться. Но не вышло.

— Ты мне еще не показала свои успехи с платком.

Они вернулись в дом, и Юля показала. Держала она его от души, вложила всю злость — очень хотелось придушить, но он все-таки за двадцать секунд у нее вывернулся.

— Молодец, Хрюша, ты недалека от вязальной машины. Похоже, ты скоро ее получишь. А сейчас будешь объяснять две вещи, не главную и главную. Не главная — это к кому Хрю-хрю разлетелась за калитку, и она тут же покаялась, что познакомилась с дачником, который ей нравится. «А что, нельзя?»

Насчет главной она попробовала вертеться, но он показал ей дубликат ключа от ящика и сжал пальцы вместе, потому что она пыталась смотреть на ключ как на незнакомый предмет и ничего не понимать. Еще пригрозил отхлестать крапивой, если быстро не придет в память и не скажет, откуда взялся ключ в тумбочке и кому она пишет письма пачками. Юля вертелась как могла, но не потому, что не хотела рассказывать, а потому что А. С. предстал ей совершенным садистом, и она твердо держала сторону его врагов, и лишь из страха перед поркой выложила, что ее попросил один человек, которому она очень обязана, ксерануть, если найдутся в столе, документы с печатями. Насчет «Римека» Юля тоже оказалась в курсе — тетка Нюра по этому вопросу даже держала с ней совет.

В общем, был полный набор — и бабушка, и девушка, и молодой человек с нескромными просьбами. Имя его он выжал с таким трудом, что обессилел, и, проверив все запоры на доме и калитку, завалился спать, мечтая о покое, проспал до позднего утра и не заметил, что Юля, встав пораньше, сбегала на почту и позвонила в город, предупредив кого надо, что дела сложились не лучшим образом.

Тетка Нюра весь следующий день пребывала в дурном настроении, что так и не повидалась со своим кавалером, и честила Сашку за все подряд, особенно за то, что тот взялся посадить кабачки, а наросло уродов непотребного размера, и все заполонили. Весь дом в этих уродах, некуда ступить. Юля от души поддерживала возмущение Нюры — сам урод и уродов насадил. Но к вечеру тетка отошла и признала, что у Сашки рука легкая — он если что посадит, то все растет наилучшим образом, что и у академика биологии через три дома такого не растет.

— Талант к земле есть, а характер поганый. Гнусь.

И вздохнула напоследок, что Петрович ее вчера в город поехал, и даже не попрощались из-за бандита.

— Попали в ловушку с тобой, — посетовала тетка.

Авилов перед отъездом обошел дом, отыскал на чердаке Леонардо ди Каприо, с отверстиями вместо глаз, и предъявил его Хрюше, от души поиздевавшись, потом искупался в пруду, попил молока с теткиным пирогом и, нарвав букет синих цветов, забросил его на заднее сиденье.

Тут с ним случилось нечто, чего он сам в себе не понимал и объяснить не мог. Одна из тех штук, за которые его особенно не любили. Он полез на рожон и не мог затормозить. Его, как на канате, потащило в «Старый рояль», и цветы, которые он рвал для Иры, оказались в руках у счастливой Кати. Чем она была так довольна? Сияла от простенького букетика.

Глава 8
Старинное пение на мертвом языке

— Катя, я созрел для нашей любви, — сообщил он.

— Вечером. В двенадцать, — шепнула она.

— А Сережа?

— Сережа отгул взял. Видишь, я одна.

Домой он ехал чрезвычайно довольный тем, что у него есть жена и любовница. Как бы жена и как бы любовница. Он с порога обнял Иру и сказал.

— Ты была права. Гнусная домработница торговала информацией.

Ира засмеялась.

— Алик, — спросила она, — где это видано, чтобы кто-то покупал информацию о торговце секонд-хендом? Скажешь ты мне правду наконец или нет?

— Если даже я расскажу тебе всю правду, а это маловероятно, ну, то есть это противоречит правилам, ты все равно не поймешь, кому и зачем понадобился занюханный торговец. Потому что я сам не понимаю. Это не иначе инопланетяне.

— Ты что, выпил?

— Я же не пью!

— А с чего ты веселишься?

— Потому что я в данный момент счастливый человек.

— Я хотела тебя кой о чем расспросить… Правда, это-связано с моим мужем.

— А! — Он небрежно махнул рукой. — У тебя комплекс вины перед утопленником, знаю. Ты любишь утопленника.

— По-моему, ты все-таки выпил.

— Да не пил я. Но я оказался на этой… на грани! Меня пасут, а кто, я не чувствую. У меня, что, нюх отшибло?

Он расположился в кресле и продолжал расшнуровывать ботинок.

— Наверное, это ты меня отвлекаешь.

— Да ты что? — всплеснула руками Ира. — Ты же пьян в стельку, ботинок десять минут снять не можешь.

— А если б я был пьян, то как бы я вел машину? Ну как? Отвечай.

— Иди спи. Что с тобой разговаривать.

— Ладно. А ты уложи меня.

Ира расшнуровала ботинок, с трудом высвободила расслабленного Авилова из одежды, принесла простыни и, лишь поднимая его из кресла, обнаружила, что от него не пахнет. Она остановилась в изумлении, а он совершенно трезвым голосом спросил:

— Говорил я тебе, что не пью? Почему не веришь, дурочка? Сегодня ночью я уйду по делу. Опять не поверишь, что по делу?

— По какому делу?

— По делу жизни. Или смерти. Надеюсь, что жизни. Но, может быть, и иначе. А ты в это время будешь шарить по карманам, искать записки? Предупреждаю, бесполезно. Это можно найти только у нормальных, а у таких, как я, ты их никогда не найдешь. Этим и живем. Ну как тебе такая жизнь, принцесса? Не по вкусу? Хочешь назад, к утопленнику? Так, в общем, еще не поздно. Я не стану догонять. Садись, поговорим. — Авилов собрал свою снятую одежду и принялся снова одеваться. — Ты же хотела спросить меня об утопленнике, так спрашивай, я отвечу.

— Алик, это серьезно.

— Я абсолютно серьезен. — Ира видела, что он серьезен, но в сильном возбуждении. От него исходило нечто, что делало его опасным, и, пытаясь это скрыть, он смеялся.

— Алик, а кто выбирает… участок земли, на котором нужно строить?

— Например, отель?

— Например, отель.

— Землю выделяют власти, но обязательна консультация с этим, как его, ну, в общем, кто мой папа до недавнего времени был. Ты ведь об этом спрашиваешь?

— Так это твой папа подписал Алексею бумаги, что в этом месте, в зоне осыпания, можно строить?

— Да ты что? Мой папа из коммуняк, он туфты не подпишет.

— А кто тогда подписал?

— Что ты на меня уставилась, как будто это я?

— А ты случаем не подсобил?

Авилов злорадно улыбнулся:

— Хорошенького же ты обо мне мнения. Как же ты живешь со мной, если такое думаешь! Но ты права, да, я знаю, кто подписал.

— Да, я права. Это я его убила. Только чужими руками.

— Да нет, ну нет же, Ира, это не то. Никаких женщин, все проще. Он всем надоел своей жадностью, ни с кем не делился, все делал через полковника. Ну и организовали ему эту бумагу. Он испугался, что все отнимут, и пропал. Струсил. Я думаю, он жив вполне и может даже возникнуть на твоем горизонте, если, конечно, ты окажешься ему по карману. А если не окажешься, он найдет помоложе лет на восемь. Или на шестнадцать. Я забыл, какой там у нас интервал наметился.

— По-моему, ты меня оскорбляешь.

— Прости, если так прозвучало. Я наблюдаю, что женщины демонизируют мужчин. А мужик — скотина простая, его усложнять не надо. Почему ты, которая жила с мужем за благополучие, приписываешь ему неземные чувства, а от меня ждешь подлостей? Все проще. Он женился на красотке, приобрел ментовскую родню, то есть крышу, разжирел, потом его подставили, он биться не стал, сбежал, завел подружку, бросил семью, мне при раскладе досталась женщина, и я весьма доволен.

— Не такой он трус, каким у тебя получается, — усомнилась Ира.

— А ты с ним в разведку ходила? Нет. Так откуда тебе знать? Он тебя не прокалывал, пока нужда не заставила.

— Он не подлец. Что ты молчишь?

— А что говорить? С верующими не спорят. — Авилов пожал плечами, потянулся за сигаретой. — Ира, а вдруг это любовь? У Амура ведь повязка на глазах. Может, ты его любишь, но не знаешь об этом?

— Ты издеваешься. — Ира скомкала в руках платок и тоскливо произнесла, ни к кому не обращаясь:

— Мне домой уехать?

— Насильно держать не буду, но с тобой хорошо. Ты молодец, Ирка. Своих не сдаешь, даже тех, что тебя слили. — Авилов усмехнулся.

— Уже собираешься? — Ира подошла, наклонилась и обняла его за шею, заглянув в глаза.

— Нужно несколько мест проведать, соблюсти все предосторожности, очень вооружиться и так далее. С бандитом живешь, это тебе не фунт изюму.

— Ты это нарочно?

— И нарочно тоже. И ненарочно тоже. Может, это испытание. Нервы сдадут — сбежишь. Я бы этого не хотел, но если сбежишь — значит, не судьба.

Авилов начал объезд с «Римека», где обстановка напоминала дом Ростовых перед балом. Все шло из рук вон, все валилось, все слетало, но все наперекор радовались победам, они были не за горами. Золотоискатель учуял жилу. Два часа Александр Сергеевич старательно портил всем настроение, унимал дешевый энтузиазм, вводил нормальный рабочий ритм. Все равно никто, кроме него, куша не получит, нечего зря волновать народ. А получат они больше рабочих мест и только. Вот все, чем обязан предприниматель людям.

Он вытащил из запасов еще одного «генерала» и повесил в холле, а горшок с непотребным деревом березкой публично казнил, выкинув из окна. Волнение коллектива было подавлено.

Товар отлетал, можно было повышать цены, даже нужно, и он обсудил это с Груздевым. Шмаков заявился с просьбой принять технологом одного парнишку, гениального. Авилов отказал — гений должен быть один, как петух в курятнике. Тут не богадельня, а производство. Потребовал от Шмакова сейф покошмарнее и спрятал «ксеранутые» домработницей бумаги.

Потом он заезжал в «Карамба», перекинулся парой слов с Комаром, затем в «Луну», пообедал, поболтал с официантками, объездил еще пару-тройку мест и наконец осел в «Старом рояле» уже прочно. Там обретался Левша, лицо которого изображало не печаль, а настоящую скорбь.

— Гонец с фурой пропал, — сообщил он. — Сошел с дороги, из Приволжска сообщили, что не появлялся, а у него там отдых. Уже два дня, как должен быть, а нету.

— Появится. Куда он денется с фурой и джипом. Кто-то его пугал, Абрамыч, перед поездкой, он и свищет по кустам, путает следы.

— А откуда ты знаешь, что его пугали?

— Сам сказал. А тебе разве нет?

— Мне не говорил.

— Интересно почему. Твой человек, а делится со мной. — Авилову этот факт показался интересным.

— Не знаю, — Левша отвел взгляд и выразительно пожал плечами. — Мне не говорил.

— Босик прав, Абрамыч. У нас беспредел. Митяйка раз, Лева два, Гонец три. Это по людям. Магнитофон, вице-губернаторша и джип под вопросом. Это осечки. Я на тебя не давлю, знаю, что ты по больницам от брата к матери. Но я могу пока заняться сам, потом подключишься.

— Не надо.

— Что так?

— Сам займусь.

— Надо быстро, пошел урон. Кто-то орудует вовсю, а мы не знаем кто. Так весь народ потеряем.

— Сам займусь. — Левша упрямился.

— Ну хорошо. До первой осечки, а дальше я подключаюсь без предупреждения. А почему, Абрамыч, ты всегда сидишь от меня справа, а Лева — слева? — Левша подумал и снова пожал плечами.

— Что-то ты нынче ничего не знаешь. Или говорить не хочешь?

— Пушкин, я знаю одно — у любого терпенье кончается вместе с деньгами, но погоди немного, разберусь. — И мысленно добавил: «С тобой тоже».

Левша отправился в автомастерскую, чтоб не быть дома. Мастерская была пуста, все ушли, по шоссе шуршали редкие машины поздних путешественников, вывеска горела синим, а он продолжал сидеть в мертвом свете, не включая другого и предвидя бессонницу. В конце концов, можно переночевать здесь, на диване.

Дома пусто — матушка в кардиоцентре с ишемическими болями. Он как старший держал семью. Хотя Лева и жил отдельно, но по сути они жили, как в детстве, втроем. А сейчас он остался один и ездил из одной больницы в другую, просиживая там все дозволенные и недозволенные часы. Никогда еще его планы не заканчивались таким финалом.

Пушкина никто не любил, Левша не любил его особенно, с ним все время надо было быть начеку из-за непредсказуемости. Хапал он нагло, с презрением сильного, всегда выходил сухим из воды. Как вышло, что Лева оказался за столом Пушкина? Как он его туда усадил?

Авилов тем временем курил, ел и глядел на Катю. После средневековой музыки это была совсем другая Катя. Он стартовал на звуки, красивый голос мог вызвать желание. С детства он любил или не любил по голосам людей, автомобили, животных.

Левша давно ушел, а он дожидался, пока Катя все запрет.

— Ну что, в «Луну»?

— Что-то не хочется.

— Почему?

— Там Сережины приятели.

— А Сережа еще не выбыл из игры?

— А у нас игра?

— Кать, но мне туда надо хоть на минуту зайти.

— На минуту ладно.

Гоша там был, но он, собственно, это знал, просто подстраховывался. Гоша их с Катей заметил, хотя они быстро выпили по коньяку и вышли. Записку, доставленную утром, он тоже прочитал, было видно по отсутствующему взгляду. И каковы будут дальнейшие действия? Авилов чувствовал, что он в ударе. Сияла луна, город был пустым и чистым, почти безлюдным. Он сразу обнял свою спутницу.

— Катя, когда ты пела, я чувствовал себя бессмертным.

— Я чувствовала то же, только никак не могла сказать. А ты сказал. Ты все-таки очень умный.

— Мне кажется, я все знаю про смерть. А про бессмертие ничего, потому что я в него не верю. А вот ты знаешь про бессмертие. Я все отдам за деньги, а ты нет, ты другая, я правильно догадался? Немного не из этого мира.

— Больше, чем нужно.

— Я бы предпочел умереть летом. Чтобы было раннее серое утро. А когда появится солнце, я буду мертв, жизнь пойдет без меня, и меня это огорчать совершенно не будет, как бы плохо дела ни шли. Как будто конец спектакля — и все. Встретиться со смертью нельзя. Пока ты есть, ее нет. Когда старуха явилась, то уже нет тебя. Свиданья не будет. Мне себя не жаль, но если бы что-то случилось с тобой, я бы был безутешен. Потому что в тебе кое-что есть, а я пуст. Зато из пустоты я все слышу. Например, сейчас за нами идут, не бойся, смотри на луну, ничего не случится. Как-то слишком много всего подряд. То ничего, то все сразу, рыба пошла на нерест. Не успеваешь сети ставить.

— Мы пришли.

— Уже? Может, еще погуляем?

— На самом деле за нами идут. Я видела, он за углом.

— Это и хорошо. Мы гуляем, а за нами идут. Это лучше, чем просто прогулка. Два в одном. Если меня хлопнут, что ты будешь делать?

— Спать лягу. — Катя рассердилась. — Ты мне не для этого. Если хочешь, мне и Сережины страхи порядочно надоели. Пойдем. — Он удивился, как легко он уступал.

Авилов подставлялся. Он написал Гоше записку, верней, продиктовал ее изумленному Шмакову: «Пушкин все знает» — и просил передать официанту. Он зашел с Катей в «Луну» и вел себя соответственно намерениям, которые у него были относительно девушки. Он добился внимания. Утром он выяснит, кто по нему страдает.

У него был дефект — он не боялся смерти и его несло от запаха риска. Это противоположность средневековой музыки, игра, танец на канате под куполом без страховки, и он чувствовал, что пьян от звука шагов сзади. Страх возбуждал, был не страхом, но вдохновением. Настоящим животным страхом он боялся только ос.

Он много ждал от этого утра, но с Катей ему стало так спокойно, что он проспал. Он проснулся в десять, в комнате, залитой солнцем, а ее не было. Был сварен кофе, на столе лежала любовная записка, и стояли синие цветы. Он поставил компакт-диск и сел слушать старинную музыку. Часа три. Потом позвонил Ире и успокоил ее. Нашел в холодильнике овощи и приготовил еду. Позвонил в «Старый рояль», попросил Катю, чтобы пришла раньше. Вечером все повторилось — заход в «Луну», прогулка по Зеленой роще, смещение декораций.

— Тебя многие боятся, считают жестоким, — говорила Катя. — А ты на самом деле очень чувствительный. Вздрагиваешь во сне.

— Как Гитлер, — усмехнулся он. — Гитлер был чувствительный. Но его любовницы плохо кончали. Самоубийствами. Я уйду от тебя завтра.

Он вышел от Кати только на третий день, рано утром, когда она еще спала, подумав, что утро похоже на то самое серое утро, какое бы он выбрал, чтобы умереть. Было тепло и пасмурно, небо плотно сомкнулось. Бывают такие беспросветные, ничего не обещающие утра, которые нужно преодолевать, чтобы жить… Он прошел метров триста и заметил, как черная девятка выехала на встречную полосу и, набирая скорость, мчится на него. Он вжался в дом, но это не помогло. Через несколько секунд девятка исчезла, а он медленно сполз по стене, успев подумать — все-таки свои!

Глава 9
Букет из синих цветов

Спустя два дня Абрамович-старший навещал в городской травме уже двоих — и Леву, и Пушкина, которого привели в сознание после сотрясения. Он висел на растяжке, обе ноги были сломаны.

«Прыти поубавится, — думал Левша, — но таки жив, собака, выкарабкался». Раньше Левша Пушкина активно не любил, а после несчастья с братом возненавидел. Пушкин усадил за стол вместо себя Леву, а сам вывернулся. Левша холодно размышлял, чем таких убивают, есть ли такие средства, пока больной не отвлек его внимания фразой, что с секонд-хендом решил завязать.

— Принимай дела, Абрамыч. Ты всегда хотел, я знаю. Моя доля пусть останется втрое урезанная. Типа пенсия.

Левша от неожиданности моргнул. Пенсии Пушкина он само собой лишит, такое вообще не принято, но в то, что Пушкин отдавал дело, он поверить не мог. Он его всегда отдавал, а на деле держал, как бультерьер, мертвой хваткой. И сейчас Левша ему не верил, хотя не мог сразу сообразить, что тот задумал. Какую приготовил ловушку.

Авилов с той минуты, как пришел в себя, упорно думал о Кате. В той схеме, что он составил для опознания противника, был пробел — информатор знал, где он, с кем, но не знал времени выхода. Логично было предположить, что он уйдет утром. Авилов не догадывался, что Катина музыка его затянет, поэтому момент выхода из дома не запланировал. Просто вышел в семь утра. Либо его караулили двое суток, не отлучаясь на еду, спанье и остальные отправления, либо, что выглядит правдоподобней, Катя предупредила. Он попросил у Левши сотовый и, заполучив его к вечеру, вытребовал свиданье с Комаром.

Комар явился на следующее утро и подтвердил, что и Сережа, и Гоша — люди Гриши-банкомата, он подкармливает педиков, а может, и потрахивает, точно не известно. Гриша время от времени наезжал на отморозков, и педики ему помогали. А Сережина телка из «Старого рояля» на все пойдет, все знают, что она за него цепляется из последнего.

На следующее утро Авилов попросил зайти Иру. Она явилась, бледная как смерть, и с порога заявила, что видела в проезжавшей машине Алексея.

— У тебя глюки, — постановил он. Только Иркиного утопленника ему и не хватало. — Обрати внимание на инвалида, родная.

Ира пришла в себя не сразу, но постепенно до нее стало доходить, что он хочет впутать ее в свои дела.

— У тебя все равно шпиономания. Пожалуйста, последи за одной женщиной. Тебе это будет нетрудно, у тебя способности. Ты в пять секунд вычислила домработницу. Помоги мне, любимая.

Ира понимала, что отказать не может. Она же хотела его помощи!

Она ушла, немного поплакав и выслушав все инструкции, а он решил, что интерес к женщинам имеет свои пределы. Они интересны, пока не опасны для жизни, а когда два инстинкта вступают в противоречие, половой умолкает. Сейчас ему не нужна была женщина. Только товарищ.

Там была одна штука, в этой Кате. Он заметил это только в ее доме — она слышала сквозь музыку. Какой бы мощности ни был звук, ее слух отделял его от голоса находящегося поблизости человека. Она их расчленяла. С таким подарком природы она могла слышать все их разговоры в «Старом рояле», а если правда то, что сообщил Комар об ее отношениях с Сережей, то вся жизнь «отморозков» могла быть у Гриши-банкомата как на ладони. И дата выезда Гонца, и все остальное. Хотя Комар трепло. Ему чем страшней, тем пуще веселится, любит пугать, мудак.

Катин дом не выдает в ней обеспеченной женщины. И, выполняя чужие поручения, не обязательно говорить «последние» слова. Достаточно пробыть вместе какое-то время. А Катя была на высоте чувств, и его это смущало. Он не привык к такому открытому восхищению. Он понял, что ищет аргументы в ее оправдание.

Все ведет к «Старому роялю» — и происки домработницы, нанятой Гошей, и остальная информация могла быть добыта оттуда, доставлена Грише-банкомату, а через его людей остатки долетали и до Комара, который всех всем продает, лишь бы срубить капусту. Сейчас пойдет информировать «педиков».

Голова от мыслей разболелась, он попросил таблетку и закрыл глаза.

Письмо № 9.

«Дорогая Танюша, здравствуй. Два дня у нас с теткой Нюрой после „бандита“ было унылое настроение, тем более что и мужчины наши уехали в город. Я, было, совсем заскучала без Павла и ходила сама не своя, но на улице средь бела дня встретила своих „чердачных“ мальчиков. На велосипедах, с плейерами, такие воспитанные. Я даже покраснела, когда их увидела, но они остановились по-деловому, слезли. Один Костя, другой Артем. Говорят, не прокатить ли меня до озера, не хочу ли послушать музыку, а можно вечером встретиться на танцах. Костя поинтересовался, где мой „папик“, а я снова покраснела. Нормальные оказались, и вечером я с ними на танцы пошла. Потом мы отправились на берег вино пить, костер развели, и тут-то все и началось.

Симпатичные-то они, конечно, симпатичные, но все равно козлы. Представляешь, они, во-первых, третьего с собой пригласили, а во-вторых, веревку припасли, чтобы руки-ноги закрутить как следует. Ну это, сама понимаешь, не сразу началось, вначале было все по договоренности, то есть по очереди, а потом, когда они разошлись и вдвоем на меня полезли, тут третий объявился, какой-то бугай деревенский. Я им что, станок? Я пыталась кричать, но бугай мне шею едва не свернул. В общем, скоро от меня осталось просто бездыханное тело. Права ты была, что я чересчур дразню мужской пол… Назавтра пришла радостная весть из города — А. С. в больницу попал с переломами ног. Раньше чем через три месяца не выйдет. Но, с другой стороны, хоть его и ненавижу, а немного жалко тетку. И кто мне деньги за работу будет платить?»

Ира не поверила, что женщина решила свести с Сашей счеты. Где ж такую женщину найдешь! Кто-то, может, и рискнет, но не женщина… Когда позвонили из больницы, Ира вначале вообще не поверила своим ушам, потом не поверила, что это серьезно. Если Сашка пострадает, его врагам не позавидуешь.

«Женщина» оказалась высокой тоненькой официанткой из «Старого рояля», непонятно каким ветром занесенным в ресторан. Что Ира в ней сразу оценила — цепкость взгляда. Та ее сразу заметила, похоже, что вспомнила, и установила встречное наблюдение. У Кати оказались невероятные пальцы, с длинными фалангами, пальцы вели отдельную жизнь — двигались, сгибались, перемещались. На Иру руки произвели неприятное впечатление, напомнили фильмы из жизни моллюсков.

Непонятно было, как за этой особой следить, и Ира решила взять напрокат автомобиль. Не сидеть же весь день в ресторане, переглядываясь? На этот раз она с удовольствием, будто забавляясь игрой, купила черный парик с челкой, примерила — сразу можно на панель! Черный цвет волос огрубил ее яркость до вульгарности.

«Джонни, оу-е!» — промурлыкала перед зеркалом, полюбовавшись собой, и отправилась брать машину. Долго выбирала и взяла наконец черную девятку. Черная женщина в черных очках в черной-черной машине!

И тут, на углу улицы маршала Жукова, ее снова настиг «глюк». Алексей, черт, погоди же, погоди. Он сидел за рулем хорошо побитого «вольво». Ира забыла про Катю и устремилась по прежнему пути обманутой жены. Заживают такие раны или никогда?

Он поставил машину у здания городской налоговой инспекции и пробыл внутри почти час, дальше его маршрут следовал по аналогичным заведениям, вплоть до ОБЭПа, затем он выехал на шоссе и отправился за город. Ира вернулась в восемь вечера, не понимая, что она делала все это время. Какой-то морок. На три часа ее выбросило из жизни, потому что человек в «вольво» оказался похож на Алексея, и она ринулась за ним, потеряв голову. Чего она хотела? Она хотела, тут сомневаться не приходится, чтобы это оказался он. И боялась, что это окажется он. Она бросила погоню на полдороге, боясь унижения. Был момент, когда она догнала его и зашла в здание следом. Внизу его уже не было, крутилась вертушка, тронутая с места его телом, охранник за стеклом пел вместе с магнитофоном: «Не везет мне в смерти, повезет в любви» — и улыбался. Она вернулась в машину смертельно уставшей, чувствуя, что разваливается на куски.

Через полчаса позвонил Саша и приказал идти в «Старый рояль».

— Но она на меня смотрит, — пожаловалась Ира, вымотанная погоней за прошлым.

— Пусть. Давай в открытую.

Но в «Старом рояле» дела пошли не по Сашиному сценарию. Катя, увидев ее, подошла и, извинившись, спросила: «Вы не знаете, где Александр? Я его потеряла».

Ира, не медля ни секунды, просто из любопытства — посмотреть на реакцию — ответила:

— В больнице. После наезда, с переломами ног.

Девушка рухнула на стул и произнесла:

— Вот звери.

— Кто?

Вместо ответа Катя обвела взглядом полупустой зал.

— Я расскажу вам, что мне известно, а вы — что вам. Идет?

— Мне ничего не известно, — отозвалась та.

— Скажите хотя бы, чем он занимается?

— Автомобилями. Ремонтом и продажей.

Ира попыталась разговорить девушку, но ей не удалось. Дома она тут же позвонила Саше в больницу и рассказала о беседе.

— Все нормально, — оценил он. — Теперь переоденься и в двенадцать, когда закроется «Рояль», узнай, куда она пойдет. Если домой, это на Главном проспекте, дождись гостей. Стой хоть всю ночь. Ей нужно будет с кем-то это обсудить.

Ира вздохнула, сварила кофе, перелила его в термос и направилась к зеркалу за черным париком.

Она припарковалась чуть в стороне от «Старого рояля» и сидела, разглядывая через стекло светившееся под фонарем кленовое дерево. Катя вышла из кафе не одна, а с барменом, они, закрыв двери, попрощались с охраной и двинулись по улице вместе. Так же вместе зашли в подъезд, и Ира зашла за ними чуть погодя — узнать квартиру. Третий этаж, направо. Она вернулась в машину и села ждать.

Около часа ночи подошел еще человек и поднялся в ту же квартиру. Через два часа сорок три минуты бармен из «Старого рояля» и вновь пришедший вышли вдвоем, быстро попрощались и поспешно разошлись в разные стороны. Ира просидела еще несколько минут, не зная, что предпринять. Потом развернулась и решила ехать за тем, которого раньше не видела, но он нырнул в сквер и исчез за кустами. Объехав сквер, она увидела его снова, он свернул в переулок направо и достал из кармана ключи. Видимо, пришел домой. Ира запомнила адрес — Солнечная, 27 — и отправилась назад. Какое-то сомнение ее мучило. Слишком торопливо они прощались, не глядя друг на друга. Надо проведать Катю.

Она поднялась, отметив, что в доме есть лифт, но почему-то никто им не пользовался. Лифт старый, из тех, что издает скрежещущие звуки. Дверь в Катину квартиру оказалась незапертой, полуоткрытой, свет потушен. Она вошла, с холодком, бегущим по спине, осмотрела уютную комнату, кухню, увидела букет на белом пластике кухонного стола и долго не могла определить, какого он цвета.

Из окон в квартиру лил свет фонаря, и Ира постепенно привыкала к темноте. Хозяйки не было, но из дому она не выходила, разве что за те семь минут, пока Ира преследовала ночного гостя. В квартире не было никаких следов людей. Она еще раз обошла все и, всякий раз замирая от ужаса, открывала двери в туалет, ванную, кладовку. Ничего. Какая-то мертвая квартира. Сжавшись, она открыла двери на балкон и посмотрела вниз. Пустая улица под ярко освещенным фонарем. Как могло случиться, что она упустила Катю? Ира вышла в подъезд, прикрыв за собой дверь, спустилась на первый этаж и машинально, скорее, чтобы услышать хоть какие-то звуки, нажала кнопку лифта. Лифт дернулся, похоже, стоял на третьем и со скрежетом поехал вниз. Двери раскрылись, и в тусклом свете лампочки она увидела Катю. Та сидела на полу, свесив голову набок, глаза были закрыты, рот полуоткрыт.

Ира бросилась к ближайшей двери на площадке и начала колотить изо всех сил: «Помогите, откройте, пожалуйста, девушке в лифте плохо!» Потом метнулась к противоположной двери и зазвонила туда. Послышались шаги, в глазке показался свет. Ира продолжала кричать, бегая от одной квартиры к другой. Когда замок в одной из них начал поворачиваться, она бросилась на улицу, заметив краем глаза, что дом ожил, в окнах то здесь, то там зажегся свет. Она завелась и умчалась в доли секунды, пока не заметили машину. В четыре утра разбудила Сашу звонком. Он в ответ на ее крики издал невнятный звук и приказал утром обзвонить больницы, узнать, что с Катей. Спать Ира не могла и пару оставшихся до наступления утра часов бессмысленно металась по квартире, роняя предметы.

Утром она отыскала Катю в тридцать второй городской больнице. Ира добилась разговора с врачом — передозировка, исход может быть любым. Врач возлагал надежду на то, что девушка быстро была доставлена. Хоть небольшой, но шанс был.

В восемь утра Ира свалилась, но заснуть не могла. Прежняя жизнь показалась ей миражом. Настоящее все заслонило. Она позвонила Саше и сообщила новости.

— Там на столе стоял букет из синих цветов. — Ира замолчала, ожидая, что он ответит. Авилов молчал. Она положила трубку и упала на диван без сил. Завод кончился.

И все-таки Катя была ни при чем. Они обе, и его как бы жена и как бы возлюбленная, были ни при чем. Больше Авилов себя ничем утешить не мог. Все бы сейчас отдал за пару здоровых ног. Почему он не подумал о Кате! Сама невинность, но слишком сообразительна, чтобы не понимать, что происходит вокруг. Видимо, это стало опасным. А опасным стало с того момента, когда его вмяла в стену черная девятка. И даже не с того момента, как вмяла, а с того, как об этом стало известно Кате. Сергей и Гоша. Конечно, такие не бьют, не режут, они именно травят. Слабый пол.

Письмо № 10.

«Танюша, что тут началось! Ты себе и представить не можешь, какие чудные дела стали твориться после того, как А. С. попал в больницу. Он настоящий бандит, но и мадам, как выяснилось, не уступает. Позавчера прикатила в черной машине и увезла меня в город. На мою скромную персону наконец обратили внимание. Им потребовалась помощь. У них тут очень не просто так. Продумано, и упражнения с платком, и пистолет — все продумано. В общем, эта его Ира, не изволив ничего объяснять, попросила у меня помощи в деле, с которым ей одной не справиться.

Мы напились на ночь глядя кофе, переоделись, как проститутки, натурально тебе говорю, и ночь-полночь отправились караулить одного мужика. Караулили мы его у ресторана, слишком даже хорошо мне знакомого, где я приняла муки адские с этими чертовыми танцами с юбкой и перьями. Он вышел, мы его обогнали, приехали в какой-то переулок и дожидались там. Я должна была его зажать платком, сидя сзади. А ее задача была — заманить к нам в машину на водительское место. Она это ловко прокрутила, таким слабеньким голоском попросив посмотреть, почему не заводится. Он сел, а я набросилась сзади, как коршун. Когда отпустила, он воздух ртом хватал, она в это время уже пистолет к голове приставила и давай его мордовать какой-то Катей. Он еще хрипит, слова сказать не может, а она пистолет в голову вдавливает. Нужное выдавила, передала мне пистолет, села на водительское место, уехали мы далеко за город, практически в лес, и там его из машины выпихнули уже часа в два ночи, несмотря на завывания.

Я-то его узнала, хотя мадам и не сообщила, что мы знакомы, но надеюсь, что он меня в таком виде в темноте не определил. Приехали домой, она умаялась, а я нисколько. Еще с ней отваживалась, ее то в дрожь бросало, то смеяться принималась. Потом выпила успокоительный чай, заперлась и звонила злодею Лео.

Я так поняла, это мы по его приказу нарушали законы. Ничего себе, люди живут, да? Зато с деньгами нет проблем. Выдала мне утром на вязальную машину. Я, было, принялась к Марусе проситься, но она мне жалобно — попозже, ладно? А то ей в квартире одной страшно. А я так совсем не боюсь. Я только насчет Павла переживаю, как бы он меня снова не потерял».

Глава 10
Попасть впросак

Нюра находилась в сильных колебаниях. С одной стороны, получила официальное предложение от подходящего человека. И работящий, и заботливый, и не пьет. Но с другой стороны, Сашка в больнице, и не сообщить ему неправильно, а сообщать больному неприятность не хотелось. Петрович же настаивал и сильно бунтовал против ее нерешительности, аж зеленел, как листок, когда речь заходила о племяннике. Опять же знакомы они с Петровичем были недолго, а тетка Нюра, хоть и не имела опыта замужней жизни, но жуликов видала и таких, что выглядели вполне симпатично. Того же Сашку возьми…

Петрович заводил разговоры, внушавшие беспокойство, — мол, все будет общее, все перепишу на тебя, и дом, и квартиру, а ты? В ответ Нюра замолкала, потому что и сад, и квартира были куплены Сашкой и ему же отписаны. Еще гора бумаг про фабрику. Так что распоряжаться чужим добром она не решалась, а свой дом у ней, хоть в Ейске и был, но в заброшенном, как писал брат, состоянии. Петровичу сказать об этом прямо она не рискнула, в глубине души испытывая тревогу, что вдруг он от нее откажется. К такому обороту она была не готова. Петрович сердился, но ответа требовал, прижимал и райскую жизнь расписывал, и план забор сломать, и новый дом построить вместо старых и попугивал перекинуться на Марью Гаврилюк, которая не такая стыдливая насчет замуж. В общем, Нюра ни на что решиться не могла и отправилась к Сашке в больницу. Он лежал уже второй месяц, она дважды его навещала с бульоном и пирожками, но про замужество помалкивала, видела, как он изводится от лежанки до полной тоски. С детства был шило, лежать или слушать книжки не умел, все скакал по гаражам и лазал по деревьям.

Разговор получился плохой. «Делай как хочешь, а бумаг без меня подписывать не смей», — пригрозил мрачный и пожелтевший с лица Сашка. «Дела идут хреново, на фабрике проверка за проверкой. Потеряешь свое добро, я тебе не помогу, сам пустой. Левая нога не срастается, неизвестно, кто кого кормить будет. Может, снова поменяемся».

Нюра возвращалась из города в сильной задумчивости, так ни на что не решившись. Едучи в автобусе, сетовала, что променяла полуголодную жизнь в Ейске на здешнее беспокойное, но обеспеченное житье с Сашкой. Сама напросилась, когда он тут осел. Привыкла к нему, как мать к ребенку, пусть и беспутному. А он в гору пошел, стал квартиры покупать и дачу ей строить, машину завел… Хорошо зажили, и даже когда отделился, Сашка ее не бросал.

Подходя к дому, тетка Нюра услыхала на соседском участке смех Марьи Гаврилюк и в досаде треснула дверцей калитки, а сердце так и сжалось.

Петрович стук услышал и прибежал, сам веселый. Сел за стол, слово за слово. «Ну что, — говорит, — Аннушка-голубушка, какое твое решение?», — и Нюра, хоть и с тяжестью в сердце, ответила — «положительное», а он подошел и ласково обнял, к себе прижал и расцеловал в обе щеки.

Но тут явилась с прогулки Юлька, и Петрович отскочил как ошпаренный. Юлька, увидев его, все из рук пороняла, а потом ушла в кухню и так стучала кастрюлями, что, видно, все бока им поотбивала, шалава. На Петровича зыркала, будто прирезать хотела, а когда тетка спросила, в чем дело, презрительно буркнула: «Женишок, что ли?» Тетка Нюра снова устыдилась, что собралась замуж — никакого сочувствия, точно она позорное дело затеяла. Да уж поздно было каяться, слово не воробей. Вздохнула и пошла квашню ставить.

Ире начало казаться, что она либо сходит с ума, либо ее преследуют. Причем не один человек, а разные. Первый был «глюк» на «вольво», за которым она гонялась, приняв за Алексея. Стекла были затемнены, по посадке плеч он напомнил мужа, но потом она разглядела его вблизи, когда выходил из машины, и хотя вздрогнула, но есть же очевидные вещи — цвет волос, например, вес. «Глюк» оказался худой, с ввалившимися щеками и седоватый. Сомнения оставались, потому что Ира не носила очков с диоптриями, а пока тянулась к сумке за футляром, «глюк» успевал исчезнуть. Ей, чтобы понять все, нужно было столкнуться с ним лицом к лицу, а этого не получалось.

Второй из преследователей был бугай огромного роста и мрачного вида, немолодой, заросший щетиной, с тяжелым восточным лицом, очень приметным. Этого она панически боялась.

Домработницей она была сыта по горло, особенно теперь, после «приключения», и отправила в деревню, пока не наступили холода, в сентябре там еще можно было жить. Эта плотоядная, вечно озабоченная девица начала ей подмигивать как своей.

Катя все еще находилась на грани, перелома не наступало. Авилов о ней постоянно спрашивал. Он не мог повлиять на происшедшие события, но знал, что что-то должно было произойти. Знал, но предупредил только Иру, а не Катю, для которой это оказалось страшным по последствиям. У нее в квартире стояли синие цветы, а синие цветы всегда дарит Саша.

Как поступать с тем, о чем рассказал официантик? Свалил все на второго. Что он помощник, что Катю они предупредили, чтоб не болтала лишнего, только и всего, а что было дальше, не знает, ушел домой. Она и сама видела, что ушел, но что произошло в промежутке? Заходил кто-то еще, пока она ездила за официантом, или он соврал? Катя скрытная, рассказывает мало, а знает, видимо, много из того, чем эти люди интересуются. И зачем такие девочки связываются с подонками? Жизнь идет, как идет, потом что-нибудь в ней надламывается, и дальше оказываешься среди убийц и бандитов, точно проваливаешься в болото.

Вчера наметился третий, уже дважды она видела возле дома долговязого парня с гниловатыми зубами, в последний раз ей показалось, что он зашел за ней в подъезд, и она сразу метнулась в лифт и быстро уехала. Господи прости, что за жизнь, никаких успокоительных не хватит.

Утром, выходя из подъезда, она снова наткнулась на «гниловатого», он двинулся прямо к ней и, наклонившись к уху, спросил:

— А Пушкин где, не знаешь?

— В смысле?

— Ну, Сергеич где? Ты вроде в его квартире хозяйничаешь.

— В больнице с переломами.

Парень присвистнул и мгновенно исчез, точно растворился в воздухе.

Авилов больше всего изводился от беспомощности. Целыми днями терзал телефонную трубку, нанял юриста для «Римека», отстреливался от налоговой и пожарников, которые набросились, как свора псов. Юриста нашел Левша, а больше никакого проку от него не было — у Абрамовичей в кардиоцентре умерла мать, и Левша окаменел от горя. Хрипуна на днях выписывали, он радовался, о смерти матери брат ему не сообщил и, главное, не давал зеркала. Лицо, по рассказам Левши, было ни на что не похоже, а левый глаз почти не видел. Нужны были операции, чтобы восстановить зрение.

Еще его мучила Катя, которой он не мог помочь, только передавал через Иру деньги, всякий раз отмечая в ее взгляде подозрение.

— Я угадал расклад, — оправдывался он перед ней. — А концовку не угадал, иначе бы этого не случилось.

И тут, к его превеликой радости, объявился Гонец. Просто пришел в больницу, издерганный, исхудавший, но довольный.

Гонца в дороге пасли. Но ему удалось разменяться фурой с приятелем. Он петлял, путал следы, сходил с маршрута, сильно потратился, опоздал к заказчику, но с ними расплатились четко, и деньги он привез.

— Я вот думаю, Пушкин, это кто-то свой. Никому ничего не говорил, всю дорогу думал, кто что знает. Знают только ты и Абрамычи, тебя отбрасываем, Лева в больнице, остается Левша. Подумай сам, зачем Левше ты, например? Он же старший, ясно? Старший брат, ему нужна бригада. Ты вот волк-одиночка, тебе никто не нужен, ты сам жизнь наладишь, а Левше нужны подчиненные. Я думаю, это он тебя закапывает.

— Проверим.

— Ты знаешь, что они с Левой не родные? Он у матери от другого мужа, от кавказской национальности, а фамилия того мужа была Убиев.

— Гонишь.

— Ну не Убиев. Хубиев, Нубиев, а какая разница…

— Ты не светись в городе, — предостерег Авилов. — Как будто тебя нет, езжай к сестре и сиди тихо. Единственное поручение — проведай Катю, может, если заговорит, узнаешь, кто ее ширанул. Позвонишь потом.

Гонец длинно засвистел:

— И Катю тоже? Ладно, Пушкин, не бери на себя. Жизнь такая. Я натрясся так, что решил все, последний раз. Ладно ты, всех собачишь, пихаешь в дело, но, в конце концов, мне решать, согласен я или нет, а посмотри на Левшу — он молчит, слово «насрать» не скажет, а ведь замочить может, рука не дрогнет.

Авилов помрачнел.

— Позаботься о Кате, — попросил он Гонца уже на пороге.

Левша ехал за братом. Они вышли из палаты, собрав вещи, и внизу, в холле, Лева увидел зеркало. Подошел. Когда сели в машину, Лева сел на заднее сиденье, где темней, долго молчал, потом сзади раздался звук, похожий на лай.

— Знаешь, куда мы едем? — перебил его брат. — Мы едем хоронить маму.

В машине наступила тишина.

— Зачем жить такому уроду? — спросил Лева.

— Надо делать операции. Я узнавал. Много, одну за одной. Заменять кожу в течение нескольких лет. А сейчас похороним маму, и никого, кроме нас, не останется.

— Это не лицо, а дерьмо. Кал собачий.

— Это поправимо. А маму не вернешь.

— Я один, и с этой рожей…

— Ты не один, ты со мной. Это я один, потому что ты никто. Тебя сейчас нет, надо делать заново. Три дня тебе на истерики. Похороним маму, потом ляжешь на операцию в микрохирургию глаза, потом в косметологию. А иначе, Лева, придется тебе остаться холостым. Девку ты себе еще купишь, а о жене забудь… И давай еще раз расскажи, что произошло.

— Опять?

— Опять.

— Хорошо. Сергей стал подкручивать ножки у столов. Винты расшатались. Пересадил меня за стол Пушкина. Когда я пересел, попросил показать трубку, покрутил в руках, сказал, что засорилась, надо почистить. Сходил с ней на кухню, вернулся, положил на стол. Потом притащил жратву и начал подкручивать ножки. Я поел, закурил — и все. Взорвалась трубка.

Левша знал, что взорвалась не трубка. Сработало устройство, вмонтированное в стол. Оно разлетелось в пыль вместе с кромкой стола и трубкой, когда на него сильно надавили телом.

Утром Сергей видел, как Левша «чинил» персональный стол Пушкина. Катя тоже видела, хотя появилась в зале мельком. С барменом не все в порядке. За каким дьяволом он пересадил Леву за этот стол, свободных не было?

На следующий день Левша отправился к Пушкину. У больницы брат-один насторожился: в сквере была припаркована черная девятка. Ему сказали, что у больного посетитель, он прошел в палату, накинув на плечи халат. Картина предстала странная — рядом с Пушкиным на постели лежала женщина, и они целовались. Левша крякнул, она поднялась, поправила волосы, юбку на узких бедрах и вышла, оглядев вошедшего с испугом.

— Я, кажется, додумался, — сообщил Пушкин. — Все наши беды — в «Старом рояле». Катя на все готова ради Сергея, и вдобавок я обнаружил у ней исключительный слух. Она слышит разговоры сквозь шум и музыку. Отделяет живой голос в чистом виде. Так что возьми Сергея на контроль. Катя, после того как мы с ней… ну, ты понимаешь, о чем я, на грани смерти, передоз. Кажется, не только она для Сергея на все готова, но и он взаимно тоже. Давай, Абрамыч, дело теперь твое, и оно заваливается.

Левша вышел из больницы — черной девятки не было.

Если Катя все слышала и знала, но завела шуры-муры с Пушкиным, Сергею это поперек горла, потому что он нанялся к Грише-банкомату. Из «Рояля» его надо убирать срочно, но гладко, потому что Сергей видел его «починку» стола, а после взрыва сразу же позвонил. Ему, убитому тем, что случилось с Левой по его вине, пришлось просить Сергея об услуге. «Табачник» взял на себя трубку, но Сергей теперь в курсе его планов насчет Пушкина. Он затем и посадил Леву за стол, чтобы выяснить, что происходит. Он бы посадил любого, да Лева, с его «везением», подвернулся первым. Наезд на Пушкина Сергей понял так, что это дело его, Абрамовича-старшего, рук. И сразу после этого пострадала Катя. Раз пострадала Катя, значит, Катя тоже все знала, но ничего не должна была говорить Пушкину. Значит, с Сергеем можно договариваться? Рискованно. Черт разберет этих мальчиков с разноцветными волосами. Вежливые, услужливые, глаза, как бритвы.

Он поехал в свой опустевший без матери дом, раздумывая, во-первых, как осторожно убрать Сергея, а во-вторых, что Пушкин оказался в интересах разнообразней, чем он предполагал. Оказывается, его занимают еще и женщины. Он успел завести шашни с Катей. А в-третьих, и это было уже странно — та, которая оказалась на больничной койке Пушкина сегодня, очень интересовала Левшу. Помимо дел, эта женщина была того редкого породистого типа, который ему нравился. Неужели Пушкин вечно будет стоять у него на дороге? Хотя врага, если уж иметь, то равного. Сегодня опять говорил, что сдает дело, выходит. Если не врет, значит, придумал кое-что другое. Интересно что. Надо бы познакомиться с его бабой поближе, она, правда, шарахается.

Через неделю после подачи заявления Нюра поняла, что попала впросак. Петрович, вместо дома и сада, занялся ее бумагами. Развил бурную деятельность. Все вышарил, все подсчитал и перестал церемониться. Дом в Ейске его не интересовал, весь свой интерес он перенес на Сашку и вызнавал и что в детстве, и что потом, и про зону, и после, и про личную жизнь. Про детство тетка Нюра рассказывала, а все остальное хотела утаить, но он то водочкой, то уговорами своего добивался. Вскоре она сообразила, что интересует Петровича мало, а сеть плетется вокруг Сашки. Предупредить племянника она не могла — стыдилась. Разлетелась замуж на старости лет, но не тут-то было. Получила не мужа, а семейного интригана.

Петрович вел под Сашку подкоп, она хоть не понимала зачем, но, видно, была в этом корысть — Сашка при деньгах, дураку ясно, а посоветоваться Нюре было не с кем. Месяц она наблюдала за Петровичем с нехорошим чувством обиды, а потом решила действовать, потому что он принялся за Сашкину фабрику, разведывал товар и все прочее. Поэтому Нюра решила хоть через третьи руки, но племянника обо всем известить, и позвонила Ире, той, что по телефону его выискивала и, видно, окрутила, раз поселил в своей квартире.

Ира приехала в отсутствие Петровича, они специально подгадали, чтобы он отправился по своим шпионским делам в город, и первое, что она сделала — отправила подальше от дома Юльку. Та последнее время ходила как в воду опущенная, на все подряд обижалась, и все у ней из рук валилось. Ира выслушала, нахмурилась, начала таблетки вытаскивать. Видно, новости оказались нехорошие. Пообещала Сашке рассказать аккуратно и не все сразу.

Потом пили чай, и тетка Нюра неожиданно расплакалась. Что не была замужем никогда и нечего было и соваться ей, простодырой, в калашный ряд. Ира помрачнела, вытащила сигареты, закурила и тоже принялась всхлипывать. Явилась Юля и, застав картину женских переживаний, схватилась готовить травный настой их отпаивать, но вместо этого уронила банку с травой и завыла в голос. Из ее бессвязных выкриков стало ясно, что уж ее-то так обманули, как никого. И ребенка сделал, и бросил, и другую завел. Ира морщилась от вульгарности, тем более оскорбительной, что сама была не в лучшем положении, хотя и не позволяла себе орать, как свинья недорезанная.

К вечеру, напившись настоев и приняв по рюмочке, они разошлись спать по разным комнатам, но ночью Иру разбудил топот по дому. Домработница топала, как слон, куда-то собираясь. Ира полежала немного, сон не шел. Она поднялась, накинула халат, вышла на крыльцо, увидела, как в свете уличного фонаря мелькнул за сарай сарафан и, подчиняясь инстинкту преследователя, двинулась туда же. В сарае происходила недвусмысленная возня с подвизгиваньями. Ира постояла немного, решив послушать — когда-нибудь все равно перейдут на речь, — но замерзла и вернулась домой. Проходя мимо соседнего участка, увидела машину, поняла, что теткин жених внезапно вернулся, и ей придется уехать рано, чтобы с ним не встретиться.

Возвратившись ранним утром в город, уже по-осеннему желтый, с налетом грусти по празднику лета, приняла душ и поехала к Саше. Чем дольше он болел, тем сильнее она к нему привязывалась. Бьется, как муха в паутине, ради чего? Были бы хоть дети, еще можно понять. Хотя его жизнь чем-то привлекала, опасность манила, переходы от страха к уверенности разбавляли пресность. Зачем она ночью отправилась за домработницей? Так, инстинкт охоты. Ночь, тишина, неизвестность. Да, вот это — стоять за шторой в чужой квартире, ключ поворачивается в двери — хозяева. Бр-р, морок! Такое редкое ощущение, если Сашку этого лишить, что останется? Кукла без кукловода. На таком пустяке может держаться судьба! Дело же не в том, что ему захотелось когда-то прокатить ее по берегу моря. Не было бы ее, была бы другая принцесса. Но Сашку все равно жаль. Мальчик заигрался, и уже не остановишь.

Она доехала до больницы, с огорчением увидела пожелтевшее, отекшее лицо и, присев на краешек стула, осторожно начала выкладывать дачные новости. Саша чуть не выпрыгнул из растяжки.

— Отвези меня домой.

— Как это?

— Вместе с этой штуковиной, с подвеской. Я ее куплю. Или другую им куплю.

— Как будто дома…

— Не рассуждай, иди к завотделением, быстрее. Проси, вставай на колени, заплати! — бушевал Сашка.

К вечеру она его вывезла вместе с техником и медсестрой, которые с трудом приспособили систему к домашним условиям.

Выходя из больницы, Авилов уперся костылями как вкопанный перед девяткой, потом передернулся: «Машина-убийца! Где нанимала?» Дома немного успокоился и повис на телефоне, звонил в пункт проката автомобилей. Потом начал прозванивать свои каналы.

Вечером в доме появились молодой человек с девушкой. Ира провела их в комнату, оба сидели как пришибленные, разглядывая растяжку и отворачиваясь от мрачного больного.

— Нас уже допрашивали, — сообщил молодой человек, аккуратно выбритый, в ослепительной рубашке. Девушка его, лохматая и невзрачная, с ярким ртом цвета свежего синяка, сразу начала перебирать ногами, поправлять волосы и дергать шеей, как будто стремилась избавиться от одежды.

— Толя никуда не выходил, — сказала она и закрутила ноги винтом одна вокруг другой, и блузка тут же съехала с левого плеча.

— А кто выходил? — спросил Авилов.

— Выходил только Олег за водкой, остальные на минуту-две, не больше.

— Во сколько выходил Олег?

— В два примерно.

— Машина стояла?

— Стояла. Я в окно все время поглядывал. Да и Олег видел.

— А ты пил?

— Немного пива.

— Толя не выходил, — снова произнесла лохматая и взглянула на Пушкина в упор. Один глаз косил, как у Татьяны Митковой. — Толя меня в компаниях никогда одну не оставляет. — И поправила лямку под блузкой.

— Любой бы так поступил на его месте, — отозвался Пушкин, а про себя добавил: «Чума». — Адрес общаги скажи.

— Саперов, 12. Рядом. — Парень дернулся. — Езды две минуты. Сквер объехать.

— Вы спали?

— Нет. Никто не спал. В восемь мы ушли, а они — по комнатам. Машину я сдал в десять, брал на сутки.

Вопросов больше не последовало, и удрученная парочка засобиралась. Девица в коридоре надевала куртку, ерзая так, будто снимала все, что было под ней. Авилов переглянулся с Ирой.

— Никаких следов. Вернее, следы-то есть, но не того, кто это сделал. Он мог взять любую подвернувшуюся на улице машину, отправить меня на тот свет и вернуть девятку на место. Квалификация называется. Хорошо было раньше. Собрал дружину и пошел на врага. А теперь все не просто так: и кто враг неизвестно, и дружину не соберешь — продадут. Только себе можно верить.

— А мне?

— Тебе? — он озаботился. — Хотелось бы, конечно. Но «сердце красавицы», сама знаешь… Утопленник оживет, мне конец. Не так ли?

Ира задумалась. Он потянул ее к себе, положил рядом, погладил по спине.

— Очень бы хотелось, чтобы утопленник не всплыл. А тебе?

— Мне бы хотелось его увидеть живым. Один раз.

— Только один? Ты уверена?

— Уверена.

— Спасибо и на том. А как ты думаешь, мы не могли бы изловчиться и предпринять что-нибудь совместное в этом гамаке?

— Можно попробовать, — улыбнулась Ира.

— Попробуй, родная, вдруг получится.

Глава 11
Портсигар

Письмо № 11.

«Таня, случилась полная и ужасная катастрофа. Павел оказался подлец каких поискать. Я никогда ему не прощу и мстить буду всегда. Пока крест над его могилой не появится, не успокоюсь. Он, конечно, прощенья просил. Даже на коленях стоял, умолял не оставлять его, но я не могу этого вынести. Знаешь, что он вытворил? Женился на старухе из-за денег. Сам признался, блядун. Вернее, они заявление подали. Тетка Лео, у которой я огород вспахивала, по его расчетам, через год будет богатая женщина, и тогда мы заживем. Это он якобы точно знает и рассчитал. И вообще, все это провернул ради нас. Как тебе это? Чтобы я жила с ним на старухины деньги, ну не козел он после этого?

Вся моя любовь в пять секунд испарилась. Я считала, что он благородный человек, а не обносок, чтоб старух обирать. К тому же тетка мне ничего плохого не сделала, и я вижу, как она убивается. Он нас обеих провел, козел этот. Как я не распознала, когда через забор жили? И планы его на жизнь идиотские. Так Лео и позволит ему обобрать тетку, деньги-то его. Не знает, с кем связался. Я вначале плакала целыми ночами, так разочаровалась, что жить не хотела. И как мне Марусю растить? Я на него хоть в этом надеялась. А теперь сделала вид, что простила. Хотя он мне противен, но я выжду момент, когда он сильнее прочувствует, и отомщу. Надо сделать, чтобы не без пользы для себя. Поэтому я притворилась, что стану ему помогать, а сама не стану, убей бог. А не получится — придушу платком, и делу конец. Ненавижу потому что.

Посреди вселенской подлости случилось одно хорошее. Один из мальчишек, помнишь, я тебе писала, которые на меня набрасывались, Костя, в меня влюбился. Павлу я каждый раз нос натягиваю: пусть со старухой живет, раз женится, а сама бегаю в сарай к Косте. И очень распрекрасно себя чувствую, что этому козлу рога наставила. Костя, кстати, предлагает пожениться, когда ему будет восемнадцать, да только это не скоро случится — он меня на полтора года младше».

Через неделю Левша уложил брата на первую операцию — восстанавливать зрение — и занялся «Старым роялем». Катя пошла на поправку, и он навестил ее как бы по просьбе Пушкина. Она теперь стала жить с матерью. Девушка была до того запугана, что не разговаривала, а только в страхе ждала, когда он уйдет. Не отвечала и смотрела с недоверием и ужасом. Он понял, что с психикой у нее не того, и, пока дело не поправится, толку не будет. Если надавить — сломается, крыша поедет. Насчет Сергея он решил вначале собрать информацию. Темная лошадка, вроде из людей Гриши-банкомата, чем занимается, неизвестно. Какая тут степень близости — непонятно. За Сережей он тщательно следил и с Банкоматом один раз его видел. Но что его решительно интересовало, так это личная жизнь Пушкина. За его бабой Левша присматривал с удовольствием. Интриговали поездки за город, где она останавливалась на даче, и на завод. Девятку она сдала, и, пока сдавала, в прокатном пункте он еще раз попытался обыскать машину. На сей раз удалось, под видом клиента он все тщательно осмотрел, но того, что искал, не нашел.

Авилов решился наконец позвонить Кате. Катя пострадала, но значит ли это, что она пострадала из-за него? Ее могли попытаться убрать как свидетеля, как соучастника. Рука тянулась к трубке и останавливалась несколько раз. Не хотелось правды. Скажет правду — и придется… Он не слышал ее голоса уже два месяца. Авилов неохотно взял трубку.

— Катюша, ничего не говори, я знаю, что подлец. Скажи только, кто это сделал?

— Саша, я это сделала сама. У меня был шприц.

— Зачем? — Он был поражен.

— Они мне все объяснили, Сережа и его дружок, чтобы я не мешала. Что ты наглый, жадный. Неправильный. Чужой. Псих. Все, что случилось с тобой, — моя вина, потому что я Сереже пересказывала, что слышала, а он переправлял дальше. Ты в больнице из-за меня. — Катя тихо заплакала. — А когда укололась, то подумала — вдруг еще успею тебя увидеть и все объяснить. Что я против тебя не злоумышляла.

— И ты из-за… из-за такого, как я, решила убить музыку?

Он не слышал, как вошла Ира, но почувствовал спиной ее взгляд. Он положил трубку и растерянно развел руками:

— Она меня любит…

— А ты ее?

— Она мне нравится.

У Иры изменилось лицо. Из смуглого мгновенно стало бледно-серым.

— Ну что ж. Желаю счастья. Мне пора к детям. Я тут задержалась.

— Я это знал. Что ты меня выкинешь на помойку, как только представится удобный случай…

Ира ушла в свою комнату. Он слышал, как она собирала вещи, и не мог пошевельнутся, уставившись в одну точку. Слишком много свалилось сразу, и на всех его не хватало. Простучали каблуки. Входная дверь захлопнулась со стуком, приговор обжалованию не подлежит. Он остался один. То две женщины, то ни одной. Где эта чертова домработница? Он посмотрел на телефон, и тот издал послушный звонок.

— Ты что? — спросила Катя. — Я не все тебе сказала. Сережа обронил, что Левша занимался твоим столом. Я тоже видела, он что-то туда ввинчивал. А потом сразу на другой день произошло несчастье с Левой. Из-за того, что это с Левой, а не с тобой, я не подумала, что это могло быть преднамеренно.

— Катя, подожди, мне звонят в дверь. — Он подтянул костыли, доковылял до двери и увидел в глазок Иру.

— Слушай, — сказал он, открыв двери, — последняя просьба. Привези домработницу, я один загнусь.

Ира посмотрела на него без особой жалости и поставила сумку на пол.

— Хорошо. В последний раз. Я вернулась, потому что забыла про это. — Она протянула ему предмет. — Это я нашла в девятке, которую брала напрокат. Я о ней забыла, а сейчас наткнулась в кармане плаща. Может, это и есть след.

— Ты… — он даже поперхнулся. — Ты настоящий сыщик. — Ира посмотрела на телефонную трубку, усмехнулась и вышла.

— Привезешь домработницу? — крикнул он вдогонку.

Она, не отвечая, нажала кнопку лифта.

— Катюша, больше так не делай. Я буду за тобой следить, пока мысленно. И… ну что мне тебя учить, только портить, но Сергею ни звука про этот разговор, а уж Якову Александровичу тем более.

Он повесил трубку. С портсигаром Левши все встало на свои места. Не хотелось бы знать такого Якова, но выбора нет. С магнитофоном, вице-губернаторской женой, Митяйкой, Гонцом, наездом на девятке… Все понятно. Только Лева выпадал. Лева за столом оказался случайно. Решили заменить его на Левшу и поручили это ему же? Видимо, так. Можно было и договориться, но это против правил. То-то Левшу корчило, когда он заявлял, что отдает дело. Левше казалось, что он блефует.

Ира ехала в Березняки, ничего не видя от слез. Она снова промахнулась, ей предпочли другую. Редкая форма женского идиотизма. Она остановилась, достала платок, вытерла слезы, заливавшие лицо, надела темные очки и увидела в зеркало то, чего совсем не ожидала. «Крайслер» цвета спелой вишни. Глаза от страха мгновенно высохли. Из ее преследователей в последний месяц остался один, зато самый жуткий. Пропал «глюк», исчез, растворившись в воздухе, гнилозубый, спросив про Пушкина. Кличка, что ли? Но бугая с тяжелым восточным лицом стало гораздо больше. Он приходил к Саше в больницу, а она не спросила, кто это был. Дура.

Ира, выехав на шоссе, переключилась на третью, «крайслер» отстал и больше не показывался. Было около девяти вечера, возвращаться назад она не собиралась. Заночует у Нюры.

Целая жизнь, ей казалось, что целая жизнь прошла за последние три месяца, и она себя не узнавала. Словно бы все произошло не с ней. Пора с этим кончать и возвращаться в отцовский дом. Погуляла девочка, и будет. Она посигналила, вышла Юля и открыла ворота. Узнав, что с утра ее увезут в город, отпросилась попрощаться с мальчиком.

Авилов не дождался их ни на этот, ни на следующий день. Он остался без ног и без рук, плохо справляясь с хозяйством. В доме кончился хлеб, он сидел на твороге и воде. Отыскал в холодильнике подсохший торт. Еще через день позвонил Гонец, и он обрадовался спасению. Гонец решил проблемы с продовольствием и был отправлен опять же в Березняки за домработницей.

Авилов решил, что Ира улетела домой, не выполнив его просьбы. В сущности, хоть и безжалостно, но она имела на это право, потому что вся та жизнь, в которую она с ним окунулась, была не для нее. Не для принцессы его юности. Он усмехнулся. Мечта для того, чтобы не даваться в руки. А то, что дается, не может называться мечтой. Пусть Ира живет в качестве мечты. Сейчас ему не до этого. Надо спасать свою шкуру, убирать Левшу. Левша пустился во все тяжкие, а он инвалид. Правда ли, что фамилия его отца Хубиев, или Гонец врет? Людей на такие дела у Пушкина нет. Разве что Комар, но он «правильный». Но жадный. Рискнуть?

Гонец вернулся к обеду с плохими вестями. Ира с Юлей выехали позавчера утром, часов в восемь. Авилов чертыхнулся, отправил Гонца за Комаром и стал размышлять, не заявить ли в милицию. Но не поминай черта к ночи… Вечером раздался междугородный звонок, и знакомый голос произнес в трубку:

— Полковник Миронов. Мне Ирину.

— Ее сейчас нет.

— С кем я разговариваю?

— Авилов моя фамилия, Юрий Максимыч.

— Не забыл. Ирина где, Саша? Три дня не звонит, этот телефон дала на крайний случай. Девчонки волнуются, мы тоже.

— Позавчера уехала к тете Нюре на дачу. Не звонила. Я ногу сломал, сам поехать не могу.

— Запиши рабочий. Если будут известия, брякни. У вас там что? Живете что ли вместе?

— Сложно сказать. Не телефонный разговор…

Бестия полковник. Все учуял. Родная милиция нас бережет.

Когда появился Комар, Авилов сообщил, что нужен Левша — живым или мертвым.

— Что по деньгам? — только и спросил Комар. Пушкин даже цыкнул, хотя Комару-то что… Не он же с Левшой семь лет оттрубил.

Когда съехала Юля, тетке Нюре совсем край пришел. При Юле Петрович так-то уж к ней не вязался, вроде стеснялся или даже побаивался косых взглядов. А Юля глазами на него сверкала — будь здоров! Сразу не понравился, как увидела, будто чуяла неладное. Но после отъезда пристал с ножом к горлу — подписывай, иначе племянника посажу. Компромат выискал, мол. Она бросилась звонить Сашке — а тот что, безногий, говорит, не смей подписывать, я его прищучу, как только встану. Но Петровичу про ноги было известно или нет, только он очень торопился и грозил, что если не по-хорошему, так по-плохому, ты, мол, все равно подпишешь, потому что рыло в пуху, все знала, преступления покрывала и плодами пользовалась. И так все тянулось и тянулось, пока он в результате ее не запер. Сделал замок в дальней комнате, на задах — кричи не докричишься, соседям объявил, что в город уехала, и посадил на хлеб и воду. А не подпишешь, говорил, сдохнешь, я с твоим паспортом зарегистрируюсь с другой. И по суду унаследую.

Так она три дня уже сидела, и конца было не видать. От нервов чирьи пошли, но тут ночью, раз — стук, бряк, под окном шорох близко, тетка Нюра давай голосить — спасите, мол, запер, а это на-ка тебе, Юлька. Юлька ее отперла тихонько и устроила побег. И не в квартиру они бежали, и даже не к Сашке, а к барыне с диковинным именем, которая их приютила. Вид у Юльки был вовсе ободранный, но дух боевой. Пили они с рыжей старой барыней винцо и обнимались. И плакали, и утешались, и музыку та пилила, и собака аж им подпевала. Балаган, да и только.

На другой день барыня Юльку замалевала, нарядила в полный камуфляж, и та куда-то отправилась. Вернулась успокоенная, краску отмыла, продуктов принесла и сызнова понеслось — вино пить, музыку пилить и собаку мучить звуками. Так каждый день, так что тетка Нюра даже и обвыклась. Хоть и беспокоилась за дачу и имущество, а все ж не в кутузке. Юлька сказала, что у Сашки была, и на Петровича управа найдется, надо только потерпеть из-за ног.

После «ксеранутых» документов домработница у Авилова из доверия вышла. Явилась она таким пугалом, что он, открывая дверь, не узнал ее, но, когда узнал, обрадовался. Историю последних событий она выпалила за пять минут.

Утром, когда они отправились в город, сломалась машина. Подъехала иномарка, предложили довезти. Ира уперлась — ни за что. Амбал здоровый, вида жуткого, загреб их насильно, как щенков, и защелкнул двери. Съехали с шоссе в заброшенную деревню, где он их позапирал поодиночке, а на какой-то там по счету день Юля расковыряла старые доски и сбежала. Плутала долго, но пришла в Березняки, где нашла пустой дом, а тетку Нюру в плену.

— Чего амбал добивался?

— От мадам я не в курсе чего, а от меня известно. Натерпелась насилия. Планида такая, — вздохнула домработница и заметила, что Лео перекосился в лице и заметно позеленел. — Выглядит он — жуть. Левой рукой все делает. А машина бордовая.

Авилов сел вызванивать Комара. У того новостей не было — Левша пропал бесследно.

— Есть два места, где он появится обязательно. Больница, там операция у Хрипуна, и кладбище, там похоронили мать, давай. — Он еще поколебался и набрал номер полковника Миронова.

— Ира пропала, — сказал он и услыхал в ответ трехэтажный мат.

Отдохнув, полковник выспросил подробности. Подробности оказались скудными. Если щадить отцовские чувства, то рассказать было нечего, кроме «куда», «зачем» и «когда».

Левша видел, как Ира выскочила из дома Пушкина с тяжелой сумкой. Вначале шла быстро, нервничала. Потом остановилась, вытащила из кармана плаща блеснувший на солнце предмет, повертела и нерешительно двинулась назад. Он развернулся, поехал за ней, и, когда она забежала в подъезд, его осенило, что это. Он рванулся следом, но она уже уехала на лифте. Он побежал вверх, перепрыгивая через три ступени, но она в это время позвонила в дверь. Дверь долго не открывали, и у него мелькнула мысль, что он успеет прихватить обоих. Но было нельзя — дневное время, много глаз, ушей.

Он вернулся в машину, раздумывая, как быть дальше, но Ира вышла, отправилась на стоянку и выехала за город. Он ехал за ней какое-то время, а потом отстал. Он знал, куда она едет, можно было не спешить и приготовиться как следует. Имея на руках такую карту, можно влиять на события. Понятно было, что она для Пушкина не шалава. Он и сам был не прочь завести такую.

Убрать Пушкина из дела руки чесались давно, но что это чревато такими последствиями, Левша не рассчитал. Он делал все в одиночку, без Левы. Не потому, что не доверял, но оберегая от последствий. С Митяйкой, которого он спровоцировал на скандал в казино, оказалось просто. Заведешь парня — завод исправно действует шесть часов. Отматерил — и готово. Но в его планы не входило получить в ответ труп, Митяйка был мастер на все руки.

Магнитофон и коробку вице-губернаторской жены он сделал сам, подразумевая неприятности для Пушкина. Не последовало ничего ни с той, ни с другой стороны, хотя и на афганцев, и на ментов он возлагал надежды. «Блюдо с начинкой» в «Старом рояле» он тоже готовил в одиночку. Сергей правильно «отвел» Пушкина, но табачник напугался и теперь просит много. Голубые все себе на уме, скользкие, за базар не отвечают, не платить — рискованно, заплатить — еще хуже.

Прыткий господин Авилов, прыткий. Приехал в больницу, посидел две минуты у Левы, тут же дела порешал, позаигрывал с Катей. Ответишь ты за свою прыть. Оставить его нищим, других интересов, кроме денег, тут не водилось. Вот когда он будет ездить на троллейбусе, Левша будет доволен.

Он усмехнулся, вспомнив подарок вице-губернаторши. В коробке все пачки денег были разложены по конвертам и подписаны: за билеты в Лондон — отдельно, за путевки в Грецию детям и бабушке — отдельно, и главное — недурная сумма за дачку. Дама решила все объехать за один день. Умно, ничего не скажешь.

Левша прошел в комнату дежурного в автомастерской, зажег настольную лампу, налил из чайника холодного крепкого чаю без сахара, выпил его с круассаном, прилег на диван и открыл роман «Финансист».

План свой он осуществил элементарно просто. Ночью во дворе поковырялся в двигателе, а потом поджидал у шоссе. Его напрягло, что Ира была не одна, но в заброшенной деревеньке удалось разместить обеих — и востроглазую телку тоже.

Ира его возбуждала, но он еще не решил окончательно, насмерть у него дуэль с Пушкиным или нет. После того как выяснилось, что к Леве Пушкин не причастен, Левша слегка отмяк. Вопрос, отошел ли Пушкин? С одной стороны, тот был равнодушнее многих и спускал на тормозах недопустимое. А с другой — заедался до остервенения на пустяк. Терпеть психа было тяжело, но Левша до поры терпел. Пока не обнаружил, что Пушкин вложился в производство. Тогда Яков повел свою игру, и Ира в ней пригодится.

Левша привез в пустой дом топчан, соорудил стол из пня и доски, открыл банку со шпротами, нарезал хлеб и помидоры, готовясь к разговору, но у пленницы вдруг вспыхнули глаза, и она, схватив банку, швырнула прямо ему в голову. Масло потекло по лицу и куртке.

— Ну и сука, — растерялся Левша.

— Подонок, — ответила та.

— Ладно. Я забираю еду.

— Забирай.

Левша смахнул еду на землю и старательно растоптал. Подобрал банку, где оставалась еще пара рыбешек и немного масла, и швырнул в Иру. На ее плаще тоже образовалось жирное пятно. Она опустила глаза, поняв, что церемониться с ней не будут.

— Девочка, — немного помолчав, спросил Левша, — ты кем хочешь быть, когда вырастешь? Верни-ка мой портсигар. — Он протянул руку.

— У меня его нет.

— Потеряла? Двойка. Очень плохо. Вещь дорогая. Фамильная ценность.

Ира наконец начала соображать, что к чему.

— Я его оставила. В одном месте.

— И место это плохое, и по хозяину тюрьма плачет. Но лично вы, вы лично, — подчеркнул Левша, — меня не раздражаете. Совсем другой человек меня раздражает, а вы нет, вы мне просто путаетесь под ногами, и я вас изолировал. На время.

— Мне срочно надо в Ейск. — Ира сердито выстрелила глазищами.

— Зачем так далеко?

— Я там живу. Портсигара у меня нет. Зря тратите время.

— А жаль.

Побеседовав с одной, он оттягивался с другой, помоложе, и, судя по тому, как эта свиноматка бодро скакала, ей это было не в лом. Такое вышло распределение функций. Левша никуда не спешил. Пушкин еще месяц прохромает, значит, есть время все обдумать обстоятельно.

Иру он наказал. Запер на сутки, ставни на засовах. Когда вернулся, она обрадовалась свету, еде и человеческому голосу. Первый день был забыт. Постепенно она к нему привыкла и разговаривала много и охотно, совершенно не интересуясь слушателем. Говорила, просто потому что нужны были уши. Может, ей и глухой бы сгодился, но Левша был само внимание. Они даже пару раз выпили, когда он привозил шашлыки из придорожного ресторана. Ира рассуждала о себе, о том, что жизнь зашла в тупик, и сетовала, что Саша, на которого надеялась, загрузил своими проблемами. Левша подумывал предложить ей сделку: он держит ее, грубо говоря, в заложницах и одновременно распутывает историю с пропавшим мужем. Можно съездить в Ейск вместе. Отчего не помочь красивой женщине?

Ира призналась, что ей с ним проще, чем с Пушкиным: привыкла к мужу, который старше. Выяснилось, что Левша и ее исчезнувший супруг одного года рождения. «Оба змеи», — усмехнулась Ира и принялась гордо курить. На ее вопрос, какого рода у них отношения с Авиловым, Левша ответил — конкурентного, бросив на нее взгляд, на который она ответила прямым, не смущающимся взглядом. Она, видимо, полагала, что и он спросит о том же, но он не спросил.

И хотя в ее поведении присутствовал оттенок невроза, загнанного вглубь ожесточения, Левша видел, что эту девушку трудно сломать. Характер у нее был, это несомненно. Однажды заметила, что заключение считает отпуском. Левша улыбнулся и протопил вечером избу. В общем, он ждал, пока созреет Пушкин, решив предложить ему обмен. Хотя отдавать не хотелось — самому нравилась.

Но тут сбежала веселая свиноматка. Настоящая свинья — подрыла бревна и утекла. Левша перевез Иру в гостиницу, пообещав в ближайшие дни купить билеты в Ейск. К Пушкину она возвращаться не собиралась.

Глава 12
В городе у моря

Авилов доковылял до комнаты домработницы и обнаружил на стене Леонардо ди Каприо — в волосах красовались рога, глаза и губы подведены ярко-синим, один зуб черный, из ушей, как кишки, лезли цветы. Лео зловеще улыбался лицом трансвестита. Авилов хохотнул. Зазвонил телефон.

— Полковник Миронов.

— Слушаю вас, Юрий Максимыч.

— Ира вернулась. Все в порядке.

— Уф-ф, гора с плеч. Можно с ней переговорить? Ира?

— Да Саша. — Его резанул спокойный голос.

— Я думал, тебя похитили.

— Так оно и есть. Но все закончилось удачно.

— Когда ты вернешься?

— Никогда.

— Ты так решила? Печально. Ты оставила сумку с вещами.

— Как-нибудь передашь с оказией. Может, тетя Нюра поедет.

— Это все, что ты имеешь мне сказать?

— А ты рассчитывал на большее?

— Ты нашла мужа?

— Нет необходимости.

— Ты очень ревнивая, Ирка. Собственница.

— Какая есть, что ж теперь рассуждать.

— Прости за любопытство, а тот, кто тебя украл…

— Я ничего о нем не знаю, — перебила она. — Если он тебе нужен, с ним и поговори.

— Предложение, конечно, интересное, — хмыкнул Авилов, — хотелось бы внедрить в жизнь. Если как-нибудь, ну там случайно, он тебя снова украдет, передай поклон от Пушкина.

— Как только украдет, непременно передам.

— Пока, любимая, не злись, ты же знаешь, я твой до конца.

— Играй в свои игры, мальчик, а меня не впутывай.

— Что бы ты понимала в играх… Игрок — только тот, кто играет смеясь. Самое главное — носить внутри смех, а с этим проблем нет. Проблемы с тем, Ира, чтобы хоть к чему-то отнестись серьезно. Я на тебя надеялся…

Он нажал кнопку первым, оборвав сам себя. Хватит этих песен… Неужели Ирка спелась с Левшой? Неисповедимы пути господни. И как же это произошло, интересно? Похитив Иру, Левша ни в коем случае не должен был выпустить ее из рук, она его единственная защита. А Ира как ни в чем ни бывало улетела домой, под крыло к полковнику. Ей удалось обмануть Левшу? Или все же спелись? Это было бы чересчур. Отдать дело, отдать девушку идефикс и три месяца по его милости проваляться без ног. Это слишком. Он задумался об Ире — даже не позвонила, и если бы не полковник…

Они прилетели с Яковом в Ейск, и дела завертелись. В городе с ней здоровались, на набережной улыбались.

Две недели, пролетевшие как один день, оказались для них благоприятными. Днем они занимались делами, а вечерами шли в «Приют рыбака», где на окнах висели сети и жарили угрей на углях, а парни в сомбреро пели под гитару «Бэса, бэса мэ мучо…». Потом гуляли по набережной под огромной низкой луной, дышали запахом моря. Уходили далеко от пляжей, туда, где начинались строительные вагончики, деревья, тропинки среди камней. Южное небо светилось, как бархат ювелирной витрины, голоса людей оставались все дальше. Яков держал руку у ней на плече. Они столько времени провели вместе, что Ира сжилась со своим тюремщиком, точно забыла о том, что сидела под замком, а он ей не напоминал.

— Хотите, сходим в казино? — предлагал Яков.

— Нет. Не хочу.

— Почему?

— Не люблю проигрывать. Страшно злюсь.

— Кто же любит? Никто не любит.

— Не могу смириться.

— Гордыня? — Он усмехнулся. — Знакомо. Приходится тренироваться, чтобы выложить все, что есть, и начать сначала.

— Лучше не терять.

— Так не бывает. Чтобы получить большее, нужно уметь поступиться меньшим.

— А нельзя обойтись без этого?

— Вряд ли. Если живешь, как трава, то все растратишь: и силы, и зубы, и желания. А если совершаешь действия, то можно кое-что и получить.

— Например, костыли.

— Или банкой шпротов в лоб. — Они улыбнулись.

— Это как на дороге, — заметил Яков. — Если обоюдка, то виноват тот, кто совершал маневр. Виноват — плати.

— Это еще что! Бывает и маневра не совершал, а платишь. Вот что обидно.

— Об этом и речь. И так обидно, и по-другому обидно, женись или не женись, ты все равно раскаешься, но я предпочитаю, если жалеть, то о сделанном… А если вы о себе говорите, то отель строил ваш муж, он совершил маневр и все потерял, так и не берите на себя чужую неудачу. — Они молчали, под ногами тяжело раздвигался песок. — Хочется плавать, но прохладно. Не люблю осень.!. В детстве я много плавал, потому что врачи советовали разгружать позвоночник. У меня тяжелая голова, и вообще кости тяжелые. Когда я был худым подростком, мои приятели найдут толстяка и говорят: «Спорим, он весит больше тебя». Никто не верил, все проигрывали.

— Мне кажется, вы говорите намеками… Например, про тяжелую голову и кости.

— Это не намек. Чистая правда. Ложитесь.

— В смысле?

— В прямом. На песок.

— Зачем?

— Чтобы проверить. — Ира засмеялась. — Потому что я тяжелый, я не люблю слабых женщин. Слабых и трусливых…

Она посмотрела с интересом. Яков ее не раздражал, не мучил проблемами, как Сашка, точно у него их не было, а занимался ее делами. Как-то незаметно произошла подмена: вместо того чтобы искать Алексея, они занялись отелем, редко вспоминая бывшего владельца.

Ира переводила документы Алексея на отца. Так потребовал полковник, кратко сказав — нужно. Нужно и все. Может быть, это важно для его репутации? Ира делала, что велели, не особенно задумываясь. Но Яков задумывался. Спустя несколько дней он начал задавать вопросы. Откуда известно, что это зона осыпания, где написано, что отель «поедет»? А вдруг это преднамеренные слухи, и он не «поедет»? Ира задала вопросы отцу, а он в ответ усмехнулся: «Не исключено». Еще через неделю Яков нанял экспертов и принес заключение — осыпания не предвидится. Черным по белому. Ира, не веря глазам, уставилась на бумагу. А что же Алексей, он что, не мог проверить?

— Ирина, — перебил ее мысли Яков, — я тут как-то наблюдал вашу прогулку с детьми в сопровождении персоны демонической наружности.

— Что такое? — удивилась Ира.

— Вас сопровождал человек весьма неординарного вида.

— Это мой папа, полковник.

— Из органов?

— Ну да.

Левша потер лоб:

— Женщины — загадочные существа. Не могу постигнуть. Как это вы, столько о себе рассказав, главное-то и утаили?

— Что вы имеете в виду?

— Полковника, конечно, что ж еще. Спросите, каковы его планы насчет отеля, любопытно будет узнать.

— А они и так известны. Он и раньше толковал, что берег нужно укрепить и достроить отель. Он бы и сам взялся, если б были деньги.

— Бедный ваш супруг…

— Вы опять на что-то намекаете? — возмутилась Ира.

— Да так, это к слову. Но он ведь и вправду не богат? Вы еще хотите с ним встретиться? Если к тому времени полковник найдет деньги и отель начнет приносить прибыль, эта встреча покажется вашему супругу обидной с экономической точки зрения.

— По-моему, это какое-то обвинение в адрес папы.

— Да нет, собственно, я так. А вот интересно, если бы вам пришлось выбирать, с кем жить — с мужем или с отцом, то каков был бы ваш выбор?

Ира задумалась.

— Вы это серьезно?

— Как вам сказать? Женщины — существа непостижимые, но раз уж нас свела судьба, хотелось бы иметь кой-какие данные. Воспользовавшись представившимся случаем. Но вы можете не отвечать, если затрудняетесь.

— Я бы выбрала мужа, — Ира вздохнула о невозможном.

— А скажем, если бы пришлось выбирать между состоятельным отцом и бедным мужем, решение было бы тем же?

— По-моему, вы пытаетесь меня разоблачать.

— Нет, но на здравую голову мне кажется, что процентов восемьдесят леди предпочли бы состоятельного отца бедному мужу. И только самые… даже не знаю, как и назвать-то — сексуальные, что ли, а может быть, среди них попалась бы пара романтических существ, поступили бы иначе. Вы же не из их числа? Вы-то, насколько я могу судить, человек здравомыслящий. Или я не прав?

— Стараюсь произвести такое впечатление, — улыбнулась Ира. — А что, это плохо?

— Ничуть. У женщин свои способы выживать. Кто их осудит? Тем более, вы из тех, кому все прощают.

— Я вам нравлюсь? — заинтересовалась Ира.

— Не то слово, — вздохнул тюремщик и повторил: — Не то слово. Вы не представляете власти, которой обладаете.

— Так что ж вас останавливает? — спросила Ира, веселясь уже от души.

— Это и останавливает. Я не Пушкин, не самонадеянный юнец.

— Очень серьезное препятствие, — хмыкнула Ира. — А мне что делать? Жениться на мне кто, Пушкин будет? А как с ним жить? Пробовала — не получается! Он занят собой, своими темными делишками, своими девушками… Играми. — Ира неожиданно разозлилась. — А нормальные люди от меня шарахаются. И муж сбежал.

— Не смотрите на меня так грозно. Я бы не сбежал. Мне отсюда не хочется уезжать. Если бы не брат, я бы, пожалуй, остался. Завел бы себе фотоателье.

— Фотоателье? — Ира удивилась. — Почему фотоателье?

— Увесил бы его вашими снимками, сидел, щурился на солнце, курил и любовался. Увы, портсигар утрачен.

— С этого места, если можно, поподробнее. Портсигар я нашла в машине, которая покалечила Сашу.

Левша поднял голову и нагло усмехнулся ей в лицо:

— Как это нежно звучит — Саша… Погуляем еще? Не надо ничего смешивать, это не винегрет. Тут проблемы, они не для нежных ушей, о портсигаре лучше забыть, — он встал и положил ей не плечо руку с темными волосками на тыльной стороне. — Что можно хотеть от жизни, живя у моря? Если б я здесь родился, то никогда бы не уехал.

— Если родился у моря, хочешь только одного — уехать от моря, — отрезала Ира. — Все бегут отсюда в большие города, все девушки мечтают только об одном — чтобы их увезли подальше. Море тянет в бесконечность.

— И вас тоже?

— Я же не девушка.

Они гуляли у самой кромки, по песку. К ним подошла чайка, посмотрела выпуклым, как бусина, глазом. Потом крикнула резким требовательным голосом, но, ничего не добившись, улетела. Море штормило, небо потемнело, точно сердилось.

Левше крайне нравилась Ира, но Лева, как Лева один? А каков полковник? Старая гвардия не ржавеет, хотя, Левша усмехнулся, полковник ненамного его старше. Если бы у меня была такая дочь, подумалось ему, я бы тоже держал ее к себе поближе. Бесконечно можно любоваться. Уж на что Пушкин бревно, и тот срезался. А полковник из тех, кто при любом режиме живет неплохо. Себе на уме и разворотлив. Матершинник, наверное.

Письмо № 12.

«Здравствуй, Танюша. Давно тебе не писала — нечем похвастать. Жизнь въехала в мрачную колею. Злодей моей жизни поправился, разгуливает уже с тросточкой. Щенок неизвестной породы вырос в волкодава, жрет непомерно, уши пол метут. На улице не могу удержать, вырывается — и ну гонять бомжей от помойки. Распакует помойку, раскидает, потом звонят из ЖЭУ — уймите чертову собаку, во дворе из-за нее грязь, дети рыдают от страха. Я замучилась кости с базара таскать.

Тетка Нюра переехала в город, в Березняки ни ногой, замуж передумала. Что делает подлец Павел Иванович, мне неизвестно и не интересуюсь, это теперь по части Лео. Пусть он отстаивает имущество и тетушкину честь. Иногда, очень редко, я встречаюсь с Костей, помнишь деревенского насильника? — такой славный оказался — мы ходим в павильон на улице Мира пить пиво. Жаль, кончился дачный сезон, встречаться негде, в павильоне становится все холоднее, и пиво не веселит. Вначале бегаешь в туалет, потом спать хочется. Мадам пропала без вести. Лео, мне кажется, по ней тоскует. Бродит, точно чего потерял. Зажимательным платком не интересуется, вечерами из дому ни ногой, телевизор смотрит и разговаривает по телефону с Катей. Это его новая симпатия взамен мадам.

Единственное хорошо — скоро приезжает на гастроли Валерий Леонтьев. И приобретенная противозаконным путем вязальная машина работает отлично. Я связала Марусе пальтишко и пришила к нему ватин, а также шапочку и варежки. Взялась за свой гардероб, но Лео меня бесит. Что ни надену — крякает, как старый пень: „Ну ты даешь, Хрюша. Еще колпак — и в цирк на арену“. Надоели мне его хаханьки, мочи нет, а другой работы не предвидится, нет больше надежды на подлеца Павла Ивановича. Что делать в этом застенке жизни, не знаю. Может, соблазнить Лео? Да отправит на панель или воровать, я уж его представляю, что это за птица. А ведь хочется всерьез, по-настоящему, как было с Павлом, пока он не обернулся подлецом. Как так люди перелицовываются, то туда, то сюда, уму недостижимо!

Вчера стряпала пельмени, потому что приходила в гости Катя, а Лео самолично изволил мне помогать, сочни раскатывал и шутки шутил. Я даже слегка пококетничала. Вот может же, если захочет, быть человеком. Катя славная девушка, не надменная, вся взъерошенная, как птичка. Пришла с гитарой и пела старинные песни. Ой, как поет, как Елена Камбурова, сразу задумаешься и не можешь в себя прийти. Она влюблена в Лео и, когда уходила, поцеловала ему руку, как господину. Подлец смутился. За что его женщины любят, не пойму, он бесчеловечный, уж я-то на своей шкуре попробовала. Один раз чуть пальцы мне не переломал за свои документы. Он только с виду галантерейный, а внутри — гестапо. Избить ногами собаку — ни разу не задумается, это ему нормально.

Догадываюсь я, чем он сейчас занят: Павлу Ивановичу как жениху хочет руки выкрутить, да того, видно, след простыл. Что это, Таня, за фокус такой? Я обратила внимание, что если Лео готовит западню Павлу, то подлеца жалко. Хотя что мне до него? Видно, это остатки любви меня мучают, не могу забыть… Я всегда была от него в психологической зависимости, ничего не поделаешь, даже в книге гороскопов черным по белому написано: „Трудно придется свинье, если она попадет в лапы змее“. Это про нас с подлецом, я же по году свинья. Вот так и живем, чужой хлеб жуем, а перспектив в жизни не предвидится. Пока, Танюша, пиши, очень жду. Твоя Юля».

Наконец объявился Комар с известием, что Левши нет в городе. Авилов с грустью подумал об Ире. А вдруг? Зато на сцене объявился неизвестный субъект, который давно интересуется Пушкиным и скупает информацию. Его видел Сергей из «Старого рояля». Авилов съездил в ресторан и получил невнятное описание: среднего роста, лет сорока, худой, русоволосый. Заходит редко.

— Позвонишь, когда появится, — наказал Пушкин.

Через неделю Сергей позвонил, и Пушкин собрался за считанные минуты, по дороге вызвонив Комара. Сергей помог выманить клиента из-за столика, а они дожидались в пустой кухне. Клиента застегнули, отвезли в подвал к Комару и приступили к вопросам. Тип оказался упрям донельзя и ожесточенно сопротивлялся.

Авилов, внезапно заскучав, поехал домой, поручив его Комару, и, лишь хорошо выспавшись, понял, что, пожалуй, напрасно. Во-первых, Комар садист, во-вторых, вдруг клиент знает больше Комара? Это будет лишнее. Обо что обопрешься, в то и провалишься. Доверять Комару не входило в его планы. С утра он поспешил в подвал, но за ночь ничего особенного не произошло. Лицо клиента опухло, было в подтеках, но все, чем тот интересовался, касалось «Римека». Кто-то собирается банкротить предприятие, а кто и зачем — неизвестно, заказали собрать информацию в месячный срок. Ну и пусть сидит, пока срок не подойдет, тогда выйдем на заказчика.

Кому нужно банкротить «Римек» и каким способом? Рыба не велика, собачья чушь какая-то. Еще один претендент на руку и сердце. Авилов позванивал тетке, время от времени интересуясь ее женихом, но тот со времени ее побега из домашней тюрьмы как в воду канул. Не захотел иметь дело с племянником. Предпочел скрыться. Тетка отвечать на такие вопросы не любила, считая издевательством любые напоминания о Петровиче.

Дела «Римека» после взбучек налоговиков поправлялись, ничего криминального не нашли, так, обычные нарушения финансовой дисциплины. Прибыль, пока небольшая, шла постоянно, и Авилов скучал. Без Левши, без Иры, без теткиного «жениха». Катя ушла из ресторана, давала уроки музыки на дому и часто болела, ходила к психиатру, видела кошмары. Авилов подумывал, не предложить ли ей жить вместе: недолгое житье с Ирой вдохновило на брачные подвиги, но что-то останавливало, Катины страхи, наверное. Она иногда смотрела на него взглядом загнанного животного. С Сергеем она рассталась, проблемы со «Старым роялем» рассосались сами с того момента, как исчез Левша. Авилов перестал туда ходить. Пару раз навещал Хрипуна, зрение в глазном центре восстановили, но вид был убойный, глядеть не хотелось, отворачиваться нельзя. О Левше Хрипун сам спросил у Пушкина, а тот пожал плечами. У Левы с его уродством одна надежда была на брата, а тот исчез.

Автомобильный бизнес приказал долго жить. Людей не осталось, не было Левши. В городе появились гастролеры, но Авилова это уже не касалось. Скука наступила страшная. Один какой-то банкротчик и то сомнительный. Дурак, наверное. Звонил Гонец и спрашивал насчет «нормальной» работы, Пушкин хотел направить его в «Римек», но передумал — вдруг сболтнет чего. Обойдется, спаситель хренов.

У Пушкина было странное чувство, что вдохновение покинуло его, что муза больше не улыбнется опасно-порочной улыбкой и не поманит к дальним берегам. Уже лежал прочный декабрьский снег, и домработница обрядилась в сумасшедшее одеяние из ниток, а тоска не проходила. Он стал ездить каждый день на работу и даже втянулся в это занятие, а однажды купил себе галстук в «Парижской моде» и съездил в Элит-клуб. Заведение для пижонов, все в зеркальных осколках, где небезызвестный Толстяк громовым голосом поносил официантов за отсутствие авокадо. Женская половина, как всегда, отметила его присутствие ужимками, Авилов, дозируя ответные взгляды, умилялся — какие флаконы!

Комару надоел молчаливый хрен из подвала, с которым Пушкин требовал обращаться аккуратно, как с последней любовью, и он его всучивал Пушкину каждый день, а тот не хотел брать — некуда. Оказалось, что Комара напрягает кормить заключенного, и Пушкин предложил услуги домработницы. Сколько раз она устраивала ему сюрпризы, а он продолжал давать поручения как ни в чем ни бывало. Раз и навсегда решил, что дурища, и обращался соответственно, забыв, как в юности быстро обучаются, особенно плохому. Он еще продолжал, скучая, думать о тех пустяках, на которых держится житейское счастье, например о глуповатом кураже, без которого он сам не свой, тюфяк без пружины, или, к примеру, о девушке идефикс, в отсутствие которой все теряет смысл, а события уже начали закручиваться. Но он пока не знал об этом.

Письмо № 13.

«Иногда, Танюша, я кажусь себе умной. Например, мои худшие ожидания насчет Лео подтвердились. Он настоящий бандит. У него есть… даже и не знаю, как сказать-то тебе… Ну ладно, что уж, буду называть все своими именами, только пусть останется между нами, хорошо? У него есть тюрьма, где он держит людей, как зверей в клетке. И надо, чтобы я относила еду и оставляла в предбаннике, а потом возвращала ключ, а на следующий день забирала грязную посуду. Я два дня носила еду, а на третий на тарелке, под объедками, было накарябано „помоги“. Меня как по сердцу ножом полоснуло. Что ты об этом думаешь? Тарелку я разбила, а еду принесла в другой. Слышала, как кто-то внутри ходит. Дверь, хоть и железная, но неплотная, звуки слышно через боковую щель у петель. Плотная та, что снаружи, от которой я ключ сдаю. Уже две ночи плохо сплю. Думаю, что вдруг я у кого-то последняя надежда. Даже если там, внутри, жулик, то все равно жалко оставлять его душегубу. А если это ни в чем не повинный человек? Ну а с другой стороны, как ему помочь? Сразу все на кого подумают? Лео и разбираться не станет, сразу меня на куски растерзает. Тут сто раз подумаешь, прежде чем доброе дело совершить, потому что у них все навыворот. Но пока я раздумывала и терзалась, что-то случилось. Может, они его даже и выпустили. Я это поняла, потому что через два дня еду носить не понадобилось. Тут я немного даже опечалилась, что все быстро кончилось, а кто там был, я даже не знаю. Боюсь, что не узнаю никогда. Кто-нибудь типа Гоши из ресторана, но хотелось бы взглянуть хоть одним глазом…»

Глава 13
Встреча

Юрий Максимович собирался на вечернюю прогулку с девочками. Застегнул на них куртки, прихватил мяч, и отправились на поле. Девчонки радовались в предвкушении игры. Одна дочь, поздний ребенок, две внучки, ни одного парня, да вроде и не надо, девки душевней. Дошли до поля, сняли куртки, пробежали три круга, сделали разминку. Дашка отправилась на ворота. Тут Юрий Максимович увидел человека за ограждением и, отряхнув руки, испачканные о мяч, скомандовал: «Продолжайте без меня». Подошел и, не здороваясь, повернул спиной к полю и повел в сторону кустов, чтобы девочки не видели.

— Ну? — спросил вместо приветствия. — Зачем явился? Чего нужно?

— Деньги.

— Да ну?

— Можно продать оборудование. За недопоставки по оплаченным счетам пусть рассчитаются. Документы у Иры? — Собеседник полковника хмурился и прятал глаза.

— Забудь.

— Нужны деньги.

— Забудь, я сказал.

— Если не договоримся, придется дергать Ирину, а не хотелось бы. Лучше решить между нами.

— Ирина к бумагам отношения не имеет. Я все перевел на себя, так что бесполезно.

— Но это мои деньги, я вкалывал десять лет.

— Пойдет в счет алиментов.

— Не жирно? — собеседник оскалился, блеснул золотой зуб. Уже начинало темнеть, и в сумерках стало заметней, как он изменился за недолгое время, черты лица стали резче, злей.

— А не жирно иметь молодую жену и спать с шалавой? Ты, кажется, утоп? Вот и плыви дальше, утопленник.

— Верните деньги по-хорошему, Юрий Максимыч. Я про ваши делишки много знаю.

— А паспорт есть у тебя права качать? Ты в розыске, не забывай. Либо как труп, либо как жулик. Возникнешь — превратишься в то или другое. К Ире не подходи, не советую. Даю сутки, и чтобы завтра к вечеру тебя в городе не было, понял, зятек?

— Вернете деньги, уеду.

— Расти твоих детей, содержи твою жену и еще верни деньги? Много хочешь. Катись отсюда, увижу еще раз — по-другому поговорим. Козел.

Полковник повернулся и пошел на поле, подергивая шеей. Распсиховался. Свистнул девчонок и тщательно обойдя кусты, где оставил их отца, повел домой.

— Деда, деда, — всю дорогу поднывала Дашка. — Отпусти руку, больно же.

А Сашка забегала вперед и заглядывала в лицо, силясь в сумерках определить выражение. Девчонки все-таки. Чуткие созданья. Сволочь редкая, изумлялся полковник, через тестя все поимел, завел девку, бросил семью и явился как ни в чем не бывало — подайте мне мои деньги. Сейчас вынесем и подадим на подносе с хлебом-солью. Мудаку этому.

Прошла еще неделя, и Ире снова начал мерещиться Алексей. В городе все напоминало о нем, но до поры она держала себя в руках, а потом то тут, то там, внезапно оглянувшись, замечала знакомый силуэт. Но ее мучили сомнения — Алексей ли это, преследователь был похож и не похож. Она все время была настороже, держала очки наготове и даже продумывала, что скажет, когда они наконец столкнутся лицом к лицу, ведь город маленький, когда-то это должно было произойти.

Но все произошло так внезапно, что приготовленные речи не пригодились. Неожиданно хлынул ливень, она забежала под крышу ближайшего кафе и столкнулась с ним грудью: он пытался выйти и приготовил зонт. Ира буквально вдавила его обратно и усадила за стол. Он сел, прикрыв глаза рукой, потом принес коньяк себе и ей и закурил.

— Ты не утонул, — сообщила ему Ира. Слов у нее было так много, точно копила годами, но все вместе, торопясь вырваться на волю, они мешали друг другу и выцеживались еле-еле, по одному. — Как твоя жена предупреждала, ты просто сбежал, чтобы не объясняться. Не получится. Я имею право, я мать, я долго жила с тобой. Изволь объяснить мне, что произошло, и могу ли я после всего считать себя свободной.

— Можешь.

Ответ был исчерпывающим, и Ира поняла, что она хотела услышать все что угодно, только не это. Перед ней сидел смертельно усталый неудачник с седой шевелюрой и черной щетиной на щеках. Левый глаз у него дергался, под правым желтело пятно. Он казался незнакомцем, элегантным замученным незнакомцем.

— Алеша, — жалобно попросила она. Ее бросало из стороны в сторону, то в жар, то в холод. Казалось, что вся жизнь поставлена на карту и решится сейчас, в ближайшие пятнадцать минут от одного его слова. — Давай забудем, начнем сначала.

— Все будет так же. Повторится.

— Но что же мне делать? — Она вдохнула. — Я не могу без тебя.

— Можешь. Ты жива, сидишь передо мной. Уже почти год, как мы расстались, а ты жива и хорошо выглядишь. Ты чем-то занята. Ты не сидишь на берегу и не ждешь, когда вынесет мое тело. Я всегда знал, что мир для тебя не перевернется, если я исчезну. В дочерях военных есть что-то твердокаменное. Ты не можешь без меня, а я не могу с тобой. Кроме того, вы меня ограбили, как обыкновенные воры, — он скривился. — Ты и твой отец, который считает, что он всегда прав. Он продолжает присваивать заработанное мной, ты же на это спокойно взираешь. Никто не обгонит тебя в равнодушии. Может, и была в тебе душа, но ты за ней не ухаживала так, как за ногтями. Маникюр и педикюр все затмили. — Он усмехнулся. — Любая девчонка даст тебе сто очков вперед.

— Ах да, как я забыла о девчонке!

— Когда дела идут нормально, еще можно жить с нелюбящей женщиной, но если ты не на коне, такая не простит. Я доходил до ненависти, обслуживая тебя. Что может быть тягостней красавицы в доме, твердо знающей, что она красавица. Мне хотелось бы жить с простой женщиной в простом доме на морском берегу и никогда тебя не видеть. Может, вы хотя бы вернете мне деньги? Мне много не надо. Только достойно встретить старость, — он снова усмехнулся.

— Достойно встретить старость с девчонкой не получится.

— Если ты вернешь деньги, я смогу тебя хотя бы уважать.

Он поднялся, Ира осталась сидеть, ослепшая и оглохшая. Еще час или больше, не замечая времени, она бродила по улицам, то спускаясь к морю, то, скрываясь от ветра, поднималась по ступеням в узкие городские улицы, отвечая на приветствия и не узнавая тех, с кем здоровалась. Потом, издрогнув, сидела в кафе, грея руки о чашку чая и уставясь в стену.

Все это время, занимаясь чем угодно, она продолжала жить с ним. Ерунда, вместе вы или нет, важно лишь то, с кем ты живешь внутренней жизнью. Несправедливый упрек — что она не умерла, не стоит на берегу, ожидая, когда вынесет его тело. Она никуда и не уходила с этого берега, она стоит и простоит там еще много времени, но это внутри. А внешне она занимается обычными делами: готовит обеды, гладит девочкам платья и завязывает банты. Только душа ее стоит на берегу и смотрит в море.

Все-таки это не обстоятельства, не Сашкино вмешательство, на что она в глубине души надеялась. Ее отвергли, с ней не захотели жить, случилось то, во что не хотела верить. Как с этим поступать, она не знала. Чувство Алексея, если и было, то ушло, а было ли оно? Может быть, их брак был сделкой, обычной сделкой с обеих сторон? Тогда что произошло сейчас? Она влюбилась в своего мужа, когда он ее оставил, а он влюбился в другую? Прав Яков — проигрывать надо уметь…

Все поставить, все проиграть, все начать сначала, по-другому. Но по-другому она не хотела! Хотела только так, как было раньше… Как могло произойти, что он ее ненавидел, а она не чувствовала? Не знала ничего другого, думала, что у всех так? Но у всех было гораздо хуже, много хуже. Они были парой. Никому из приятелей Алексея даже в голову не приходило с ней флиртовать. Все исчерпывалось словом «жена». Вместе у них все получалось слаженно, будто они вместе выросли, были братом и сестрой… Но его экс-жена твердила, что и у нее до поры до времени все шло замечательно… Просто раз в сколько-то лет Алексей меняет все — дом, дело, женщину…

Она только и заметила в нем, что новую манеру сидеть. Это появилось в последние полгода. Он сидел не спокойно, а словно готовясь в любой момент сорваться с места. Словно бы его тянули на веревке вон из ее жизни. Да, в сущности, так оно, наверное, и было. Он захотел бежать, тогда и появилась девчонка, тогда же «поехал» отель, тогда же она нашла отметки в календаре и взбунтовалась… Он все решил в одиночку. Чтобы все уничтожить, достаточно и одного человека. Это чтобы жить вместе, нужны двое, а тут достаточно и одного. И ничего не поделать. Легче заставить себя полюбить того, кто смотрит на тебя с восхищением, чем добиться взаимности того, кто отвернулся. Здесь придется смириться. Выбора нет. Никто не умирал от того, что его покинули, кроме героев романов. Но всякий хоть раз мучился. Ведь он — она поняла это вдруг — он оставит и девчонку! Он спринтер, а не стайер. Пробегает свою дистанцию и падает. Как жалко, что они не совпали. Как жаль, что он добежал до финиша, а она нет! Она потратила на него мало, а он все, теперь у нее осталось лишнее. И оно мучает. Он вычерпал все до дна, когда она созрела, чтобы любить…

Не меньше ее задело обвинение, что они с отцом его обокрали. Только этого не хватало.

Дома она, уложив девочек, зазвала отца в кухню и прикрыла за собой дверь.

— Как дела с отелем?

— Неплохо. Подлежит достройке, но на всякий случай надо укрепить фундамент. А с чего вдруг ты заинтересовалась отелем?

— Надо вернуть Алексею то, что он вложил.

— Чтобы он профукал с малолеткой, — буркнул полковник. — Шиш два! Я ему содействовал, без меня он бы не получил ни клочка земли. Он тут кто? Иногородний. Вышел из доверия — иди, откуда пришел.

— Папа. Нельзя оставлять человека без куска. Любой ожесточится. Оторвется он не на тебе, на мне.

— Он тебе угрожал? — Юрий Максимович достал сигареты и выложил на стол.

— Нет. Нам в этом городе жить.

— Я его выкурю отсюда, и все дела.

— А рассчитаться с ним мы не можем?

— Незачем. Тебе девчонок растить, деньги пригодятся. — Он потрогал пачку, вытащил сигарету наполовину и полюбовался. Он позволял себе три штуки в день и потому оттягивал удовольствие.

— Смотри, взбесится, может стать неосторожен.

— С каких это пор ты стала такая пуганая? Темнишь что-то. Мне его бояться смешно, у нас весовые категории разные. Взбесится — еще лучше. Нечего тут вилять, сказано-сделано. Его права морально сомнительны, юридически он мертвец. Сообразит, не сумасшедший же. И тебя не пойму, зачем отдавать свое какой-то соплюхе?

— Но Алексей все-таки мне муж, я привыкла с ним считаться.

— Бросай эту привычку. Пора думать о себе, детях и престарелых родителях. А мужик всегда пристроится, тем более этот. Непропащий. Всех обвел и денег требует.

— Откуда ты знаешь, что он требует? Ты же его не видел.

— Почему? Видел. Он переговоры со мной провел, чтоб с тобой не встречаться. Зря ты, Ириша, о нем печешься. Ты и девчонки для него — никто. Он знать вас не хочет, не заикнулся ни разу. Только о деньгах. — Юрий Максимович наконец зажег сигарету, затянулся и внимательно посмотрел на дочь. — Я вот чему удивляюсь: скоро полтинник, а выглядит потрепанным юношей и ведет себя, как маменькин сынок. Пока получалось с моей помощью зарабатывать, смирно жил, а как дела пошли под откос — смотался. Даже если он к тебе придет и в ногах будет валяться, такое не прощают.

— Прощают и не такое, — отрезала Ира. — Прощают детей на стороне, трепки, синяки, нищету и все остальное. Было бы желание.

— Да бабье вообще жалостливое. Вон и с бомжами живут, да только зачем это тебе-то надо? Бросай ты это барахло. Сашка Авилов, и тот лучше, хоть и бандит. — Юрий Максимович усмехнулся, что-то припомнив.

— Почему бандит? — изумилась Ира. — Он подержанными автомобилями торгует.

— Которые сам угнал.

Ира не нашлась что ответить, растерялась, внезапно поняв, что атмосфера в Сашином доме и есть, видимо, напряжение, которое испытывает живущий вне закона. Он всегда под прицелом. Оттого ее и мучили «глюки»-преследователи, что жила с бандитом. Надо будет расспросить Якова, что у него за связи с Сашей.

Все-таки она не понимает главного в этих людях. Внешне они такие, как все, но Яков, человек во всех смыслах приятный, может затолкать в машину и держать взаперти женщин. А история с портсигаром? Ясно, что он принадлежит покушавшемуся на Сашку. Или его соучастнику. Но представить, что это Яков, она не может, убийство с ним не совмещается. Слишком хорошо она думает о людях, и такое просто не лезет в голову. Воображения не хватает. Что касается мелочей, она разбирается быстро, заподозрить в подслушивании чужую домработницу легко, но чем симпатичней человек, тем безоговорочней она ему доверяет. Что за кретинизм? Если он хорошо относится к ней лично, то это не означает, что он не может быть убийцей.

Как, например, общаться с Яковом, если знать про портсигар? А она знает и продолжает напропалую кокетничать. А если представить себе, что интересы их разошлись, тогда тот же Яков, не дрогнув, сшибет ее на дороге? Как жить, если так думать о людях? Но ведь Алексей показал ей, что пока жена ему нужна — это одно, если становится обузой — совсем другое, и о чувствах или детях не может быть и речи. Только о деньгах… Она взглянула на отца, тушившего в пепельнице сигарету.

— А ты сам-то? — вдруг спросила его. — Не того? Не бандит?

Полковник захохотал:

— Жулика распатронить — святое дело. Сейчас есть чем поживиться. А ты что, настучишь? — Полковник вдруг помрачнел. — Надеюсь, ты не в мамашу.

— А что, мама…

— Да ну ее, курицу. Вспоминать неохота, как она шантажом занималась. Это сейчас все можно. Жена надоела — развелся и баста. А раньше женился — живи до смерти, иначе из партии полетишь… Ну что, будем считать, что протокол о намерениях подписали? Этот хмырь от меня ничего не получит. А я, кстати, знал, что он к тебе полезет на совесть давить. Такие всегда на чужую совесть давят. Своей-то нету.

Полковник встал и потянулся за полотенцем. Ира поняла, что разговор закончен, поднялась и ушла в свою комнату, которая так и осталась за ней с детства, с тем же самым покарябанным письменным столом, за которым она учила уроки, и давно не модной софой с гобеленовой обивкой. Тот же мишка пялился с гардероба, точно ничего не изменилось за последние шестнадцать лет.

Здесь все было спокойно и устойчиво, как в укрытии, здесь она защищена стенами родительского дома. И зачем нужно, чтобы дети покидали отцовский дом, так ли уж это необходимо? И всем ли надо уезжать от моря, стремиться к неизвестному? Чем оно лучше? Лучше родительского дома на самом деле ничего нет. Чего она добилась в жизни? Того, что девочка с хвостом на фотографии стала ей чужой и непонятной. Как будто это не она, а совсем другой человек прожил эту судьбу, а жизнь девочки, которая мечтала, что у нее будет один любимый на всю жизнь, осталась непрожитой. Они друг другу не равны и даже не знакомы. Она — гостья, занявшая чужую комнату, а куда исчезла настоящая хозяйка с ослепительно радостным взглядом?

Глава 14
Домашние разборки

Авилов заскучал об Ире всерьез. Так совпало, что пока она была здесь, все крутилось, будто был мотор, а с ее исчезновением основные потребности были не удовлетворены. Катя не могла ее заменить, более того, стало понятно, что Катя уравновешивала риск жизни с другой. С одной он уставал, с другой отдыхал от напряжения. Катя принимала его любым, всяким, Ира ставила условия, даже не проговаривая ничего вслух. С Катей он чувствовал себя Господом Богом, с Ирой — двоечником. Ира нужна для куража. Правильно мы выбираем в юности, правильно хулиган отыскал свою барышню и сглупа выпустил из рук.

А как быть, кругом жулье, со сломанными ногами разве укараулишь?

Авилов занялся поисками пропавшей стодолларовой купюры. Рассеянностью он не отличался, хорошо помнил, где лежала пачка и твердо знал, из скольких купюр состояла. Но одна исчезла, и он уже не знал, что подумать. Теряясь в догадках, он отправился в комнату домработницы и принялся методично обыскивать стол и шкаф. Он открыл футляр машины, и в тот момент, когда запирал, домработница явилась в дверях. Вид у нее был такой встревоженный, что и дурак бы сообразил, что рыло в пуху.

Ну идиот, выругал себя Авилов. Гоша из «Луны» сосватал ему хрюшу, чтобы иметь информацию. Куда он ее сливал, осталось неустановленным, потому что внимание уперлось в Левшу, а Левша не интересовался «Римеком». Фокус с платком и Гошей домработница исполнила лихо, не стушевалась, как сообщила Ира, способная, значит. Далее. Хрюша сбежала от Левши и тетку Нюру вызволила из застенка. Пришла в незабываемом виде, с синими тенями. А потом пропал молчаливый «кавказский пленник» и пропал тогда, когда хрюшу отрядили его кормить. Да это же, усмехнулся Авилов, просто крутая мошенница. Он посмотрел на домработницу с интересом и сообщил:

— Плановый обыск.

Та обиженно засопела.

Авилов ушел к себе, слушать, когда начнется шевеление в комнате. Он не сомневался, что она бросится прятать, но что именно? Он не успел осмотреть все, может, там полно компромата. Вначале звуки были обычными — переодевается. Потом установилась тишина: хрюша думала. Слегка скрипнула дверца шкафа. Дурища и есть дурища, хоть бы радио включила, слышимость отличная. Потом раздалось странное корябанье, будто кто-то скребся об стену. Авилов поднажал на дверь — не тут-то было. Дурища, да не совсем. Он, не медля ни секунды, надавил плечом, задвижка отскочила, и открылась престранная картина.

Хрюша сидела на полу, держа обе руки под подолом, один глаз у ней косил, видимо, от ужаса. Такого выражения за домработницей еще не наблюдалось. Видимо, дело хуже, чем казалось на первый взгляд.

— Дай сюда! — Он протянул руку. Домработница отчаянно закрутила головой — нет! — Это что же, бунт?

Та активно закивала, язык отнялся, что ли? Он подошел, схватил за руку и в руке оказалось то, на что бы он не обратил внимания, даже если б нашел.

— Это для чего? — спросил он.

— Фенечки плести.

— Не понял.

— Браслеты из проволоки и бисера.

— Много ли наплела?

— Только собиралась.

— Моток начат. Где остальное?

— Не было.

— А вот это ты врешь. Врешь. — Он схватил ее за руку, она с неожиданной силой вывернулась отскочила с воплем «Помогите!» и дважды стукнула пяткой в стену.

— Можешь не надрываться. Там торец. Я тебя не трону. В худшем случае уволю. Если ты мне все расскажешь. Будешь запираться — ничего не гарантирую, кроме трепки. Садись и рассказывай все по порядку.

— Я тебя ненавижу! — крикнула она. — Ненавижу!

Авилов в глубине души был неприятно удивлен всплеском хрюшиной страсти.

— Ты тоже не есть моя любимая персона, но это разговор ни о чем. Ты отвлеклась от темы. Рассказывай, и поживее.

— Если бы вы вели себя по-человечески, то ничего бы не было! — она кричала все громче и явно собиралась разрыдаться.

— А что было? Что ты плела из проволоки?

— Не скажу.

— Я обещал тебе, что прощу все, кроме запирательства. Ты думаешь, что ты знаешь очень страшную тайну. Но она может оказаться очень-очень-очень страшной тайной, такой, что хрюше не понять слабым умом!

— Опять? — взвилась домработница. — Опять унижать? — Она завыла в голос и принялась крутиться на месте как юла, задевая его подолом халата, заводясь все больше и больше. Авилову показалось, что это никогда не кончится. Он встал с дивана, взял ее за шею двумя пальцами, подвел к окну и ткнул носом в горшок с хилым растением.

— Ты не поняла? Я не шучу. — Он еще раз ткнул носом в землю. — Поела? Еще? Давай еще пару раз для верности. — Он отошел и улегся на диван, демонстративно сложив босые ноги на ее подушку.

— Смотри мне в глаза. Я повторяю, смотри мне в глаза. Почему они у тебя бегают? Смотри, не виляй, опять один поехал налево… Ты что, не можешь удержать глаза? Собери еду и отнесешь в подвал.

— Не понесу. Кого-то заперли, а я должна помогать мучить! — Домработницу несло, и Авилов решил воспользоваться случаем.

— Кто ж их мучает? Там сидят по собственному желанию.

— Ага! Врешь, сам врешь… — Хрюша замолкла, увидев его зловещую улыбку.

— С тобой все ясно. Можешь не продолжать. Добрая ты наша. Ты хоть знаешь, кого выпустила? Жуткого маньяка-убийцу выпустила, хрюша. Теперь по улицам ой-ей как девушкам неприятно стало ходить. Собирай еду, отнесешь в подвал и больше так не делай. Нет, — он поманил ее пальцем, — вначале иди сюда и проси прощения за то, что натворила.

— Не буду.

— Так я и знал. Ты, видно, считаешь себя правой?

— Не буду просить прощенья у гестапо.

— Ты не видела гестапо. — Он внезапно дернул ее за халат. Пуговица оторвалась и, прыгая, покатилась по полу. — Не хочешь просить прощения, тогда раздевайся. Ну, живо! — рявкнул он и схватил ее за руку.

Юля, совсем подавленная, отправилась на кухню, потом долго собиралась, плача и бормоча себе под нос, оделась и, неожиданно остановившись, перекрестила его через порог и заявила: «Помни день, когда мы лепили пельмени».

Удивленный Авилов позвонил Комару.

— Ты будешь смеяться, но клиента вызволила домработница.

— А я что говорил? — удивился тот. — Я тебе и говорил про это.

— Когда?

— Эх, Пушкин, ума палата, да ключ потерян. Вид у клиента странный, не шестерка он. Прикинулся. А домработница твоя давно трудоустроена. И смотри, он, убегая, один шуз кинул в предбаннике, потому что подошва отвалилась. Время было дневное, до пяти, мороз минус пятнадцать. Транспорт поблизости не ходит. Это как он прыгал без башмака и без прикида до дороги триста метров? Народу полно шляется, пацаны по гаражам скачут круглые сутки, тут же бы собрались поглазеть. А никто его не видел. Это как? А если он не прыгал, а в носках шел, то второй шуз в руке нес? Прикинь, да? Ему машину подогнали, точно тебе говорю, не сам утек. — Авилов призадумался.

— А, да, я что звоню. Я ее отправил с провизией в подвал, ты запри ее там, пусть охолонет, разбушевалась. Только не… это. Ты понял, о чем я.

— А что?

— Ничего. Утром отопрешь. Не мешай ей думать. — Авилов лег на диван, заложив руки за голову.

Больше он своей домработницы не видел, а через пару недель пропали его швейцарские часы. Загадка за загадкой. Было над чем подумать не только хрюше, но и Пушкину.

Между делом он размышлял о природе беспочвенных чувств. Та же хрюша относилась к нему воинственно с первого дня, шуток не понимала, благодеяний не замечала. Левша пошел на прямое убийство тоже не из чистой корысти, примешалось еще что-то. Катя влюбилась рабски, даже совестно. Он возбуждал в окружающих гораздо более сильные чувства, нежели испытывал сам. Они мстят ему за равнодушие? Или оно их дразнит, заводит, как Катю? Как все несимметрично, невзаимно. Он сам создает этот дисбаланс или у всех так?

Он всегда избегал биографии, портрета. Он не дал имени собаке, звал просто «пес». Его квартира была образцово-безликой, по ней невозможно было понять, кто в доме хозяин. Все двери плотно пригнаны, и вещи не висят на стульях. Когда его замечали, он прикидывался другим, кем-нибудь более понятным. Он «вытравил» из своей биографии Иру с помощью Кати, потому что Ира стала много значить. Она из тех женщин, которые заметны сами и делают заметными своих спутников. Он бы никогда не нарядился так, как Лева. Лет пять назад у него была девушка-пуговица, которая заплакала на улице из-за того, что он не поздоровался с ее мамой. Эта девушка покупала ему красивые вещи, а он, назло ей, носил всякий хлам. Она хотела выкинуть его старую тирольскую шляпу, но не получилось. «Не трожь. Это моя свобода», — сказал он ей про шляпу. Однажды они пошли в ресторан, она надела что-то вроде рыбацкой сети, безобразное, старушечье, назло ему, а на следующий день его бросила. Он хотел быть человеком толпы, внешне похожим на всех, но это не удавалось, потому что внутри себя он хотел обратного. Дорожил в себе странным и редким. Выделить его из толпы мог лишь такой же странный и редкий. Иногда он отлавливал опознающие взгляды и мысленно отвечал: «Ну привет, начальник…» или «Будь здорова, училка…». Он испытывал отвращение к дикторам телевидения, эстрадным звездам и известным политикам, всем, томимым жаждой публичности. Вокруг каждого заметного обязательно есть алчущая свита, свора зараженных тем же. Но разве он для этих обезьянних ужимок? И разве, чтобы жить, как хочешь, нужно быть в стаде? Наоборот.

Скучая, он позвонил Ире, спросил, нашла ли она мужа или его тело.

— Нашла мужа, — неохотно призналась Ира. — Грустно и окончательно. Как на похоронах. Получилось, что я его обчистила, а он меня бросил.

— Все удачно — вы квиты. Ты наконец стала богатой и одинокой?

— Размечтался… Ни то и ни другое, — засмеялась она и добавила: — А я по тебе скучаю… Хотя ты не мой мужчина… А скучаю, как по своему…

— А я-то как по тебе скучаю последние двадцать лет. Хотя ты тоже не моя женщина… — Они посмеялись оба, и обоим стало печально. Ира поставила на нем крест и флиртовала с Яковом, но все равно с Сашей разговаривать грустно, мочи нет.

Все утро она вертелась на кухне с мамой и осторожно выпытывала про шантаж, довела маму до слез и выяснилось, что полковник бабник каких еще поискать, но партия не дала ему бросить семью.

— Да не партия, — решительно опроверг полковник. — Это она думает, что партия. А например, что я люблю дочь, ей в голову ни тогда, ни сейчас не пришло.

Ира пожалела, что завела эти разговоры. Слишком много они возложили ответственности лично на нее.

Письмо № 14, самое несчастливое.

«Дорогая моя Танюша, пишу тебе из Белорецка, дошла до полного отчаяния. Хорошо, что мама скопила кое-что из моих денег, а то бы мы по миру пошли. Лео меня таки прогнал. Устроил обыск, увидел проволоку, решил, что я выпустила его заключенного…. Не могу я тебе все написать, сама понимаешь почему… Не знаю, чего откуда ждать… Со всех сторон прилетает, никому не верю, дожила до ручки.

Я сбежала без вещей, без вязальной машины, так испугалась последствий. Оставаться не могла — он и так обращался со мной, как с пищевыми отходами, а этого случая, я думаю, он мне не простит. Тем более, я прямо сказала, что его ненавижу. Думала убьет, но подлец для этого слишком холодный. Равнодушие — подлость, не так ли? Что только я ни делала, чтобы он обратил на меня внимание: и терпела обиды, и выручала его тетку, и заботилась о мадам, и противозаконные действия совершала — все зря. Последнее поручение хотела исполнить, да не вышло.

Представляешь, он сказал, что на волю я выпустила маньяка. И отправил меня с едой туда же, видно, другого кормить. А я и так была до смерти напугана, подхожу и вижу — там амбал какой-то, а время позднее, темно. Ну я и сиганула прочь с тарелками, пока этот не заметил. Так что с поручениями все. Кончен бал, потухли свечи.

Если б он не был злодеем, как бы хорошо мы жили, ведь он в сущности красавчик, каких поискать. Только надо присмотреться. Ко мне придирается, как дурак, а сам одет плохо, бедно, но все равно женщины оглядываются. Ему не повезло с характером, я думаю, это еще скажется на его жизни, невзирая на все деньги и всех обожающих женщин. Его, пока не узнаешь, кажется, что он дрянь ужасная, но он лучше многих. Он не делает вид, что лучше, а даже наоборот. Притворяется, что хуже, но какая-то злоба ненастоящая, а внутри нее грусть. А иногда бывает совсем малахольный, прямо простофиля. А, может, я потому хорошо о нем пишу, что больше не встречу своего мучителя?

Ты удивишься, но в последний день, когда он отнимал проволоку, я им любовалась, хотя моей жизни, можно сказать, грозила прямая опасность Я едва в него не влюбилась и почти все ему простила. Может быть, это оттого, что я не могу жить без любви? Я знаю так много его тайн, сколько он сам не знает. Просто не время было об этом говорить, а сейчас уже поздно. Когда уходила, пыталась намекнуть, но он не понял. Да если бы и понял, не поверил бы — все-таки я столько раз его подставляла, ты даже не знаешь. Ведь я за ним натурально шпионила по просьбе официанта Гоши из „Луны“.

Лео тогда все раскрыл и изображал, что ничего не случилось, а я снова. Что у меня за характер такой, обязательно пойти до конца? Приехала к маме и не могу тут жить, так все убого и бедно, хоть плачь, и маму с Марусей ужасно жалко, они на меня надеялись. Хочу назад к Лео, с ним я жила, как царица, а здесь, как цыганка. Знаешь, как там со мной соседи здоровались? Почтительно. Лео умеет внушать уважение. А тут морды отворачивают. Сама понимаешь почему: без мужа родила. Может, когда-нибудь, когда Лео перестанет злобиться, я приду и верну его красивые тарелки с белыми и фиолетовыми птицами — все, что у меня от него на память осталось, кроме синяков на шее. И все-все ему расскажу… Марусенька моя заболела, температура 38,5, пойду давать лекарство, уже пора. Ой, мамочки, не могу больше, как все бессмысленно…»

Глава 15
Что бабушка, что девушка

Авилов, освободившись от насущных нужд спасения собственной жизни и перестав ходить на работу, пролеживал часы на диване, время от времени поднимаясь и рисуя схемы. Конечно, он мог съездить в город Белорецк, где, без сомнения, пребывает домработница, и вытрясти из нее душу, но ему хотелось догадаться самому, без ментовских методов.

Также можно было слетать в Ейск и выяснить у Иры относительно Левши. Но стояло затишье, и грех было не воспользоваться отпущенным временем. Никто не мешал думать, тайное все равно выйдет на поверхность, можно растянуть удовольствие, посмаковать варианты, пока ничего не грозит. В общем, заняться не ручной, а головной работой. Бегают пусть те, у кого ноги здоровые, а он, всеми покинутый хромой человек, полежит в тишине.

Одна Катя любит его истерически, но у Кати после попытки самоубийства с психикой не в порядке, и обращаться с ней приходится, как с больной. Авилов припомнил первый концерт, когда она пела в зеленом платье и казалась такой серьезной, романтичной, сильной, а оказалась беззащитным ребенком.

Время от времени он попадает с Катей в ловушки. В первый раз он заподозрил, что она сообщила время его выхода из дому, и подозрение, как он его ни отгонял, держалось, пока не выяснилось, кто убийца. Только тогда оно отпало. Потому что Левша с его сатанинским терпением и хитростью мог укараулить кого угодно, а Пушкина прочитывал, как открытую книгу. Теперь пропадают вещи, а после побега домработницы — вот девка, зараза, — в доме бывает одна Катя, но часы-таки исчезли, как это могло произойти? Катю невозможно спросить прямо, как бы чего не вышло.

Что он предпримет, когда появится Левша? Когда-нибудь все равно объявится, не сможет бросить Леву. Тут все зависит от того, как поступит Комар. Он получил аванс, должен отработать. Авилов решил не вмешиваться — пусть будет, как распорядится судьба. В конце концов, Левша пытался его убить, это не шутки. И похитил Иру, такое тоже не прощается. Настоящей злобы на Левшу Авилов в себе не обнаружил, с гораздо большим удовольствием он нанял бы Левшу убирать Комара. Но есть порядок. Нужно распутать клубок змей из «Старого рояля» и «Луны». Так и не выяснилось, зачем Гоше понадобились документы, Левша поспешил с наездом. Можно отыграть с Гошей вариант «пленника», можно попробовать взять на пушку.

Через пару дней лежания и обдумывания Авилова одолел прилив энергии, так что он не смог с собой совладать. Депрессивная стадия психоза перешла в маниакальную. Начал он с Гоши, который казался заметно проще Сергея.

Авилов осознавал, что воспользовался не вполне пристойным способом. Он позвал Гошу к себе домой, пообещав ужин, и тот доверчиво согласился. История, рассказанная Гошей, оказалась путаной, как сериал, где пропускаешь то две, то четыре серии. Похоже, такое устройство мозга. Парень, в отличие от друга Сергея, который упоминался с большим уважением, оказался редкостно глуп. Женщина бы не выдержала такого партнера, спятила от злости. Образовавшаяся в Гошиной голове версия была такова, что Пушкиным интересуются, но кто — знает только Сергей. Человека этого Гоша видел дважды, он выглядел привлекательно. Обстоятельный человек за сорок с отполированными ногтями (?), что ему нужно, понять было нельзя. Любая информация хорошо оплачивалась. Туфта тоже, ее подбрасывали нарочно, чтобы сориентироваться насчет клиента, но тот ел все, не морщась. И как зовут домработницу, и когда выезжает фура, и какое предприятие резины — за все подряд платилось. Хоть бы что показалось лишним. Это звучало даже неправдоподобно. А потом клиент пропал, точно в воздухе растворился, и это произошло недели две назад.

Что бы это значило, задумался Авилов, что человек хочет знать все? Он хочет не автомастерскую, не «Римек», не его любовниц, а все? Странный тип, хочет его заместить в этой жизни? Те, кто хотят все сразу, не получают ничего. Он отвез Гошу домой, на прощанье потрепал по плечу, встретив в ответ вполне женский влюбленный взгляд, и отправился в «Старый рояль».

Обстановка там неуловимо изменилась. Сергей держался начальственно и не снизошел до клиента, проигнорировал все его знаки. Авилову пришлось встать и подойти к стойке самому.

— Сергей, есть разговор.

— У меня напряженка со временем. — По его взгляду Пушкин понял, что его рейтинг упал ниже нуля, по таким это хорошо видно.

— Может, ты хотя бы обслужишь меня и отыщешь где-нибудь пятнадцать минут.

— Хорошо. — Сергей промариновал его еще полчаса и, вполне упившись победой, подошел. Демонстративно щелкнул каблуками, услужливо согнулся.

— Я разговаривал с Гошей насчет информации, которой вы торговали. С учетом заработанного мог бы быть повежливей.

— Это вопрос сложный, Александр Сергеевич, каждый живет, как умеет. — Сергей ухмыльнулся. — Заработать-то мы, может, и заработали, но я остался без жены. А жена все-таки не последняя вещь в хозяйстве. — Он насладился удивлением собеседника. — Я имею в виду Катю. Вам она, собственно, зачем? Наскучили леди с деньгами? Катя не здорова, у ней птички в голове, вам с ней сложно, а мы друг к другу за много лет привыкли.

— А кто довел ее до болезни?

— Вы и довели-с. — Сергей изогнулся в поклоне. — Собственной неотразимостью. Ей нельзя менять партнеров. Психика не справляется с сексуальностью. Если поменять бойфренда — зашкаливает.

— Все уже случилось, разговор ни о чем. А Катя, поменяв партнера, продолжала тебя снабжать информацией?

— Между нами не было секретов.

— Ты о Левше что-нибудь знаешь?

— Сам интересуюсь. За ним должок. Но Лева из больницы выписался в неизвестном направлении, так что концы в воду.

— Лева выписался? Когда?

— Два дня назад. Волнуетесь за судьбу инвалида?

— «А тот, кто раньше с нею был, он мне грубил, он мне хамил…» Извини, очень петь хочется.

— Это да. Бывает. Особенно, когда ни слуха, ни голоса…

— Ты ироничен. Я тебя по-хорошему прошу. Можем поговорить иначе.

— В смысле что за деньги?

— Не за деньги. За чувство безопасности. Тебе это надо? — Пушкин зевнул — плохой признак. Значит, разозлился, и Сергей решил притормозить. — Меня интересует тип, который вам платил.

— Два месяца назад появился. Дней десять назад исчез. Платил хорошо, брал любую информацию. Мы вообще о чем? — Сергей отвернулся, взял бокал и принялся тщательно протирать, потом снова подошел поближе. — Вам лучше знать, сами его с Комаром забрали. Нам он был уже ни к чему.

— А, этот… — разочарованно потянул Александр Сергеевич. — Кавказский пленник. Он шестерка.

— Я бы так не сказал. Все делал в одиночку, решал сам. Да и вид у него вполне. Хотя, конечно, не очаровашка, жизнь, сами понимаете, не прогулка по парку… Наложила отпечаток.

— Да, ногти лучше, чем у тебя, отполированы, — хмыкнул Авилов. — Что-нибудь еще за отдельное вознаграждение?

— Ну, пожалуй, он как-то возбуждался на женщин, даже домработница его интересовала. Гоша давал девчонке поручения, не заметили? Та еще профура. Всем гадит с милой рожей. Заходила к Гоше в ресторан на пять минут, так уличные ботинки пропали. Остался, бедолага, в лаковых туфлях…

— Спать хочется, — перебил Авилов и снова зевнул. — Что так скучно у вас? Рожи какие-то оловянные, женщин хорошеньких нет, музыка дрянь… Рики Мартин.

— А все потому, что вас нет! Без вас какие тут развлечения! Ни взрывов, ни трупов. Вы бы почаще заходили, вот бы и оживилось…

Авилов вытянул под столом ногу и вдавил каблук в ботинок бармена, тот сморщился.

— Не трещи. Кто ты такой, чтоб рассуждать? Обслуживай молча. Или ты герой? Если герой, так зароем с почестями. — Пушкин убрал ногу.

На следующее утро Авилов предпринял нехарактерный для себя поступок. Съездил на рынок, купил женское пальто и нанял в «Автопилоте» машину. Утром, прихватив подушку, лег на заднее сиденье «Волги» и за три часа доехал до Белорецка. Купил по пути синих цветов, синтетического розового льва и явился с букетом и свертками. Встретили его напряженно, кроме ангельски веселой Маруси. Его удивила патриархальная чистота квартиры — занавески, цветы, икона в углу.

— Ну что, Юля, трудно без тебя, — признался Авилов после скромного обеда, за которым он даже выпил стопку водочки — единственного, что нашлось в доме из спиртного. Юля опустила голову и молчала.

— Часы пропали, найти не могу.

Юля посмотрела осуждающе.

— Деньги тоже исчезли. Сто долларов. Ты почему сбежала, подвела меня?

Та посмотрела с упреком и проронила:

— Я не брала.

— Нашла работу? — Юля мотнула головой отрицательно. — Можешь забрать вещи и вязальную машину, если не хочешь работать. Ты не хочешь? — Ответом было молчание. — Девочка у тебя славная, не бука, да и мама симпатичная… Что я один говорю, как радио? Может, ответишь что-нибудь?

В тишине громко тикали настенные часы с кукушкой.

— Меня ждет такси, если хочешь, съезди за вещами, вернешься к вечеру. Вещи пригодятся.

— Я посоветуюсь с мамой, — ответила Юля и вышла. Вернулась она не скоро, с заплаканным лицом.

— Я не хочу ехать, да и работать у вас тяжело, но положение у нас безвыходное.

Юля ушла собираться, и Авилов приуныл. Собственно, в его планы не входило нанимать ее снова, но она, в свою очередь, не собиралась ничего рассказывать. Его прием имел совсем другой результат, нежели он рассчитывал. Но в конце концов, он может просто отдать ей вещи и расстаться. Они ехали молча, он слегка задремал, а молодой водитель начал переговариваться с Юлей. Сквозь дремоту он понял, что тот пытается назначить домработнице свидание, а она не соглашается. Он поднял голову и включился в незатейливую игру на стороне водителя. Юля посмотрела на него с упреком:

— После Павла мне никто не нравится.

— Расскажи про него, — предложил он. — Быстрей доедем.

Еще час дороги Юля вполголоса, чтобы не слышал водитель, рассказывала Лео, своему врагу, историю несчастной любви, а он с интересом слушал.

Познакомились они летом, на море. Он ухаживал очень. Очень. Катал на машине и на катере в морские прогулки, водил в рестораны с музыкой, покупал прямо на улице цветы и дарил. Она замечательно с ним себя чувствовала, просто пупом земли. Никто, ни до, ни после не относился к ней так серьезно и уважительно, все, чуть что, в кусты тащили…

— Юля… — перебил Пушкин. — Ты сама из кожи лезешь, то сюда бедром, то туда глазами… Ведешь себя, как самка человека… Где ты видела, чтоб нормальные так на ходу вихлялись? Если тебя в кусты не тащить, то что еще с тобой делать-то?

Она посмотрела с упреком:

— Не все же такие…

— Все, — заверил Авилов. — Кроме меня. Я не хожу проторенными тропами…

Потом лето кончилось, они расстались, Юля уехала учиться, Павел приехал, снял в городе квартиру, где они жили как муж и жена, несмотря на его долгие отлучки по делам. О себе не рассказывал, она никогда не видела его паспорта, не знала, женат ли он, есть ли дети. От таких вопросов он уклонялся, считал, что это не имеет значения, важней всего, что они вместе. Он обещал, что рано или поздно они поженятся и очень радовался, когда появилась Маруся. Потом пропал, что-то с ним случилось, видимо, серьезное.

— А вторую часть я рассказывать не хочу, — отказалась Юля, и никакие уловки Авилова не помогли. Девушки не любят вспоминать о плохом.

— Самого интересного не рассказала, — досадовал Пушкин.

— Это вам любопытство тешить, а мне слезы. И ребенок безотцовщина.

— Можно поискать, — предложил он. — Пусть алименты платит.

— Не надо, — уперлась Юля. — Зачем искать? Я найду, а дальше что? Насильно ничего не сделаешь. Так и будет бегать, пропадать, бросать в полной неизвестности.

— Это я уже где-то слышал. Что-то похожее. Вспомнить не могу, но какую-то похожую историю я уже слышал. Как, говоришь, он выглядит?

— Хорошо. Приличный человек, немного седой, красиво одевается, но без особых примет. Глаза такие… внимательные.

— Вот именно это я и слышал. Про человека без примет и приличного. Один такой приличный лишил человека лица. Второй… — Авилов подумал, — собирал обо мне сведения, шпионил. Третий, тоже довольно приличный, сбежал… а впрочем, ладно, пустяки. Некуда деваться от приличных, все заполонили.

— А что вы с ним сделали? — заинтересовалась Юля.

— С кем?

— Который шпионил.

— Этого, кажется, ребятки… Точно не знаю, не интересовался, — он решил не пугать Юлю. Она плохо понимает такие шутки, что тут же и подтвердилось.

— Вот и сбылась моя мечта — она трагически посмотрела на собеседника. — Потому что Павел за вами шпионил, это я точно знаю. Глаз не спускал.

— А ему-то я на кой черт?

— Много причин возникло. Одна — та, что он за нас с Марусей беспокоился, ревновал, не хотел, чтобы я в таком доме жила. Это с одной стороны. А еще ему ваша жизнь и по-другому была интересной. Он считал вас жуликом и нашел доказательства.

— Думаешь, хотел шантажировать?

— Думаю да.

— Ты почему не рассказала, какой я ужасный?

— Он не трус. И везучий очень. Всегда выкрутится.

— А где ж ты с ним встречалась? Вроде все время в делах или в отъезде, с Марусей?

— В Березняках.

— А! Значит, вот ты к какому мальчику бегала. Неплох мальчик. Или секс-гигант?

— У тетки своей спроси, — окрысилась Юля.

— Ты всегда как-то резко начинаешь тыкать. Я не готов к такому. И причем тут тетка?

— Как дуры! — взвыла Юля. — Как две дуры бегали за одним подлецом!

— Так это Нюрин жених? Мамочки родные, ну и хват. Семерых одним ударом. Бабушку с девушкой в один мешок! — Авилов еле удерживался, чтобы не захохотать, но Юля взрыднула так, что водитель вывернул руль и чертыхнулся.

— Тихо, тихо, — он принялся успокаивать Юлю. — Не реви, как медведь.

Юля расстроилась из-за того, что рассказала все Лео. Ведь Лео сегодня один, завтра совсем другой, как оборотень. Если что-то надо, добрым прикинется, пальто купит, а то руки выкручивает из-за проволоки. Павла Ивановича она кругом предала, но подлец того стоит. Оба хороши, пусть между собой разбираются. Она решила не досказывать остального, посмотрим, что он с этими новостями будет делать. А вдруг он и вправду Павла Ивановича порешил? Тогда — месть красавчику Лео. Где эта милиция и законы, что опасные люди на свободе разгуливают, а все делают вид, что так и надо. Катя его любит, мадам с ним жила, никто не боится, что у него тюрьма с пленными есть. А может, не знают? Он же не расскажет, хитрый. Может быть, вообще все, у кого есть деньги, бандиты? А остальные знают, да помалкивают, потому что боятся или рыло в пуху. Даже за ней теперь кое-что числится. Шпионила и вашим и нашим, зажимательным платком пользовалась.

Авилов был заинтригован. Вот как люди интересно живут. Совращают старух и облапошивают девчонок. Собирают компромат, чтоб шантажировать. Все за чужой счет, ловкий прилипала. Пусть Юля у него еще поживет, может, рыбка снова возьмет наживку.

Досье на Пушкина было готово и отксерокопировано. Все, что удалось, — показания торговца трубками, справка о снятых побоях. Документы, касающиеся продажи джипа, — фотоснимки долговязого с заказчиком отдельно, с Пушкиным — отдельно. Стопка результатов финансовых проверок «Римека» и копии накладных на левый товар. Подписанные собственноручно свидетельства официантов касательно несчастного случая, происшедшего 13 августа в ресторане «Старый рояль». Все стрелки этих дел указывали на одного человека. Он двинулся в сторону почты. Документы упаковали и бросили в стопку отправляемой корреспонденции. Через три дня Пушкин ее получит и позвонит по указанному телефону. Встречаться с ним с глазу на глаз Павел собирался только в одном случае — при получении денег.

Письмо № 15.

«Здравствуй, Танюша, все как будто утряслось и вошло в прежнюю колею. Лео съездил за мной в Белорецк, принес извинения в форме пальто и вернул на прежнее место работы. Больше не пугает и не насмехается. Пес все еще растет, а деньги и вещи продолжают пропадать из дому. Лео косится, но молчит. Уж не думает ли он, что это я пру его имущество?

Третьего дня приволок с почты пакет. Тому, кто его отправил, не поздоровится. Рожа у Лео была такая, что можно в ужастиках снимать. Собаке досталось по полной программе, а мне — пара издевательств. Совсем потерял лицо человек, едва от злости на стены не лез. Я подумала — хватит, пора кончать с тревожной атмосферой в доме и спросила напрямик, что случилось. Он только челюстью щелкнул, и снова давай круги делать с окурком в зубах, а кулаки в карманах сжаты до остервенения.

Вот человек — хоть бы поплакался! Павел вечно ныл, а этот только кроит страшные рожи и грозится. Привык в одиночку все решать, никто ему не нужен. Я стала за ним ходить и задавать вопросы. Дозадавалась до того, что он меня отпихнул с дороги, но не отстала. В конце концов спросил, что мне надо, а я спросила, не Павел ли Иванович послал ему свой шантаж. Почерк на оборотке показался мне знакомым.

Лео вызверился еще хуже, хотя, казалось бы, дальше некуда, и спросил: „Что такое?“ В смысле, мол, куда лезешь, дура? Я ему, не смущаясь, ответила, что если дело касается Павла, то тут я готова содействовать, чтоб тому не досталось чужого имущества. Кроме того, что я его нисколько не боюсь, я еще кое-что умею, напомнив про зажимательный платок. Он во время моей речи морщился, но я решила, что хватит ему все спускать и прямо спросила, что означает эта рожа. Лео примерно объяснил, что старается обходиться в делах без помощи женщин, ценя их невинность.

Я же отстаивала свое право сквитаться с Павлом Ивановичем, как давно задумала. Оставить его без чужих денег — нормально и даже человечно, по сравнению с тем, на что он нас с Марусей обрек. Кроме того, Лео надежней. Если б я могла выбирать, конечно, я бы выбрала его, он все-таки за все со мной расплачивался, не виляя.

Он не жмот и не жульничает, как Павел с теткой Нюрой. Не ангел, конечно, и характер такой, что легче удавить, чем жить, но все-таки он мужчина, а не обсосок. Лео все бродил, все думал, потом говорит: „Мне, Юля, твое предложение на руку, но я должен тебя предупредить, что это мужская игра. У нее жесткие правила, и если ты в нее вступаешь, то должна знать, что церемониться с тобой никто не станет. Так что подумай серьезно. Я бы тебе не советовал, хотя право решать — за тобой. У тебя есть личные мотивы, и, кроме того, я, разумеется, рассчитаюсь“.

Вот я и добилась, Танюша, что он в первый раз заговорил со мной всерьез. Почему-то меня это так окрылило, что я показала ему платок и предложила: „Проверь меня“. Он послушался, сел на диван, я зажала ему нос и рот, и сорок пять секунд он не мог выбраться. Выбрался красным, взъерошенным: „Ну ты даешь, хрюша. Ты меня удивляешь!“ Так что я была собой горда. Еще бы отучить называть меня хрюшей, было бы замечательно. Так что между нами в этот вечер был заключен союз, и он, успокоившись, сел ужинать, а потом продумывать план. Я ему помогу, и не вздумай меня останавливать, а то я тебя знаю!»

Глава 16
Предложение

Каждый вечер Авилову звонила Катя. Поговорив с ней, он обычно набирал телефон Иры, но редко заставал дома. Полковник едко намекал, что вдовушка гуляет с кавалером, и дела идут преотлично.

Ира чувствовала себя дома. Появилась надежда на безбедное существование, и это радовало. Яков за ней ухаживал, воздерживаясь от слов и необдуманных поступков, продолжая изъясняться намеками. Она пыталась подробней выспросить насчет его профессии, но всякий раз встречала вежливый отпор. Яков утверждал, что является временно не работающим, продолжал сорить деньгами и приглядывать себе фотоателье.

— Красавицы, — приговаривал он, — каких здесь в избытке, хотят иметь не дешевые снимки, но настоящие фотопортреты.

Ира смеялась. Но когда Яков все-таки, долго примеряясь, купил фотоаппарат и сделал первые снимки, она ахнула. Такой она себя еще не видела.

— Нужно показать папе, — закричала она, — это же чудо!

Яков предлагаемых за фотографии денег с полковника не взял, а купил рекламное место для фотоснимков, которые унесли вместе со щитом.

— В этом городе люди тонко понимают искусство, — Яков улыбался, трогая небольшую, слегка серебристую бородку, и продолжал присматривать здание для фотоателье. Место на набережной под зонтом его не устраивало, по всему было видно, что человек основательный, глупостей не делает.

Спустя месяц Ира подсела к отцу на кухне, когда все в доме угомонились, и потерлась головой об его плечо.

— Пап, я, кажется, тебя сейчас ужасно расстрою. — Тот откинулся на спинку стула, прищурившись, и достал пачку сигарет. — Яков сделал мне предложение. Ты как?

— А я что? — возмутился тот. — Не мне с ним жить. Сама решай.

— Тебе он тоже сделал предложение.

— А это уже интересней. — Полковник достал из пачки сигарету и, повертев, положил на стол рядом с зажигалкой.

— Для укрепления фундамента нужно восемьдесят тысяч долларов. Они у него есть.

— А условия?

— Он не говорил об условиях.

— Ха! Гусар, что ли?

— Но мы же собираемся пожениться.

— А! Значит, уже решила? Успела?! — взревел полковник, а Ира, слегка побледнев, отвернулась. — А зачем тогда вопросы задаешь?

— Не ори, ты не в кабинете. Он мне симпатичен. Он одинок, не беден, хочет иметь ребенка и любит меня, это заметно.

— Все точно рассчитала, Ириша?

— При чем тут это?

— Смотри, второй раз… — У дочери зло сверкнули глаза, и полковник замолчал. — Извини, я этого не понимаю, зачем, как из пулемета, замуж выходить. Хоть бы подождала, поглядела на человека.

Она вскочила со стула, едва не уронив чашку:

— Я привыкла быть замужней женщиной! Ты это можешь понять или нет? Я одной себя не представляю, даже не понимаю, как это — не заботиться о детях, о муже, иметь любовников! Эта дикая жизнь не по мне! На нервы действует. Я одна — как рыба без воды, мне нужен рядом человек.

— Замуж выйти — не напасть, как бы после не пропасть.

— Мне, представь себе такое, с Алексеем жилось хорошо. И страха у меня никакого нет. Ну разлюбил он меня, я страдала, но то, что было, не вычеркнуть. А сейчас я даже не знаю, кому от этого хуже. Он на мели со своей девчонкой, выглядит ужасно, а у меня все так хорошо, что даже стыдно из-за гостиницы.

— Это ты брось. Напрасный стыд. — Полковник взглянул исподлобья. — Ты это не врешь? Правильная ты очень. Но и своего не упускаешь, и все так ровненько у тебя сходится. Край к краю, стрелка со стрелкой. Ты и хорошая, и не в прогаре. Это уметь надо. Опять нашла старше себя. Неглупо.

— Папа! — Ира посмотрела с упреком. — Я не искала. Он меня увел у Сашки.

— Ты и Сашку заморочила? Ну что ж, Сашка орел. Я с ним всегда договаривался. — Глаза полковника мстительно блеснули.

— О чем? Ну, давай, колись, о чем ты с ним договаривался?

— Хочешь правду знать? Смотри, могу сказать. Слетят твои ангельские перышки. Так вот. Алексея твоего уходили по Сашкиному рецепту. Он посоветовал, как сделать грамотно. Его идея.

— Папа! — Ира опять вскочила со стула. — Зачем? Это что же, собрались, договорились и повалили человека?!

— Сам срезался. Пальцем шатнули, а он — кувырк, и нету. Все правильно вышло, по заслугам. Хочешь жить с молодухой — живи, а то, чем обязан семье, — положи где взял.

— Нет, ну каков господин Авилов! Сволочь.

— Ты его не сволочи. Он тебя не сдавал. Знаешь, когда он мне сказал, кого на «ситроене» катал? После зоны. А ведь мог и сразу поканючить, я б его понял и пособил, чем мог. А про шашни Алексея мне докладывали. Тебе не говорил. У меня тоже есть чувства. Мне обидно было за тебя, за девчонок, жалко денег, которые на шалаву шли. Думаю, а вот прищучу — как себя поведет? И оказалось — дерьмо. Трус, захребетник. Пальцем не пошевелил, сразу в кусты, за юбки цепляться, прятаться.

— Ну ты… ну ты…

— Я человек, нечего из меня вьючного делать. Я все вез, как ишак. Алексей на первом барьере срезался… А смотри еще, какая картина — не заведи он девку, могли бы всю жизнь прожить, и ты б не знала, с каким мудаком живешь… Да ты что, ревешь что ли? Убери фартук с лица, говорю, убери. Эх, Ириша, на кого слезы тратишь? Злая штука любовь, обидная. Как над людьми смеется. Я люблю сама знаешь кого, а ты меня винишь за дерьмо собачье, за Алексея… Не нравятся мне твои браки, и этого жука с его долларами я не хочу. А ты поступай, как сама знаешь, раз любишь замуж ходить, дело твое. Я деньги возьму, только назад не отдам, пусть не надеется. Это его приданое будет… А денег немного дает, с твоими глазами могла и побогаче найти.

— Папа! Ты что, мной приторговываешь?

— Не папкай. Иди спи, замужняя женщина.

— Я не могу спать! Я, знаешь, что сейчас поняла — ты ведь меня за человека не считаешь. Ты с моей жизнью делаешь, что тебе вздумается!

— Не что вздумается, а что надо. И что ты сама не можешь сделать. Не способна.

Ира, потрясенная разговором, ушла в свою комнату, а полковник наконец закурил третью за день сигарету «Ротманс». Пусть знает. Всю жизнь не проживешь с закрытыми глазами.

Но просидел он недолго. Через две минуты хлопнула входная дверь — ушла. Через час вернулась и, увидев, что полковник так и сидит на кухне, спросила:

— Скажи мне еще одну вещь. Алексей знает, кто все устроил?

Полковник кивнул.

— Откуда?

— Ты навела. Отправилась к Сашке, Алексей за вами проследил. Он мне что заявил — что ты за ним шпионила, девицу вычислила и после этого, сговорившись с любовником и отцом, пустила по миру. Честил тебя сталинисткой. Окаменелостью. Семейный тоталитаризм, мол, вот как это называется. Только эксплуатируем мы его, видишь ли, а жить не даем. Наняли работником. Он что думал, что ему все с куста само в рот упадет?

— Ты врешь, все врешь. Не окаменелостью. «В дочерях военных есть что-то твердокаменное», — вот как он говорил. Спасибо тебе большое! Ты меня опозорил.

— Перед кем? Перед этим придурком?

Ира замолчала. Полный тупик. Сколько ни трать слов, все попусту.

— Даже и думать не мечтай, что он получит от меня хоть копейку, — подвел итог полковник.

Через неделю Абрамович-старший покинул город Ейск. Ему не дали окончательного согласия, но и не отказали.

Авилов выдворил из дому домработницу: пусть проветрится в Белорецке. Через день начались странности. В доме напротив закрыли магазин «Овощи-фрукты», здание долго ремонтировали и поменяли вывеску. Теперь магазин назывался «Славянский», работал с восьми до двадцати двух без перерыва, и вечерами было видно, что за прилавками стоят девушки в декольтированных синих платьях. Он спустился вниз, прошел через арку и ровно в восемь утра оказался у двери магазина. Выбрал мяса, фруктов и купил бутылку водки. Дома приготовил завтрак, который вполне мог бы заменить обед, и к трем часам дня уговорил бутылку в полном одиночестве. В четвертом часу оделся, в режиме полного безразличия снова миновал арку и зашел в магазин. Девушка в отделе алкогольных напитков ему улыбнулась. Он вышел с бутылкой и к девяти вечера ее одолел, не включив даже телевизора. Самое странное заключалось в том, что он ни о чем не думал. Голова была пустой, как новая квартира, и проделывал он все автоматически, изредка поглядывая на часы.

К трем часам ночи он расправился с третьей бутылкой, немного поспал, а в восемь утра уже стоял у двери магазина. Девушка в отделе была другая, но тоже улыбалась. Или это была та же самая? Он купил овощей и приготовил себе… Что? Завтрак? Ужин? Обед? Заправил салат из капусты и перца уксусом, силясь припомнить, что по такому случаю изрекал Лева, и, как ни странно, вспомнил. В холодильнике отыскался вчерашний гуляш и помидоры в чесночном соусе. Он сервировал себе стол и открыл охлажденную в морозильнике водку. Ровно в три он заснул, а проснулся около десяти вечера, обеспокоенный тем, не закрылся ли магазин. Он быстро накинул куртку и успел проскользнуть мимо охранника, купив на этот раз сразу две. Никаких мыслей и чувств не посещало по-прежнему… Обороты увеличились, и эту бутылку он одолел за три часа. В два ночи зазвонил телефон, и попросили выключить музыку.

— Я сплю, — ответил он. Но заснуть уже не мог и сел ждать, когда откроется магазин.

В полчетвертого позвонили в дверь и стали кричать, чтобы он выключил музыку… Он не открыл и музыку не выключил. Еще чего… В пять снова застучали в дверь, но очень тихо и вкрадчиво. Пушкин пошел открывать и увидел покойного Митяйку. Тот стал гораздо ниже ростом, состарился на двадцать лет и почему-то надел пролетарскую синюю майку.

— Все равно ведь не спишь, — сказал гость.

— Ну.

— Так пусти, посижу с тобой.

— Проходи.

— Не боишься ночью чужих?

— Ты мне не чужой.

Митяйка присел на диван и потянулся за рюмкой.

— Можно?

— С каких пор ты стал спрашивать? Бери, что хочешь.

— Может, вырубишь музыку?

— Нет. Станет тихо. Как в гробу.

— Боишься гроба? Зря… — Митяйка забросил в рот содержимое рюмки и налил новую, не закусывая. — Я вчера был на похоронах, красиво. Сугробы выше головы, люди в черном. Ставят ящик водки, он проваливается на полметра в снег. Ни одной женщины, и мобильники звонят. Человек берет лопату, бросает землю, а телефон в кармане звонит. Цветы только красные, розы. Оркестр джазовый, вышли из автобуса, сыграли. Старуха-негритянка, лет восемьдесят, в золотом платье пела на ковре, я стоял, а слезы сами текли… Как будто в церкви побывал…

— А кого хоронили?

— Как кого? Тебя.

— Ну, меня, так меня, — согласился Пушкин. — А Левша был?

— Не знаю такого…

— А Гонец?

— Тоже не знаю…

— Тогда иди отсюда… Выпей и иди. Неизвестно, кто ты такой.

— Как кто? Я с первого этажа.

— Чего тебе надо?

— Музыку выруби, дом ходуном ходит.

— Если уйдешь, вырублю. Не уйдешь — нет.

— Ну налей последнюю.

Гость ушел, Авилов посмотрел на часы, выключил музыку и позвонил Гонцу. Было полшестого утра.

— Приеду, — согласился Гонец. — Ты девчонок закажи, веселее будет. А то я в гробу видал твою покойницкую музыку…

Авилов проснулся в половине третьего дня и увидел, что на окне отсутствует штора. Он поводил глазами туда-сюда — штора нашлась. Ею была обернута фигура, сидевшая в кресле с газетой. Он пошевелился, газета отодвинулась, за ней оказалась девица. Ну да, ноги-то женские… Пол был затоптанным… Он оделся, запер дверь и пошел в магазин за продуктами и бутылкой. Вернувшись, выдал девице поломойные принадлежности и отправился готовить… Сервировал стол, они сели напротив друг друга. Девица не умела пользоваться ножом… Глаза у нее были цвета мертвой рыбьей чешуи, никакие. Можно сказать, глаз не было, пустые дула. Зазвонил телефон.

— Кира у вас? — спросил мужской голос. Он отдал трубку девице.

— Во сколько мне уходить? — Она посмотрела на Авилова.

— Хоть во сколько.

— Сейчас, — сказала она трубке. — Приезжай быстрее… Ничего не случилось, никаких проблем. Отвали… — И принялась собираться, спеша как на пожар.

— У нас что-нибудь было? — спросил он на пороге.

— Ты сказал, у тебя трепак…

— A-а, ну да. Тогда извини…

Он допил бутылку и лег спать. Проснулся в полдесятого вечера и заторопился в магазин. На дереве возле арки сидела сова. Сова посмотрела на него круглыми оранжевыми глазами. Он дернул за ветку. Сова мяукнула, соскочила с дерева и убежала, махнув хвостом. Когда он возвращался, в окно первого этажа постучали изнутри. Мужик в синей майке, отдаленно знакомый, открыл окно и сказал:

— Больше под моим окном машину не ставь. Запомнил, придурок?

— Запомнил, — согласился Авилов. Дома позвонил Гонцу.

— Сколько тебя еще ждать?

— Ты что, Пушкин, с дуба рухнул? — возмутился тот. — Мы в час ушли, оставили тебя с девушкой на самом интересном месте. Ты ей предлагал пожениться.

— Это был не я. Зеленый змий.

— Может, тебе бригаду вызвать? Почистят…

— Обойдусь.

Он взялся за следующую бутылку, а в восемь утра снова стоял у магазина в здравом уме и полном бесчувствии. Выходя из квартиры, он захватил с собой клещи, а возвращаясь, подошел к окну на первом этаже и перерезал три ряда проволоки, на которой болталось тряпье, синяя майка в частности. Синий цвет начал его раздражать.

Когда в десять вечера он возвращался из магазина «Славянский», в подъезде ему дали в челюсть. Он подрался с «синей майкой», и это его взбодрило. Открывать купленную бутылку он не стал, а достал папку шантажиста и принялся изучать свое «дело».

Глава 17
Шантаж

Папка с бумагами была хороша — следователю и не снилась такая удача. Он позвонил по указанному телефону, попросив месячной отсрочки, и невыразительный мужской голос отсрочку дал. На следующий день Авилов выставил на продажу автомастерскую, изредка наведывались клиенты, но цена никого не устраивала. Он договорился с Груздевым, что тот купит часть его акций. В общем, собирал требуемую сумму, не собираясь с ней расставаться. По сценарию нужно было создать впечатление, что деньги будут собраны. Авилов не сомневался, что все его манипуляции контролируют, и действовал, точно собирался платить.

Через полмесяца истекало время отсрочки. Разумеется, будет назначено место и время передачи суммы в обмен на документы, но эта сделка не гарантировала ничего. Наоборот, он становился дойной коровой. Оставалось одно — убирать мерзавца, но этого-то Авилов как раз и не хотел. Брезговал. Он был уверен, что всегда найдутся и другие способы убедить, нужно лишь, чтобы автор попал ему в руки. А автор всячески постарается избежать встречи. Если это пресловутый теткин кавалер, ублаживший бабушку с девушкой, то он, хоть и тонкая штучка, но по женской части и смерти не достоин, достаточно будет попортить внешность. Но и эта идея не грела душу Авилова. Он не мясник вроде Комара. Ну будет одним уродом больше, а это не есть решение проблем. От трупов и уродов пользы мало, почти никакой, предпочтительней живые и здоровые — дань собирать.

Парализовать мошенника следовало, но каким способом? Зависит от того, с кем имеешь дело. В конце концов, можно принудить дать расписку, что это автор должен Пушкину требуемую сумму и взыскать по ней.

Авилов никак не мог нащупать противника. Он у него в голове то раздваивался, то разбегался на три разные персоны. Допустим, это — Юлькин ухажер и шантажист, зачем ему впридачу тетка Нюра? Хотел обойти тетку Нюру, договориться, надеялся, что та — вовсе дура. Не вышло окольным путем, наехал прямо. И так умеет, и так не боится. Многостаночник, твою мать. Юльке шантажист ничего не рассказывал, действовал через Гошу. Покупал информацию у мальчиков, а уже те, чтобы на нем заработать, пристроили в его дом девицу. Девица слабовменяемая, доверять дела ей нельзя, это само собой…

Если вспомнить его поведение в подвале, то если что и настораживало, так это стойкое сознание правоты. Картина была — «Допрос коммуниста». Как будто так и надо — делать гадости с чувством собственного достоинства. Но вот вопрос. С чего он вообще к нему прицепился? Что-то уже знал, выбирая себе мишень, а откуда? Опять Левша насолил? Или Сергей из-за Кати? Вначале было что? Он приготовил партию продукции «Римека» и ожидал неприятностей с рынка товаров и услуг. Нанял Юлю, приехала Ира, тетка обзавелась кавалером. И приступил к делу Левша… Не иначе — магнитные бури или чего-нибудь на Солнце, пятна какие-нибудь… Существа-то кругом биологические. Если все стартанули в одно время, то в природе нарушен баланс. Выброс какой-нибудь. Чтобы двуногие быстрей друг друга извели, и снова все стало тихо. Люди — аномалия жизни. Мозги заведутся — атомную бомбу смастерят. Приготовятся к смерти, чтобы никто не забывал, что тут не медом намазано.

— Юля, — он позвал свою домашнюю аномалию. — Юля, вот скажи-ка мне одну вещь. Ты в ресторан к Гоше заходила какого числа?

— Я? — удивилась Юля. — К Гоше в ресторан? Я в этот ресторан и в ошейнике не пойду.

— А Сергей, его приятель, говорил, что ты туда заходила, а потом у Гоши уличные ботинки пропали.

Юля села на стул и сложила руки на колени:

— Александр Сергеевич, вы нарочно меня изводите? Например, зачем мне его ботинки? Вы это так намекаете на часы и деньги, да? Что я воровка, да? Но я даю вам честное благородное слово. Святой истинный крест, могу есть землю из горшка, я ничего не брала.

Он попросил проволоку купить, отмотал немного, остальное вернул, но это и не в ресторане было, а в парке встретились. И если они говорят, что я ботинки унесла, то пусть их черти жарят на сковороде, я только порадуюсь.

— Не завидую я, Юля, твоему мужу… Если тебя заловят с членом во рту, ты поклянешься, что это зубная щетка… Хочешь сказать, что не выпускала маньяка?

— Ну и зачем он мне понадобился, маньяк?

— Так ведь это и есть твой Павел Иванович, которого ты так любишь…

— Он что, стал маньяком? — ужаснулась Юля. — Нет, я вам не верю. Вы это нарочно, чтоб его уничтожить в моих глазах.

— Странно, — лениво отозвался Авилов. — Я думал, ты знаешь. Он не маньяк, конечно, я пошутил. Он женщин не убивает. А просто меняет как лошадей. То на одной поездит, то на другой. Какая ему удобней, ту и берет. Ухаживать он умеет, сама говорила. А чего, собственно, ухаживать? Дуй в уши про любовь, расстегивай штаны и делай свои делишки. Сойдет.

— Как же я могла про это знать? — с горечью произнесла Юля. — Если это так, то он что, мне скажет, что ли?

— Ну вот я тебе сказал.

— Ты сказал, а ребенок уже есть. Ходить скоро научится.

— Не смей мне тыкать, Юля. Я этого не люблю.

— И лучше бы ты мне этого не говорил…

— Ты слышала, что я сказал?

— А? Слышала, не старуха. Но лучше бы ты этого не говорил… — Юля поднялась и вышла из комнаты. За весь вечер она даже звука не издала. В пол-одиннадцатого Авилов постучал в ее в дверь.

— Мы можем поговорить спокойно? Я приготовил ужин, пойдем. — Юля молча села за стол, но к еде не притронулась. Он тоже только подливал себе сок. — У тебя отец пил?

— До полусмерти.

— Ты единственный ребенок?

— Нет. Еще был брат, он родился больной. Отец от нас сразу подался, куда полегче. А с Максимом за четыре года мы с мамой обе извелись, я в школу ходила через день, мне разрешили. Мама убирала в церкви, а когда совсем стало невмоготу, мы его отдали в приют при монастыре. Хотели ненадолго, чтоб передохнуть хоть два месяца. А он там простудился и умер… Вроде бы больной, никудышный, говорить так и не научился, а мы по нему убивались страшно…

— Ты ведь, в сущности, добрая девушка, Юля. Нормальное человеческое существо, работать приучена. А помнишь Иру?

— Помню. Злая. — Юля опустила голову.

— Если вас поставить рядом, то восемьдесят процентов мужчин выбрали бы тебя. С тобой легче. На ее долю остается двадцать. Ну, так в чем же дело? Почему она живет лучше?

— Хотела бы я это знать!

— А ты не знаешь? Ради тебя не надо совершать подвигов. И так сойдет. Ты нетребовательна, не держишь фишку. Ждешь, что приедет принц и устроит твою судьбу. Ждешь ведь? Кино смотришь, где дамы разгуливают среди ваз в пеньюарах. Бедрами вертишь, как манекенщица… Авось кто-нибудь и клюнет.

— Я везучая. Я нахожу на улице деньги, с детства. Возле лотков с мороженым, возле киосков, везде…

— Это дармовщина. Ты ставишь на дармовщину.

— А ты на что?

— Два раза уже просил — не тыкай мне. Я, как кровельщик на крыше, если ошибся — вдребезги, не надо сравнивать. Съешь что-нибудь, для кого я готовил? Я не хочу сказать, что ты плохая или что-то еще. Ты просто неправильно используешь свои ресурсы. Плывешь по течению, хватаешься за все, что ни попадется. Красивой жизни не бывает. Это картинки в журналах. Там сняты женщины, которым удалось себя продать. Тебе это не удастся…

— Это вы на внешность намекаете?

— Нет. На то, что ты не умеешь быть товаром. Ты живой человек.

— И это плохо, — закончила Юля с горечью.

— Наоборот. Ты не жалкая. В тебе много сил. Но ты суетишься. Я вообще-то не думаю, что один человек может чему-то научить другого. Все либо учатся сами, либо остаются в дураках. Ты что предпочитаешь? Почему ты мне никогда не говорила про брата?

— На жалость давить? — спросила Юля.

— Вот видишь. Не все потеряно. Ты можешь мне не верить, но я знаю, что ни часов, ни денег ты не брала.

Юля опустила голову и отрицательно помотала:

— Я не воровка.

— Не знаю, что с тобой делать. Гитару купить, что ли?

— Зачем?

— Петь будем.

— Я не умею.

— Я тоже не умею. Пора наверстывать. Когда другие девочки ходили в музыкальную школу, ты с братом маялась. Душа и усохла. Но самая жуткая жизнь, которую я видел, была не нищенская. Вполне сытая, с хрустальными люстрами, но тупая. Зовут гостей, а когда закроют дверь, считают ложки. Детей не считают людьми. От стариков хотят, чтобы те приносили пользу. Смотрят телевизор, чтобы сказать: «Не выношу эту крашеную стерву…». Когда живут, как вши. Утробно и мрачно… Ты что-нибудь поняла?

— Я все поняла, — удивилась Юля. — Что тут непонятного? У вас тоже проблемы.

— Правильно. Не убирай, иди спать, я сам уберу.

Документы на автомастерскую готовы были давно, но тут случилась неожиданность. После пластической операции появился Хрипун. Выглядел он лучше, но лицо все еще было нечеловеческим, собранным из каких-то кусков и заплат, левая часть была неподвижна, двигалась только правая. Все вместе производило зловещий эффект мертвеца, неудачно притворявшегося живым. Хрипун потребовал долю свою и брата в автомастерской.

— Ты что, мозги в больницах растерял? — рассвирепел Пушкин. Он растолковал Хрипуну про наезд Левши, но это не произвело на «мертвеца» эффекта. Лева не удивился и продолжал тупо настаивать, что ему нужны деньги на три операции, а остальное понимать не хотел, как заклинило.

Авилов спустя час сообразил, что перед ним инвалид, которому плевать на весь мир. Пусть хоть все в тартарары провалится, Лева будет твердить про операции до тех пор, пока к нему не вернется человеческий вид. Тогда, может, и мозги вправятся. Ни с кознями брата, ни с Пушкиным он не собирался считаться и настаивал на своих правах.

Левша, которому встречаться с Пушкиным резонов не было, передоверил Леве свою долю, позволив распоряжаться, и Хрипун, который и раньше умом не блистал, а теперь у него в мозгах приключился и вовсе диковинный переворот, пригрозил отправиться напрямик в судебные инстанции, а втемяшить в больную голову, что при таком раскладе на нулях останутся все, Пушкину не удавалось. Хрипун стоял насмерть и в своей правоте инвалида не усомнился. Авилову показалось, что Леву устроил бы вариант оставить всех без копейки. Не мне, значит, никому. Или просто его заплатанная рожа поневоле смотрела мрачно-злорадно?

Пушкин, выставив Хрипуна, позвонил покупателю и, чертыхаясь от души, сбавил цену. Но тому померещилось, что торг уместен, и он хладнокровно сбил еще тысячу. Пушкин, угнетенный явлением Левы и наглостью Левши, согласился. Они назначили время сделки на завтра. Пусть Лева идет в суд — объект судебного разбирательства уйдет в другие руки.

До указанного срока оставалась неделя, и Пушкин нервничал. В первый раз ему не хотелось ни рисковать, ни играть. Он не представлял себе противника и не мог толком подготовиться. Тот ходил с закрытым забралом, и неясно было, есть ли у Пушкина в этой игре фора, которая выражалась в непредсказуемости. Тщательно изучив его дела, противник знал о нем гораздо больше, чем требовалось в игре на равных.

«Может, хочешь на покой?» — задал он себе иронический вопрос. «У зверя есть нора…» — вспомнился стишок. Что делать в норе тому, кто привык к ветру? Обзавестись семейством и набивать брюхо? Тетка Нюра права — он нелюдь, и не может жить, как все, такой его личный основной инстинкт — не быть, как все. Ничего не поделаешь, хотя счастье, оно, конечно, на проторенных дорожках, но, видимо, не так уж нужно ему счастье, чтобы поступиться своим основным инстинктом.

А если ты едешь по левой стороне, то и женщины достаются левые. Но ведь жили они с Ирой душа в душу четыре месяца, и могли бы и дальше жить, не испугайся она его дел. Назвался груздем — а в кузов не хотите ли? А не хотим. Жить на широкую ногу, не имея законного дохода, становится опасным, и следует взять себя в руки, поступиться желаниями, а может быть, даже деньгами. Пусть это будет символический жест. Типа жертвоприношения. Он набрал Ирин номер и, услышав голос, в первый раз пожаловался.

— Если б ты знала, как плохо без тебя!

Ира встревожилась, он понял это по ее воинственному ответу:

— У тебя есть любящая женщина.

— Любящая — это не то, что любимая. Даже противоположное. Любящая женщина расслабляет, а любимая внушает задор, без которого грош цена.

— Что-нибудь случилось? — перебила Ира.

— Видимо, придется расстаться с девственностью, — Авилов вздохнул, откинулся на спинку дивана и, поскольку на часах было двадцать четыре часа три минуты, обвел в календаре минувшее число. До назначенного дня осталось три.

— Ты решил жениться… — постановила Ира.

— Как ты могла такое подумать, ревнивица? Я решил сдаться на милость победителя. Откупиться от прошлого.

— Твоему победителю не позавидуешь. А лишаться невинности не страшно, хотя волнительно. Тут все зависит от того, кому ты ее подаришь.

— Первому встречному.

Ира засмеялась:

— Прямо как у меня. Я отдалась проходимцу, а ему мало, он требует, чтобы я его оплакивала на берегу.

— Проходимцы, они такие. Им всегда мало, это их и губит… Ну, прощай, родная, буду жив, навещу родной город.

— Живительно от тебя такое слышать. Знаешь, чем я тебя утешу? Полковник любит тебя тайной любовью.

— Если бы любовь полковника могла заменить твою… Но, впрочем, передавай ему поклон.

Оба положили трубки расстроенные. И так всегда. Что-то было в их отношениях живое настолько, что, понимая невозможность быть вместе, оба грустили и не хотели поступаться тем, что их связывало.

Во вторник Авилов дозвонился до шантажиста, и тот с равнодушием, напоминавшем презрение, назначил встречу в 22.00, за городом, на окраине лесопарка. Собираясь, Авилов внезапно вспомнил о договоре с домработницей. Она жутко волновалась и явно собиралась его сопровождать. Они ожесточенно проспорили полчаса, и Пушкин плюнул — тем более что конфликта не намечалось.

— Будешь лежать на полу под задним сиденьем и не вздумай высовываться, — пригрозил он ей.

На него напал пофигизм, равнодушие на грани легкомыслия. Он не мог собраться, рассеянно бродил по квартире, повертел пистолет, закинул его на антресоли и понял, что они опаздывают. Через полчаса, почти в полной темноте, они свернули на боковую дорогу к заснеженному лесопарку. В условленном месте никого не было, следы шин вели в лес, но в свете фар никого не было видно. Авилов вышел из машины, потрогав во внутреннем кармане конверт, и огляделся.

Падал снег, на свежем снегу отпечатались его подошвы, а больше ничьих не было. Он стал вглядываться в направлении, куда вел автомобильный след, и оттуда, из темноты, выступила одинокая фигура, Авилову смутно знакомая. Человек приблизился, и, несмотря на шапку, надвинутую до бровей, Александр Сергеевич с разочарованием опознал в нем молчаливого кавказского пленника и приободрился. Печаль его внезапно прошла. В душе он опасался, что противник окажется поужаснее. Тот молча протянул Пушкину пакет с документами — это были оригиналы, и Пушкин их тщательно просматривал, стараясь ничего не упустить. Снег начал валить сильнее, засыпая буквы и фотоснимки, кавказский пленник молчал, видно, никуда не спешил. Пушкин сложил папку и достал конверт с деньгами, тот взялся пересчитывать и подставил под свет фар верхнюю купюру, проверяя водяные знаки. Авилов усмехнулся.

Ситуация выглядела патологически мирной. Будто встретились двое давних, доверяющих друг другу деловых партнеров. Похоже, горе-шантажист не подозревал, какие исходы бывают в таких ситуациях. Его спокойствие и то, как он сосредоточенно пересчитывал деньги, начинало смешить. Авилов протянул руку в сторону денег — не резко, и жест этот можно было растолковать по-разному. Во всяком случае, ничего угрожающего в нем не было.

Реакция была молниеносной. Он швырнул в сторону конверт и набросился на Пушкина, как жена на неверного мужа. Через секунду тот валялся в снегу, а пленник, остервенев, прохаживался по ребрам дубинкой, не издавая ни единого звука. Авилов схватил его за ногу и повалил, тот уронил дубинку.

Физически он был слабее, но превосходил яростью, а Пушкин, никак, даже от боли в ребрах, не мог разозлиться по-настоящему. Постепенно тот начал выдыхаться, и Авилов ухитрился подняться на ноги, в свою очередь отделывая ботинками ребра неудачливого шантажиста, и уже раздумывал, что дальше делать с этим мудаком, но тут произошло нечто из ряда вон выходящее — раздался крик, несомненно, принадлежавший чертовой домработнице, и Авилов рухнул как подкошенный.

Кавказский пленник, со стоном поднявшись, взял из рук остолбеневшей домработницы дубинку и наотмашь ударил Пушкина по голове. Из-под шапки потекла кровь, и тогда он произнес первые слова, адресованные окаменевшей девушке.

— Ты меня спасла. — Он подобрал выкинутые деньги, и они сели в машину.

Ира позвонила Саше в двадцать четыре часа, но никто не взял трубку. Она звонила на следующее утро, днем и вечером — никого не было. Заволновавшись, она бросилась к полковнику. После того что полковник рассказал о Саше, Ира, прорыдав ночь, окончательно решила «кто есть кто». Иначе чем чувствами подлую интригу против Алексея она объяснить не могла. Единственное и самое лестное объяснение заключалось в том, что Саша сделал это из ревности, и поэтому теперь, когда что-то с ним случилось, Ира взяла на себя ответственность.

Как тогда, когда он лежал в больнице с переломанными ногами… Ей было немного смешно над собой: Яков уехал, женская природа, не терпящая пустоты, тут же нашла объект забот и волнений. Полковник связался с нужными людьми и через день выяснил: Саша оказался в больнице с черепно-мозговой травмой. Полковник завздыхал и, сильно насупившись, вынес решение, Ире не слишком понравившееся — когда Авилову станет лучше, надо выписать в Ейск на оздоровление, пусть в санатории полечат.

«Он не согласится, — ответила Ира. — Ты представляешь Сашку в санатории? Так не бывает».

Когда Авилов, утром обнаруженный лыжным семейством в собственной машине, в которой не помнил, как оказался, смог думать, то первой мыслью, пришедшей ему в голову, была: «Домработниц надо травить дустом». Хорошо еще, что мошенники увезли с собой досье и бумажник, так что со стороны дело выглядело ограблением. А все следы были заметены снегом.

Глава 18
Головная боль

Письмо № 16.

«Дорогая Танюша, здравствуй! Пишу тебе совсем из другого места. Сижу на балконе в чудесном доме на берегу моря. Кипарисы под окном зеленые, а с остального листва уже облетела. Но, несмотря на пасмурное небо и серое море, легко представить, как хорошо здесь летом, как пахнут акации и магнолия. Когда наступит весна, я перевезу маму с Марусей, мы посадим цветов и мандариновых деревьев и наконец я буду жить той жизнью, которой, это я всегда знала, я достойна, просто она не давалась мне в руки.

Теперь наконец наступил в моей жизни момент, когда я могу рассказать тебе все, но не стану этого делать, потому что это заняло бы слишком много времени. Я виновата в том, что писала много неправды, умалчивала главное, но иначе не могла, потому что жила в доме, где за мной следили. Совсем не писать было невыносимо — хотелось с кем-то поделиться, поэтому я писала так, чтобы в случае, если бы мое письмо попало в руки Лео, он не узнал правды. Я очень горда, что мне удалось его провести, хотя без Павла это, конечно, было бы невозможно. Мы полгода жили в разлуке, видясь лишь время от времени и помогая друг другу. Наверное, поэтому все получилось. Я не считаю, что мы сделали что-то дурное, обставив Лео и купив дом на его деньги, потому что это деньги жулика, я надеюсь, это ясно всем. Павел удивил меня, огрев Лео напоследок дубинкой по голове. Мне показалось это лишним, но, как выяснилось впоследствии, даже в этом он оказался прав, потому что Лео подкинул половину фальшивых купюр.

Приезжай ко мне летом! В доме две комнаты на первом этаже и три на втором, я теперь домовладелица и надеюсь, что ни Лео, ни его мадам, ни невинно пострадавшая тетка Нюра больше никогда не встретятся на моем пути. Я столько пережила, что хотела бы забыть об этом периоде своей жизни, так было тяжело. Но я всегда думала о Павле, о том, что ему еще трудней, о том, на что он, вполне приличный человек, рискнул ради нас с Марусей, и это меня поддерживало. Конечно, я ревновала его, подозревала в том, что он хочет жениться на тетке Нюре, но он, слава богу, не смог.

Единственный раз, и это чистая правда, когда Лео, правильно подозревая меня в том, что я освободила его заключенного, — а как я могла его не освободить! — принялся выкручивать пальцы, он показался мне необыкновенно красивым, и я поняла, что, конечно, я с ним не прочь. Никакого особого труда соблазнить Лео, живя с ним в одном доме, не составляло, но мне показалось, что это было бы чересчур, поэтому я взяла себя в руки и пальцем к нему не прикоснулась, хотя мне до сих пор снится, как мы втаскивали его в машину, чтобы он не замерз на снегу, где, бедного и облапошенного, его лишили денег. Я очень боялась, что он умрет, и переживала. Но Павел не дал мне долго расстраиваться, сообщив, что нас опять надули.

У Лео, человека без совести, есть одна слабость — он верит женщинам. И они его обводят. Мадам сбежала от него с чеченским бандитом, а Катя — я уж не стала ему об этом сообщать из жалости — всегда что-нибудь прихватывает, уходя из дому. Но Лео так уверен в своей неотразимости, что эта простая вещь не приходит ему в голову.

Но хватит об этих извращенцах, с ними было жутко, теперь все позади. Павел все еще не может прийти в себя после драки с Лео, он так тогда распалился, я опасалась, что убьет. Это стресс, что, в общем, и понятно. Когда сталкиваешься с преступниками, долго приходишь в себя. Сейчас он смолит лодку на берегу, собираясь рыбачить в море, а я очень волнуюсь: он плавает еле-еле. Но, может, в том и состоит женская судьба, чтобы волноваться за мужчину, и уверяю тебя, это легче, чем когда ты выходишь в море, а твой мужчина за тебя волнуется. Я думаю, что все остальное, о чем я здесь умалчиваю, ты поняла и не осудишь сделанный мной выбор. Все, что теперь у меня есть, я не украла, а заработала не самым легким трудом.»

Полковник настоял на своем, хотя Пушкин сопротивлялся всеми силами — его перевозили в Ейск только что не под конвоем. Собаку и ключи от квартиры он оставил Кате и поселился в санатории «Волна», где в связи с зимним периодом курортники были редкими птицами и вызывали интерес персонала, слегка скучавшего. Аккуратно принимая процедуры, вечерами он много гулял у моря, и спутниками его бывали попеременно то Ира, то полковник, то заметно смягчившийся, подобревший отец. Он лечил переломанные ноги грязями, разглядывал в окно редких чаек на берегу, пил за ужином красное вино и время от времени названивал в «Римек». Подчиненные его, надо думать, с облегчением вздыхали, когда он попадал в больницу…

От нечего делать он сходил в библиотеку. В книжке, которая ему попалась, рассказывалось об американце, который не мог жениться на любимой девушке, потому что вырос в семье плотника, был беден, а она принадлежала к аристократическому семейству. Герой вернулся с первой мировой войны майором, увешанным наградами, занялся бутлегерством, разбогател, купил роскошный особняк в Лонг-Айленде, на оконечности мыса, и по воскресеньям принимал у себя весь большой свет. В конце недели его «роллс-ройс» превращался в рейсовый автобус и с утра до глубокой ночи возил гостей. Все это время он мечтал о том, что когда-нибудь в его доме появится она, ставшая женой нью-йоркского богача.

И она появилась. Он показывал ей дом, музыкальные салоны, библиотеку, гостиные в стиле Реставрации, бесчисленные спальни со свежими цветами. Воркуя, она любовалась этой роскошью.

Он распахнул перед ней двери огромного шкафа, в котором висели его бесчисленные костюмы, халаты, галстуки, а на полках высились штабеля сорочек. Он вытащил стопку сорочек и стал метать их одну за другой — из плотного шелка, льняного полотна, тончайшей фланели, цвета лаванды, коралловые, салатные, с монограммами, вышитыми темно-синим шелком… Уронив голову на сорочки, она разрыдалась. «Такие красивые… — плакала она. — Мне так грустно, ведь я никогда… никогда не видела таких красивых сорочек».

Любой бы всплакнул на ее месте, решил Авилов.

Возлюбленная предала героя. В конце книги его застрелил псих.

Мечта — всегда ловушка, поучительно подумал Авилов и захлопнул книгу. А без нее ты никто, кусок мяса… Но дорожить нельзя ничем. Даже жизнью. Даже деньгами. Иначе ты уязвим. Правильно жить — жить в режиме равнодушия, ни к кому и ни к чему не привязываться. Иначе — смерть героя. В жизни нет места мечтам, книга об этом и написана.

Постепенно подходили к концу курортные дни, а уезжать Авилову не хотелось, прелесть провинциальной жизни затягивала. Жаль, что здесь было совершенно нечего делать, на что он и пожаловался полковнику. Полковник, однако, возразил, что дел полно, но говорить о них с больным не ко времени.

Оказалось, что Юрий Максимович из последних сил тянет дела отеля, но денег уже никаких нет, по уши в долгах и кредитах, и охотно бы взял кого в помощь и в долю, но только не Иркиного вальяжного жука с фотоаппаратом за тысячу баксов.

Авилов навострил уши, услышав про находчивого жениха, и, как всегда, расстроился. Подсмеиваясь над собой и полковником, он подумал, что у них есть общий интерес — не подпускать никого к Ире. Оба вели себя как отвергнутые поклонники, опасающиеся соперника. Интересно, думал Авилов, почему полковник списал его со счета и использует как щит от возможного претендента на руку? Или правда, что у них с Ирой нет будущего, а только прошлое? В любом случае для них он свой, понятный, хоть и с закидонами. С Ирой он о женихе разговаривать не стал, а полковнику решительно пообещал денежное вспомоществование, хотя плохо представлял, как, оставшись только с прибылями «Римека», это осуществит. Но дело, впрочем, было небезвыгодное и вложиться стоило.

Он отбыл из Ейска, размышляя о деньгах, но дома его ждал роскошный сюрприз. Его обворовали, да так, что пылесоса не осталось. Верный правилу никогда не обращаться в милицию, он пожаловался только Ире, с некоторых пор почувствовав вкус к женскому состраданию. Раз непреклонная Ирка его не любит, то он готов довольствоваться малым — пусть жалеет. Но Ира на известие завелась и потребовала, чтобы он рассказал ей историю разбитой головы и ограбления во всех подробностях, а также куда подевалась домработница и что поделывает нежно любящая девушка Катя.

— Ты что, дурак? — изумлялась Ира. — Легкая добыча мошенниц? Ты уехал, не позаботившись сменить замок, в то время как твоя домработница пропала без следа, огрев тебя по башке?

— Она больше не будет.

— А куда еще? Она тебя чуть не убила, куда ж дальше-то? Продиктуй мне ее адрес в Белорецке.

Авилов продиктовал на память, а только потом удосужился спросить, зачем ей это, но Ира не стала объясняться, а пристала как с ножом к горлу с вопросом, спал он с домработницей или нет.

— Один раз, — сознался он. — Собирался побить, но вышло наоборот.

Ира лишилась дара речи, и он успел спросить, почему она придает этому столько значения, мало ли, с кем не бывает.

— Ты слишком впечатлительна.

— Это ты балда деревянная, — с сожалением заметила Ира. — Я о тебе лучше думала, а ты лопух.

— Да что случилось-то? — заинтересовался Авилов разницей понимания мужчиной и женщиной одного факта. — Я еле вспомнил. Вообще бы не вспомнил, если б не ты. Она не в моем вкусе — трахнул и забыл.

— Ты и забыл?

— Да.

— А она запомнила.

— Ну и что? Имеет право помнить или забыть по своему усмотрению.

— Ты, Саша, женщин не понимаешь, — жалостливо объявила Ира. — А уж молодую девицу, завистливую, как дьявол, где тебе понять. Ты не видел, как она разглядывала мою помаду, как подъедала твои продукты. Твой тип плейбоя, нигде не работающего, для нее, с ее руками прачки, — унижение. А ты еще ее трахнул, а потом забыл. Поделом тебе, дурачок, будешь смотреть, кого в дом пускаешь, — рассвирепевшая Ирка распространялась долго, а Авилов с первых слов понял, что капитанская дочка абсолютно права, и он лоханулся.

И лоханулся он странно, потому что не сказать, что его не посещали моменты истины. Как раз посещали. Комар дважды ему сказал, что его домработница трудоустроена, он сам, когда отнимал проволоку, сообразил почти все. Но вместо того чтобы тут же все из нее выжать, трахнул прямо на полу, чувствуя себя полным победителем, после чего она смоталась в Белорецк, а он взял и на свою голову ее вернул. Из чистого упрямства. Не хотел воспринимать ее всерьез.

Вот когда бог хочет человека наказать, он что у него отнимает? Инстинкт самосохранения. А вместо него подсовывает глупое чувство превосходства. Юля отлично сыграла с ним в дурочку, а он, гусак надутый, отлично подыграл. Но не одна она умная, за ней маячил кавказский пленник, тоже пройдоха, каких мало. Бендер. Нашли себе миллионера. Недурно он откупился от прошлого, отдавшись мошенникам. Жалко было аппаратуры, и одежду заново покупать…

Потревожить мошенников? Не было сил, денег, время от времени зверски болела голова. Авилову роль облапошенного страдальца была внове, и он ею слегка упивался, понимая однако, что еще чуть-чуть — и он превращается в болвана из французских кинокомедий, но с той разницей, что реванша ему не светило.

Но тут, как это исторически сложилось, будто черт из ларца, возник потрепанный и унылый Гонец, неизменный спаситель Пушкина, и Пушкин, злорадно потирая руки, отправил его в Белорецк добывать координаты домработницы. Гонец, прибыв по адресу, поступил, как полный идиот: пригрозил бабке увезти ребенка, если не получит адреса матери. Бабка адрес выдала, но, как только он вышел за калитку, позвонила в милицию, и Гонцу пришлось уносить ноги на предельной скорости.

Кроме того, оказалось, что адрес — липа, а спустя некоторое время встревоженные таким оборотом дел шантажисты увезли бабку с ребенком в неизвестном направлении. Адресное бюро выдало сообщение, что указанные лица в городе Белорецке не проживают, выбыли, и концы канули в воду.

Так бы все и закончилось полной неизвестностью, если бы не Катя. На все мрачные шутки Александра Сергеевича про облапошившую его домработницу Катя изумленно взмахивала ресницами: «Не может быть!» По ее понятиям, Юля была славной девушкой, которую запутали в темных делах. «Это ты про себя рассказываешь, — смеялся Пушкин, — а не про нее». Но Катя продолжала не верить, искать оправданий домработнице и даже вспомнила про подружку, с которой Юля состояла в сердечной переписке «до востребования». Авилов прогулялся до почтамта, спросил, нет ли корреспонденции, оказалось, есть. Старое завалявшееся письмо от Татьяны Шумковой. Письмо ему не дали, но обратный адрес был написан четко, и Авилов его запомнил. Через день позвонила возбужденная Ира и сообщила, что по белорецкому адресу никто не проживает. Пушкин, вспомнив про ее следовательские таланты, выдал адрес Татьяны Шумковой, добавив: «Чтобы тебе было где применить свой талант».

Ира, легкая на подъем, собралась за несколько часов, купила билет и села в поезд. Ее снова прихватил охотничий азарт, и, кроме того, было ясно, что Сашка свои интересы тут отстоять не сможет. Слишком пижон и слишком мужчина, чтобы сражаться с домработницей. Ему это позорно, а ей по плечу.

Как эта Юля не понравилась Ире с первой минуты, даже удивительно. И не понравилась на биологическом уровне, вся целиком: и тем, как ходит, стуча пятками, и как плотоядно ест, и как лицемерно смотрит снизу вверх. Но этот ее взгляд снизу вверх, когда другого она ставит выше себя, Ире казался сплошным притворством. Басня Крылова «Ворона и лисица». Сашку назначили вороной.

Ириным соседом оказался приветливый старичок с кудлатой бородой, голубоглазый и крошечный, но она остановилась на пороге купе как вкопанная. Как ни заманивал старичок, она пятилась назад, зажимая нос надушенным платком.

— Что это пахнет?

— Гуси у меня, — старичок подмигнул. — С собой.

Ира уставилась на его сумку, но сумка стояла неподвижно.

— Живые? — уточнила она.

— Не совсем. — Старичок смутился. — Ободранные.

— А не завоняют? — поинтересовалась она, хотя уже воняло, хоть святых выноси.

— В крапиву завернули, люди знающие. Попрошу проводника в тамбуре в ящик положить.

— Попросите, — потребовала Ира и, решительно сняв пальто, уселась на полку, закрыв лицо платком. Поезд тронулся, она принялась думать, как сделать, чтобы незнакомая девушка рассказала ей необходимое, но при этом не «потерять лицо».

Женщинам ее внешность действовала на нервы, и, вступая в переговоры, ей всегда приходилось делать усилия по установлению «равенства», а в ответ получать недоверие, иногда с налетом презрения: «Старайся, милая, старайся, но меня не проведешь». Чужая красота — такая несправедливость, что ее выносят с трудом, но женщины именно выносят, в отличие от мужчин, которые хотят присвоить. Это подарок природы, который ты не просил. Не спросив, одарили — и выпутывайся, как знаешь. Смотрят на тебя всегда, даже когда ты этого не хочешь. И радуются, если неважно выглядишь. Другим посочувствуют, а в твоем случае порадуются. Все эти непрошенные дары будят зависть или желание обладать. Как говорил Яков — обклеить фотографиями дом, сидеть и любоваться. А папа, который во что бы то ни стало хочет удержать ее возле себя? Полковник, похоже, средств не выбирает, любые подойдут. Ира усмехнулась. Взял моду взимать поборы с ее поклонников. Алексея обставил, от денег Якова не отказался, но предупредил, что назад ничего не отдаст, еще и ограбленному Сашке пожаловался на долги. Надо помочь Саше, а то она перед ним кругом виновата, не лучше его домработницы: приревновала, сбежала с его конкурентом, бросила расхлебываться с Юлей в одиночку. Неприлично, фу.

Глава 19
Клементина

Так ничего и не придумав, Ира купила коробку конфет и отправилась разыскивать дом по адресу. Дом оказался обычной серой хрущевкой, с палисадником, обнесенным свежепокрашенным забором, с аккуратными клумбами, запорошенными снегом.

Дверь в квартиру на первом этаже открыла, ничего не спросив, маленького роста девушка с очень яркими светлыми глазами и наброшенной на плечи вязаной шалью. Пригласила в комнату. Кроме глаз, ничего примечательного в ней не было, но только на первый взгляд. Ира осмотрелась. Кругом были картины, клубки ниток в корзинах, рамки, какой-то немудрящий инструмент.

— Вы, наверное, хотите что-нибудь выбрать? — спросила хозяйка.

— Мне нужен подарок для знакомой, — подтвердила Ира. — Но хочется, чтобы он ей подошел. Соответствовал.

— Это срочно? — девушка повернулась в профиль, оглядывая готовые гобелены в рамах и размышляя.

— Неделю терпит.

— На какую сумму вы рассчитываете?

— Тысячу отдам спокойно, но если работа будет стоить дороже…

— Хорошо, — перебила девушка, не дослушав, точно все поняла. — Сейчас у меня нет законченного, кроме цветов и пейзажей с озером. Если подойдет — берите, если нет, то за неделю я успею сделать на заказ.

Они принялись рассматривать гобелены. Девушка один за другим выносила их из кладовки и поочередно ставила в кресло возле окна напротив Иры. Та просила кое-что оставить, сразу не убирать. Работы были похожи друг на друга спокойствием и лукавством. Серо-зеленые и серебристые, шелковисто поблескивающие. Озеро со струящимися камышами, отставленное в сторону, Ире нравилось все больше и больше.

— Это я куплю себе, — заявила она. — Девушка слегка раскраснелась от радости. — Но для подарка ничего не выбрала, тут все очень нежное, а нужно, чтобы он был вульгарным и ярким. Вы так сможете?

Девушка улыбнулась и повернулась к окну. Ира увидела на ее спине небольшой горб, над правой лопаткой.

— Расскажите поподробнее. Мне хотелось бы сделать лубок, что-нибудь простонародное. Самой интересно.

Они прошли в крошечную кухню. Белый шкафчик, две чашки в оранжевый горох, льняные шторы, маленький сухой букет.

Так и выглядит честная бедность, подумала Ира. Как эта девушка может быть подругой алчной домработницы? Ира размешала сахар в чашке и выложила из сумки конфеты. Таня взглянула чуть застенчиво, но Ира видела, что это взгляд человека сообразительного, если не умного.

— Как вас зовут? Меня Ира.

И услышала в ответ нечто странное:

— Клементина.

— Необычное имя. — Она вглядывалась в девушку, силясь понять, что это — игра, мечта или сдвиг по фазе, но та не реагировала на вопрос об имени, пропустила мимо ушей.

— А для кого подарок?

— Она, я имею в виду свою знакомую, — яркая, с изюминкой, авантюристка. Вкуса у нее нет. Но она аппетитная. Я знаю ее недавно, но думаю, что она славная.

— А чем она занимается?

— Была домработницей.

Девушка озадачилась:

— У меня есть подруга, ее зовут Юля Гурко…

— Ну так что я тут распинаюсь? — заволновавшись, перебила Ира. — Это она и есть. Тогда вы знаете ее лучше.

На лице Клементины появилось сомнение. Она помешивала ложкой, не решаясь что-то сказать.

— Я перестала с ней переписываться.

— Почему?

Какие-то сомнения снова пробежали по лицу, как тени.

— Не могу точно сказать, может, мне кажется… Я живу одна, мама умерла два года назад, друзей у меня, сами понимаете почему, нет. Местная епархия дает раз в год крупные заказы — тысяч на пятнадцать, мадонн или ангелов, а так, в общем, дела идут неважно. Но это не самое тяжелое, тяжело одной, поэтому я дорожу каждым человеком. А Юля… Юля передо мной утверждается. Красуется, а перед кем? Ей никто не нужен, она сильная, а мне она нужна как человек из живого мира. Не искусственного, а натурального. — Они помолчали.

— Бессовестного, — добавила Клементина. — Наглого.

Ира слушала внимательно, но та внезапно замолчала. Только ложка слегка позвякивала в ее руке, помешивая чай.

— Вам надо чаще быть с людьми и интересоваться ими, они отзовутся. А что до Юли, может, и сама со временем поймет. Я, извините, попрошу вас о пустяке. Перерыла всю сумку — не могу найти ее новый адрес. — Таня посмотрела пристально.

— Я не могу его дать. Она просила этого не делать.

— Но ведь вы не обязаны так уж соблюдать перед ней обязательства…

— Я их не перед ней соблюдаю, а перед собой.

— А если я потеряла адрес с концами, то как я отправлю подарок?

— Не знаю… Есть адресное бюро, — пожала плечами горбунья. — Мне кажется, Юлины дела не так хороши, как она описывает. Если встретитесь, передайте от меня поклон и пусть будет осторожнее. — Девушка снова посмотрела внимательно, светлыми, как звезды, глазами.

Ира вышла от горбуньи с полным ощущением, что ее раскусили. И не потому что девушка разбирается в людях, а потому что у нее есть свои представления о том, как устроен мир и свои способы понимать, кто есть кто.

Ира поежилась от холодного ветра и подняла воротник. Она оставила Клементине адрес и телефон, а та даже не спросила, зачем так далеко ездить за подарком. Наверное, очень нуждается и не задает лишних вопросов. Картину с озером Ира купила и радовалась приобретению, а вот что делать дальше, неясно. Объявить розыск мошенницы Юлии Гурко?

А она-то почему не смогла обвести горбунью, оказалась профнепригодна. Ошиблась? Может быть, нужно было сыграть в открытую со святой Клементиной? Как она выживает в полном одиночестве? Хотя вряд ли Клементина слабая, просто не умеет того, что умеет Юля — хапать чужое. На разнице интересов, скорей всего, и держится их дружба.

Авилов в пустой квартире чувствовал себя не в своей тарелке. Было неудобно без необходимых предметов: телевизора, музыки — это раз, и противно, что кто-то ковырялся, — это два. Купленные вещи не нравились, казалось, что они с чужого плеча. Жизнь шла по чужому сценарию, и все было не тем, к чему привык. Он капризничал с Катей: Катя тоже была не его. Славная, но не его женщина. Переброситься словом, порассуждать было не с кем. Раньше на это годился Левша, а его и след простыл. Даже Лева, не добившись проку, забыл про Пушкина. Его маяло безделье: из трех занятий остался только «Римек», но там, сколько ни суетись, дело шло ни шатко ни валко, и от личной инициативы директора мало что зависело. Люди были расставлены правильно, и оставалось только контролировать.

Совсем заскучав, он позвонил Леве, чтобы узнать, как его дела, а тот ответил, что завтра ложится на операцию. Значит, нашел деньги, интересно где. Авилов обещал его проведать, а Лева начал отнекиваться. Пушкин тут же насторожился и, выждав пару дней, отправился к Леве с уже готовым планом проверки. Как только больной отлучился в туалет, Пушкин слазал в тумбочку за номерком от одежды и, получив в подвале Левино обмундирование, вытащил из кармана брюк ключи от квартиры. Потом съездил к Леве, проверил квартиру и в обратной последовательности возвратил все на свои места.

Ай-яй, укорял он себя, проводя тщательный обыск у Левы, нехорошо красть у больного человека! А больному человеку хорошо красть у полуздорового? Шнур от своего магнитофона Пушкин все-таки обнаружил, а также, найдя в квартире тайник, присвоил шесть тысяч баксов, считая вправе конфисковать собственные деньги. Будем считать, обменялись любезностями, непонятно только, где Лева достал ключи от его квартиры. А может, это и не Лева? Когда-то Левша занимался его домработницей вплотную, вполне мог сделать дубликаты ключей — замки давно не менялись. Когда эти братцы угомонятся? Встретить бы Левшу и от души напинать за все хорошее, да голова болит. Положив на место номерок от одежды, Пушкин покинул больницу. Акт милосердия он выполнил, больного навестил, порядок навел, пусть попробуют еще сунуться. Надоело жулье.

Тут он остановился и быстро свернул за угол, пережидая проходящего по больничному коридору человека в халате. Потому что ему навстречу, широко, как крылья, расправив плечи, шествовал Левша собственной персоной, а Авилов к такой встрече был абсолютно не готов. Более того, он не помнил, что у него там решено по Левше — казнить или помиловать — и решил временно уклониться от встречи с цветущим, отменно загоревшим Яковом Александровичем. Пусть пока цветет, разберемся. Он позвонил Комару и отматерил за то, что Левша разгуливает в городе, как по фойе Большого театра, а деньги между тем заплачены.

— Как ты? — поинтересовался Яков Александрович у брата.

— Нормально. Завтра выхожу. Швы уже сняли. Сразу иду к старухе. Там у них в суде дела крутые. Старухе, главной судье, нашли мужика в замену, хотят ее на пенсию сплавить. И был какой-то общий банкет, юбилей чей-то. И этот мужик, которого хотели на ее место посадить, пил-пил, плясал, а потом упал. Они давай смеяться, за ноги тянуть, а он мертвый. Погоревали, похоронили, нашли нового, молодого совсем, давай его двигать против старухи. Не тут-то было. Проходит месяц, они устраивают какую-то вечеринку, и этот молодой едва не отдает богу душу. Жуткое отравление. После этого он о месте председателя суда и слышать не хочет. И никто, понятно, не хочет… Так вот. Я давай старуху донимать, что мое дело надо пропустить вне очереди, она, ясное дело, в упор меня не видит. Я стал ее туда-сюда приглашать, она вроде не против со мной пойти, вроде как ей меня жалко, такого молодого и уже несчастного. Прикидываю, куда бы ее свести — тетка-то с железными зубами, и на шее медная брошка с зеленым камнем, — а она говорит, мол, пойдем, куда я скажу, и плачу за себя сама. И, знаешь, Яша, я что-то заробел… Думаю, надо как-то по-другому вопрос решать. Не нравится мне эта старуха — боевая слишком… У них там, в суде, аптечный киоск внизу. Старуха спускается, а девица из киоска — к ней. «Таисья Михална, — кричит, — я наклонилась в коробке лекарство искать, а кто-то руку просунул. Поднимаюсь — а касса пустая!» И ревет. Так, знаешь, что старуха делает? Я это своими глазами видел! Выходит на улицу, там неподалеку прогуливается этот, как его, ну вор, рыжий такой, все время с пекинесом под мышкой и в кепочке. Она ему заявляет: «Боря, там у меня у девочки кассу обчистили, скажи, чтобы вернули». Он ей в ответ: «Таисья Михална, при всем моем уважении, никак не могу такое сказать. Ребятки трудились и обратно ничего не отдадут. Девочка пусть не спит на работе, здесь не курорт». Она ему в ответ спокойно: «Не сделаешь — хуй оторву». И ушла… Смущает меня эта старуха… — Левша засмеялся.

— Женщина, старшая по званию, — это очень сексуально, Лева… Она замужем?

— Ты давай не это… не остри, тут все серьезно… Дубленку из итальянской чистки заберу и снова к старухе… Убеждать… Пушкин, кстати, приходил, тобой интересовался.

— Я уже все закончил. Завтра улетаю, ты тоже подтягивайся, работы много.

У Левши дела складывались неплохо. Он продал огромную, сталинской постройки, квартиру матери и, добавив от подарка вице-губернаторши, сделал две покупки: приобрел двухэтажный особнячок с мансардой под фотоателье и заброшенную ферму у нового шоссе, чтобы сделать автомастерскую для Левы, который после травмы преобразился.

Беспечный ленивый Левушка обрел цель — восстановить прежний вид и даже, по возможности, его улучшить, подобно Майклу Джексону. Занятие оказалось увлекательное, и Лева погрузился в него с головой, медленно, но верно двигаясь к успеху. В качестве побочного бизнеса Левша предложил брату заняться судебными разборками по поводу автомастерской, которую нагло продал Пушкин, лишив обоих доли, и Лева тут проявил баранье упорство. Пока внешность его все еще производила на окружающих столбняковый эффект, этим следовало пользоваться. Спорить с Левой не отваживались, старались отделаться побыстрее, а отделаться побыстрее удавалось лишь, если Лева достигал цели. Добивался он того, чтобы сделку купли-продажи автомастерской признали недействительной, прежние владельцы вступят в свои права, а обманутый покупатель, вероятней всего, предъявит Пушкину иск о мошенничестве. Дело поставили в какую-то очередь, и Лева часами маячил в судебных коридорах, настойчиво привлекая внимание, жалуясь и действуя всем на нервы. Грубо говоря, за ним обнаружились сутяжнические таланты.

В остальных делах Левша возлагал стратегические надежды на полковника. Как бы дерзко ни выглядели его брачные проекты, Ирина ему не отказала, а просила подождать, это раз. Во-вторых, с первого взгляда на бровастого, как Брежнев, полковника Левше стало ясно, что за невесту придется давать калым, и неслабый. Значит, много конкурентов не будет, несмотря на ее красоту. Левша собирался вложить деньги в любом случае, независимо от того как решит Ира. С ней или без нее, полковник в напарники годился, хотя договариваться будет тяжело. Не исключено, что его попытаются надуть, со связями папаши это легко.

Левша, пару раз видев полковника, ни разу не усомнился, что именно он «уходил» зятя, и сделал это не из жадности, а по идейным соображениям, которые у таких людей сильнее любви к деньгам. Полковники совершают антиобщественные действия, когда что-то кажется им сильно несправедливым. Левша готовился к отъезду в Ейск — обустраивать дом с мансардой и задним двориком, где в тени винограда хорошо жарить шашлыки в мангале, приводить в порядок старую ферму, покупать лицензию на автомастерскую. Приятные хлопоты. А при воспоминании об Ире, немедленно всплывало «Ах, какая женщина, какая женщина…». В любом ресторане, пристани загулявшего, любой поэт лопнет от зависти.

Письмо № 17.

«Дорогая Танюша, отчего ты не отвечаешь? Может быть, что-нибудь случилось? Как твое здоровье? Хочешь, я пришлю тебе гранатов? Они хорошо помогают от малокровия, а ты всегда такая бледная. Еще лучше было бы, если бы приехала меня навестить, тем более что скоро мой день рожденья и еще потому, что ты единственный человек, с которым я могу быть откровенной.

За последние полгода я стала подозрительной, и даже Павел внушает мне всякие дурные мысли. Во-первых, он на мне не женится, хотя обещал. Во-вторых, мы поссорились из-за машины. Здесь маленький поселок, и чувствуешь себя, особенно после большого города, на обочине жизни. Чтобы ездить в город, за шестьдесят километров, например, в ресторан или супермаркет, нужна машина. Павел хочет взять подержанную восьмерку, а я прошу недорогую иномарочку. Пока спорили и я пыталась его убедить, он обозвал меня „нахрапистой“. Я обиделась страшно, даже плакала. Неужели я не заслужила какой-то машины, металлолома этого? Потом обнаружила в ящике стола документы на наш дом. Он записан на какого-то Разумовского. Когда я стала спрашивать, что все это значит, он ответил, что это фамилия агента, а сам разнервничался. Как тут не вспомнить тетку Нюру, которую Павел обвел? Подумай сама, если я ему чем-то не угожу, он и меня облапошит, потому что способный. Раньше я ему верила безоговорочно, между нами не было никаких споров, мы были любовники и были счастливы. Но жить вместе совсем другое дело.

Тут сразу началось. Рыбалка бесконечная, какие-то заплывы, в город ни ногой — ни в театр, ни в ресторан. Посуди сама, что за жизнь. И дурацкая приговорочка из фильма: „Хорошая жена, хороший дом, что еще нужно человеку, чтобы спокойно встретить старость!“ Когда он успел состариться, не пойму. Раньше таких разговоров не было. О душе да, любил поговорить, а теперь про старость. Я думаю, это он, чтобы я отстала. Стихи читает злонамеренные, типа „Кто любил, тот не полюбит вновь“. А иногда и вовсе помирать собирается и выясняет, как я без него буду жить и, главное, с кем. Ничего себе вопрос?

А есть еще одно, самое нестерпимое. Это когда Павел со стеклянными глазами говорит, что он лжец. Что это его природа. Что он не хочет, но всех обманывает. Представляешь, каково это слушать? Совершенно невыносимо, я сразу начинаю выпытывать, кого он обманул, кроме Лео и тетки Нюры, а он с обреченным видом говорит, что всех. Что лучше бы я спросила, кого он еще не обманул. Это его, мол, крест такой — не хочет обманывать, а все равно, помимо воли, получается. Я, конечно, кричу: „А меня? Меня тоже?“ — „Тебя тоже, — говорит, — обещал жениться, а не могу, значит, обманул“. Все документы, мол, утрачены, а по тем бумажкам, по которым живет, брак недействителен. Что это за разговоры такие? Как будто он кайф ловит дважды — первый раз, когда обманывает, а второй — когда признается. И главное, наговорит ужасов и успокоится, как после исповеди, сидит с благостной рожей. А я потом ночь не сплю, думаю, все ли он мне сказал и что еще у него в уме затевается.

Он все время что-то обдумывает, а в голову не влезешь и живешь в вечных опасениях. Но я себя уговариваю, что чему быть, тому не миновать, а следить за ним я не стану, еще не хватало кровь себе портить. Если случится что, тогда и поволнуюсь один раз, а так, что изматывать себя. Ведь если человек решил провести, все равно обведет и препоны преодолеет. Тем более, ума ему на всякие махинации не занимать.

Приехала мама с Марусей, и тоже началось. Мало того, что мы весь дом перестроили по американскому типу, сделали газон и внутри делаем ремонт практически собственными силами, так она хочет еще работать. Работа тут только сезонная, летом, когда есть курортники, а зимой не устроиться. Но ей свое существование надо отработать, как она говорит, „на чужой шее сидеть не привыкла“. И это после десятичасового выкладывания плитки в ванной, а вразумить невозможно. В общем, она уже ездила в город, нашла мужика — за домом его смотреть, огород разводить и дважды в неделю приборку делать, а Павел стал возражать против ее отлучек. Что женщины болтают и прочее. В общем, Павел с мамой несовместимы, хоть и ровесники, и ночами она плачет, скучает по Белорецку и собирается назад. Почему назад нельзя, я втолковать не могу — не понимает, хотя Лео ее пугал, грозил отнять Марусю, если не даст моего адреса, отчего мы их и перевезли сюда в срочном порядке, но охота пуще неволи.

Раньше я думала, Танюша, что мои проблемы в бедности, а теперь думаю, что счастье не в деньгах. Они есть, и достаточно, даже муж, хоть и беззаконный, имеется, а все равно ни покоя, ни счастья не прибыло, зато забот, хоть отбавляй. Я утром встаю и представляю огромную кучу дел, которую до вечера надо разгрести, и до полночи я пластаюсь, а наутро передо мной вырастает новая гора, и все начинается сначала. Так и молодость пройдет без всякой радости и удовольствий. Может, хоть ты приедешь, поболтаем, погуляем у моря, отпразднуем день рожденья? Деньги на дорогу займи, а я тебе потом отдам. Пока, жду тебя и крепко целую. Надеюсь скоро увидеть. Юля».

Глава 20
Подарок на день рожденья

Клементина вытащила из почтового ящика письмо. Разделась, поставила на стол кефир, выложила батон и села читать. Дочитав до середины, отложила и потянулась за листком, который оставила ей недавняя покупательница. На нем четким почерком была написана фамилия, адрес и телефон. Таня снова взяла в руки письмо. Не может же это быть совпадением? Получалось, что дом, в котором обитает Юля, имеет отношение к Ирине… Клементина нахмурилась, положила рядом письмо и листок из блокнота и села думать, забыв о завтраке. Посидев полчаса, достала чистый лист и сделала рисунок. Отправилась в комнату и достала корзины с нитками. Черный, золотой, красный, белый — чистые цвета, без оттенков. И грязно-коричневый. Выбрав нужное, она установила рамку и принялась за работу. По мере того как из нитей складывалась картина, определялось решение.

Через неделю она позвонила Ире.

— Я получила письмо от Юли. Давайте сделаем ей подарок вместе, пополам, и вместе подарим. Она зовет в гости на день рождения. Денег хватит на дорогу. — Девушка помолчала. — Я запомнила ваши слова, что нужно интересоваться людьми, если не хочешь быть одинокой. А гобелен получился веселый, с самоваром.

Ира оторопела.

— То есть вы не дадите адрес, а мы просто вместе появимся?

— А что, это неудобно?

Ира и по телефону, слыша только голос, чувствовала пристальность внимания и ответила, собрав волю в кулак:

— Пожалуй, это даже лучше. Пусть будет сюрприз.

Они договорились о времени. Ира не помнила, откуда она знала день рождения домработницы, но знала, что 12 февраля. Через день приедет Клементина, и они отправятся к Юле. А что особенного? Ира не понимала, отчего впадает в панику. Что там у них было с Юлей, кроме антипатии? Боевое прошлое. Пистолет, потом они вместе вывезли официанта Гошу на загородную прогулку, потом их держал под замком Яков, с тех пор они не встречались, и Ира могла не знать про Сашкины беды. Подозрительно тут одно — как она нашла Клементину. В случайность встречи поверит только дурак, но, в конце концов, можно и сознаться, что Клементину она отыскивала, чтобы найти Юлю. Хорошо, а зачем ей Юля? Интересно, в курсе домработница, что Саша лежал в больнице или нет?

Значит, так. Версия такая, что она ищет Сашу, для этого нужна Юля, и для этого же она отыскала ее подругу. Замысловато. Нет способов попроще отыскать Сашку? Есть, но что тогда врать девицам? Ира задумалась, вспомнив взгляд Клементины. Этот номер не пройдет. Девушка с режуще ясным взглядом в такое не поверит. Нужно что-то подостовернее. Через полчаса раздумий Ира сообразила, что Клементину на кривой кобыле не объедешь, а Юле никак не скажешь правды, и что делать, непонятно. Она позвонила Саше.

— А зачем тебе вообще с ними общаться? — удивился он. — Не усложняй себе жизнь. Твоя задача — адрес, ты узнаешь населенный пункт, а дом я сам найду, если понадобится. Купишь билет и все, иди в отказку. Притворись в дороге больной.

Ира облегченно выдохнула. Она боялась опозориться, вот что, боялась «потерять лицо». Причем перед горбатой девочкой, Юля ее совершенно не интересовала, а вот с Клементиной вышло сложней. Не хотелось выглядеть в ее глазах обманщицей. Гордыня все… Алексея она защищает почему? Он ее муж, отец ее детей. А ее муж не должен выглядеть подлецом, кем бы ни являлся по сути. С Сашкой жить не смогла… И не только из-за бандитских штучек. Сашкина любовь ничем не могла утешить ее самолюбие. С кем живет Алексей, она из гордости даже не поинтересовалась, а вот он поинтересовался ее романом. Как же ей важно хорошо выглядеть!

Как и договаривались, Ира поздно вечером встретила Клементину на вокзале. Она волновалась, поджидая девушку у вагона, но та вышла не одна, а со спутником, который нес ее сумку. Оба выглядели странновато. Клементина, в длинной юбке с полотняным рюкзачком на плече, казалась девочкой. Светлые вьющиеся волосы едва доставали до плеч, лицо было бледным и сосредоточенным. Спутник ее все время поворачивался в профиль, и одна часть лица была не похожа на другую, точно у двух разных людей.

— Познакомьтесь, это Лев, — произнесла Клементина, и, не обращая больше на него внимания, они двинулись к кассам и купили билеты на завтра. Ира тупо смотрела на название городка. В принципе, на этом ее миссия закончена. Можно и расставаться. Но Клементина озабоченно добавила:

— Намучаемся. Там еще пересадка на автобус.

Ира заколебалась — то ли вести девушку в гостиницу, то ли… Но та снова сбила с мысли:

— Мне нужен самый дешевый номер в самой дешевой гостинице.

Туда они и отправились. Когда подходили к гостинице «Москва», Ира с изумлением обнаружила, что спутник по имени Лев с разносторонним лицом все время плелся за ними.

Когда Ира укладывалась спать, ее гораздо меньше занимало то, как она будет выкручиваться завтра, чем секрет Клементины. А в Клементине был секрет. Она обладала властью, может быть, неосознаваемой. И что это за Лев такой, который потащился в гостиницу, почему-то рассердилась Ира. Интересно, он и дальше за ними потащится? Вечно с этим Сашенькой впутываешься в мутные истории.

А при чем тут он, возразил некто внутри нее. Сама заварила кашу. Хочешь быть отличницей, «без пятерки я никто», перевыполнила задание и ждешь восхищенного взора. Недалеко от школы утопала.

Наутро они встретились на вокзале, Ира принялась вертеть головой и увидела то, что ожидала. Клементина стояла, неподвижная как статуя, а неподалеку раздавал милостыню вокзальным калекам и уродцам Лев. Ира решила, что в момент пересадки с поезда в автобус она потеряется.

В поезде оказалось душно, Клементина внимательно смотрела в окно на проносившиеся картины. Когда между деревьями мелькала морская синева, глаза девушки лучились, она облизывала пересохшие губы и выглядела человеком, которого впервые за много лет выпустили на волю. Только один раз она отвлеклась от своего занятия, чтобы похвастать гобеленом. Ира округлила глаза: ярко, но, если смотреть дольше, — чудовищно. Какая-то гнусность, подловатость была в весело подмигивающем кривом самоваре.

Они подъехали к нужному пункту и узнали, где автостанция. Автобус отходил через тридцать минут, и Ира уже приготовилась тихо исчезнуть, как вдруг Клементина начала страшно бледнеть и останавливаться на каждом шагу. Они еле доковыляли до лавки, губы девушки посинели, и Ира начала требовать у прохожих нитроглицерин или чего-нибудь сердечного.

Через двадцать минут Клементине стало лучше, и она пробормотала, что если вытерпеть еще автобус, то все в порядке — у Юли будет хорошо, она умеет ухаживать, знает как. Ира села с девушкой в автобус, понимая, что бросить ее не может. В автобусе Клементина спала или сидела с закрытыми глазами — было непонятно, а через полчаса, как-то незаметно, они оказались уже на месте и неуверенно двинулись по единственной, ведущей к автостанции улочке в гору и, пару раз спросив дорогу, оказались у ограды, окружавшей дом.

В доме были люди, слышался детский голос, и Ира вспомнила, что у домработницы есть ребенок. Они позвонили в дверь, на пороге возникла Юля и ахнула. Вид у Клементины был такой, что краше в гроб кладут, но Ира не поняла, к кому из них относился испуг хозяйки. Они первым делом уложили на диване девушку, и Юля принялась хлопотать, заваривая настой. Ира, измученная дорогой, сидела в кресле, молча наблюдая за домработницей. Та изменилась в лучшую сторону, меньше суетилась и уже не смотрела снизу вверх. Чувствовала себя хозяйкой и не слишком обращала внимание на ее персону. Из соседней комнаты вышла крошка в кудрях, оглядела гостей и решительно направилась к Ире. Встала напротив, разглядывая, улыбнулась и, улегшись грудью на колени, принялась вертеть кольцо на Ирином пальце то в одну, то в другую сторону. Кольцо не стягивалось. После успешных Юлиных хлопот, Клементина задремала, и Юля удостоила вниманием Иру.

— Дом недостроен, — сообщила она. — Ванная, если хотите с дороги помыться, наверху, а туалет в цоколе.

— Спасибо, — Ира кивнула и отправилась вначале в цокольный этаж, где перед дверью в туалет находилась огромная, метров двадцати пустая неотапливаемая комната с совершенно белыми стенами и потолком. Потом она приняла душ и вернулась в гостиную, где уже зажгли лампы. Клементины на диване не было, ее поселили наверху, как сказала Ире пожилая женщина, Елена Ильинична.

— Пойдемте наверх, я покажу вам комнату.

Ира прошла с женщиной, внимательно оглядывая дом. Ее комната оказалась рядом с комнатой Клементины, оттуда, сквозь стенку, слышны были голоса, и, как только дверь за женщиной закрылась и прозвучали по лестнице ее шаги, Ира открыла встроенный шкаф и попыталась вслушаться в разговор за стенкой, но услышать ей ничего не удалось.

— Господи, кого ты притащила? — всплескивала руками Юля. — Это же мадам Лео, его любовница, помнишь, я писала?

— Помню. Самое интересное в моей жизни — чужие письма, — произнесла Клементина с не очень понятным выражением.

— Какая ты после этого подруга, раз притащила ее сюда? — нервничала Юля. — Что я буду с ней делать?

— Ну… Топить. Или душить.

— Не смейся. Я не такая. Павел вернется только послезавтра, тринадцатого. Даже к дню рождения не успевает. Мне надо от нее избавиться, а то я окажусь во всем виновата.

— Мы уедем, как приехали, и все.

— Пусть вы и уедете до Павла, она все равно донесет Лео, — раздумывала Юля. И про дом, и про место. Что делать? Смотри, если я ничего не скажу Павлу, они с Лео нагрянут внезапно. Если скажу — он меня просто уничтожит.

— А почему ты боишься Лео?

— А потому, — Юля принялась нервно дергать нитки из подола. — Мы его обчистили, ты это прекрасно знаешь. И знаешь, что никаких людей в доме не должно быть.

— Да она симпатичная.

— Нет, прикинулась. Я знаю, что она за штука. Изучила. Приехала разнюхать, донесет Лео — и прощай мама. Он вцепится, как пес. Где ты ее нашла-то, прости господи?

— Зря ты боишься Лео, — возразила Клементина. — Если бы он хотел, он бы тебя разыскал. У него был миллион случаев тебя наказать, он этого не делал. Не бойся, тебе все сойдет с рук.

— Почему ты так уверена?

— Когда работаю, голова свободна, можно много думать. Из Лео получается образ, и он цельный. В отличие от Павла Ивановича.

— Лео понятней, — согласилась Юля.

— Последовательней. У него есть расписание, как у поездов. Он ничего тебе не сделает, наоборот, ты можешь из него веревки вить. Потому что он тебя всерьез не воспринимает… Если кто и пострадает от Лео, так только Павел Иванович. И мадам тоже не злая, хотя себе на уме. Спроси напрямую, что ей нужно, она, скорей всего, скажет.

— Как? Как я ее спрошу?

— Ну хочешь, я спрошу?

— Спроси, только не от моего имени. Я с ней дружить не собираюсь.

— Это она с тобой не собирается, а не ты.

— Что это значит? — Юля обиженно мотнула головой.

— Есть расстановка энергий в людях. Ненависть или любовь с первого взгляда можно объяснить. Мадам ты раздражаешь, для Лео ты поломойка, а я тебе всегда буду помогать.

— Понеслось! — обиженно отмахнулась Юля. — Лучше скажи, как от нее избавиться.

— Лучше подумай, откуда у тебя перед ней страх. Может, ты провинилась?

— Я?! — возмутилась Юля. — Да я ее обхаживала, как розу, пока она не начала заедаться про капусту и грибы!

— Значит, ты ей мешала ухаживать за Лео.

— Ну и что? За домом смотреть моя работа.

— Работа твоя, а Лео — ее.

— Он не чемодан со шмотками, с какой стати он ее?

— Может, ты любишь Лео, а не Павла Ивановича? Ты уверена, что ограбила того, кого хотела? Может, тебе надо было на другую сторону перейти? В решительный момент?

Юля растерянно замолчала. Клементина, хоть и не присутствовала на месте побоища Лео с Павлом, как-то догадалась о Юлиных сомнениях, а ведь у нее, и правда, случилась заминка. Она навязалась поехать с Лео, чтобы помочь Павлу. Но когда они катались в снегу, на нее нашел столбняк, оторопь, и она не понимала, кого из двоих ей следует тюкнуть дубинкой по ногам. Она запуталась. Вот так. Врешь то одному, то другому, а в ответственный момент не помнишь, на чьей ты стороне.

Лишь когда Лео поднялся и принялся отделывать Павла, она решилась. А если бы случилось наоборот, и на ногах оказался отец Маруси, она бы огрела его? Похоже на то, что она просто стукнула победителя, и Павлу повезло, что он оказался на земле. Да и ей, наверное, тоже. Потому что где бы она сейчас была, интересно знать? Жила бы на птичьих правах в квартире Лео. Нет, по жизни она поступила правильно, хотя Лео немного жаль. Сам виноват, не нужно было выделываться.

— Я верю в судьбу, — продолжала Клементина. — Что все в жизни идет, как уготовано судьбой. Но люди часто пытаются ее надуть. Ты, Юля, пытаешься вырвать, а может, оно чужое? А твое рядом лежит и на тебя смотрит.

Юля обиженно подняла глаза:

— Кто это определяет, интересно?

— По ощущению понятно.

— А если нет никакого ощущения?

— А тогда думай.

— Голова заболит. Лучше пойду ужин готовить, больше пользы. Я, конечно, не против, чтобы мне посоветовали, но, знаешь ли, если ты такая умная, то почему тогда…

— Мне хватает того, что есть, — перебила Клементина. — Мне только одиноко, и я знаю, отчего это. Все ко мне снисходят, считая, что инвалиды в этом нуждаются. А я хочу сама помогать.

— Да, ты любого перевоспитаешь… Ладно, отдыхай, я пойду вниз, ужин готовить. Я так тебя ждала, между прочим…

Пока они беседовали, Ира бродила по недостроенному дому, про себя усмехаясь. Как домработница, став домовладелицей, поменяла тон! Играет в даму из мыльных опер. Проходя мимо шкафа с одеждой, она уловила запах и приостановилась. Открыла дверцу — одеколон «Ренуар». Что-то кольнуло в том месте, где давно зажило, и Ирина возразила себе, что много людей пользуются одним одеколоном. Но неужели мужчина домработницы тоже?

— Это что же? Обыск? — раздался сзади Юлин голос. Ира обернулась и пренебрежительно дернула плечом.

— У меня в комнате нет шкафа. Я посмотрела, не найдется ли вешалок.

— Могли бы спросить.

— Хорошо, ты права. Спрашиваю — не найдется ли в доме вешалок?

— Найдется. — Юля выдала требуемое, закрыла шкаф с мужской одеждой и стала спускаться вниз, негодуя. Впереться в чужой дом, рыться в шкафах — мадам много себе позволяет! Позволяет вынюхивать все, что ей надо, и чувствует себя прекрасно, ничуть не смущается. Юля ожесточенно стучала ножом, нарезая овощи для салата, и возмущалась. Мадам спустилась вниз и предложила помочь.

— Не надо, — отрезала Юля.

Ира поняла по взгляду, что война объявлена и пора покидать негостеприимный дом.

— Завтра утром я уеду. Надеюсь, ты извинишь, что не дождусь дня рожденья.

Юля, не поднимая глаз, пожала плечами. Еще до завтра ее терпеть!

Ире было ясно, что роли поменялись. В Сашиной квартире она вела себя хозяйкой и раздражалась на то, что домработница все вынюхивала. Теперь пришла Юлина очередь побеситься. Охранять территорию сложней, чем нападать, пусть погуляет в этой шкуре. Прибежала Маруся и уселась к Ирине на колени вертеть кольцо, а потом потянула за руку, повела что-то показывать. Ира пошла с девочкой, провожаемая негодующим взглядом.

Клементина к ужину не вышла, Елена Ильинична отнесла ей еду наверх, а остальные поужинали молча и разошлись по комнатам.

Ира долго не могла уснуть и ворочалась, глядя в окно на полную луну, время от времени закрывавшуюся набегавшими тучами. Было страшно тоскливо, ветер завывал и качал ветви дерева под окном, на нее навалилось чувство дикой, нестерпимой утраты. Такой, что захотелось немедленно вскочить и бежать куда глаза глядят из этого дома. Что-то в нем было злосчастное, в модных темных панелях, дверях с золотистыми ручками, абажурах и люстрах. Незаконченный дом, похоже, он не будет достроен. И, может быть, по ее вине.

Ира постаралась отмахнуться от мыслей о девочке Марусе и других обитателях дома: женщине средних лет, которая ведет себя, как старая прислуга, об отце ребенка, который пользуется одеколоном «Ренуар». Саша прав: если ты что-то замыслил против другого, тебе легче не знать его в лицо, не видеть его родных. Он знает, поднаторел в таких делах. В любой игре есть свои правила.

Где-то далеко шумело море, привычно, как в детстве. Но как печально, как все печально! Люди живут, воображают себе будущее, строят дома, а все это миражи, замки на песке, со всем, к чему ты привязан в этом мире, придется расстаться, и так произойдет с каждым, и зачем еще умножать печали? Тоска, какая тоска… Как небо, устланное облаками до полной черноты, так что звезды не могут пробиться сквозь их густой настил, и лишь царица луна, то исчезая, то появляясь, волнует море и рождает смуту в душе.

Ей стало жарко, она раскрыла окно, но мгновенно замерзла от наполнившего маленькую комнату холодного воздуха. Какой неудобный дом. Ее был лучше. Она вдруг поняла, что вся ужасная тоска, оттого что она все время думала о своей прошлой жизни с Алексеем, когда Сашка была маленькой, как Маруся, и они вместе строили дом.

Она встала, оделась и спустилась в цокольный этаж, в туалет. Выходя, тихо прикрыла за собой дверь, вышла в холодный пустой зал и толкнула дверь — дверь не поддавалась.

Ее заперли.

Глава 21
Поиски

Авилов втрое увеличил зарплату технологу. Дешевле, товар по себестоимости должен стать дешевле, думай, Петр Иванович, думай дальше, больше, сильнее! Петр Иванович укорил Пушкина: предлагал же ему принять на работу гениального парнишку — нет, артачился, а теперь…

— Зови парнишку, — внезапно согласился Пушкин, — но сам ему и плати.

Иваныч не смутился и парнишку привел.

— Быстрее, братцы, быстрее, — подгонял Пушкин, — продукция сезонная, времени до весны мало. Братцы заскрипели мозгами: один старыми, другой молодыми. Авилов обещал Юрию Максимовичу деньги к апрелю и выжимал из народа соки. Втайне от тетки заложил ее квартиру под банковский кредит. Сам жил на хлебе и овощах, в квартире, где осталась только мебель да картина с деревом. Мучили головные боли, и таблетки не помогали. Пришла судебная повестка по поводу продажи автомастерской. Пушкин чертыхнулся и не пошел, предъявил справку о последствиях черепно-мозговой травмы. Сказался больным, и судебное заседание перенесли на месяц.

— Ни Левши, ни его брата в городе нет, — отчитался нерадивый, многократно выматеренный Комар.

Однажды дверь подъезда Авилову открыл «синяя майка».

— Я тебя поджидаю. Зайди-ка ко мне. — Авилов зашел. — Садись, — хозяин пододвинул табурет. — Как тебя зовут?

— Александр.

— Меня — Петр. Слушай, тут, пока ты забубенивал, приходил малолетка. Вечером сижу — звонок в дверь. Открываю — прыщ такой прилизанный. Спрашивает Юлю. Нету, отвечаю, и захлопываю дверь. Проходит полчаса, снова звонок. Открываю — опять этот прыщ.

Говорит, что Юлю проводил в этот подъезд… Я дальше слушать не стал, пихнул и дверь захлопнул. Слушай дальше. Он приходит в третий раз. Я его молча за загривок и затаскиваю в квартиру. Погляди, говорю, придурок, вот мой диван, вот кровать супружницы, видишь, храпит уработанная. Проводница. И все, никого нет, не ходи больше, урою.

Он говорит, мол, я только хотел спросить, живет тут в подъезде девушка рыжая и кудрявая. Тут я вспомнил, что у тебя она живет. Но ничего не сказал, прыща выставил, а сам чего-то распсиховался и в подъезд пошел курить. Ровно через пятнадцать минут он снова в подъезд заходит, ну я и дал ему по рылу. А это оказался ты… Драка вышла. Не по-соседски.

— Пустяки, — отмахнулся Авилов. — Забыли.

— А ты не мусульманин? У тебя их три — рыжая, белая и черная…

— Мусульманин. Нам, мусульманам, это можно.

— Значит, и хоронить тебя будут без водки, — задумался Петр.

— Это точно.

— Ты как решил помирать?

— Поеду во Флориду. Там такие озерца везде, кишащие крокодилами. Заходишь в воду — и все.

Сосед немного подумал, поскрипел табуретом:

— А вдруг крокодил просто откусит кусок?

— Нет. Они сначала тащат на дно, топят, а потом только жрут.

— Вот же твари умные… А этот прыщ, что на твою девицу зарится, перерезал мне проволоку с бельем. В отместку.

— Это я перерезал.

— Ты?

— Нам, мусульманам, в лом, когда трусы под окнами болтаются.

— А ты тоже машину не ставь, понял? — взвился сосед. — Я уже телегу написал участковому и про машину, и про музыку. Еще раз врубишь покойницкую музыку — отнесу. Ты когда снова пить собираешься?

— Через год. Нам, мусульманам, пить запрещено.

— Да-а… Не сахар мусульманская жизнь. Ну иди тогда. Я послезавтра запью, когда баба уедет. Но чтоб музыки не было, понял?

Вечером у Авилова раздался телефонный звонок.

— Саша, — с напряжением в голосе спросил полковник, — Ира не у тебя?

— Нет, Юрий Максимович. Что-нибудь случилось?

— Пропала.

— Опять? — изумился Пушкин.

— Не шути, твою мать, два дня ни слуху ни духу. Найду этого жука — бороду вырву.

— Может, помощь нужна?

— Какая от тебя, едрит, помощь? Хочешь — лети, не хочешь — обойдемся.

— Завтра, — решил Пушкин. Голос полковника ему совсем не понравился.

— Можешь не торопиться.

— Мне так легче, чем здесь психовать.

— Ладно, — полковник смягчился. — Надо жука с долларами искать. Все время вертелся, как кошка, под ногами, и вдруг пропал, как сгинул. Фотоателье на запоре.

— Найдем, — пообещал Пушкин и пошел собирать сумку, отчего-то волнуясь.

Юрий Максимович приехал за ним в аэропорт и выглядел скверно: прихватывало сердце. В доме царило уныние. Глава семьи пошатнулся, и женская половина это почувствовала.

— Кого искать-то, Юрий Максимыч?

— Никаких концов. Поехала к подруге, обещала к вечеру вернуться. Сумку собрала.

— Может, проверить по вокзалу? Если она брала билет на поезд, то в компьютере должны быть данные.

— Да нет. Если на поезде, то как же она обещала к вечеру вернуться? Значит, недалеко.

— Обстоятельства могли измениться, мало ли что. Маршрут сменился. Она одна ехала?

— Вроде да.

— Но все-таки соседние билеты пусть тоже запишут. Кем куплены.

Юрий Максимович схватился за трубку — давать указания. Авилов ждал, пока тот закончит переговоры и разглядывал Ирин портрет в рамке на стене. Портрет был сделан так искусно, что подчеркнул все благородство лица и печаль в глазах, которой Пушкин не замечал. Ракурс особенный, подумал он и почему-то вспомнил, как Лева, толкуя ему про свои операции, размахивал фотографией, которую сделал брат. Она нужна была для врача, пластического хирурга, чтобы показывать, каким был Лева до увечья. Что он вспомнил о фотографии? Юрий Максимович положил трубку, и стало тихо.

— Кто это снимал?

— Он и снимал.

— Кто он?

— Жених с долларами. Яков зовут.

Пушкин злобно откинулся на спинку кресла. Вот оно. Конечно, Левша с его хорошими манерами… Конечно! Вот и пропажа нашлась. Он скрипнул зубами. Если это он, то все. Хватит шуток.

— Кажется, я его знаю, — сказал он. — Если это тот, кого я знаю, кроме фотоателье, он может быть связан с автомобильными делами. Проверьте недавние сделки по автосалонам, мастерским, заправкам.

Юрий Максимович рыкнул и снова схватился за трубку. Пушкин терпеливо ждал, пока разговор будет закончен и, дождавшись, объявил: «Пойду прогуляюсь. Отца навещу». Полковник взглянул на него непонимающе, будто забыл, что у него в городе есть отец. Он пообедал с отцом, прогулялся к морю, разыскал закрытое фотоателье, где в витрине красовалось Ирино лицо, и вечером позвонил полковнику.

— Где шляешься? — заорал полковник. — Есть улов. Можно его брать. Дух к черту вышибу. — Полковник был настроен решительно, как бы чего не вышло. Пушкин решил вмешаться.

— Юрий Максимович, спешить нельзя. Этот так называемый жених — мой бывший подельник. Я их познакомил, сам того не желая. Если Ирина у него, то ничего не может случиться.

— Да он уголовничек, мать твою… Я досье видел.

— Но не убийца. — Пушкин в свои слова не верил, но сдавать Левшу не входило в его планы. Всякое может случиться, если надавить на Якова Александровича. Могут джипы полезть, как из мясорубки, кто знает.

— С ним нужно спокойно поговорить. Известно, где он?

— Автомастерскую делает на Загородном шоссе, там и живет с рабочими.

— Поехали.

— Ребят возьмем.

— Спугнем только. Поедем на вашей машине. Выйдете и скажете, что Ира пропала, а дальше увидим. Пистолет при вас? Если побежит, то все будет ясно. Но с какой стати человеку, который приобрел столько собственности, прятать женщину? Зачем? Только разве, кого шантажировать? Но и тогда переговоры будут мирными, он от вас что-нибудь потребует, а вы его спокойно выслушаете. Потом я к вам присоединюсь, и разговор пойдет по-другому, потому что за ним долг.

Авилов злорадствовал, представляя, как Левша будет вертеться между двух огней. Полковник заспорил и выспорил сопровождающего для подстраховки, чтобы в случае чего можно было организовать погоню. Ехали они молча, Юрий Максимович за всю дорогу только и обронил, что нюх у него есть. Он Левшу учуял, сколько тот ни изображал фотографа со стажем.

— Весь его стаж на морде нарисован.

— А на моей? — поинтересовался Пушкин.

— Да и на твоей тоже. Но меньше стажа, потому как ты младше. Лет через пятнадцать тоже хорошо проступит.

— Да не проступит уже, Юрий Максимович. Мы теперь производители.

Полковник хмыкнул:

— Производители? Как быки?

Оба посмеялись, но без особого веселья: уже подъезжали. Рабочие в вагончике играли в карты. Полковник зашел в помещение, где горел свет, а Пушкин обошел дом вокруг, заглядывая в окна, пытаясь отыскать, где спрятался Левша. Но тот не прятался, спокойно лежал на диване, почитывая книжку, и сыпал на пол сигаретный пепел. Вид у него был самый умиротворенный и довольный жизнью. На столе стояла неубранная посуда, занавеска на окне висела криво и позволяла наблюдать за происходящим.

Отперев дверь и увидев на пороге полковника, Левша изогнулся в дугу, не зная, как принять нежданного гостя и куда усадить, а по мере разговора начал нервно чесать бороду. Авилов сообразил, что новость для Левши оказалась неожиданной и неприятной. Он принялся ходить по комнате, о чем-то рассуждая. Полковник нетерпеливо стучал пальцами по столу, слушая, а потом резко отправился к выходу.

— Ты что? — спросил он в машине Пушкина. — Почему не появился, как договорились?

— Мешать не хотел. Будущий тесть с зятем беседуют, что я буду вмешиваться?

— Болван ты. Все бы хахакал.

— Да ясно все. Ничего он не знает, сам встревожился, видно было.

— Ты видел, что ли?

— Ну да. За окном стоял. Он не знает ничего.

— Так и сказал, помощь предложил… Тоже мне рыцарь печального образа… Так ты почему не вышел-то? Боишься его?

— Боюсь его напугать.

— Ну-ну… — усмехнулся полковник. — Темнишь. Боишься, что я лишнее узнаю? А я и так все о тебе знаю.

— Юрий Максимыч, наши с ним счеты сейчас в сторону, отвлекаться некогда. Я знаю, где он, и это потом. Надо Иру искать. Позвоните, может, есть информация?

Полковник набрал номер и внимательно слушал. Он немного успокоился, ночная поездка взбодрила, он не выглядел жалким, как утром. Появилась возможность что-то делать, а не нервничать попусту, и человек ожил. Надежда дает силы. Левша тоже дивно похорошел. Хоть полковник и определил его «стаж», но это на взгляд профессионала, а если смотреть со стороны — красивый человек с седеющей бородой и умным видом. Почти научный работник. Отчаянная Ирка, решилась кокетничать с Левшой! Будь он женщиной, он бы трижды подумал. Ничего, этой интриге жить осталось недолго. Надо только разыскать Иру.

— Есть, — сообщил полковник. — Билет покупала на железной дороге, ты прав. Ну что, едем прямо сейчас?

— Сейчас, конечно, — согласился Авилов.

— Тут автомобилем быстрее, чем поездом.

— Вам видней.

Но поездка оказалась почти бесплодной, хотя они поставили с ног на голову местное отделение. Пробыв после бессонной ночи полдня в захолустном городке, который за это время был прочесан насквозь, они не нашли следов Иры, которые бы вели в определенную сторону. Хотя было ясно, что до этого места она доехала.

Одна из вокзальных уборщиц сообщила, что видела особу, похожую на ту, что на фото, а кассирша автостанции узнала в ней женщину, которая отваживалась с больной девочкой-горбуньей. Кажется, что и билеты им обоим покупала она же, с фотографии, но куда — пожилая женщина не запомнила. Оставалось искать в семи пунктах, куда кассир продавала билеты. Авилов видел, что полковник измотан и на пределе, и предложил отдохнуть в гостинице пару часов, а потом продолжать поиски.

Они отдыхали в двухместном люксе, и полковник начал, было, мирно похрапывать, когда зазвонил телефон. Сообщили, что на автостанции появилась девушка-горбунья, и кассирша опознала в ней спутницу Ирины. Полковник тут же вскочил, и они направились в милицию: девушка была уже там. У здания милиции Пушкин задержался, махнул рукой и направился в противоположную сторону. Полковнику было не до него, он спешил узнать новости.

Новости оказались будничные и в то же время настораживающие. Девушка-горбунья отвечала, ничего не скрывая, о знакомстве с Ириной, о гобелене, о поездке, о том, как ей стало плохо на автостанции. О том, как Ирина ей помогала, она говорила с симпатией, спокойно дала адрес подруги — Юли Гурко, но сообщила, что Ира не осталась на день рожденья, а уехала рано утром, не попрощавшись с ней, а просто передав, что не может больше задерживаться. По ее словам выходило, что одиннадцатого вечером они приехали, Ира отбыла двенадцатого, в понедельник утром, а сегодня было четырнадцатое. Девушка, по паспорту Татьяна Шумкова, видела Ирину в последний раз одиннадцатого вечером, с тех пор они не встречались. Об отношениях между хозяйкой дома и Ириной ничего рассказать не может, не знает, не интересовалась. Она давно не виделась с подругой, возможно, Ирина почувствовала себя лишней в их компании, поэтому уехала. Полковник выспрашивал о цели поездки: что это — прогулка или по делам? Горбунья поразмыслила, а потом объявила, что внешне все выглядело прогулкой… И замолчала.

Полковник подумал, что звучит правдоподобно. Ирина не таскалась куда попало без цели и не любила быть навязчивой, но девушка как будто знала больше. Или догадывалась — глаза умные, — но не хотела говорить и жаловалась, что неважно себя чувствует. Напрямик спросила, что случилось, но ей не ответили. Ее отпустили, а полковник подумал, что с калеками сложно: не вытрясешь всего, что надо. Он еще раз попытался расспросить, какова была цель поездки Ирины, и горбунья добавила, что это она уговорила Иру съездить за компанию, потому что одна пускаться в путешествия раньше не пробовала. Выглядело так, что Ирина, чего-то от поездки ожидавшая, уехала разочаровавшись или, если у нее была цель, не добившись толку. А какой интерес был у нее общаться с девчонками? Полковник ломал голову безуспешно и честил Сашку, исчезнувшего в самый неподходящий момент.

Когда полковник покидал здание милиции, он столкнулся с Авиловым в дверях.

Сашка, узнав новости, сообщил свой план.

— На время расходимся. Вы, Юрий Максимович, езжайте по адресу к подруге и подробно изучайте дом, давите сок из хозяйки, а мне надо остаться тут. У меня зацепка. Встречаемся вечером в гостинице. Из дома новостей нет?

— Нет.

— Тогда до встречи.

Полковник, прихватив в поселке участкового, отправился к Юлии Гурко. Там оказалось еще хуже, чем с горбуньей. Заливалась ревом девочка — у нее начался отит. Дом покидала педиатр, только что осмотревшая ребенка, и остальные находились на взводе, не понимая, что тут нужно еще милиции. Полковник заставил унести ребенка, и они принялись за дело, но дело двигалось туго. Юлия нехотя повторила то, что сообщила ее подруга. Сказала, что с Ириной знакома не очень близко. Несколько раз встречались в разных компаниях. Что, собственно, приезда ее не ожидала, но и против ничего не имела, потому что женщина приятная, и раз Таня ее привезла, то и ладно, в конце концов. Общения у нее мало: дом, муж, маленький ребенок. Муж, как обычно, на трехдневной рыбалке с приятелями, с Ириной он не знаком, никогда не видел, так же, как и она его. На вопрос о цели приезда Юля пожала плечами: мало ли, захотелось человеку прогуляться, посмотреть новые места… Не понравилось — уехала, что тут особенного? Она не спрашивала. Неудобно же выяснять, зачем явились гости. Гости и гости. Бывает, что на день рожденья кто-нибудь и заглянет из старых знакомых. Просто за компанию. Потом посмотрела исподлобья и спросила, что случилось. Полковник ответил, что Ирина пропала, а девушка обиженно пожала плечами: ну ищите, я ее не прячу!

— Вот, кстати, — она поднялась и подала кольцо с подзеркальника, — это она зачем-то дала Марусе. Надо вернуть, может, оно дорогое. Я, как увидела, сразу отняла — еще проглотит.

Полковник взял кольцо и машинально засунул в карман.

— Мы осмотрим дом.

Миронов поднялся, участковый отправился с ним, потерев лоб и буркнув: «Выставляют». Полковник понял, что лейтенант прав — от них хотят отделаться побыстрее. Осмотр дома ничего не дал. Полковник, упорствуя, застрял на участке, обнюхивая каждый куст. Участковый, соскучившись, бродил по дому и задавал вопросы, но на все получал ответ: тут дом недостроен, а это осталось от старых хозяев.

Уже темнело, полковник заторопился в город, надеясь, что, может быть, есть улов у Сашки. Четыре дня ни слуху ни духу об Ирине. По пути слушал разглагольствования лейтенанта, что новые люди в поселке всегда на виду. Эти живут тихо, три месяца назад купили недострой, стали быстро достраивать, деньги есть. Привезли мать с ребенком, муж вроде из строительного бизнеса, часто в отлучках и еще рыбачит с приятелями.

— Как его фамилия? — спросил полковник.

— Не запомнил. На «ский».

— Узнай.

— Сейчас контору уже заперли, восемь часов. Но можно заехать за ключами…

— Сам, — перебил полковник. — Узнаешь, сразу позвони, я заночую в гостинице. Сразу с утра звони. Записывай телефон.

Глава 22
Что узнал полковник

Добравшись до гостиницы, полковник Миронов рухнул как подкошенный, успев только отматерить пропавшего Сашку и позвонить домой, где ничего нового не произошло: сопли и слезы. Женский батальон без него пал духом, и утешить было нечем. Уснул он не сразу, перед глазами, перемешавшись во времени и пространстве, появлялись то жук Яков с озадаченной лошадиной мордой, то ухмыляющийся Сашка, то горбунья с бледным лицом, то вокзальные рыла — одно особенно уродливое, смеющееся, то Ирино кольцо с розовым кораллом. В области сердца защемило, и он, не включая света, встал принять валокордин. Пропустишь ночь сна, и ни бодрствовать, ни спать по-настоящему уже не можешь. Дверь скрипнула, и в проеме появился Сашка.

— Где ты бродишь, мать твою?

— Еще только десять.

— Не включай свет, голова раскалывается. Так говори.

— Я ничего не узнал. Увидел знакомого типа, караулил, думал он приведет куда надо…

— Ну и что? Не тяни ты.

— Свет зажгу на секунду. — Авилов нажал кнопку ночника и тут же потушил. Юрий Максимович только и увидел, что под глазом у Сашки красовался страшенный синяк.

— В морду дал и из поезда вытряхнул, — сообщил Сашка.

— Хорош знакомец.

— Да ладно, пустяки. Удачно выпал, на этот раз повезло. Ира что?

— Ничего. Ездила в гости, поездка не задалась, она отправилась домой и сгинула. На автобус билет не брала.

— Может, на попутке?

— Это устанавливаем, но не такая она дура, чтобы с кем попало садиться в машину.

— Может, была расстроена? — Авилов говорил одно, а думал совсем другое: Ира, конечно, не дура, но уверена в себе: может быть и неосторожной, и рискованной.

— Ладно, утром все. Иди спи. Сердце болит.

Полковник перевернулся на бок, отвернувшись от Сашки. Тоже мне помощник. Занялся своими делами. Зацепками. Позлившись, Юрий Максимович внезапно заснул.

Письмо № 19.

«Дорогая Танюша, спасибо тебе, что меня навестила. Это была, можно сказать, единственная радость в моей жизни. С тобой мне всегда надежно, в твоем правильном мире все стоит на местах, а в моем — свистопляска, так что я минуты не живу спокойно. Сильно заболела Маруся, у нее острый отит, и она плачет так, что мы с мамой разрываемся на части. Вышла неприятность с мадам, о которой я тебе не сказала всей правды.

Вечером, пока ты отдыхала, у нас была перепалка из-за вешалки. Она ее решила искать самостоятельно, а я не могла вытерпеть, чтобы шмонали мои шкафы. Прошли те времена, когда ей было все можно. Я была с ней не слишком любезна, и она отбыла, не простившись. А потом приехала милиция, сказали, что она пропала. Если ты что-нибудь знаешь — сообщи срочно, потому что они меня, кажется, подозревают, тем более что мадам забыла кольцо, а милиции это не слишком понравилось, и они его конфисковали. Наверное, это улика против меня. Еще в туалете было разбито стекло. Мы с мамой успели вставить до милиции, но все равно странно, кому понадобилось?

Но это еще не все. Павел, как уехал на рыбалку, так с тех пор о нем ни слуху ни духу. Исчез, а ведь так уже однажды было. Уже неделя, как его нет. Если это протянется еще недели две, то все пойдет по кругу: не только маме, но и мне придется искать работу, и я попаду в кабалу к какому-нибудь Лео. Что опять могло стрястись с Павлом, чтоб мучить меня неизвестностью? Ведь хорошо жили, но опять недолго. То понос у него, то золотуха. Живешь, как на вулкане. Я начинаю думать, что в этой жизни полагаться можно только на себя и маму.

Тебе хорошо, ты умеешь справляться с неприятностями, переименовала себя, высчитала знаки согласия, и все исправилось. Я же, дура такая, ничего не понимаю, плыву по течению, и любой делает со мной, что захочет. Ты думаешь, я зарюсь на чужое, хочу урвать побольше, но это не так. Я сопротивляюсь и пытаюсь взять то, что заслужила. Неужели за все мои труды мне не причитается нормальной жизни? Это несправедливо. Ведь она есть у любого, и у тебя она есть. Тебя окружают сочувствием, а меня вечно эксплуатируют и норовят обставить. Где тут правда и стоит ли так жить? С несправедливостью я не могу смириться — это нечестно.

Сейчас меня терзает подозрение, что я осталась на бобах, как тетка Нюра, мне обещали жениться и провели. Что целью Павла была вовсе не семейная жизнь, а иначе что ж не жить, а что-то другое. Может, он брачный аферист? Я оказалась его помощницей в делишках, а когда они закончились, то и все. Сижу, как дурочка, одна, и мысли самые зловещие. Меня просто использовали, а ничего другого просто не приходит в голову. Или он разлюбил, или не любил никогда. Если это так, то я отомщу.

По нему никогда ничего точно не скажешь. Мы вместе давно, но утверждать, что этого человека я знаю, я не берусь. Какой-то оборотень, честное слово. Ласковый, слова всегда правильные, а поступки — как видишь! Мне кажется, он отлично догадывается, что бы я хотела услышать, о чем мечтаю, и говорит именно это, а на деле все иначе. Но я ему верю, потому что на его стороне мои мечты. Он врет, все время врет, а я ему верю.

Ладно, хватит плакаться, потому что, чем бы дело на этот раз ни кончилось, он у меня из доверия вышел, и до правды я доберусь. Пойду заниматься домом, я теперь тут единственный мужчина, и сама себе голова. Если пропавшая мадам успела сговориться с Лео, а Павел не появится, то мне придется отдуваться одной. Обещай мне, Танюша, что сообщишь, если будут какие-нибудь новости о мадам. До встречи. Надеюсь, моя жизнь не рухнет, а на этот раз устоит. Надежда, конечно, слабая».

Полковник, повернувшись на бок, вскоре захрапел, но Авилову было не до сна. Пора кончать с этой бодягой. Так в тридцать лет можно сделаться инвалидом. Надо добраться до этой ерунды, что свалилась на его голову. Он пощупал синяк, продолжавший наливаться, и шишку на затылке. Болел локоть, и ломило в спине.

Как только он начинал разбираться с одной проблемой, тут же, как забор, выстраивалось новое препятствие. Как Одиссей, который не может добраться до Итаки уже тридцать лет, он одолевает одно препятствие за другим, а конца не видно. Может, Одиссей и не хочет домашнего покоя? Может, ему не хочется расставаться с бурной жизнью, и судьба идет навстречу, подкидывая проблемы?

Собрался выручать Иру, а выпала совсем другая карта. Он встретил «кавказского пленника», нагло разгуливающего по улице, и увязался за ним. Дело кончилось потасовкой. Пушкин, не зная, как тот себя поведет, преследовал его в вокзальной толпе и вскочил в электричку в последний момент. Тут ему, чтобы уклониться от встречи с контролерами, пришлось выйти в тамбур. Там и произошла очередная бесславная схватка, после которой Пушкин оказался на железнодорожной насыпи — хорошо хоть отъехали недалеко. И что ему вздумалось бегать от контролеров, как мальчишке?

Ему запомнились белые от злости глаза противника. Раньше тот на него не глядел или не злобился так неистово. Еще один персонаж его биографии, пылающий немотивированной злобой… А ведь Авилов ему ничего не сделал, ну в подвале подержал. Это «кавказский пленник» ему насолил по первое число: собрал досье, совратил тетку Нюру и домработницу, присвоил деньги — и злобится. Вместо того чтобы уносить ноги, напал первым. И вообще, откуда он в этих краях? Собрал досье и остановиться не может, хочет еще раз продать? Похоже, зря он переложил поиски домработницы на Иру. Нужно этой парочкой заняться всерьез. Сразу, как только она найдется. Охота за «пленником» не безопасна. У него вид человека, которому нечего терять. Вид психа со следами былого благополучия. Вывихнутый тип, теперь таких поразвелось. Привыкли жить неплохо, потом кризиснулись, и пробки полетели окончательно. Во всем нужно сохранять равнодушие: здоровье не вернешь. Тем более психическое.

Но это ладно, а Ира, куда могла подеваться Ира? Отправилась исполнять его поручение и заехала слишком далеко? Когда он рванулся за «кавказским пленником», то эта мысль его и вела. Не зря же они оказались в одном месте? Это он их свел, потому его побои вполне оправданны. Ему досталось за Ирку, за ее рвение. Они все сообразили. Она либо нашла их местожительство, либо приблизилась на небезопасное расстояние. Ему захотелось разбудить полковника, но он не решался. Старик совсем вымотан, плохо соображает. Да и он сейчас, после очередной молотиловки, думает вяло. Похоже, очень похоже, что Ире не дали вернуться, потому что она нашла то, что надо.

Во сне полковнику снилось, что он не может отыскать в квартире будильник, чтобы его заткнуть, а когда он очнулся от тяжкого сна с поисками, оказалось, что давно и надрывно звонит телефон. Это была супруга, которая известила, что вчера, поздно ночью позвонила женщина, чтобы предупредить, что с Ирой все в порядке. Она отправилась в трехдневное морское путешествие и оставила телефон, чтобы знакомая предупредила родных. Но та его потеряла и нашла только вчера. Вот и все.

Полковник положил трубку и принялся материться так, что проснулся Сашка и выглянул из соседней комнаты.

— Одна дура отправилась в круиз, а другая потеряла телефон. Вот и все. Пустяки какие. Бабье треклятое. Интересно, в какой круиз эта паршивка отправилась, никому ничего не сообщив. Какой такой круиз?

С утра полковник соображал лучше, а может быть, пропал страх. Сейчас он напоминал себя в лучшие годы, а слово «круиз» выговаривал с ненавистью. Авилов решился наконец прервать монолог, попросив объяснить, что произошло.

— А откуда был звонок? Знакомая представилась? — сразу поинтересовался Пушкин.

— А? — моментально поймал полковник ход мыслей. — Да нет, какое там. А супруга бы и не додумалась ничего спросить, сколько лет учу, бесполезно. И той не резон представляться, напартачила. — Полковнику хотелось верить в лучшее, но логика не позволяла. — Думаешь, липа? Хотят нас остановить?

— Допускаю.

— Она ночью звонила. Как нашла, так и позвонила.

— А почему она поисками занялась в ночное время? Она могла звонить ночью, чтобы избежать вопросов. Со сна не каждый сообразит, что спрашивать, надо еще новость переварить.

— Ты прав. — Полковник опустил голову. — Да кому она понадобилась-то, прости господи? Баб полно, чего их красть? Ничего в голову не приходит.

— Ну-у! — потянул Александр Сергеевич, давая понять, что полковник недооценивает свое сокровище.

В это время зазвонил телефон.

— Товарищ полковник. — Звонил расторопный участковый. — Лейтенант Меньшиков беспокоит. Вы спрашивали фамилию владельца дома. Его фамилия Разумовский.

— Что-о? — взревел полковник.

— Повторяю по слогам: Ра-зу-мов-ский. Слышно?

Положив трубку, полковник замолчал. Сидел, мотая головой, будто его душил воротник, и с каждой минутой становился все больше похож на старика.

— Что там? — забеспокоился Авилов.

— Знаю я, что это за круиз. — В голосе полковника звучала едкая горечь. — Позорище. Позорище и только. Не ждал от Ирины такого сюрприза. Не смотри на меня, я тебе не скажу. Тьфу! — Полковник сплюнул прямо на ковер.

— Не понял. А мне что дальше делать?

— Занимайся своим. Ты ведь не Ирину приехал искать, а за своим.

— За чем за своим?

— Объяснять не стану. Но знаю. Зачем она туда потащилась? Что у вас за отношения? Погоди, с тобой тоже разберусь. Отдельно, чтоб не смешивать.

Авилов решил не нарываться на полковничий гнев и промолчал.

— Черт сладит с бабой, когда ей что-нибудь втемяшится, — продолжал полковник.

— Скажите только, где Ирина, Юрий Максимович.

— В круизе, — скривился полковник. — Сказано уже.

Авилов вышел и закрыл за собой дверь. Похоже, поиски были закончены. Полковник знал, где Ирина, но новость оказалась едва ли не хуже страхов, которые мучили до этого.

Глава 23
Новая жизнь

Клементина стояла у окна, в сумерках смотрела на сугроб, на ворону, одиноко каркавшую на голой ветке, и комкала в руке письмо. Ворона привлекла ее внимание.

— Я та, что весело раскачивает ветки на ветру. Раскачивает ветки на ветру, — повторила она и посмотрела на измятое письмо.

Ты когда-нибудь, обратилась она к письму, напишешь правду или нет, хроническая ты врунья? Сколько я с тобой вожусь? Мы росли в одном дворе, и три четверти твоих историй были враньем. Теперь мы едва достигли соотношения два на два. На это ушло десять лет. Еще десять лет, и все будет в порядке, дорогая, я тебя вылечу от этого! Ведь ты врешь самой себе. И уже сама жизнь дает тебе знаки-предупрежденья — перестань, прекрати, но это сильней тебя, да? Не хочешь знать о себе правды, обожаешь себя, не хочешь ничего менять? Гобелен с самоваром спрятала: не надо зеркала, уберите! Что должно произойти, чтобы ты изменилась? Катастрофа? Но ты, как ванька-встанька, вскочишь на ноги, а окажутся виноваты все, кроме тебя. И разве ты не пишешь мне именно те слова, которые я мечтаю прочитать? Да, точно так, как это делает Павел Иванович. Ты упрямая, а я упорная, ты сильная, а я мужественная, ты хитрая, но я умная. Неужели инстинкты сильней разума? Невозможно. Это мое личное сражение, пусть даже длиною в жизнь.

— Держись, подлая врунья! — пробормотала она, весело раскачивая ветку на ветру.

В дверь позвонили, и снова как тень возник спутник из поезда. Клементина решила, что пора ставить точку в этой поездке. Тем более что день был днем решений. Все утро во дворе гомонили птицы. Две стаи синиц на кустах, стая ворон на тополе.

— Проходи, — предложила она. — Чай будешь? — Он обрадованно кивнул и вынул из-за спины коробку с тортом. — Какой ты предусмотрительный, наверное, боишься меня? — Он опять кивнул. — Я буду разговаривать, а ты только кивать? Не пройдет.

Лев перестал кивать, по-видимому, обиделся и молча присел на кухонном табурете, потирая озябшие руки.

— Ты не за ту меня принимаешь, — начала нотацию Клементина. — У меня скверный и даже злой нрав. Как у многих калек, ты понимаешь, о чем я. Если ко мне относиться так, как ты, ничего хорошего не выйдет, я буду капризничать. А спорить со мной, ставить меня на место ты не рискнешь из жалости.

— Сама не за того меня принимаешь, — отреагировал гость.

— Я та, которая берется всех перевоспитывать.

— Не получится, — он покрутил головой.

— Ты явился, чтобы меня жалеть?

— Меня бы кто пожалел. Ты за всю дорогу даже не спросила, что у меня с лицом.

— Лицо как лицо.

— Ну ты даешь! — изумился Лев.

— Не каждому такое лицо достается. Но это не повод, чтобы носиться с ним, как с орденом. Скажи, что ты за мной ходишь, что тебе нужно?

— Я и пришел узнать у тебя, что я за тобой хожу? Увязался и хожу. Что мне нужно? Ты все знаешь, так скажи.

— Может, тебе нужен доктор, голову подлечить?

— Меня все время проверяют — здоров. Голова тоже.

— И ум в ней есть?

— Не знаю, это не проверяли. — Лев был непробиваем.

— Ну хорошо, оставайся, пока меня не разозлишь.

— Я не собирался здесь оставаться, — осторожно заметил Лев.

— А что ты собирался?

— С собой позвать.

— У меня работа.

— Хорошо, закончишь и поедем.

— Куда? И что я там буду делать?

Лев огляделся:

— То же самое. Нитки плести. Это везде можно делать. У меня есть мастерская, будешь там плести.

— Ты мне предлагаешь вместе жить?

— Не знаю. Ты же говоришь, что злая, может не получиться. Но надо попробовать, вдруг пугаешь. Я — тот, кто своего добивается.

— Наконец-то тот, кто своего добивается, встретил ту, от которой ничего не добьется. — Клементина усмехнулась.

— А это что? — Лев показал на кастрюлю в центре стола. В кастрюле плавал кораблик из коры под бумажным парусом, заштрихованным черным фломастером.

— Покажу, садись.

Она зажгла верхний свет, они сели напротив, Клементина уставилась на кораблик, подперев руками щеки. Взгляд ее сосредоточился на парусе. Парус дрогнул, повернулся подветренной стороной и поплыл, повинуясь взгляду. Лева смотрел на Клементину, прямо в ее зрачки, превратившиеся в маленькие точки, словно острые камни на речном дне. Потом он перевел взгляд на парусник, и тот, что-то почувствовав, остановился, покрутился в нерешительности, двинулся влево, потом вправо.

— Ты мешаешь, — сообщила Клементина. — Сбил его с курса. Попробуй один. — Она опустила взгляд, и кораблик встал.

— А что я должен делать?

— Ничего. Просто смотри на него и двигай.

Лева уставился на парус, тот, дрогнув, завертелся. Его крутило, как в воронке.

— Ну и ну, — удивилась Клементина. — Сильно.

Ободренный Лева вытаращил глаза, парусник перестал вертеться и решительно двинулся к берегу Клементины, затем, постояв у края, поплыл обратно и продолжал курсировать от берега к берегу. Девушка улыбнулась и навела на парус сосредоточенный взгляд. Тот встал, точно не мог сдвинуться с места. Они держали его взглядами с противоположных сторон. Оба делали заметные усилия, Клементина побледнела, а Лев покраснел, но никто не мог сдвинуть корабль с места.

— Ничья, — сообщила Клементина. — Силы равны.

— Ты тренировалась, — обиделся Лева.

Она в ответ рассмеялась:

— Это не мышцы качать. Что есть, то есть. А чего нет, того и не будет.

— Надо попробовать, — решил Лева. — А ты веселая, — заметил он. — Давай сходим в ресторан, как раз полдесятого. Казалась грустной, а на самом деле веселая.

— Платья нет.

— Тебе не надо платья. Что-нибудь простое, чтобы шея и руки были открыты и все. И так красивая.

— Это я только с тобой.

— Со мной? — удивился Лев.

— Да. Ты мне понравился в поезде. Я за тобой увязалась, а ты подумал, что это ты ко мне прилип.

— Удачно сложилось, — порадовался Лева. — Редко бывает.

— Я подумала, что это очень мужественный тип: разгуливает как ни в чем не бывало с таким лицом и с девицами знакомится напропалую.

— А! Так ты запала на рожу. Это не мое лицо. Покажу тебе настоящее. — Он полез в бумажник за фотографией и выложил ее на стол.

Клементина задумалась:

— Интересно, какая я настоящая?

— Сейчас все исправляют, были бы деньги…

— А меня надо исправлять?

— По мне дак нет, но вдруг ты хочешь?

— Да вот даже не знаю, надо ли нам себя исправлять.

— Я бы хотел быть прежним.

— А я себя прежней не помню… — Клементина вновь задумалась. — Сколько помню, всегда была такая.

— Но если тебе так нормально, то не надо.

— А другие?

— На…плевать.

— Лихо. Хочешь, покажу тебе, что я плету из ниток.

Она открыла кладовку и принялась ставить на кресло свои работы, и Лев разглядывал то, что показывала Клементина.

— Ты тут маху дала. Тут блестящая нитка не нужна. А это что за синяя тень, как у покойника? — Лева принялся разбираться с гобеленами не на шутку и судил беспощадно. Они не заметили, как наступила ночь. Лева все критиковал, Клементина спорила и объясняла, пока он не заявил, что хочет есть и спать.

— Идем в ресторан? — позвал он.

— А может, тут что-нибудь приготовить?

— Продуктов нет. В холодильнике пусто, — приуныл Лева.

— Откуда ты знаешь?

— По звуку.

Он так загрустил, что Клементине стало смешно и жалко его. Она открыла шкаф, размышляя, как выйти из бедственного положения. Лева тут же засунул нос за дверцу и сразу вытащил то, что надо, — черный сарафан на тонких лямках и лиловую шаль, предупредив: «Не вздумай краситься, все испортишь». Они дошли до ресторана, сели за стол. Клементина выпила бокал вина и расплакалась.

— Зря, — расстроился Лева. — Зря ты. Ты думаешь, что не выйдет. Все получится четко. — Он прищелкнул языком. — Я уже решил, как все будет. Все будет тип-топ.

— Встретились два одиночества?

— Не это… Не паникуй. Сейчас я быстро поем и дома все тебе изъясню. Ты ведь есть не будешь? Так салат закажи.

— Откуда ты знаешь, что не буду?

— По виду.

Они вернулись в дом и улеглись спать в разных углах комнаты. В полной темноте он рассказал ей свою историю — историю человека, потерявшего лицо, который нашел взамен себя, и эта была первая в жизни Клементины история, в которую она абсолютно поверила и которая поразила ее своей правильностью. Именно так и должно было произойти. Именно так и не иначе.

Наутро они доели торт, и Клементина проводила его до вокзала. Падал свежий снег, все стало чистым, новым, печальным.

— Значит, договорились? — спросил он.

— Да. Я буду ждать.

— Ровно через неделю, в четверг, утренним поездом. Встретишь?

— Да.

Он зашел в вагон и исчез. Его забрал себе и увез поезд.

Снег начал падать сильнее, и она вернулась домой запорошенная, как из метели. Шапка и пальто оттаяли и повлажнели. Вороны за окном не было слышно, хотя она была тут постоянной обитательницей. Клементина решила, что это знак согласия и, вглядевшись в сплошную пелену за окном, где различались только смутные силуэты деревьев, произнесла: «Я та, что падает с неба и защищает всех».

Яков Александрович был неприятно поражен новостью, привезенной полковником и неприязнью, которой тот не скрывал к нему лично. Занятый приятными хлопотами и почти забыв о дуэли с Пушкиным, он насторожился, заподозрив ответный ход. Он увез женщину из-под носа у Пушкина, а теперь ее увезли у него. От помощи полковник надменно отказался, но, если Ирина попала в беду, он будет неважно выглядеть, не вмешавшись.

Но дел было невпроворот, и, как назло, пропал Лева, которого Левша, пока подходили сроки следующей операции, заставлял помогать. В конце концов мастерская будет Левина.

Тут его размышления были прерваны появлением брата. Вид у него был странноватый, чересчур возбужденный для беспечного Левушки. Яков Александрович к перемене его внешности привык, а к новому поведению приспосабливался с трудом. Лева, перекусив на ходу, отправился в вагончик давать распоряжения рабочим, и начался обычный день с бетоном, мазутом, краской, оградой и прочими хозяйственными заботами. Лишь к вечеру, когда Яков Александрович привез из дорожного ресторана долму и бутыль вина, купленную в поселке, они сели ужинать и разговаривать.

— Я нашел девушку, — сообщил Лева. Левша присвистнул.

— Хорошенькую?

— С горбом.

— Ну-у хозяин-барин. Я стал замечать, что ты как-то неравнодушен… Милостыню все подаешь… всяким… — Яков Александрович старался подбирать выражения, чтобы не возбуждать Леву. — Это что, теперь твои братья?

— И сестры, — согласился Лева. — Ты как женщин выбираешь?

— По внешнему виду.

— Я по внутреннему. — Лева потянулся за бутылью и долил вина себе и брату. Разломил лаваш, протянул половину.

— Это по рентгеновскому снимку или как еще? — не удержался Яков Александрович.

— Она умная, это раз, второе — симпатичная, третье — художница…

— Да ладно, ладно. Завелся товар нахваливать. Лишь бы тебе нравилась, мне-то что. Понятно, что не шлюха.

Они ели молча. Лева снова потянулся к бутыли, но Левша опередил, сам разлил вино и поставил бутыль возле ног на дощатый пол.

— Жратвой ее уже донимал? Учил жить?

— У-гу. — Лева жевал сосредоточенно, не отвлекаясь.

— И что?

— Сразу поняла, что я прав.

— Прямо так с ходу все и поняла?

— Да. Быстро. Что ты больше всего ценишь в женщине? Я — скорость…

— В женатых людях есть что-то эстрадное, — добавил Левша. — Не замечал? Ты вот еще только собираешься завести половину, но уже смешно.

— А как Ирина Юрьевна? — задал Лева тонкий, по его мнению, вопрос.

— Похоже, что Пушкин объявился. — Лева перестал жевать. — Не таскайся в город. Полковник ее ищет, пропала куда-то.

— А причем тут Пушкин?

— Ну, ты не забывай… Может, он решил вернуть свое. Деньги за автомастерскую он заграбастал. Имущество вернул себе. Теперь взялся за нее. Надо бы самим поискать.

— Но она-то не предмет.

— Любой может попасться… — Левше было неприятно об этом думать. — Я тебе сказал, чтобы ты просто был в курсе, а решать буду сам.

Пока они обсуждали свои проблемы, Авилов прогуливался по пустой холодной набережной, подставляя ветру лицо, и размышлял, покупать ему билет домой или нет. От Ирининого отца он ни слова не добился, но розыск прекратили, значит, опасность миновала. У полковника есть версия происшедшего, которая кажется безопасной, раз он так поступил. Но у Авилова была своя, которая безопасной не представлялась, даже наоборот. Встреча с «кавказским пленником», мягко говоря, настораживала, тот явно пустился во все тяжкие. Он дошел до ближайшего кафе, попросил телефон и набрал номер. Полковник был в мрачном расположении духа, но более спокоен.

— Юрий Максимович, дайте адрес, куда ездила Ира.

— Зачем тебе? Ее там нет, она уехала в круиз.

— Надо еще кое-что проверить. Вдруг ее насильно увезли.

— Ее попробуй увези насильно. Уговорил — много ли надо бабе.

— Да кто уговорил-то?

— Отстань.

— Дайте адрес, отстану.

— Чего ты ищешь, там уже нету, зря прокатишься…

— А что я ищу?

— Что бы ни искал. Ничего нету.

— Надо бы проверить.

— Ну и черт с тобой, записывай. А я тебя предупредил.

С адресом в кармане Авилов отправился на вокзал. Было семь часов вечера, к ночи он будет там, если автобусы не ходят, возьмет попутку. К двенадцати часам хоть как доберется.

Через день Юрий Максимович позвонил Сашкиному отцу.

— Семеныч, Александр домой вернулся?

— Два дня не видел. Вещи тут.

— Я ему поручение дал, видно, дела задержали.

Полковник озадачился. Бермудский треугольник — кто ни поедет, исчезнет. Еще один в круиз отправился. Как бы чего ни приключилось. Ладно, немного подождем.

Глава 24
Запертая дверь

Ира подергала ручку, потом навалилась плечом, нажала — дверь не поддавалась.

— Откройте, — крикнула она, — выпустите меня!

Она принялась громко стучать, отбила руку и стала кружить по холодной комнате. Мелькнула мысль, что дверь по ошибке заперли на ночь для безопасности. Допустим, Елена Ильинична. А утром откроют. Ира прикинула, сколько может быть времени. Вероятно, часа два. Нет, женщина перед тем, как повернуть ключ в двери, проверила бы. Все-таки горел свет, можно было и догадаться, что кто-то есть внутри, тем более, в доме незнакомые люди со своими привычками. Домработница заперла в отместку? С нее станется. Утром изобразит изумление, и все. Что еще может быть? Глупость несусветная…

Ира начала замерзать в легких спортивных штанах и майке на голое тело, вернулась в туалет, где было теплей, и села на крышку унитаза, глядя на себя в зеркало. Ну что, красавица, сидишь в холодной, чтобы пыл остыл? Конечно, это домработница, кто же еще? Может быть, это не от злости, а продуманно? Она ее заперла, чтобы ничего не узнал Сашка, а вернется ее мужчина, одеколон «Ренуар», и с ней разберутся по всем правилам… В глубине души она в это не верила, но подвал нагонял тягостные мысли.

Ира и в туалете начала подмерзать. Сидеть неудобно, о кафельный бачок не обопрешься, холодный. Она включила горячую воду. Нет, так будет еще и сыро. Встала, пробежалась по залу: бегать в тапочках было неудобно. Запыхавшись, она вернулась в туалет. Мерзавка, не будет по-твоему.

Туалет был в цоколе, и у потолка находилось небольшое окно с матовым стеклом, на которое Ирина посматривала с сомнением. Можно разбить и вылезти наружу, но неизвестно, пройдет ли она в него. Но если разбить и не пролезть, то можно к утру окочуриться от холода. Все равно, надо попробовать. Как раз, очень мило, единственный разумный предмет — стремянка в углу. Ира влезла наверх и попробовала примериться бедрами: вроде проходят. Она спустилась, взяла вантуз и, отвернувшись, с силой ударила деревянной ручкой в стекло. В лицо задуло, она принялась отбивать и вытаскивать осколки, это заняло много времени, зато стало понятно, чем заниматься. Если вылезать боком, то она может и не пораниться. Она просунула голову наружу, ее обдуло ветром. Непроглядная ночь и тишина, ни одного огня. Даже собак не слышно.

Она выбралась уже до половины, уперлась в землю и осторожно повернулась, в бедро кольнуло маленькое стекло, которое не смогла вынуть, но это уже пустяки, все, последняя нога. На воле. Она встала с земли и отряхнула руки.

Внезапно ей в лицо ударил свет фонарика.

— Выключите, я ничего не вижу! — потребовала Ира, начиная трястись от холода. Свет потух, человек приблизился. Ира сделала шаг назад и собралась дать стрекача. Очень хотелось бежать, правда, неизвестно куда, но хотелось.

— Что ты тут делаешь? — Голос был знакомый, но Ира от неожиданности не поняла чей. Сердце дико заколотилось.

— А ты?

— Я услышал, что стекло разбилось.

Все, Ира его узнала.

— Держи мою куртку.

— Я хочу в дом.

— Тебе туда нельзя.

— Почему? Там мои вещи.

— Пойдем обсудим, только не в дом.

Они дошли до берега, Ира в его куртке, он в свитере. Поднялись на палубу небольшого судна. Он отомкнул каюту и включил свет. Ира осмотрелась: внутри было уютно и тепло. Клетчатые шторки, диван.

— Налить тебе, чтоб согрелась?

— Ну налей.

Он разлил по рюмкам водку, разрезал яблоко. Они выпили, Ире вдруг стало истерически весело.

— Что ты тут делаешь? — поинтересовалась она.

— Я первый тебя спросил.

— Я в гостях. Пошла в туалет, захлопнула дверь и не могла открыть.

— Ну покричала бы.

— Пробовала.

— Тут твои знакомые?

— Да так, шапочные. Просто съездила проветриться за компанию.

Он долил еще водки:

— Ну так выпьем за то, что ты проветрилась.

— А теперь ты говори. Твоя очередь.

— Я шел мимо, услышал звук разбитого стекла, потом кто-то заворочался, я решил посмотреть, что происходит.

— А ты еженощно тут ходишь?

— Нет, не спалось, кошмар приснился, вот и решил прогуляться.

— Ну здорово. Давай еще выпьем.

— Давай. За встречу.

— Хорошо. А теперь говори правду.

— С какой стати? Ты мне много правды сказала?

— Хотя бы с той, что я ращу твоих детей.

Он отмахнулся:

— Если б я был женщиной, а ты мужчиной, то я бы растил твоих.

— А почему мне нельзя в дом?

— Откуда я знаю? Может, и можно. Я предположил, что что-то случилось, раз ты оттуда таким странным способом вышла. А потом мне самому интересно, ты бы ушла в дом, а я? Я обрадовался, когда тебя узнал. Ба, думаю, это же моя жена стекла бьет!

— Ты что, уже напился?

— Да нет еще. Хочешь, поплаваем? Сходим до острова и назад?

— Это как в песне «Поедем, красотка, кататься, давно я тебя поджидал…»?

— Тихо, спокойно поговорим, все обсудим.

— А что все?

— Про деньги можем не говорить, раз не хочешь.

— Ладно, поехали. Налей еще.

Они выпили по рюмке, и Алексей пошел заводить мотор.

Авилов, в одиннадцать вечера прибыв на вокзал, едва успел на последний идущий в поселок автобус. Там он разыскал дом и начал его обследовать. В доме еще не ложились, под окном были слышны голоса, потом заплакал ребенок, и картина стала ясна. Он еще какое-то время поискал на участке тяжелый предмет на случай неожиданной встречи, не нашел ничего, кроме камня, украшавшего горку засохших цветов, припрятал и позвонил в дверь. В доме случился небольшой переполох, и двери открыла Юлина мать.

— Здравствуйте, Елена Ильинична, — поклонился он. — Не приютите ли позднего путника? Будучи проездом в ваших краях, не озаботился ночлегом и вынужден вас побеспокоить.

— Проходите, Александр Сергеевич.

— Значит, помните еще меня?

— А как же, помним ваше к нам участие. Юля, — крикнула она наверх, — это не Павел. Это гости.

Откуда-то с боковой лестницы сбежала Юля, и Авилов получил много удовольствия от выражения ее лица. Оно изобразило попеременно страх, ненависть, изумление и застыло в неопределенной гримасе, призванной выразить гостеприимство и радушие. Авилов широко улыбался.

— Ждете кого? — обернулся он к Елене Ильиничне.

— Хозяина ждем, — ответила та, не замечая гримас, которые строила Юля, пытаясь обратить на себя ее внимание.

— И когда он ожидается?

— Да вот задержался, уж который день беспокоимся. В море они рыбачат.

— Он рыбак?

Юле наконец удалось привлечь внимание, и Елена Ильинична испуганно замолчала.

— Рыбак, — ответила Юля, — ждем с минуты на минуту.

— А как Маруся?

— Да приболела немного.

— Жаль, славная девчурка. Завтра с меня гостинец, если не выгоните.

— Да уж… — начала было Елена Ильинична.

— А у нас не ночлежка, — отрезала Юля.

— Заплачу, как за люкс… Кроме того, надо поговорить. Ты, Юля, изменилась в лучшую сторону, похудела, что ли? И с каких это пор ты стала так нелюбезна? Может, я тебя обидел, ну там стукнул чем-нибудь невзначай?

Елена Ильинична и так смотрела на них с изумлением, но тут пришла в полное смятение и всплеснула руками:

— Ах, Александр Сергеевич, простите вы ее, если…

— Мне нужна помощь. — Он перебил женщину и посмотрел на Юлю в упор.

— Выдумала тоже, человека в ночь прогонять! Устроим мы вас, устроим, давайте ваше пальто, садитесь. Чай с пирогами сейчас принесу. — Она убежала в кухню, Авилов с Юлей остались одни.

— Ну ты наглая девка… — выдохнул он. — Видал я наглых, ну не таких же…

— А что мне делать-то? Представьте себе мое положение. Одной за все отдуваться?

— Придется. Ты как думала? Что это тебе, шутки, что ли, человека по голове лупить? За это одно сесть можно, не говоря уж о прочих махинациях.

— Что ж не садите? Кишка тонка?

— Дам последний шанс исправиться.

— Как это?

— Расскажешь продолжение истории с Павлом Ивановичем. Деньги вернешь и документы.

— Деньги… Нет денег, дом на них куплен.

— Что ж, дом и продать можно.

— А я где жить буду?

— Как где? На вокзале. Там таким, как ты, самое место. — Он подождал. — Но можешь и тут пожить. Пока. Деньги за дом мои, значит, и дом мой…

— Что я должна за это сделать?

— Документы вернуть.

— Я документы верну, а вы меня вытолкаете.

— Я тебя и сейчас могу вытолкать. Какие проблемы?

— А мама? А Маруся?

— Мама пусть за домом смотрит, Марусю удочерю, а тебя вон поганой метлой.

Юля не испугалась. Она высчитывала, перебирала виды на жизнь.

— В Белорецке я нажилась…

— Чем тебе плох Белорецк?

— Не понимаете? Родила без мужа, у ребенка в свидетельстве, где отец, прочерк.

— Вот беда-то! Прямо горе. Ай-ай-ай, а что ж родитель? Почему ребенка не усыновляет?

— Не знаю, — Юля обиженно отвернулась.

— Надул! — удовлетворенно заметил Авилов. — Надул он тебя, Юлька, как тетку Нюру, проходимец!

— Чему радуетесь-то?

— Ты смешная такая. Хочешь, я на себя запишу Марусю?

Юля посмотрела недоверчиво.

— Жениться я не собираюсь. Детей у меня нет. Папа Марусин прохвост, мама двинутая, а ребенок ведь не виноват.

— А мне за это в кабалу?

— Да нужна ты… Дедушек своих люби. Документы отдашь и газуй на все четыре стороны. От тебя одни головняки. Думай, Юля, как следует… Я могу и сам поискать. Все равно найду, разве не знаешь? А когда найду, кому станет хуже?

— А паспорт у вас есть? — вдруг перебила она.

— А как же. Обязательно. Как у любого порядочного гражданина. А у Павла Ивановича нет, что ли? Врет. Так бы его и в поезд не пустили, а он вовсю разъезжает.

— Он в море.

— Да ну? Щас. Как же, в море… Смотри, считаю до трех, отвернись! Раз, два, три!

Авилов вынул платок и стер густой слой крем-пудры с синяка. Юля ойкнула. В этот момент в дверях возникла Елена Ильинична с подносом и чайником. Взглянув на гостя, она охнула и присела, так что чайник качнулся, и негодующе уставилась на Юлю. Авилов захохотал, довольный произведенным эффектом.

Он принялся за чай с пирогами, а Елена Ильинична приготовила припарку, чтобы снять отек под глазом. Юля раздумывала, какая связь между синяком и поездом, в котором разъезжает Павел, вместо того чтобы быть в море, и из-за этого не могла есть. Но больше всего ее поразило не коварство Павла Ивановича, а разговор про Марусю. Что Марусю можно удочерить. Она недоверчиво посматривала на Лео — шутит он опять, что ли?

— Вы это про Марусю серьезно?

— Зацепило? Мне нетрудно.

— Так вы меня прощаете?

— В обмен на помощь.

— А если я не соглашусь?

— И без тебя все отберу. Так и так. Тогда ты окажешься на улице, и, что будет с Марусей, неясно. Для меня разница не так уж велика, а для тебя чувствительна.

Авилов понял, что ему хочется переиграть «пленника» на его же территории и его же способами. Чужими руками дать ему по затылку. И на этот раз, похоже, он нашел ключ к необузданной домработнице — она хочет замуж. Очень хочет законного брака, от которого Павел Иванович уклоняется всеми правдами и неправдами.

— Подумай сама: я тебя здесь оставляю, пусть недвижимость будет, удочеряю Марусю, а ты мне помогаешь. Ребенка зарегистрируем, и будешь жить, как кума. Я тебя обманывал когда-нибудь? Нет. А он обманывал. И сейчас занимается тем же самым. Говоришь, он в море, а он мне позавчера в электричке фингал под глаз поставил.

Юля задумалась, как видно, надолго. Ответа не последовало. Авилов запросился спать, и ему отвели наверху комнату. Когда Елена Ильинична перестилала постель, из-под подушки выпал блеснувший предмет, который он проворно поднял и подал ей. Это была Ирина заколка для волос. Старый упрямый дурак, отругал он полковника. Нет, чтоб сказать толком. Что за тайны мадридского двора?

С утра Авилов поднялся в хорошем настроении. Было ясно, как и с кем следует поступать. Убрал «сторожа» у входной двери, которого поставил ночью, незаметно для обитателей, медленно обошел дом и кое-что обнаружил у цокольного окна. Какие-то странные следы, точно тут ползали на четвереньках. Стар стал полковник, как дом осматривал, непонятно. Схалтурил, но у них с Ирой связь какая-то мистическая, он ее и без следов чует. Потом он отправился на участок, где нашел овощную яму, но так закамуфлированную кустом, что обнаружить было невозможно. Авилов приоткрыл крышку, заросшую мхом, и засунул туда голову.

— Это еще что?

Он услышал окрик сзади и ринулся вниз, схватив предмет, который его заинтересовал.

— Вылазь.

Авилов выбрался и показал Ирину сумку:

— Я кое-что нашел.

— Подумаешь, сокровище, — фыркнула Юля. — Чего тут шмонаем? Договорились же. Я сама все расскажу.

— Ну знаешь. Доверяй, да проверяй. Ты можешь что-нибудь позабыть, а тут все наглядно, перед носом, память и освежится.

Юля снова фыркнула:

— Шерлоком Холмсом себя воображаешь?

— Я забыл, мы на «ты» или на «вы»? Мне приятней на «вы». Павел Иванович не давал о себе знать? Нужно быть готовыми, а то может приключиться недоразумение. С минуты на минуту.

— Подожди здесь, — сказала Юля. — Я сейчас приду.

Она отправилась обратно, к овощной яме и вернулась с неописуемым выражением лица. Расстройство проступило в каждой черте — обиженно выгнулся рот, потухли глаза.

— Может, у тебя найдется сигарета? — печально спросила она.

— Да пожалуйста.

— Ничего не получается, — заявила Юля и неумело затянулась. — Он забрал. Там все и хранилось: и папка на тебя, и оставшиеся деньги.

— А это точно он забрал? — усомнился Пушкин. Они, не сговариваясь, поглядели на сумку.

— Нет, мадам не могла. Сумку я туда положила, когда милиция уехала. А до этого она в Марусиной комнате лежала… А они оттуда моментально вылетели — такой рев стоял.

— Мадам?

— Она, конечно, пыталась шпионить, но я глаз не спускала. Во двор она не выходила. Если бы были документы, это одно дело, а так ты Павла прижмешь, а он тебя — в тюрьму. И все.

— Да. Мы были почти у цели. А что с Ириной?

— Не знаю, смоталась куда-то, — равнодушно пожала плечами Юля. — Нашлась уже, наверное, раз милиция не беспокоит… У меня одна подруга, и я ей запретила давать адрес. Но мадам ее окрутила так, что она ее сюда привезла, прямо на мой день рожденья. А Павел до сих пор не поздравил.

Юля вздохнула.

— Пошли. Купим что-нибудь тебе и Марусе. А то ребенок проснется — я без подарка.

Они оделись и побрели по солнечной улице к супермаркету.

— А может, пропажа Павла Иваныча и есть подарок? — поинтересовался он. — Не думала про это?

— Голова от таких мыслей болит.

— Юля, ты ведь девушка ничего себе так. Особенно когда исхудавши. А Павел Иванович — злобный немолодой тип. Невзрачный, коварный. Что ты в нем нашла?

— Да уж и сама не знаю. Глупая была, родила ребенка, а сейчас руки связаны. Куда я с мамой и Марусей? Зависимый человек.

— Плюнь, через год замуж выйдешь за охранника. Мое дело, конечно, сторона, но с этим вздорным типом небезопасно под одной крышей. Он отчаянный.

— Еще какой.

— Слушай, а если он все забрал, то, может, и вообще не вернется?

— Я про это и думаю. Что тогда делать? Мы тут планы составляем, а он давно ту-ту. Сел же в поезд, и паспорт нашелся. — Юля не скрывала горечи. — Но опять же дом. Он жадный, дом не бросит.

— Он может его продать так, что ты и не узнаешь. Приедут люди, покажут документы… Выметут вон, и все.

— Слушай, ты меня пугаешь. Я так не хочу.

Они купили в супермаркете коляску с куклой для Маруси, а для Юли он выбрал полумесяц из гранатов на серебряной цепочке, и она радовалась, как ребенок. Но особенно радовать Юлю он не собирался, и весь день ходил вокруг и нагонял на нее чаду, строя предположения насчет коварства Павла Ивановича, чем довел ее до полного уныния.

— Интересно, сколько раз нужно человека надуть, чтобы он перестал верить обманщику? Уже все понятно. Нужно устроить окончательную ловушку с разоблачением, чтобы не выкрутился. Надо его сюда заманить.

— Как? В газету объявление подать?

— Можно. Подай объявление, что продаешь дом.

— Как я его продам? Покупатели…

— Ты не поняла. Если позвонят, будешь отвечать, что дом уже продан.

Но Юля его не слышала и твердила свое:

— Бумаги на дом оформлены на чужую фамилию, какого-то Разумовского.

У Авилова от неожиданности выступил на лбу пот.

— На какую фамилию? — переспросил он.

— Разумовского.

Он замолчал. Вот оно что. Круг замкнулся. Все встало на места. Вот почему молчит полковник. Потому что узнал, кто владелец дома, в который поехала Ира.

— Бедная ты моя! — Он сочувственно посмотрел на домработницу.

Как же нас всех облапошили! Ах ты, наш голубчик! Законный обладатель дома! Порядочный без примет! Две жены в анамнезе, Ира, тетка Нюра, домработница. Три дочери, не считая предыдущих браков. Аттракционы, отель, шантаж, попытка убийства. Универсал, твою мать. Плохо начинать с аттракционов. Аттракционы до добра никого не доведут, так и будешь прыгать с одной карусели на другую. Какой беспокойный тип, то тут развлечется, то там. И прибыли-то никакой, а сколько всем хлопот! Зато теперь понятно повышенное внимание к его, Авилова, персоне.

Все вместе они знают все, но самое главное никто друг другу не сообщал или сообщал случайно. Кому охота признаваться в собственной глупости? Никому. Только Юля, с ее непосредственностью, когда распсихуется, несет что ни попадя. Авилов принялся молча расхаживать по гостиной. А Ира, что она сделает, когда обнаружит истину? Для нее это будет чересчур. Самому ему одно нужно сделать несомненно — выманить «кавказского пленника» из укрытия. Отнять досье. Потом дом.

Он набрал телефонный номер полковника:

— Юрий Максимович, Ира не звонила?

— Звонила. Завтра вернется. Где тебя носит, отец беспокоится.

— Передайте ему, я сегодня выезжаю, к ночи буду. А Ира во сколько приедет?

— Не знаю. Сказала, что встречать не надо. Темнит. Получит у меня что причитается.

— Юрий Максимович, если вы ее увидите раньше, чем мы встретимся, не говорите того, что знаете. Ни в коем случае, я вас прошу. Последствия могут быть несоразмерными.

— На что ты намекаешь?

— На то и намекаю, что вы подумали. Надо осторожно. Я знаю как. Не делайте ничего в одиночку.

— Прознал, да? — спросил полковник.

— Да.

Помолчав, оба одновременно положили трубки.

Глава 25
Круиз

Они доплыли до острова. Остров был просто скалой, огромным камнем, поросшим скудным кустарником. Пахло подмороженной травой. Алексей наломал веток, принес бумаги и развел костер. Они сели на брезент. Небо было затянуто тучами, быстро несущимися на восток. Из всех звезд лишь одна Венера упрямо проливала сквозь тучи зеленый свет.

— Я знаю, зачем ты приехала. — Алексей плеснул из фляжки какого-то тягучего напитка. — Ты приехала за документами. За компроматом на своего любовника.

Ира смотрела в костер. Почему-то ей стало безразлично, что он о ней думает. Ей было хорошо тут сидеть, касаясь его локтем. Странная штука семейная жизнь. Они не виделись столько времени, а оказались вместе на острове, и все остальное отступило. И какая-то девчонка, и проданный дом, и поехавший отель, и Яков Александрович, и Сашка, с его документами и разбитой головой, отступили, как призраки. Было ли это вообще? Лучше бы не было… Сидеть, смотреть в огонь, чувствовать его рядом. Все хорошо, ничего не нужно. Главное, не двигаться, ничего не говорить. Не спугнуть. Вдруг исчезнет?

— Все эти годы я вкалывал, а он воровал. Мы растили детей, он наслаждался жизнью… Я не понимаю, как ты оказалась на его стороне?

Ира втянула воздух: пахло костром и одеколоном «Ренуар».

— Не понимаешь?

— Не понимаю.

— Ну и ладно. Хочется покурить.

Алексей сходил за пачкой и вернулся. Подал сигарету, поднес огонь. Все было по-прежнему. Странно, стоит ему появиться рядом, все восстанавливается. За один миг все поднимается из праха.

— Как девочки? Спрашивают обо мне?

— Дед этих разговоров не переносит. Сашка тебя видела. «Я видела папу! Я видела папу!» И в слезы. Ты же от нее отвернулся.

Он сорвал травинку и растер между пальцами.

— Как ты думаешь, что это было?

— Что именно? — спросила Ира.

— Ну это все… Испытание?

— А разве что-то было? Я не заметила.

— Это нас испытывала судьба?

— А что, нас испытывали?

— Ты, по-моему, хлебнула лишнего…

— Я не понимаю, о чем ты…

— У меня там все. — Он заглянул ей в лицо. — А у тебя?

— А у меня ничего не было… Кроме тебя. Не веришь?

Она не отворачивала лицо, но и не смотрела на мужа. Смотрела, как из-за рваного края тучи бесформенным куском выглянула луна. Подняла мелкий камень, швырнула в воду.

— А выпить у нас еще осталось?

— Осталось. Но тебе лучше не пить.

— Нет. Мне лучше пить…

Он достал фляжку и разлил остатки.

— Это что, последнее? Нужно будет еще съездить. — Ира зевнула. — А что, который час? Или пьем дальше, или я засыпаю, — предупредила она. — Я с дороги. Потом этот дом, такой странный. Замок на песке… Ненастоящий какой-то. Но двери там, впрочем, настоящие. Вполне надежные двери. У хозяина тот же одеколон, что и у тебя. Все не то. Я говорю не то. Так вот, я хотела сказать, что ты первый начал… И ты не имеешь права попрекать меня любовниками, вот так-то… Но это пустяки… Я не хочу про ерунду.

— Кто первый, кто второй… Это знаешь что? Плотские страсти. Деньги, яхты, девки. Я не выдержал испытания деньгами… Они были не настоящие, за них с меня причиталось. Отель поехал, и это было нормально. Он и не мой, собственно. Не очень я его хотел, легко смирился. «Была без радости любовь — разлука будет без печали…» Но потом выяснилось, что это продуманно, это от зависти твоего любовника… Мы с тобой белые люди, к нам липнет черное… И когда мы слабеем, нас растаскивают.

— Это вранье. Ты недавно говорил совсем другое. — Ира произнесла это вяло, скорее по обязанности.

— А ты говорила, что хочешь моей смерти. Ты все еще ее хочешь?

— Алексей, ты переменчив, как весенняя погода. Я точно помню, что ты меня ненавидишь. Обзываешь окаменелостью.

Ей было скучно все это произносить. Хочешь ты быть с человеком или нет, решается по первому прикосновению. И все было решено. Она хотела его и только его. Все остальное — ошибка. Игра, ложные ходы, дешевая подмена. Просто есть его запах и все. Неважно, какой он и что он выделывает. Лишь бы он не отворачивался.

— Ты не виновата, просто попалась. Это козни. Дьявольские чары. Но все закончилось. Все встало на свои места. Я хочу сделать тебе чисто деловое предложение.

— Ну.

— Я знаю, где находится то, что ты ищешь. Я меняю эти документы на…

— Говори. На что?

— На нашу прежнюю жизнь, — закончил он.

— Вставай. Поехали за водкой. Потом договорим.

Вот и все. Все, чего она хотела. Все, о чем мечтала и уже потеряла всякую надежду. Предложено в форме сделки. «Чисто деловое предложение…» Ты же этого хотела? Этого? Что же ты молчишь? Тебе предложили все забыть, простить все «последние» слова, так в чем же дело?

— Поехали, — повторила она. — Я буду думать.

Они завели мотор и покинули остров. Решение потребовало от Иры трех дней. Все три дня она не могла перестать пить. Он заплатил за жилье какой-то женщине. В комнате стояли яркие букеты из мертвых цветов и сундук с замком. Стекла давно не мыли, на кухне пахло луком. Она хотела бы остаться там на всю жизнь, не есть, не спать. Алексей куда-то уезжал, потом возвращался. Когда уезжал, она просто молча сидела или стояла у окна. Когда появилась хозяйка, Ира спросила у нее, какое сегодня число и как называется поселок.

— Девонька, ты не пей больше. Лица на тебе нету, — ответила та.

Первое, что сделала Клементина, попав в дом братьев Абрамовичей, это вымела пол и перевесила кривые занавески. Хоть и временное жилье, все должно быть по-хорошему. Вокруг кипела строительная работа с шутками и матом, день был ясным, веселым. Она вызвалась купить продуктов и еле дотащила сумку. Придется завести тележку. Клементина готовила на ужин плов и даже напевала, так легко было на душе. Хорошее настроение.

Вечером они ужинали втроем, Лев был весел, его брат насмешлив и поглядывал на Клементину недоверчиво, хотя ужин похвалил. Ей выделили небольшую комнату, и она отправилась ее обустраивать. Помещений было много, и в каждом она находила пустые бутылки и переполненные пепельницы. Сразу видно, что дом холостяцкий. Братья себя уборкой не утруждали. Клементина подумала, что с этим она разберется завтра, посмотрела телевизор и спокойно уснула, непонятно чему радуясь. Хотя, с другой стороны, понятно — в доме были люди, и один был к ней неравнодушен.

С утра она успела купить молока и свежий лаваш, наспех позавтракали, и она снова осталась в доме одна, раздумывая, чем заняться вначале. Все-таки нужно убрать мусор. Освобождая тумбочки, в одной из них она обнаружила фотографию женщины, с недавних пор ей знакомой, но не удивилась. Такие совпадения как раз подтверждали теорию о том, что у большинства нормальных людей существуют судьбы, а случайностей нет, и знакомство с Левой тоже не было случайностью. Приехав сюда, Клементина получила знак согласия с приездом. Ей встретилось лицо той самой женщины, которая сказала, что нужно интересоваться людьми, и с которой все началось. Значит, все идет по верному пути.

«Я та, которая падает с неба и помогает всем», — напомнила она себе и отложила фотографию в сторону. Лишь к вечеру, когда строители мыли под шлангом натруженные спины, а у Клементины в духовке поспевало овощное рагу с бараниной, она вспомнила о фотографии и показала ее Якову, отгадав, что фотография принадлежит ему, а не Леве.

— Я с ней знакома, — сообщила Клементина. — Она покупала у меня гобелен.

Братья переглянулись.

— А! — удивился Лев. — Это с которой вы встречались на вокзале. — Он вопросительно посмотрел на брата. — Это Ирина Юрьевна?

Яков кивнул, давая понять, что продолжать не следует.

— Говорил по телефону с ее родственниками. Там все в порядке, — проинформировал он.

— Она нашлась? — спросила Клементина.

— Ты в курсе, что она терялась? — заинтересовался Яков Александрович.

— Наверное, я в этом виновата. Она пропала из дома, куда я ее позвала. Уехала, не попрощавшись, потом меня допрашивали. Значит, с ней все в порядке?

— Да, она звонила, завтра появится.

— Хотелось бы ее повидать, — сказала Клементина.

— Могу снабдить адресом, и передавай поклон.

— У меня есть ее адрес.

Перед сном они прогулялись с Левой. Сели в машину, доехали до берега и немного погуляли у моря, кормили крикливых чаек.

— Давай, я поучу тебя водить машину. Не придется таскать сумку с продуктами.

— Хорошо, но в другой раз. Сейчас нет настроения. Ты не передумал делать операции? По-прежнему хочешь стать красавчиком?

— Не передумал.

— Станешь красавчиком и забудешь о своих братьях и сестрах.

— Шрамы останутся.

— Смотри.

— Не волнуйся, не забуду.

— Мне нечего волноваться. Внешность имеет значение. И еще какое.

Они вернулись в дом. Лева поставил на стол таз с водой и вынул из шкафа кораблик с черным бумажным парусом. Они сели за стол напротив друг друга.

— Начнем?

— Начнем, — улыбнулась Клементина.

Они уставились на парус. Корабль двинулся к Леве, но, не доплыв до края, вернулся в центр, затем двинулся с сторону Клементины. От напряжения она сдвинула брови, но парус упорно плыл к ней. Она отвела взгляд и нахмурилась.

— Это что ж такое?

— Тренировался.

— Это не зависит от тренировки.

— Зависит.

В кухню зашел Левша и усмехнулся, увидев парочку за столом.

— Играйте, детки, играйте.

Они не обратили на него внимания.

— Не зависит, — упорствовала Клементина.

— Но ты же видела своими глазами. Ты не убедилась?

— Нет.

— Давай еще раз.

— Давай.

Корабль снова оказался на середине. Оба сосредоточились. Парусник, растерявшись, метался рывками то в одну, то в другую сторону. Через две минуты Лева начал одолевать, и корабль медленно двинулся в сторону Клементины. Она откинула прядку со лба и выпрямилась.

— Ну, теперь убедилась, Фома-невера?

— Нет. — Клементина задумалась, глядя в какую-то точку на воде. — Лева, ты меня надул.

— Я? Никогда в жизни.

— Надул. Ты надул меня в первый раз. Тогда, у меня дома.

— А? Тогда? Тогда надул.

— Зачем?

— А чего ты? Я та, которая то, да я та, которая се… — передразнил Лева. — А я кто? Урод, и еще буду тут выступать. Я выиграю, а ты меня выставишь.

Клементина вздохнула:

— Покажи еще раз свою фотографию.

Лева сходил за снимком и выложил перед ней на стол.

— Да. Пожалуй, что так оно и есть. Это лицо настоящее.

— Но точно такого не получится. Они не смогут.

— Но точно такого и не надо, — возразила Клементина. — Ты же за это время изменился. В лучшую сторону.

— Ты очень умная, — согласился с ней Лева. — Завтра будем учиться пулю расписывать.

Клементина рассеянно кивнула в ответ, продолжая разглядывать его фото.

Наутро в доме полковника Миронова был радостный переполох, девчонки не пошли в школу, и счастливое воссоединение состоялось. Но полковник при этом не присутствовал. Более того, вечером ни тот ни другой не проявили радости, увидев друг друга. Сухо поздоровались и разошлись по комнатам. Мать семейства поняла, что между ними пробежала черная кошка, что случалось редко, но всегда по серьезным поводам. В доме открылся внутренний фронт, и в воздухе повисло напряжение.

Вечером Ирине неожиданно позвонила Клементина, предложив встретиться. Ира согласилась, она все равно собиралась прогуляться, да и просто хотелось с кем-нибудь поговорить спокойно. Подруг у нее не было, и душевные смуты она привыкла носить в себе. Клементина ей очень обрадовалась и смутила своей ласковой приветливостью: что-то с ней явно произошло хорошее, но Ире было недосуг разбираться.

— Как ты здесь оказалась? — поинтересовалась она.

— Переехала. Помните человека по имени Лев? Он позвал меня, я помогаю им с братом на строительстве. Еду готовлю, продукты покупаю.

— Не тяжело?

— Совсем нет. Яков Александрович, Левин брат, просил передавать вам поклон, если встретимся.

— Яков Александрович? — Ирина поморщилась. Ей было не до Якова Александровича, ее снова мучил Алексей. Все это время она себя морочила, да так искусно, что и других ввела в заблуждение. Якова, отца, теперь Клементина тоже знает об их отношениях. Ее фотография красуется на набережной в его фотоателье, зачем все это, господи?

— Передавай и ему поклон… Пусть извинит, если сможет, но у меня обстоятельства переменились. Есть проблема, только это не для передачи. Муж мой появился, а я перед ним пасую. Не знаю, что это… Как собака за палкой, бросаюсь исполнять его желания. Не могу с этим справиться, хотя очень с собой борюсь. Можешь только передать Якову Александровичу, что вернулся мой муж. Он в курсе дела.

— А может, и не надо, — заметила Клементина.

— Что не надо? Передавать?

— Нет, справляться с собой. Иногда нужно отпустить все на волю, а потом следить за знаками судьбы.

— Как это?

— Могу рассказать, но это долго.

— Рассказывай, — решила Ира. — Если не замерзла.

И Клементина принялась рассказывать теорию, наполовину вычитанную, наполовину придуманную, но, в сущности, читаешь то, что тебе хочется узнать. Это тоже знак согласия или несогласия. Книга выбирает читателя, а его дело, как с ней поступить. Клементина собрала из букв, присвоила, жила по этим законам, и они ее не подводили.

— Мне это не подходит, — подумала вслух Ира. — Я не умею перекладывать решения. — Она вздохнула. — Мне надо все решать самой.

— А ваш муж…

— Что мой муж?

Клементина помолчала.

— Я даже боюсь спрашивать. Вы вздрогнули. Это телесный знак несогласия. Если один человек вздрагивает при упоминании о другом, что тут хорошего?

— Со стороны все видно. Но я-то нахожусь не снаружи, а внутри. Мне, чтобы оценить, надо выйти на волю. А я не хочу этого, боюсь и не хочу. Боюсь утраты. Если долго жить хорошо, а потом все потерять, то хорошее держит. Человек должен очень много сделать, чтобы уничтожить память. Она живучая.

— Сколько? — спросила Клементина. — Сколько он должен сделать?

— Много, пока не истребит надежду.

— Но ведь бывают же главные вещи. Например, уход.

— Уход — не зло, а просто утрата, урон. Вот и ищешь ему оправданья. Себя винишь.

— Нет, не понимаю, — созналась Клементина, — не могу этого понять. Это как с Юлей. Ее сколько ни роняют наземь, она поднимается и снова. Павел Иванович из нее мочалки крутит, и ничего. Она выкарабкивается.

— Слушай. Меня кто-то запер в подвале ночью, там, в доме. Юля не могла?

— Вообще-то это в ее духе. Если что не по вкусу — запросто. А чем кончилось?

— Я выбралась через окно. Мало приятного.

— А меня допрашивали. Тоже мало приятного.

— Да. Съездили на день рожденья.

— Это, между прочим, тоже знак. Место плохое.

— Не знаю, хорошее или плохое. Увидим. Все осложнилось.

— Приезжайте к нам завтра, — предложила Клементина. — Я в семь часов обычно готовлю ужин. У нас душевно, вы не пожалеете. Вино хорошее, и компания неплохая. Там нет дурных знаков.

— Может быть, — вздохнула Ира. Она жалела о тех временах, когда Яков Александрович был просто ее спутником в дороге. Не надо было кокетничать, раз привязана, как каторжник к ядру или пьяница к бутылке. Они попрощались у Ирининого дома, но потом она решила проводить Клементину до автобусной остановки в сторону Загородного шоссе и вернулась домой, немного успокоившись. Хорошо иметь человека, с которым можно поговорить. Клементина так спокойна и уверенна, что само ее присутствие действует благотворно. Ира мысленно поблагодарила девушку и зашла поцеловать перед сном девчонок.

Глава 26
Знаки согласия

Утром Ирину вызвонил Саша.

— Как круиз? — спросил он.

— Нормально.

— Отдохнула?

— Если можно так сказать.

— Рассказать не хочешь?

— Нет.

— Ты что вечером делаешь?

— Раздумываю еще. Может, в гости пойду.

— Возьми меня.

— Можно. А ты домой не собираешься?

— Нет. Ты же не говоришь, как дела с домработницей.

— Ах да. Совсем забыла. Я ее нашла.

— Давай встретимся вечером, расскажешь.

— Сразу тебе скажу — мужчины там не было. Она одна.

— Ты в этом уверена?

— Да. Но одежда его присутствовала, так что можешь рискнуть. Он в отлучке.

— Хорошо, до вечера. Я перезвоню в шесть.

Они встретились у дома, и Авилов заметил тревогу в Ирином лице. Она хмурила лоб так, что появлялась вертикальная морщинка. От нее пахло «Шанелью», он поинтересовался, к кому они идут. Ира начала усмехаться и делать намеки. Авилов сообразил, что ему готовят сюрприз. Ира говорила, что теперь-то она наконец узнает все. Выведет голубчиков на чистую воду, мол, хватит загадок и вообще. Когда не печалилась, она была настроена иронично. Они поймали машину, выехали на Загородное шоссе, и тут до Пушкина начало доходить, куда они направляются. Он попросил остановиться у придорожного магазина, приобрел цветы, коньяк и успел злобно порадоваться. Сцену встречи с Левшой он предвкушал давно, но все откладывал до лучших времен, а на такое удовольствие не надеялся даже в самых смелых мечтах. Как Левша будет отыгрывать две разные роли для него и Иры?

— Обещай мне, что скажешь хозяевам одну вещь, — потребовал он, садясь в машину.

— Какую?

— Оброни, что полковник знает, куда мы поехали.

— Это нетрудно, — Ира взглянула с подозрением.

— На всякий случай. Вдруг мне придется защищать твою честь. А я практически инвалид. Смотри, ты завезла, ты и отвечаешь.

— Да ладно, — пренебрежительно махнула рукой Ира. — Кому нужен занюханный торговец секонд-хендом? Это же твои слова, забыл?

В доме горел свет, было около семи. Они открыли двери и неуверенно прошли по коридору туда, где были слышны голоса, и постучали.

— Входите.

— Гостей не ждали?

Они шагнули в тепло. Сцена вышла наподобие финала «Ревизора». Все трое воззрились на них, как на посланцев с того света. Первой с места поднялась девушка, остальные остались сидеть, не издав ни звука. Авилов наслаждался эффектом, заметив, как напряглось лицо Левши. Тот не спешил изменить выражение на более гостеприимное, но Пушкин решил его игнорировать и занялся раздеванием Иры, вручением букета хозяйке, а когда садился, выбрал место напротив Левши. Ира пробормотала, что полковник передает привет, на что Левша поморщился. Установилось прочное молчание. Хозяйка разложила салат в тарелки гостей, предупредив, что будет горячее, Пушкин откупорил коньяк.

— А что все такие унылые? — спросила Ира. — Мы некстати?

— Всегда вам рады, Ирина Юрьевна.

Левша замолчал, хозяйка во все глаза смотрела на Пушкина и вдруг произнесла:

— Все знакомы, а мы нет.

— Меня зовут Александр.

— Сергеевич, конечно?

— Почему конечно? Это необязательно. Хотя верно.

— Вам не говорили, что вы похожи на Леонардо ди Каприо?

— Нет, — Пушкин усмехнулся.

— Говорили-говорили, — заверила Ира, — он просто хочет еще раз послушать. — Яков Александрович, рада вас видеть. Вспоминала о вас, хотела кое о чем посоветоваться. Что мы не пьем, давайте, я вам налью. — Ира налила полбокала и заставила Левшу выпить. — Напряжение начало спадать. — А это ваш брат, Лев? Я слышала от Клементины и рада познакомиться. — Она протянула руку Леве, тот молча ее пожал.

— Одна моя подруга, — перебила Клементина, — ненавидит ди Каприо. Если увидит постер, сразу хватает со стены и вырывает ему глаза. — Она засмеялась, и Пушкин улыбнулся. — А все почему? Потому что он напоминает человека, в которого она безнадежно влюблена. Он даже жил с ней в одном доме, но так ничего и не заметил, кроме того, что ди Каприо остается без глаз, где она ни пройдет.

Авилов снова улыбнулся, а Левша подлил Ирине в рюмку.

— За что выпьем? — спросил он.

— Предлагайте, вы хозяин, — ответила Ира. — Ваш тост будет первым.

— За мирный ход событий, — сказал Левша.

— Что так мрачно? — спросила Ира. — Повеселее ничего нету?

Пушкин заметил, что Ирка крутит Левшой как хочет. Говорит капризным детским тоном, и голос звенит. Левшу нетрудно понять. Ему вспомнилась фраза: «В ее голосе звенели деньги…» Левша тает, как сугроб, потом видит его и снова костенеет.

— Предлагайте сами, Ира.

— А! — она махнула небрежно. — Ничего в голову не лезет. Но всегда можно выпить за дружбу и любовь.

Левша усмехнулся и чокнулся с ней.

— Говорят, вы путешествовали. Удачно?

— Нет.

— Отчего?

Она нахмурила лоб, и на нем образовались морщины:

— Да так, встреча и сразу проблемы, проблемы.

— Ты не много ли хлопнула? — Заглянул Пушкин ей в лицо. — Остановись. Как я тебя папе сдавать буду?

Ира отвернулась от него к Клементине:

— А как же гобелены? Конечно, еда нужна, но ведь, Яков Александрович… Клементина ведь не это… Она художница настоящая. От бога. А вы ее заставляете…

— Меня не заставляют, — возразила Клементина.

— А зачем тогда? — Ира пьянела на глазах…

— Покурим? — предложил Пушкин Левше.

Тот встал, отсигналив Леве, но Пушкин из осторожности дальше двери не пошел и оставил ее полуоткрытой. От Иры сейчас проку никакого, она не видит, что происходит. Сидеть молча опасно, можно ведь и исчезнуть без следа, даже при свидетелях… А момент подходящий. Левша в темноте выглядел стариком, усталым бородатым стариком, мрачно-подавленным. Они закурили.

— Пусть Лева заберет заявление из суда, — сказал Пушкин.

— А наша доля?

Авилов в ответ постучал себя по колену:

— Пошла на лекарства.

— Поговори с Левой. Это теперь его дела. Только особенно не надейся. Он снова жениться собрался.

Авилов хмыкнул.

— Пари?

— Сколько?

— Как всегда, пятьсот.

— Ты в этот раз продуешь, Пушкин.

— Ты всегда так говорил. У меня благодаря Леве… Сколько? Сейчас скажу, надо вспомнить… Алла, Вика, Яна, Настя, Наталья… Две с половиной. Пять раз спорили, я в него верю.

— А горбатых ни разу не было.

— А кто тут горбатый? Я не заметил. — Пушкин, как всегда, брехал.

Левша презрительно фыркнул…

— Когда ты уезжаешь? — спросил он.

— Это мой родной город, между прочим.

— Ну вот я и интересуюсь, когда ты его покинешь?

— Когда захочу.

— А когда ты захочешь? Мне нужно знать, я с тобой в одном городе жить не желаю.

— Взаимно. Когда надумаю, извещу, — поклонился Авилов. — Нужно посоветоваться с полковником. Он со мной всегда советуется в важных семейных вопросах… И денежных…

— Раздражаешь ты меня, Пушкин. За себя не ручаюсь…

— Это старческое… Возраст. Характер портится…

— Зато ты помрешь молодым. Шут гороховый…

Они молча докурили, затушили сигареты и вернулись в дом. Временное перемирие было заключено. Пока они курили, Ира успела надрызгаться и выглядела, как костер. Лицо ее полыхало.

— Ирина, — поинтересовался Левша. — А что это была за встреча? Или это секрет? — Он бросил косой взгляд на Пушкина.

— Нет, не секрет. Я встретила мужа. — Ира глотнула коньяку и поперхнувшись, закашлялась.

— Не надо, не говорите, — упрашивала Клементина, стуча по спине, — это же знак, что не надо.

Ира прокашлялась и продолжила, глядя на Левшу:

— Он сделал мне предложение жить вместе.

— А что вы ответили?

— Согласилась.

Авилов чертыхнулся. Вон куда повернулось дело. Полковнику, да и ему, да и всем прочим, позлорадствовал он, кто рассчитывал поучаствовать в отельном бизнесе, придется утереться. Чаша весов качнулась в другую сторону, все возвращается на круги своя, и только потому, что проходимцу удалось уломать Ирину. Тот понимает, что битва с полковником будет нешуточная, и в одиночку ему не справиться, Ирка нужна. Она взяла и объявила во всеуслышание, что остальные претенденты свободны. Как ему это удается, хотелось бы знать?

— Ну что ж… — услышал он голос Левши. — Наверное, вы его любите, раз так решили. Но я бы на вашем месте не спешил. Обдумал бы хорошо условия. Все-таки вы не девочка из бедной семьи, тут вопросы встают экономические, мы как-то об этом уже говорили.

— Давайте прогуляемся, Яков, что мы будем всех напрягать. — Ира встала, и Левша отправился подавать ей пальто.

Ну, нашла друга дома, мысленно посетовал Пушкин. Советчика. Ему стало смешно. Все-таки женщины существа особые, вот так с первым встречным… Дверь за выходящими закрылась, он повернулся к Клементине.

— Я понял, на что вы намекали.

— Ну и хорошо, — улыбнулась та. — Я удивляюсь, что часто очевидное не видят.

— Иногда не видят. Иногда не хотят видеть. Иногда видят и глазам не верят.

— А вы?

— Скорее не хочу, — он улыбнулся.

— Вот, — Клементина улыбнулась Леве, — воюешь со злом, воюешь, а проще подойти к нему, погладить по плечу и сказать: «Маленькое ты, бедное созданье…».

— Надо запомнить рецепт, — кивнул Пушкин и вышел, чтобы покурить. Навстречу в темноте двигалась пара, и он услышал концовку разговора.

— Я не могу в это поверить. Вы женщина здравомыслящая, — вежливо закруглил беседу Левша.

Интересно послушать, что бы сказал, услышав Ирино заявление, полковник Миронов!

Они посидели еще полчаса, и Ира засобиралась к детям. Прощанье вышло почти сердечным, чего в начале вечера никто не мог себе вообразить. На обратном пути он поддевал Иру, что она влюблена в старшего брата, а она серьезно отвечала, что это ее друг.

Выходя из машины, Ира, уже протрезвевшая за дорогу, подала ему листок из блокнота: «Вот адрес твоей домработницы, и это в последний раз. Больше не буду заниматься твоими делами. Подробности можешь узнать у Клементины, мы там были вместе, а моих сил больше нет на эту аферистку».

Авилов кротко кивнул, собственно, больше ничего ему не оставалось. Вся его конструкция рухнула в одночасье, и выхода не маячило. Но отпускать вожжи из рук Пушкин не собирался, потому что в этом случае он нес чересчур большие потери. Их интрига с полковником блестяще провалилась, а противник приобрел на него досье. Он попал в свою же ловушку. В данном случае в соответствии с правилом — не рой другому яму, сам в нее попадешь. Но Авилов никак не мог согласиться с житейской мудростью, если она нарушала его личные интересы. А Ирина что? Никогда, даже под пыткой, не сознается, что жила с проходимцем. Все будут виноваты в бедах ее мужа, только бы не признаться, что сама прокололась. Тут у нее в голове защелкивает, и видеть она ничего не желает, становится тупой и незрячей. Это любовь.

Каждый день он звонил Юле, пытаясь узнать новости. Новостей не было. Прошло еще три дня, Авилов маялся от безделья. Все затихло, как море перед штормом. Если его противник что и задумывал, то умел держать паузу. Если новости появятся, то, скорее всего, по женской привычке налаживать жизнь, действовать начнет Ира. Ее меньше всех устраивала неопределенность положения. Но даже если у нее с полковником происходят схватки, его в известность никто не поставит. Как она собирается отстаивать свое семейное счастье или несчастье, неизвестно. Надо думать, какой-нибудь план у нее есть… Оставалось только ждать, ни во что не вмешиваясь.

Глава 27
Наглядное пособие

Наконец терпение его было вознаграждено. Он позвонил Юле, и на вопрос, какие новости, в ответ услышал: «Вы не туда попали». Значит, «кавказский пленник» все-таки вернулся в дом. Ну до чего семейственный! Пушкину оставалось уговорить Иру. В том состоянии, в котором она находилась, это было нелегко. Он с трудом выманил ее из дому и устроил целый спектакль. Она наотрез отказывалась ехать к домработнице.

— Хорошо. Просто прокатимся… Ты меня обманула? — упрекнул он. — Ты сказала, что в ее доме нет мужчин.

— Я не обманывала. Его там не было.

— Но ты не могла не заметить, что он там бывает.

— Мне это не интересно.

— Почему? Ты же любопытная.

— Она меня не интересует. Ее мужчины тоже… Зачем мы едем?

Они ехали уже полчаса, покинули город, и Авилов твердо решил довести задуманное до конца.

— Бог с ней, с ненавистной тебе домработницей. Я хочу тебе кое-что показать. Тебе это нужно.

— Но я не хочу. Я знаю, что мне нужно, что нет. Не тебе это решать.

Авилов вместо ответа переключил скорость.

— Потерпи. Скоро все закончится. Осталось совсем немного. Пару часов пути. Расскажи мне, как ты встретила мужа?

— Город маленький, — пожала плечами Ирина.

— Ты сама ему предложила жить вместе?

— В общем да. Ты прав. Я раньше предлагала, он отказывался.

— А теперь?

— А теперь сам.

— А почему? Что изменилось?

Ира не могла сказать о сделке. Что она обменяла свою семейную жизнь на папку с документами. Благодаря Сашке с его махинациями, жизнь развалилась. Благодаря его же темным делишкам можно ее поправить. Сомнений не было, все правильно. Она согласилась на предложение Алексея в ту минуту, как услышала. Все остальные дни, что они пробыли вместе, Ира переживала скоропалительность своего решения. Думала, могла ли она ответить иначе? Нет, не могла. Они договорились, что Алексей позвонит в кафе «Восток». С четырнадцати до четырнадцати тридцати, в пятницу. В крайнем случае, в субботу. Она была там и в пятницу, и в субботу. Никто не подозвал ее к телефону…

— Так что изменилось? — Голос донесся до нее издалека.

— Не знаю точно. Он выглядит загнанным. Шутит все время. Человек, которому ничего другого не осталось. — Ира приспустила стекло и вдохнула влажный сумеречный воздух. — Надо попробовать начать все сначала. Еще раз.

— Думаешь, получится?

— Не знаю, но нужно попробовать. Иначе эта история без финала. Он объяснил, что когда «поехал» отель, он стал хвататься за воздух, искал поддержки. Папа злорадствовал, меня он не хотел нервировать. Что ж, его можно понять. Утопающему и соломинка годится. Какой-то вариант другой жизни. Запасной. — Ира усмехнулась. — Он вообще запасливый. И очень зависим от женщин. — Она задумалась, можно ли быть откровенной с Сашкой. Что тут может понять одиночка? Он должен знать, что в ее отношения с Алексеем ни он, ни отец не имеют права вмешиваться, она не позволит.

— А как полковник?

— А что полковник?

— Он в курсе?

— Естественно.

— И что?

— А куда он денется? Придется делиться.

— Он что, согласен?

— Нет. Но будет согласен. Стерпится-слюбится.

— В смысле, что любовь зла, полюбишь и…

— Я тебя очень прошу — не суйся в мои дела, ладно? Вы уже с папой один раз с отелем отличились.

— Ты это сама додумалась или сказал кто?

— Ты сам и сказал. Полковник подтвердил, Алексей тоже. Вот что вам было надо, что? Я сколько раз замечала: когда человек нормально не живет, он и другим не даст, все вмешивается в чужие дела. И сейчас вот, куда ты меня везешь? Что опять тебе надо? Ломать?

— Ира. Есть вещи, которые нельзя не знать. Иначе ты будешь строить замки на песке, они будут разваливаться, а ты будешь несчастна.

— Ну и что? Может, я так хочу? Какое тебе до этого дело? Выпусти меня. Я ничего не хочу знать, понятно тебе? Правда хорошо, а счастье лучше. Лучше!

— Успокойся, уже скоро. Туда, и быстро обратно.

— Да зачем мы туда едем, объясни, наконец?

— За наглядностью. За наглядным пособием. Лучше один раз увидеть…

— Глупости. Каждый видит то, что хочет. Чего не хочет, не видит.

— Это ты про сумасшедших говоришь. Мы не безумцы. Ир, ну мне одному в этом не разобраться, помоги мне.

— Опять помоги? Опять эти штучки? Когда это закончится? Я не могу ее больше видеть, она мне опостылела. Я хочу это забыть. Забыть. Она меня заперла в туалете, эта мерзавка… — Ира чуть не плакала. — У тебя нет с собой выпить?

— Ты что-то стала налегать на спиртное, — заметил Авилов. — Ну хочешь, остановимся у кафе, я куплю.

— Хочу.

Он притормозил. Ира выпила прямо у стойки и потребовала еще. Авилов морщился от жалости.

— Сегодня, — сказал он. — Я обещаю, что сегодня все закончится, а дальше ты все будешь решать сама. В одиночку. Не знаю, понравится тебе это или нет, но будешь одна.

— Как ты? — горько спросила Ира. — Ты этого хочешь? Что ж вы так хотите-то оставить меня одну?

— Нет, я только за, но не с этим же…

— И папа говорит то же самое. На самом деле вы из него и сделали это. Что вы в него вцепились, как овчарки? Чем он вам плох?

— Успокойся. Я тоже могу начать беситься и кричать: «А чем он хорош?» Может, и неплох в своем роде. Для домработницы, например. А ты могла бы найти получше.

Ира схватилась за голову.

— О чем мы говорим? Как мужчина может судить, что для женщины лучше? Ну как? Как? Ты не можешь влезть в мою шкуру, так о чем мы? Тупик какой-то. Давай закончим.

— Давай. Тем более подъезжаем. Почти как в гости к Клементине. Тогда ты меня завезла в гости, теперь я тебя. Но ведь ничего страшного не произошло, никто не умер? Все будет хорошо. Сейчас выйдем, я посмотрю, кто там есть, и быстро заходим вместе.

Сказать, что все будет хорошо, легко… Вот как это сделать? Эта девка, зараза, подкидыш из «Луны», как бы чего не вытворила… Куда ветерок, туда и умок. Дура или так просто?

Авилов оставил машину за углом и направился к дому. Ограда была заперта, к окнам доступа не было. Он вернулся за Ирой, и они позвонили. Дверь дома открыла Юля и вышла отпереть. Вид у нее был, как у хорошо побитой хозяином собаки, которая, однако, еще не сломлена и на что-то рассчитывает.

— Привет, — сказала она. — Наконец-то. — И сухо кивнула Ире. — Вы вовремя, к ужину. Будем есть куропаток. — Она пошла впереди в накинутом на плечи пальто. Елена Ильинична приподнялась из-за стола, а хозяин дома остался сидеть, не сводя с них глаз.

— Это мои гости, — Юля сказала это с вызовом.

— Ну и зачем это тебе? — спросил «пленник», ни к кому конкретно не обращаясь. — Сама все сломала.

Никто ему не ответил. Все принялись за еду, опустив головы, но без особого интереса. Авилов взглянул на Иру, у нее полыхали уши, но она молчала. Какая выдержка. Или не хочет, чтобы он видел? Почувствовав взгляд, Ира взглянула на него растерянно, правда, на дне взгляда он заметил ожесточение. Там было немного ненависти лично к нему. Но на заднем плане, далеко. Она все-таки собиралась думать, а не выпаливать что ни попадя.

«Кавказского пленника» он на этот раз постарался разглядеть повнимательней, уже с учетом того факта, что это Иркин муж, по которому она страдает, и ловкий проходимец-сердцеед. Но сколько Пушкин ни силился рассмотреть в нем что-нибудь примечательное, никак не мог. Человек без примет. Волосы русые, глаза невыразительные, вид заурядного гражданина, нервного и несколько побитого жизнью. Голос, пожалуй, приятный. Больше Авилов не обнаружил в нем достоинств, сколько ни искал…

Заурядная внешность человека без примет — так себе ресурс. Но если прибавить изворотливый ум и умение играть сразу на нескольких досках, то можно наворотить дел и без героической внешности. Чего ему не жилось с Ириной? Он перевел взгляд на домработницу и сравнил. Ну и ну.

«Пленник» бросил исподлобья взгляд на Иру, и Пушкин вдруг кое-что понял. Если сопоставлять людей со зверьем, то этот — волк. А волка, сколько ни корми… Поди, и сам не рад? Ведь это инстинкт, а значит, зависимость. Даже если это инстинкт свободы. Сколько ни пытайся такого засадить в клетку, пусть даже золотую, пусть вместе с райской птицей и чудными птенчиками, все равно утечет. Он, конечно, не верен никому. Но себе-то он верен и сочувствия не заслуживает. Сочувствия — нет, а уважения — да. Черт, а Ирка права, что за него держится… Бедолага, до нее все еще не доходит, почему он тут.

— Ты не позвонил, — вдруг сказала, не поднимая глаз, Ирина.

— Не смог, — отозвался «пленник».

— Передумал? — Она посмотрела ему в глаза.

— Нет, не передумал. Не смог. Получилось, что обманул.

— Надо было позвонить.

— Зачем? И так все ясно.

Авилову не понравилось, как они смотрели друг на друга. Ира так пристально ни на кого не смотрела. Этот договаривается с женщинами по-любому. При любых свидетелях, в любых обстоятельствах у него всегда есть выход. И сейчас тоже.

— Елена Ильинична, как Маруся? Выздоровела? — поинтересовался Авилов.

— Выходили. Больно маялась. Тяжело с этими ушами, когда они у маленьких болят.

— Обрадовалась отцу?

— Да, конечно. Как же, редко видятся, конечно, радости было.

— А кто ее отец? — спросила Ира, глядя на мужа. Он опустил глаза, ответа не последовало. Даже Елена Ильинична, что-то почувствовав, воздержалась. Хозяин вытер пальцы салфеткой и встал.

— Я наверх. А ты развлекай своих гостей, — он не взглянул на Юлю и поднялся по лестнице.

— Мне надо поговорить с хозяином дома, — быстро сказал Авилов.

— А тогда догоняйте, а то он спать ляжет. Рано ложится, — ответила Елена Ильинична и сама поднялась за чаем на кухню.

В гостиной установилась тишина, еле слышно звучала музыка по телевизору, на кухне прозвенели чашки. Во всем доме не было слышно ни звука. Юля напряженно вслушивалась, не обращая внимания на Иру, которая тоже сидела сама не своя, точно погрузившись во тьму, точно внутри у нее погас свет.

— Юля, кто этот человек? — наконец нарушила она молчание.

— Мой муж.

— Странно. Я почему-то считала, что это мой муж. У меня есть даже свидетельство о браке.

— Можете засунуть его в одно место, — занервничав, брякнула Юля.

— Это ты заперла меня в туалете?

— Даже и не думала. Очень надо. Я знала, что у него есть жена. Но, видите ли, как мне это рассказывали, она его разорила и присвоила его деньги. Я и думать не думала, что это вы. Если бы знала, что это вы, может быть, заперла бы. Так что нечего мне дело шить. И вообще, мне уж, честно говоря, не до вас. Если вы за мужем приехали, то забирайте. Кругом всех облапошил. Тетку Нюру помните? Это ее жених.

Ира начала заметно бледнеть.

— Я тоже надеялась, что прошлая встреча будет у нас последней… — Ира заметила, что Юля слушает не ее, а звуки голосов, доносившиеся сверху, и замолчала, тоже начав вслушиваться. Раздался стук оконной рамы. — Что там происходит?

— А вы как думаете? Один человек взял и помог жене другого разорить и выкинуть на улицу мужа, да и саму жену попытался увести, правда, не получилось. Тот, кого выкинули из жизни, в свою очередь, решив вернуть не жену, понятно, зачем такие жены нужны, а имущество или хотя бы его часть, стал следить за своим врагом и выяснил, что он не ангел, даже наоборот. И что его вполне можно посадить, потому как есть за что. Но его задача была вернуть свои деньги, и поэтому он собирал всякие порочащие того сведения, чтобы ему же их и продать. Это удалось, хотя наполовину. И вот, когда этот человек на полученные деньги купил дом и завел себе другую семью, являются, как ни в чем ни бывало, его жена и его враг. Как вы думаете, что им надо? И что может происходить там наверху. Я, например, не знаю.

— Хорошая история. Послушай теперь мою. Жила-была женщина с мужем и двумя детьми, обычная семья. Они восемь лет жили хорошо, можно сказать, счастливо. Потом вдруг жена узнает, что муж ей изменяет. Она устраивает ему сцену, после которой он исчезает. Есть только обломки его яхты. Затем она узнает, что дело, в которое он вложил деньги, рухнуло, и она оказывается кругом в долгах. Ей приходится продать дом и расплачиваться. Она разыскивает старого приятеля, от которого ждет помощи, а на него сваливаются одно несчастье за другим — наезд, шантаж, кража, так что он еле выживает. А тем временем выясняется, что дела мужа были не так плохи, как это казалось сначала. Во всяком случае, они поправимы. И как только выясняется, что они поправимы, муж восстает из мертвых и вначале требует свою долю, а потом и вовсе предлагает начать жить заново, а все происшедшее считать недействительным. Но приятель, от которого женщина ждала помощи и который в результате существенно пострадал, полагает, что так дела не делаются, и устраивает так, чтобы все участники событий наконец встретились. И они встречаются. И теперь я, естественно, тоже не знаю, что происходит там, наверху.

— Думаете, они поубивают друг друга?

— Это вряд ли.

— Лео нужны его деньги и досье. Но Павел не отдаст.

— Его зовут Алексей Разумовский.

— Знаю. Не такая я дура. Поняла. Но я зову его Павел. Он не отдаст, он их от меня спрятал. Я хотела вернуть Лео, чтобы он отвязался, но он их спрятал. Значит, собирается дальше мучиться дурью.

Ира встала и начала ходить по гостиной. Елена Ильинична принесла поднос с чаем, и он остывал, никем не замеченный.

— Я спать иду, — сказала женщина. Юля кивнула, а Ира пожелала ей спокойной ночи и снова принялась ходить туда-обратно.

— Ты хочешь жить с Алексеем? — напрямик спросила Ира.

— Нажилась, — ответила та сквозь зубы. — Не прощу, чтобы так использовали. Не знаю, кто с ним может жить, а меня он замучил.

— А как же ребенок?

— Лео обещал позаботиться.

Ира с сомнением покачала головой.

— Вот мы тут сидим, на чай смотрим. А наверху наша жизнь решается.

— Моя — нет. Мою я уже решила. Уеду и буду работать в городе. Клементина меня устроит. Если бы вы Павла с собой увезли, то вам бы большое мое спасибо вышло. Всю душу об него обколола.

— Может, действительно, надо решать одной? — подумала Ира, но не успела закончить мысль. По лестнице спускался Авилов. Он подошел к Ирине, взял за ее руки:

— Ну, как ты?

Она их немедленно вырвала, а он усмехнулся:

— Хотел убедиться, что твое решение окончательное. — Ира отвернулась и отошла от него.

— Ну что, — он повернулся к Юле, — маленькое ты, несчастное созданье… На этот раз даже ничего не вытворила. Доконали, видно, тебя. Собирайся, поехали. Оставим супругов вдвоем. Потом заберем Марусю и маму. Послезавтра.

Юля зарыдала и бросилась ему на шею, Ира опустила голову. Авилов улыбался.

— Он отдал тебе папку с бумагами? — спросила Юля в машине.

— У него их нет.

— И ты ему поверил? Он к тебе прилип насмерть, точно говорю… Он скорпион, ты его не знаешь… Отцепится, когда всю кровь выпьет…

— У меня есть одно предположение. Если оно неверно, и они все-таки у него, то Ира отдаст.

— Да он ее заморочит. Обведет.

— Маленькое ты, несчастное созданье, — с удовольствием произнес Пушкин. — Всех боишься. Он, конечно, подлец, а я нет, я скоро буду отцом Маруси, чтоб ты не сомневалась. Я приличный человек! В душе. Но тайное всегда становится явным. Ты как считаешь?

Он подмигнул Юле и весело захохотал. Они свернули на шоссе, падал снег, на дороге чернел след единственной проехавшей машины.

— Так кто запер Ирку в подвале, говоришь, не ты? Изредка, для разнообразия, могла бы сказать правду… Это не наказуемо, по закону не преследуется.

— Он сам и запер, больше некому. Когда папку и деньги забирал из овощной ямы. Но он не знал, что там она. Думал, что я или мама. Чтобы не помешали, запер. Где же папка-то, господи? Тебе не жить спокойно, пока она у него.

— Предложил ему деньги — гордо отказался. Значит, нету. Допустим, он задумал побег и пришел за деньгами и документами, а тут Ирка выбила окно. Документы что? Журавль в небе. А Ира — синица в руке. Он забрал ее с собой в круиз, а через день кто явился? Милиция. Обыск делали? Делали. И сделали-то отменно плохо. В доме, я имею в виду. Потому что огородом занялись. Папка у них. У полковника. И деньги он прикарманил.

— Господи! — испугалась Юля. — Какой ужас.

— Вообще-то ужас. Но не в данном случае. В данном случае это редкая удача… Значит, говоришь, Павел Иванович ко мне прицепился насмерть?

— Не отдерешь, — подтвердила Юля.

— Можно сыграть еще. Как думаешь, кто победит?

— Карабас-Барабас всех победит, дурью вы маетесь, — недовольно буркнула Юля.

— Ты хоть одну книжку до конца усидела? Буратино! Всех победит Буратино… Хочешь пари?

— Из человечьих волос? — заинтересовалась она. — Нет, не хочу. Я пока не старуха.

— Ну и тундра… — крякнул Пушкин.

Они въезжали в город притихшие. Авилов понимал, что в следующий раз он навестит родной город не скоро, что придется долго разбираться с делами, что Ира никогда не простит ему сегодняшнего вечера, как он не сумел простить ей нелюбви. И что жизнь с этого момента станет несколько другой. И даже если ты сам хотел этого другого, оно будет не лучше и не хуже прежнего, в нем будет все та же мешанина мечты, реальности и бессмыслицы.

Эпилог

Спустя полгода, к началу сезона, на побережье открылся отель «Мираж». Владельцев отеля оказалось трое — полковник Миронов, его дочь и зять. Ира иногда прогуливается по набережной с мужем, вместе являя собой респектабельную пару в сопровождении прелестных девочек. Они собираются обзавестись «кадиллаком».

Клементина с Левой работают в автомастерской. Авилову, прежде чем покинуть город, пришлось лишиться пятисот баксов, ибо Левины матримониальные намерения наконец-то осуществились. Клементина сидит на кассе, а когда устает, ее сменяют, и времени на гобелены остается достаточно.

Часто она получает письма от своей подруги Юли, но там, к сожалению, написана одна правда. Раскаявшаяся Юля пишет правду и одну только правду: про Марусины ясли, огород, про учебу на подготовительных курсах, про распрекрасного, лучшего в мире подлеца Лео, в которого она, сколько ни боролась с собой, влюбилась без памяти, а он — ноль внимания.

Читать восторженные письма Клементине скучно, хотя она чувствует некоторое удовлетворение от того, что ее воспитательная миссия закончилась успешно. Она убедилась в том, что оказывать влияние на словах невозможно, нужны поступки. Прочитав в Юлином письме, что дом записан на фамилию «какого-то Разумовского», она сопоставила этот факт с приездом Иры. На оставленном листке из блокнота гостьи красовалась та же фамилия.

К своим заслугам Клементина причисляет поездку на день рождения, после которой распутался немыслимый клубок жизни ее подруги, а также устроилась и ее собственная судьба. Клементине, по роду ее занятий, часто приходилось распутывать перекрученные нити, и она знает, что для этого нужно потянуть всего одну из них. Именно это она и сделала, заперев Иру в подвале чужого дома, который впоследствии был продан, а хозяин его, человек без примет, окончательно выбыл из поля зрения всех участников событий. Впрочем, исчезать стало его жизненным кредо, так что это событие никого не удивило.

Ира довольна своим браком, а Яков Александрович трогательно нежен с женой и девочками. Полковник ушел в отставку, занимается отелем и утешается тем, что из двух возможных зол в лице зятя ему досталось меньшее.

Авилов всерьез занялся бизнес-играми, постепенно идя в гору и зная, что сколько бы он ни терял денег и женщин, его хватка останется при нем.

Огород тетки Нюры, благодаря племяннику и его бойкой подружке, расцвел неимоверно. Маруся начала говорить и уверенно называет Пушкина «папой».