Annotation

Российская действительность, Совдепия — главная героиня этого романа-плача, романа-крика.

Инга Петкевич

Часть первая

Загробный мир

Клавка-Танк — потомственная революционерка

Непорочное зачатие

Прямая Выгода

Стихийное Бедствие

Чудь белоглазая

Щучка Аллочка

Капелька

Варька-Бандитка

Случайный контакт

Служки культа

Партийная клуша

Сучкоруб

У Елки

Часть вторая

Страшный Суд

Я, Ирма…

Свободное падение

Инга Петкевич
Плач по красной суке

Ни звуков здесь, ни красок, ни движенья —

Жизнь отошла — и, покорясь судьбе,

В каком-то забытьи изнеможенья

Здесь человек лишь снится сам себе.

Ф. И. Тютчев

Часть первая

Загробный мир

Десять лет тому назад где-то в районе новостроек, на проспекте Мужества или Солидарности, Верности или Бдительности, в новогоднюю ночь, на лестнице, в собственном подъезде, замерзла насмерть моя сослуживица Ирма Соколова.

В свое время эта дикая смерть взбаламутила все наше учреждение, да и в других кругах о ней поговаривали.

Тогда же мне стало известно, что подобная смерть — явление в нашей реальности довольно-таки распространенное, обыденное. Называли цифры, но я их не запомнила. Разумеется, чаще всего жертвами оказывались алкоголики, бомжи и прочие сомнительные элементы, которыми всегда изобилуют крупные города.

Ирма явно не принадлежала к подобной категории людей. Она была отличная машинистка: тихая, прилежная, послушная — канцелярская мышь.

Что же случилось, что произошло в ту новогоднюю ночь? Какой недуг вдруг сразил наповал эту молодую, здоровую женщину у дверей собственной квартиры на улице Счастливой, куда от станции метро «Ленинский проспект», по утверждению соседки, их вместе с Ирмой доставил «тринадцатый» подкидыш?

Экспертиза показала, что Ирма была трезва и никаких инфарктов с ней не случалось. Просто крепко заснула у батареи парового отопления, а их тем временем отключили, и она замерзла. Морозы в ту зиму держались под сорок, батареи часто замерзали. И не только батареи.

Так показала экспертиза.

И все-таки странно: зачем ей было засыпать возле дверей собственной квартиры?

Предположим, потеряла ключи, постеснялась позвонить соседям, а вернуться к своей матери на такси у нее не было денег, и она решила малость отдохнуть возле батареи парового отопления, тепло же тем временем отключили…

Нет, опять не получается. По-прежнему непонятно, почему молодая, здоровая женщина вдруг засыпает возле дверей собственной квартиры. И даже если она потеряла ключи, то разве этот факт может быть причиной смерти? Мы слышали, что люди замерзают в пустыне, во льдах, в тайге и тундре (и то многие ухитряются выжить), но тут, в центре большого города, когда вокруг полно людей, все празднуют Новый год, а значит, не спят и рады прийти ближнему на помощь, тут…

Смерть эта по-прежнему оставалась для меня загадкой. Тогда, десять лет тому назад, я не могла понять эту смерть, как не могла понять смерть вообще и еще много чего в частности.

При странных обстоятельствах погибла скромная машинистка, очень хорошая, даже безупречная, и, как вскоре нам пришлось убедиться, просто незаменимая; хотя ее мало кто замечал при жизни, а если бы не эта несуразная гибель, то и вовсе бы никогда не заметили.

Сереньким и невзрачным было ее правильное личико, пепельно-серые волосики выбивались из-под пушистой детской шапочки, скромное серенькое платьице, рукавички — вот сентиментальные приметы ее блеклого образа.

Она редко проявляла и выдавала себя. Даже на вечерах и бесконечных наших складчинах она неизменно держалась в тени. Замкнутая, отчужденная и отрешенная, с вечно опущенными глазами, она ускользала от вашего внимания, проскальзывала мимо, как тень, — робкая, быстрая, неуловимая. Но стоило ей однажды попасть в поле вашего зрения, стоило вашему взгляду случайно зацепиться за нее, вы невольно настораживались.

А если она удостаивала вас взглядом, что делала крайне редко и неохотно, то вы и вовсе терялись и в замешательстве отводили глаза, будто невзначай заглянули за дозволенную черту и столкнулись вдруг с чем-то чужеродным и опасным. Этот прицельный холодный взгляд ее зеленоватых глаз всегда заставал вас врасплох. Жутковатый взгляд кошки из темноты. Он следил за вами как бы из другой реальности, как бы издалека. Может быть, она догадывалась о силе своего взгляда, потому что поднимала глаза редко и так неохотно, будто знала заранее, что ничего отрадного или просто достойного внимания ее взгляду все равно не откроется.

Да, не любила она поднимать глаза. А странная отчужденность объяснялась ее глуховатостью, но только отчасти.

Говорила она ровным, бесцветным голосом, но стоило ей поднять глаза, как тот же голос начинал звучать как-то особо тревожно и напряженно, и если порой она брала слово на собраниях, то все мгновенно замолкали, настороженно прислушиваясь к самим звукам ее голоса.

Но все перечисленные странности и тонкости этого образа открывались только редким посвященным, тем, кого она сама выбирала и кому вдруг решала приоткрыться. Для большинства людей она предпочитала оставаться невзрачной канцелярской крыской. Так ее в основном и воспринимали сослуживцы.

— Незаменимая была машинистка — безотказная, безупречная, — сокрушалось потом начальство. — Человек, конечно, заурядный, но машинистка — первоклассная.

На месте умершей уже сидели три новые машинистки, но и втроем не справлялись с работой, которую делала одна Ирма.

Через много лет, перепробовав массу машинисток, мне пришлось убедиться на практике, что образ такой безотказной крыски вообще существует только в нашем воображении.

Жизнь ее была не из легких. Летом сорок первого года она поехала к тетке на Украину, на каникулы. Там она попала в оккупацию и была угнана в Германию, откуда возвратилась лишь через несколько лет после окончания войны. Отец ее погиб на фронте, мать сошлась с другим, и по возвращении из плена Ирма не прижилась в этой семье и начала самостоятельную трудовую жизнь. Она долго бедствовала, много работала и училась, но к моменту ее нелепой гибели жизнь ее наладилась. Она была матерью-одиночкой, зато владела однокомнатной кооперативной квартирой. Зарабатывала она неплохо. Мальчик рос здоровым и смышленым.

Я не была на ее похоронах, потому что уже больше года находилась в декретном отпуске и вообще не собиралась возвращаться на старую работу, и, наверное, поэтому меня забыли оповестить об Ирминой смерти.

Эта смерть долгое время не выходила у меня из головы. И в судорогах домашнего ада я наспех набросала на бумаге беглый очерк или, скорей, конспект будущей повести. По горячим следам я пыталась проследить скорбный жизненный путь маленькой машинистки, но я знала тогда о ней слишком мало. Кроме того, наш опыт не совпадал по фазам, я была моложе Ирмы.

Словом, повесть не получалась — материал не слушался меня, не лез ни в какие художественные рамки. Как джинн из бутылки, он жил самостоятельной жизнью, мучил, морочил меня и в конце концов завел в такие дебри, куда в то время мне лучше было не заглядывать. Вместо скромной повести о маленькой машинистке получалась какая-то буйная вакханалия безумных уродов, монстров и калек — какой-то фантастический шабаш ведьм, непотребный и неуправляемый.

В процессе работы над рукописью у меня закралось одно подозрение, которое стремительно выросло в уверенность: по сути дела, мы с Ирмой одно и то же. Подобное отождествление вовсе не льстило моему самолюбию. Я еще жила в непрерывном времени: страдала, любила, боролась и отнюдь не собиралась сдаваться. Мне казалось, что у меня все впереди, что жизнь моя только начинается, а мой путь и судьба единственны и неповторимы. Ирма же в пору нашего знакомства уже была конченым человеком, в чем отдавала себе отчет. Например, она говорила о себе исключительно в прошедшем времени: «Я была… Я любила… Я ненавидела…» Она была всего лет на восемь старше меня, но казалась мне почти старухой. Я приписывала это тому багажу отрицательного опыта, который выпал на ее долю.

Казалось бы, и в наших судьбах не было ничего общего: я не была в плену, как не была матерью-одиночкой, и отличной машинисткой я, разумеется, тоже не была, да и характерами мы не совпадали. Откуда же взялась у меня эта навязчивая идея отождествления? Я сопротивлялась ей изо всех сил, отгоняла, как навязчивую муху, но идея уже овладела всеми моими помыслами. Я вдруг с ужасом обнаружила, что мало чем отличаюсь от бредовых баб, с которыми мы вместе работали. Все мы были на одно лицо и стоили друг друга, потому что давно были затянуты в стремительно вращающуюся центрифугу нашей повседневности, которая начисто лишила нас индивидуальности и обезличивала хуже лагеря или застенка.

Как же такое могло получиться и где тот образец, которому все мы так дружно уподобились? Не стоило особого труда понять, что это была она — Сонька, Софья Власьевна, Совдепия.

Мы, либеральные формалисты, в те годы развлекались абстрактными и абсурдистскими символами. Мы полагали, что нашу гнусную реальность надо уметь преподносить читателю в несколько отстраненном и смещенном виде, чтобы ему, потребителю, было занятно нас читать. Тогда и писателя скорей заприметят — вот, мол, какой этот Иванов лихой да талантливый. Я и сама увлекалась этим сюрреализмом. При некоторой дозе фантазии из уродливых обломков кораблекрушения можно было создать уютное подобие реальности, недурно там обосноваться и скромно перезимовать на необитаемом острове, питаясь плодами собственного воображения. Я писала готический роман с привидениями, вампирами и принцессами. Мне было интересно гостить в моем волшебном замке, налегке, потому что из нашего быта я не взяла туда даже зубной щетки. Но дикие, бешеные сорняки нашей реальности между тем разрастались, как бурьян, и лезли во все щели моего уютного шалаша. Как хищные лианы, они пытались задушить мой призрачный замок. Хочешь не хочешь, а надо было выбираться из этих диких джунглей и прорубать в них тропинку к свету и свободе.

Ползком, рачком, на карачках, рыдая, матерясь и воя, до сих пор упрямо продираюсь я сквозь джунгли нашей реальности, а просвета даже не предвидится. Мертвые деревья спят беспробудным сном в заколдованном злыми чарами мертвом лесу. Смрад и мрак запустения окружают меня… Вот опять прибегаю к метафорам и сравнениям, чтобы доказать свою правоту, а это опять нечестно. Не собственную правоту надо доносить до читателя, а общую правду наших мирных трудовых будней.

Талантливое слово живет самостоятельной жизнью и невольно преображает всю ту гадость, в которой мы прозябаем. Зощенко не думал смеяться — он плакал. Это мы смеемся над его персонажами. Смеемся и не узнаем в них себя. Так пусть же слово мое начисто лишится таланта, пусть я обездарю вконец — лишь бы поверили, лишь бы очнулись от полувекового забытья. Буду играть вам на стиральной доске, на пылесосе, на кастрюлях, — прочь слова! — мычать буду, выть — лишь бы поверили, что все это не художественный вымысел, не плод моей больной фантазии, все это сотая доля той фантастической правды, от которой мы погибаем.

Я долго не замечала тебя и даже не подозревала о твоем существовании. Но однажды, когда мы курили в конце коридора, кто-то обратил внимание на стук машинки. Я сама уже подсознательно прислушивалась к этой пулеметной дроби. Машинка стучала не переводя дыхания, и посторонний слушатель невольно замирал в ожидании, когда же наконец эта непрерывная трель оборвется. Но, как видно, дыхание у этой уникальной машинистки было непрерывистым, она переводила его только вместе с очередной страницей.

Мне объяснили, что машинистка печатает вслепую на двух языках: русском и немецком. К сожалению, знание немецкого языка используется не полностью, потому что машинистка была в плену и теперь ей не дают допуска к секретным работам.

Тогда же мне впервые показали тебя в столовой, за обедом. Ты выглядела почти девчонкой.

Потом корректоры стали жаловаться, что стук машинки мешает им работать, якобы не дает сосредоточиться, и поэтому они пропускают массу ошибок. Тогда Ирму перевели в маленький застекленный загончик — часть комнаты, где работала я.

В нашем помещении в основном сидели чертежники, копировщики, ретушеры и шрифтовики, поэтому считалось, что стук машинки особо не помешает. Наши дамы, конечно, были недовольны и роптали, тем более что этот кабинетец отделялся от нашей комнаты только стеклянной перегородкой. Некоторое время бушевал скандал, но Ирму подселили к нам, несмотря на наши протесты.

Вначале она и впрямь отвлекала нас от работы, но не стуком машинки, которая работала у нее как-то особенно легко и даже мелодично, а скорей самим фактом своего существования. В своей стеклянной клетке она выглядела как диковинная заводная игрушка — автомат безотказного действия.

Все мы были буквально загипнотизированы этой непрерывной пулеметной дробью. С недоумением и опаской косились на странного пришельца, будто органически привязанного к машинке все восемь часов рабочего дня. Сбитые с толку, подавленные этим чудесным явлением, будто разбуженные внезапно на своем рабочем месте, мы даже было встрепенулись и лихорадочно набросились на работу. Разом вдруг прекратились все хождения-брожения, перекуры и болтовня. Но навязанный загадочным феноменом темп и ритм работы был нам не по силам. Мы не привыкли так работать и очень быстро выдыхались.

Многие, не выдержав напряжения, в панике срывались с рабочего места и мчались в буфет, в гости к корректорам или просто в туалет, где можно спокойно все обсудить и обдумать.

А некоторые, наоборот, в тупом отчаянии погружались в какое-то наркотическое оцепенение, сидели и слушали эту непрерывную машинную трель, закрыв глаза и открыв рот.

Оторопь и смятение перед фактом такой бешеной работы были настолько сильны, что никому в голову не пришло жаловаться на помехи. Как видно, все воспринимали этот странный феномен как моральный упрек собственному безделью.

Усвоить преподанный урок мы, конечно, не могли, и очень скоро великие защитные силы нашего сознания выработали нужный иммунитет и мы перестали реагировать на загадочного пришельца, тем более что и сам он не обращал на нас никакого внимания.

В нашей редакции при небольшой военной типографии народ подобрался довольно разнородный и по судьбам, и по характерам. Работа была тихая и непыльная, с некоторыми возможностями подхалтурить, и местное начальство пристраивало сюда своих непутевых родственников.

Не знаю, по каким законам формируются и развиваются коллективы, но каждый из них (а я перебрала их достаточно) имеет свое лицо, и лица эти совсем не похожи друг на друга. Наш коллектив имел довольно-таки фантастическую физиономию. Может быть, тут сыграло роль разнообразие профессий: у нас были машинистки, стенографистки, чертежницы, ретушеры, корректоры, шрифтовики, технические редакторы и литературный редактор, художник-оформитель и художник-шрифтовик. Но я думаю, что профессии тут ни при чем, не они формируют лицо коллектива.

До сих пор мне кажется, что где-то есть нормальные здоровые коллективы, ну, может, малость скучноватые и посредственные, наподобие тех, что описаны в наших романах. Только мне лично такие не попадались. Но уж тот мой коллектив совсем не поддавался никакому описанию и осмыслению. То был вздор и фантасмагория в чистом виде. А может быть, мне это только казалось: я тогда начинала писать, и вся жизнь представлялась мне довольно неожиданной и абсурдной.

Я долго искала случая и повода познакомиться с тобой поближе, но привлечь твое внимание было практически невозможно. Ты уходила от контактов, ускользала от них, я думаю, вполне сознательно. Стучала себе под стеклянным колпаком, как автоматическая приставка к пишущей машинке.

Тем временем мы привыкли к твоему присутствию и воспринимали тебя уже как вентилятор или какой-то другой неодушевленный механизм. Но когда однажды мы вдруг обнаружили твою робкую тень на уголке нашего праздничного стола, то запаниковали, будто к нам ненароком подключили магнитофон или подслушивающее устройство. Одно то, что ты можешь нас слышать, настораживало и пугало. Потом кто-то пронюхал, что ты глуховата. Этот факт малость примирил нас с тобой, и мы изредка стали приглашать тебя на наши сабантуи.

Мы жили тогда в эпоху Великих Юбилеев. Круглые даты шли косяком. Митинги, парады, демонстрации, салюты, банкеты и застолья не прекращались никогда. Больше двадцати лет подряд бушевала наша общественно-политическая вакханалия. Радио, телевидение и все средства массовой информации надрывались в праздничных приветствиях, поздравлениях, овациях и здравицах.

Улицы и здания были разукрашены кумачовыми лозунгами, плакатами и портретами вождей. Эта бесконечная юбилейная лихорадка окончательно расшатала и без того зыбкий организм нашей общественной жизни. Застолья, пьяные оргии и сабантуи вошли в плоть и кровь трудовых будней как органический составной элемент, как противостолбнячная сыворотка, без которой уже невозможно стало шевелиться на своем рабочем месте. Пьянство постепенно превращалось в основную форму верноподданничества.

50 лет революции, коллективизации, электрификации, индустриализации, механизации, прострации, 50 лет образования РСФСР, СССР, Грузии, Армении, Туркмении, Молдавии, Узбекистана, Азербайджана, Казахстана, Таджикистана, 50 лет Советской Армии, авиации, флота вперемежку с Днями милиции, торговли, медицины, просвещения и разных сфер коммунально-бытового обслуживания. И каждый раз — праздники, поздравления, салют, причем с неизбежным застольем.

А тут еще Московская олимпиада подоспела — только ее нам и не хватало.

Не успели очухаться и опохмелиться, глядь — и шестой десяток подвалил. И все завертелось по новой на очередном витке алкогольной спирали, стремительно разгоняясь на крутых виражах.

На днях, тринадцатого сентября, под вечер, я как раз картошку чистила. Вдруг за окном как шарахнет! Ну, думаю, все — началось! Тут еще раз бабахнуло. Ага, салют. Но вот по какому случаю салютовали — три дня узнать не могла. Никто не знал. Потом оказалось, что это День танкиста праздновался. Когда и взаправду шарахнет, мы, наверное, примем это за салют и покинем сей мир в праздничном настроении.

За эти юбилейные годы были окончательно пропиты внутренние ресурсы страны: трудовые навыки и национальное самосознание. Нравы, обычаи, устои и дух нации — все, благодаря чему народ выдержал и революцию, и лагеря, и войну, и разруху, и культ, — все это окончательно было истреблено повальным, официально узаконенным пьянством. Нация деградировала и перестала ощущать себя нацией. Только русофильствующие писатели еще что-то вещали в похмельную пустоту.

За общим столом ты держалась крайне замкнуто и нейтрально. Никогда не напивалась, не выступала, не скандалила. Сидела себе смирно и вязала что-нибудь для ребенка. И все-таки твое присутствие стесняло наше разнузданное застолье. Казалось, ты исподтишка наблюдаешь за нашими дикими нравами.

Почему-то ты всегда располагалась в дальнем углу стола, и уголок этот выглядел как-то особенно элегантно и обособленно. Все твои личные вещи: салфетка, красивая тарелка, чашка, мельхиоровая рюмочка, ложка, вилка, тонкий стакан, складной перламутровый ножик — все выглядело крайне изысканно и будто служило наглядным упреком нашему хамски сервированному застолью: газетам на канцелярских столах, консервным банкам, вскрытым по-женски грубо и коряво, всей нашей битой, треснутой, разномастной посуде — пластмассовым стаканам и эмалированным кружкам, жестяным тарелкам, гнутым алюминиевым ложкам и вилкам, — этим случайным бросовым предметам, то ли краденным из общепитовских столовок, то ли списанным, изгнанным из домашнего быта ввиду своего явного уродства и профнепригодности. Большинство наших баб пользовалось на службе именно такими ископаемыми черепками.

А путного ножа в нашем коллективе почему-то и в помине не было. Всегда приходилось обращаться к тебе, и ты с явной неохотой доставала и вручала нам свой перламутровый складной ножик. И каждый раз, прежде чем использовать нож по назначению, мы изумленно разглядывали изящную безделушку. Разглядывали и удивлялись: зачем таскать на службу такой красивый предмет? Его и украсть могут, и вообще… В этом «вообще» заключалась вся служебная этика и психология. На службе носили — то есть донашивали — самые страшные бесформенные тряпки и стоптанную обувь, линялое белье и рваные чулки. Донашивали какие-то пожелтелые нейлоновые блузки, бесформенные юбки, явно перешитые из старых пальто, почему-то всегда коротковатые, хотя ноги наши отнюдь не отличались красотой.

Бабы исправно заботились, чтобы у каждой было все не хуже, чем у людей. Они справляли себе новые кримпленовые костюмы, импортные сапоги, пальто с норочкой. Хвастаясь своими обновками, они приносили их на службу показать, а потом уносили навсегда, чтобы через много лет, когда вещь выйдет из моды, донашивать ее на той же службе. Они проводили на работе большую часть своего времени. Там они постоянно сталкивались с молодыми подтянутыми военными, но вот наряжаться на службу почему-то считалось почти зазорным и неприличным. А если молодые порой допускали подобные излишества, на них косились осуждающе: «Тоже мне, нашла где выпендриваться!»

Подразумевалось, что у каждой из них имеется другая жизнь, где они щеголяют подтянутые, стройные, нарядные и красивые. Такой особой жизни у них не было, они о ней только мечтали. Но они настолько привыкли подменять реальность своими мечтами, что больше заботились об атрибутах и аксессуарах этой неопределенно-фантастической жизни и презрительно отвергали вполне конкретную реальность.

Они скупали за бешеные деньги похабный хрусталь, жуткие ковры, блестящие серванты. Вся эта дрянь ни капли не украшала их нищую, бездарную жизнь, но без этих предметов «роскоши» они чувствовали себя обделенными и неполноценными. Они могли месяцами голодать, чтобы справить себе золотое кольцо с искусственным рубином, которое сразу же закладывалось в ломбард. Спроси у них, зачем им понадобилось это злополучное кольцо, ответят — что они заботятся о подрастающей дочке. А то, что эта дочка растет беспризорницей и шляется бог знает где, пока мамочка торчит в очередях, — это не доходило до их убогого сознания…

Теперь книги начали скупать. Надо же чем-то заполнять серванты и секретеры. И вот стоят рядом на одной полке Пушкин и Асадов, Гоголь и Чаковский, Достоевский и Пикуль. Да как только шкафы не взорвутся от такого несовместимого соседства!

Не взорвутся ни шкафы, ни их засранные мозги — нечему взрываться, потому что все это — мираж, фикция, блеф. Всеми этими предметами роскоши никто никогда не пользуется. Все это атрибуты чужой, неведомой реальности, загадочной и туманной, как Млечный Путь.

Откуда, например, в нашем быту появилось понятие «сервант», без которого не мыслит свое существование ни одна супружеская чета? Отказывая себе в предметах первой необходимости, они скупают за бешеные деньги этих уродов. Выбрасываются на помойку чудесные бабушкины горки, резные дубовые буфеты, и на их место торжественно водружается эта сомнительная мебель.

Скажете — мода? Но откуда пришла к нам эта мода? Сервантов не было в дворянской литературе, на которой мы выросли. Не было их в шикарной жизни буржуазного кинематографа, где можно подглядеть атрибуты чужого красивого быта, в западной литературе такого предмета тоже не упоминалось. В современных журналах с интерьерами можно наблюдать нечто подобное, но там тоже не серванты, а скорей шкафы, пригодные для использования в любых целях. Нет, сервант даже не мебель, сервант — понятие. Семья ютится в одной комнате, письменный стол негде поставить, на ночь раскидываются раскладушки, дети делают уроки на обеденном столе, бабушка спит в прихожей на сундуке, а сервант красуется в центре комнаты, набитый пес знает какой дребеденью.

Может быть, это разновидность домашнего алтаря? Но нет, ни одной семейной реликвии там не обнаружишь. Скорее всего, сервант — это показушный, абсурдный символ семейного благополучия, не более нелепый, чем все эти идиотские павильоны ВДНХ, которые своей безвкусицей не прикрывают, а лишь подчеркивают убогую нищету нашей жизни.

И вот сидим мы все вместе за праздничным столом, накрытым в канун Великого Октября. Канцелярские столы покрыты газетами, сервированы гранеными стаканами, чашками без ручек, алюминиевыми вилками, пластмассовыми тарелками — вот они, драгоценные черепки нашего подлинного быта, именно из такой посуды мы привыкли питаться.

Цветов нам преподнесли предостаточно, но ни одной даже битой вазочки в обиходе не нашлось. Цветы красуются в бутылках из-под молока. Вместо пепельниц консервные банки. Но мы довольны нашей сервировкой, мы очень любим служебные сабантуи.

Бывают, конечно, еще и домашние, семейные праздники, где выставляется заветная посуда и стол накрывается белой скатертью. Но мы так выкладываемся по случаю семейных торжеств, что нам не только праздник — нам уже белый свет не мил.

Ну бывает еще — кто-нибудь в гости пригласит. Там другие заботы. Наш муж, жених или попутчик так надерется, что весь вечер только с ним одним и провозишься…

Нет, повторяю, сабантуи — это единственные праздники, где мы можем расслабиться, потолковать о своих делах, выпить и закусить в собственное удовольствие. Мы обожаем наши служебные застолья: чем больше их запрещают, тем больше мы их ценим. Стоит посмотреть, сколько вкусных вещей приносится из дома: тут и пироги с грибами, мясом и капустой, и салаты разнообразные, и торты домашней выпечки, и водочка, настоянная на всяких травках, — что еще можно желать от жизни?

Все мы принарядились по случаю Великого Юбилея. Почти на всех кримпленовые костюмы самых ядовитых тонов и расцветок — мы будем донашивать их до самой смерти. Фамильные драгоценности по праздникам обычно выкупаются из ломбарда и напяливаются на себя все разом — чем больше, тем лучше. На ногах у нас новенькие выходные туфельки, которые — о чудо! — после тридцатилетнего перерыва заново вошли в моду. Наши головы украшают немыслимые, залитые лаком башни-начесы — излюбленная прическа египетских фараонов, — которые держатся на голове с полгода и постепенно сходят вместе с волосами, после чего надо приобретать парик.

Чинно и торжественно расселись мы вокруг праздничного стола. Глаза горят, щеки пылают, мы нетерпеливо тянемся за рюмкой… Тост за здравие… мы радостно улыбаемся друг другу… Чокаемся… Еще раз чокаемся… и понеслось… Мы уже больше не чокаемся. Мы разгорячились, вино ударило в голову, и каждая толкует о чем-нибудь своем, толкует и не слышит соседки, а соседка толкует и не слышит ничего вокруг. Шум, гам, гвалт, как на птичьем базаре. Господи, чего только тут не услышишь! Вон две кумушки толкуют о золоте и о драгоценностях, которыми владели их прабабушки, две другие, разумеется, о хрустале, третьи — о зубной боли, четвертые — о радикулите. Вот две дамы с претензиями на интеллект толкуют об интимной жизни графа Льва Николаевича Толстого. Ну а эти поблядушки обсуждают своих поклонников с их неземными страстями. Девчонки возмущаются, негодуют по поводу какого-нибудь очередного политического скандала. О семье и домочадцах не вспоминает никто, они тут ни при чем. Кое-кто уже пытается петь и плясать, но их одергивают — еще рановато, большинство еще не дозрело до нужной кондиции.

Но не будем надираться вместе со всеми, отойдем в сторонку. Вырвемся на гоголевский простор. И полыхнет вдруг вспышка озарения и высветит своим беспощадным светом наше дикое застолье. И посмотрим вокруг. Какая ширь! Какое раздолье! На одном конце только еще садятся за стол и тянутся за бутылкой, на другом уже пробуждаются с похмелья и очумело озираются. На одном конце Новый год, на другом — уже Восьмое марта.

Ячейка в сотах, звено в цепи, слоеный пирожок общества в эпоху перезрелого социализма: потомственная революционерка и наследственная блядь, работница из колхозниц и садовница из работниц, бывшая аристократка и нынешняя интеллигентка, роковая красавица и убогая карлица, тихая хищница и дерзкая юница, две еврейки и две партийки — всего трое, начинающая писательница и заматерелая кагебистка — вот эта многоглавая гидра, разнузданная, на редкость живучая тварь, это она расселась вокруг праздничного стола, она постоянно маячит перед глазами, сливаясь в алкогольном мареве в одно лицо. Страшно и опасно заглядывать в ее хищную морду: только глянешь — и тебя не станет, ты уже заглочен с потрохами, чтобы впредь беспомощно барахтаться в зловонных органах ее пищеварения.

Но не будем сразу, окинем легким, небрежным взором каждое лицо по очереди. Тоже, конечно, мало приятного, но надо. Надо кому-то заниматься этим грязным и опасным делом.

Итак, мы сидим за праздничным столом. Во главе — три наших грации, три фурии, три богини. Гордые и спесивые, они царят на Олимпе, победоносно озирая своих подданных. Три фурии, три закадычные подруги, они по праву восседают во главе стола в обнимку, по праву презирают всех вокруг, в том числе и друг друга. Скоро они надерутся и будут лить пьяные слезы и клясться друг другу в извечной любви, чтобы назавтра с похмелья передраться вусмерть и поносить друг друга вплоть до очередного всенародного юбилея и застолья.

Вот он, новый класс — гегемон, основная ударная сила нашего коллектива. Это они формируют наше общественное мнение: судят, карают, бичуют, клеймят позором и выводят на чистую воду. С ними считаются и низы, и руководство. Только попробуй не посчитаться: такую свару заварят — ввек не расхлебаешь. Для них нет запрещенных приемов, нет запретных тем и низких средств — для их целей любые средства хороши. Не дай бог попасться им на язычок или наступить на любимую мозоль — скушают за милую душу и косточки обглодают. Господи, сколько крови они тут всем перепортили!

Разглядывать наших богинь порознь, по очереди, как-то бессмысленно и нерационально, слишком органически они были связаны между собой. Они представляли как бы белковое соединение, состоящее из разных элементов, головокружительным путем подсоединенных друг к другу. Сами по себе они примитивны, как молекулы, но в симбиозе получалось нечто чудовищное — этакая зловонная гремучая смесь, вроде ядовитого газа, с которым надо обращаться крайне осторожно.

Клавка-Танк — потомственная революционерка

Профессиональной революционеркой была ее мать — Кропоткина Любовь Максимовна (она же Поджарская, Доброхотова, Кастелянец; партийная кличка — Стальная).

В далекой боевой юности в компании своих конспиративных мужей она, как положено, подбивала революционные массы на забастовки, саботаж и диверсии; умела грамотно писать листовки, прокламации и воззвания; вовремя уходила в подполье и выходила из него; совершала лихие побеги из царских тюрем и отдыхала потом за границей — словом, горячо боролась за правое дело и страдала за него…

В годы гражданской войны она, как положено, бойко комиссарила на флоте. Но затем для нее началась тяжелая полоса. Она плохо приживалась в мирных буднях и по инерции продолжала бороться за справедливость — ведь революция была ее профессией, ничего другого она делать не умела.

— Революция продолжается! — упрямо твердила она.

Молодым строителям коммунизма подобный род деятельности был глубоко враждебен. И пришлось ей в теплой компании своих конспиративных мужей надолго осесть в глубоком подполье культовских лагерей, где они в свою очередь организовали партийную ячейку и в полной конспирации продолжали заниматься своим любимым делом…

После хрущевской реабилитации наша активистка чуть было не ушла на заслуженный покой, но что-то такое ее опять не устроило. Революционный пафос победил старость и болезни.

— Революция продолжается! — воскликнула она — и тут же снова была изолирована.

Свой боевой путь она окончила в застенках психиатрической больницы на Пряжке, где продолжала обличать и клеймить произвол и беспорядки в данном богоугодном заведении. Однако отечественная психиатрия, подкованная социалистической идеологией, вооруженная новейшей фармакологией всего мира, научилась запросто глушить и подавлять революционные настроения своих подопечных. Да и толстые дореволюционные стены надежно страховали безумцев от опасного слияния с народными массами. К тому же и сам народ за истекший творческий период малость поиздержался, скурвился, спился и почти не реагировал на революционные лозунги и воззвания. Страна праздновала свои Великие Юбилеи или отсыпалась в похмельном бреду…

Умерла наша профессионалка с криком «Революция продолжается!».

Итак, перед нами Клавка-Танк — потомственная революционерка. Отчество свое она игнорирует, гордо заявляя при этом, что у нее отродясь не могло быть никакого отчества, а посему она в нем не нуждается.

Перед нами — громадный шкаф, бой-баба, «баба с яйцами». Сегодня в честь Великого Юбилея ее громоздкие формы как попало запихнуты в кримпленовый костюм сиреневого цвета, на груди огромная брошь — кусок полированного минерала, похожий на гробовую плиту; на голове башня сизых волос так называемый начес, прическа, которая почему-то прижилась в среде наших трудящихся женщин, но шла, по-моему, единственной женщине в мире — Брижит Бардо. Трудно понять, что думала парикмахерша, сооружая эту затейливую башню на голове мужеподобной Клавки, — по-моему, она откровенно издевалась над клиенткой. Но Клавка не замечает подвоха, она горда собой и своим праздничным обликом. От возбуждения ее добротная круглая физиономия вся сияет и полыхает ярким пламенем — верный признак того, что сегодня Клавка надерется до полусмерти.

Вообще-то Клавкино место на баррикадах — она полностью унаследовала революционный темперамент своей матушки. Бешеная, дурная энергия клокочет в ней и рвется наружу. За неимением баррикад она наводит порядок и насаждает справедливость в очередях, трамваях и коммуналках. У нее луженая глотка и такой зычный голос, что ее даже милиция побаивается. Правдоборка и правдоискательница в самом дурном революционном смысле слова, Клавка очертя голову лезет в любой скандал и раздувает его до катастрофических размеров. Суть любой конфликтной ситуации для Клавки всегда глубоко революционна. Недолго думая, она всегда действует проверенным революционным методом — будоражит низы и подбивает их на восстание.

За свою бурную жизнь Клавка сменила множество профессий. В далекой юности она пыталась идти по стопам своей матушки, но быстро сбилась с праведного пути. Но чем бы она ни занималась, ее всюду преследовали скандалы, репрессии и даже преступления. Как-то не вписывалась она в застойное болото нового времени — то ли была слишком горяча и наивна, то ли просто патологически честна. Я думаю, что во время войны Клавка стала бы второй Зоей Космодемьянской, но тогда она была еще ребенком, а когда подросла, подобные натуры больше стране не требовались.

В послевоенном детстве Клавка организовала и возглавляла тимуровский отряд. В стенах их мрачного дома на Обводном канале у тимуровцев было много забот и всяческих приключений. Но в запарке страстей Клавка проморгала момент перерождения ее боевых тимуровцев в бандюг, воров и уголовников. Когда спохватилась, было уже поздно — они успели натворить много страшных бед. Впрочем, приблатненный элемент присутствовал в тимуровском движении изначально: беспризорное дворовое детство, какие ярлыки ни наклеивай, всегда было рассадником преступности.

В школе Клавка была секретарем комсомольской организации, затем возглавляла стройотряды и боевые народные дружины, поднимала целину и так далее… И везде она заражала своим энтузиазмом и революционным пафосом молодежные массы, поднимала их на борьбу с крамолой и диссидентством. Не раз ее бурная деятельность была отмечена в печати, а также награждена множеством Почетных грамот, призов и вымпелов.

Комсомольско-молодежные свадьбы, организованные Клавкой на целине, стали почином, подхваченным всей страной. Ее брачный трест лопнул в конце лета. Новоселы так увлеклись своднической деятельностью, что ненароком пропили и растранжирили все деньги, отпущенные им на строительство, а потом чуть не загнулись зимой в своих свадебных шалашах. Клавке поставили на вид и перебросили ее на Великую сибирскую стройку, где она некоторое время успешно работала прорабом. Но однажды им забыли завезти продукты, и Клавка организовала забастовку, за что ей влепили строгий выговор с занесением в личное дело.

Потом она работала проводницей в поезде Москва — Пекин, но в силу своей патологической честности не прижилась в железнодорожной мафии, которая там хозяйничала, и она выкинула ее на полном ходу из поезда.

В глухой тайге она прибилась к староверам-охотникам, которые в свою очередь чуть не ухлопали ее за антирелигиозную пропаганду.

На атомном ледоколе, где Клавка в дальнейшем работала буфетчицей, она натравливала матросов на капитана, который, по ее мнению, неправильно маневрировал во льдах и давил своим судном молодняк нерпы. Ее петиция в ЦК партии в защиту нерпы была подхвачена журналистами, и маршруты ледоколов были пересмотрены. Но от самой Клавки все-таки сумели избавиться.

Потом она служила стряпухой в геологоразведочной партии, где укокошила одного ханурика ухватом.

Клавка утверждала, что покойник был жуткий подлюга, не раз гонялся за ней с ножом и травил всех подряд, особенно практикантов… Однажды он попался ей под горячую руку, когда она пекла хлеб… Клавка говорила, что печь хлеб — дело очень сложное и ответственное. Поэтому она так распсиховалась, особенно когда этот подонок опрокинул ее в корыто с закваской да еще пытался там изнасиловать.

— Всю выпечку погубил, скотина! — в сердцах восклицала Клавка и проклинала негодяя по матушке, совершенно забыв, что за свою пьяную выходку человек поплатился жизнью.

Нет, раскаяние Клавку не мучило ни секунды. Никто никогда не говорил ей о ценности человеческой жизни. Такие добродетели, как сострадание, пощада, были упразднены и навсегда изгнаны из нашего обихода вместе с религией. Клавка искренне недоумевала, почему нельзя так вот запросто укокошить подонка, который мешал людям жить и работать.

— Туда ему и дорога, — упрямо твердила она, — избавила мир от прохвоста. Пусть спасибо скажут.

Так она и на суде заявила, чем сильно настроила против себя прокурора и вместо двух лет условно схлопотала целых три безусловных.

После лагеря мать-старуха, пользуясь своими революционными заслугами, вернула Клавке ленинградскую прописку. Подруги устроили ее на работу в нашу типографию сначала уборщицей, затем экспедитором. Жизнь Клавки опять наладилась. Сильная, смелая, выносливая, она не гнушалась любой работы, выполняла массу общественных поручений и с великим энтузиазмом сервировала столы наших бесконечных застолий. Некоторое время она даже висела на Доске почета, что неудивительно: в нашей реальности не так много людей легких на подъем, всегда готовых прийти на помощь ближнему. Бывает, ни за какие деньги не найдешь человека, который поможет тебе при ремонте, переезде и так далее. Да что там говорить, иногда не то что помочь — выслушать человека некому.

Клавка для всех находила время. Все знали, что у нее трое детей и больная мать, — однако же вот находит. Клавку ставили в пример. И никому в голову не приходило, что, может быть, эта широкая общественная натура напрочь запустила своих детей. Но таких скользких вопросов наша общественность себе не задает.

Впрочем, Клавка не жертвовала собой и не насиловала себя нам в угоду: она от рождения была общественницей и органически не выносила дом и быт. Любые общественные дрязги интересовали ее куда сильнее, чем жизнь и здоровье собственных детей. Так уж она была устроена, такой странный это был человеческий феномен.

Мы любили Клавку, были благодарны ей за помощь и участие, а ее личная жизнь нас ни капли не интересовала.

В то время она еще висела на Доске почета.

Все началось с пустяка. Клавка не поладила с директором типографии. Это был майор пенсионного возраста, человек мелкий, паршивый, похотливый, скользкий, трусливый, дотошный и склочный. Он всех вокруг изводил мелкими придирками, совал нос во все конфликты и дрязги, а потом выносил всю эту грязь на общие собрания.

Каждое утро он стоял в проходной с секундомером в руке, и тошно было видеть, как виновато проскакивают мимо него пожилые заезженные бабы, а этот подлюга ехидно ухмыляется и заносит что-то в свою гнусную книжицу. Последнее достоинство отнимал он у людей такими своими подлыми приемчиками.

Или вот еще — завел моду: в поисках крамолы совал нос во все рукописи. Издательство было чисто техническое, и никакой крамолы там быть не могло, однако этот бдила не ленился читать все подряд и, что самое противное, оставлял на полях массу идиотских замечаний, вопросов и предложений. Таким образом, он задавал редакторам и корректорам громадную дополнительную работу.

У нас был завред, простой цензор, цензор из первого отдела, технический консультант — целый штат сотрудников, которые отвечали за издание. Директор типографии не имел к нам никакого отношения, но мы не могли запретить ему читать рукописи. Я думаю, что читал он их нам назло, — он знал, как мы его ненавидим. Он был мастер наживать себе врагов, он любил иметь врагов, без них он не чувствовал себя начальником.

За давностью лет я забыла имя старого идиота, но вы сами его легко узнаете: на каждом производстве имеется подобный.

В нашем отделе работала его пассия, Нелли Колесникова. Это лживое и гиблое создание, потомственная поблядушка, была ближайшей подругой Клавки, и та ненавидела директора типографии главным образом за его паскудное обращение с Нелли.

И вот однажды вечером Клавка убирала его кабинет. Он, как любой культовский чинуша, привык торчать на службе в нерабочее время, а порой даже ночевать тут же, на клеенчатом диване. Так вот, когда Клавка пришла с ведром и шваброй мыть у него в кабинете пол и уже приступила к этому делу, он вдруг не сдержался и хлопнул Клавку по заднице, как привык хлопать ее подругу Нелли. Ну а Клавка тоже не сдержалась, она вовсе не мечтала оказаться на месте Нелли, ее революционная кровь взыграла, и, не успев подумать, она в свою очередь съездила нашего ухажера половой тряпкой по физиономии. Тот с перепугу шарахнулся от Клавки, поскользнулся на мокром линолеуме, опрокинул и разбил бюст Ленина, который стоял у него на этакой высокой деревянной тумбе.

Эти тумбы-колонны — идиотское культовое изобретение, предназначенное исключительно для бюстов вождей, — давно вышли из обихода, но старый маразматик имел в своем кабинете целых пять таких колонн с бюстами Ленина, Маркса, Энгельса, Дзержинского и Брежнева.

Я думаю, если бы упал и разбился бюст Энгельса или даже Дзержинского, скандал еще можно было замять, но когда разбился центральный бюст, наш идиот потерял голову и прямиком ринулся с жалобами в партком, благодаря чему эта глупая история получила огласку.

Наши с радостью подхватили ее, и в мгновение ока инцидент оброс самыми невероятными деталями и подробностями, по которым выходило, что старый повеса изнасиловал Клавку-Танк в компании всех своих кумиров, а главный от гнева спрыгнул с постамента и разбился, после чего вошел ниспровергнутый каменный гость с усами и с трубкой и, молча взгромоздившись на чужой постамент, погрозил шалуну пальцем.

Всю эту бредятину придумала отнюдь не Клавка, она даже не подозревала о такой легенде, но расплачиваться пришлось все-таки ей. А дело было так. Проболев неделю, наш бдила пришел на работу и важно проследовал в свой кабинет, но тут же с жутким воем вылетел и прямиком полетел все в тот же партком. Испуганные сослуживцы в смятении толпились перед кабинетом, пока кто-то не осмелился распахнуть дверь.

Там на высоком постаменте громоздился уже не бюст, а сам Сталин в полный рост и даже с трубкой.

Некоторое время все ошалело молчали.

— Кто это сделал, господа?! — зловещим басом воскликнула Варька.

Кто-то фыркнул, и все, как тараканы, бросились врассыпную хохотать по своим углам.

Кто это сделал — мы так и не узнали (разумеется, не Клавка — это был не ее почерк), но с этого момента началась история Клавкиного падения.

В тот же день старый маразматик вызвал к себе в кабинет Нелли и имел с ней продолжительную беседу. Нелли вернулась с аудиенции зареванная и с порога объявила, что Клавка может подавать заявление об уходе, потому что Нелли ему все рассказала.

— Но что ты могла ему рассказать? — заорала Клавка.

— Все, все, все!.. — рыдала Нелли.

Ее кое-как успокоили, и она призналась, что рассказала старому идиоту всю историю изнасилования в нашей бабской интерпретации: и про вождей, и все прочие детали и подробности. Клавка, которая и сама впервые слышала эту историю в такой художественной обработке, от удивления лишилась дара речи. Она сидела на стуле посреди комнаты с таким лицом, что на нее страшно было смотреть.

— Ой, не могу, держите меня! — пронзительно заревела она. — Порву как кильку! — Клавка медленно поднималась, машинально шаря по столу руками в поисках предмета, которым можно запустить в Нелли. Глаза ее налились кровью, она тяжело дышала, и было видно, что она действительно может убить, если ее перед этим не хватит удар. Бабы заверещали и повисли на Клавке. Кто-то предусмотрительно уволок прочь Нелли.

Как и следовало ожидать, истый службист этого дела так не оставил. Он настрочил куда следует соответствующие доносы и во всеуслышание объявил, что мы утратили бдительность и пригрели на своей груди гадину, махровую контру, врага народа, диссидентку и так далее и тому подобное.

Обвинять Клавку в диссидентстве было глупо и подло. Более верноподданническую натуру трудно было среди нас отыскать. Клавка свято верила в высокие принципы нашего государства. Равенство, братство, свобода и справедливость не были для нее пустой трепологией. Именно благодаря своей вере она очертя голову бросалась в бой со всякого рода несправедливостью, жестокостью, хамством и прочими пережитками. Ее революционно-склочные инстинкты были как раз органическим проявлением ее верноподданничества. Она слишком близко к сердцу принимала все пороки и недостатки нашего общества, они возмущали ее до глубины души, и, как истый рыцарь революции, современный Дон-Кихот, она бесстрашно бросалась в бой, не замечая, что давно воюет с ветряными мельницами.

Поэтому немудрено, что, услышав подобную клевету в свой адрес, наша комсомольская богиня взвилась не на шутку и тут же настрочила куда следует донос на старого маразматика. Она обвинила его в склочничестве, шантаже, похоти, клевете и глупости, доказывая тем самым, что он не имеет права руководить людьми. Клавка свято верила, что наверху разберутся и справедливость восторжествует. Но ее беда, и даже трагедия, в том и заключалась, что она верила свято, к тому же слишком долго не пересматривала своих высоких принципов и не ловчила. По глупости и наивности она не заметила, что времена изменились. Миновал культ, но лозунги, принципы, воззвания и призывы — вся эта пустопорожняя трескучая брехня — остались прежними, и надо было кому-то их выкрикивать с трибуны. Уже мало кто соглашался заниматься этим добровольно, на чистом энтузиазме, теперь за услуги положено было платить.

Директор типографии умел и любил говорить с трибуны — ему не было цены. Он любил выступать на совещаниях, пленумах, симпозиумах, и за это ему прощались все его мелкие пакости и подлости. Да что там говорить, я знаю массу случаев, когда за такое умение людям прощались даже преступления. Просто человек со скандалом увольнялся с одной номенклатурной должности и тихо переводился на другую, не менее важную и доходную.

Таким образом, дело Клавки было заранее обречено, и она с треском проиграла свой процесс. Ее судили общественным судом при участии большого партийного руководства. Выволокли на свет все ее прошлые сомнительные подвиги на флоте и на стройке: судимость, несколько алкогольных приводов — словом, всю грязь и подноготную, почему-то начисто забыв ее комсомольские заслуги, целину и строительные отряды. Клавку судили только как злостную склочницу, хулиганку, пьяницу и дебоширку, и даже шантажистку. Ей поставили на вид, занесли в личное дело, пригрозили выселить из Ленинграда. Словом, Клавка получила на полную катушку.

Это судилище, этот позор сломили железобетонную Клавкину натуру. Она замкнулась в себе, озлобилась, скурвилась, стала пить по-черному, дебоширить и материться, правда уже не в стенах нашего заведения. Она начисто пресекла свою общественную деятельность и уже принципиально никому не помогала и ни в чем не участвовала. Из уборщиц ее не уволили, потому что очень трудно было найти ей замену. Терпели ее угрюмое брюзжание, злобные взгляды и выпады.

Тогда же, в довершение своих бед, Клавка загремела на пятнадцать суток. Репортаж с места происшествия вела Клавкина подруга Люся Брошкина. Вот как выглядела эта история в ее интерпретации.

Шла Клавка по улице, совершенно трезвая, и вдруг увидела, как два милиционера колошматят вполне приличного человека. Человек плачет и взывает о помощи к прохожим, но те, как им и положено, проходят мимо… Ну Клавка подскочила и недолго думая отметелила всех этих негодяев по мордам кошелкой. Менты так опешили, что выпустили человека, который тут же смылся. Заметив такой факт, блюстители порядка очень обозлились, набросились на Клавку с руганью и даже побоями, так что она еще некоторое время отбивалась от них своей авоськой. Потом ее все-таки скрутили и повели. По дороге она во всю свою луженую глотку орала «Варшавянку» и прочие революционные гимны.

— Вихри враждебные веют над нами, злобные силы нас злобно гнетут, в бой роковой мы вступили с врагами, нас еще судьбы какие-то ждут! — вопила Клавка.

За ними шла толпа.

В отделении милиции ситуация прояснилась. Оказалось, что благодаря Клавкиному вмешательству менты упустили довольно важного преступника.

— Ну и дураки, — сказала им Клавка. — Растяпы и болваны. Вам только с бабами воевать, а преступники от вас всегда сбегут.

Ее запихали в камеру к проституткам, которых она тут же научила петь «Вихри враждебные…». Они так орали, что возле участка все время толпились любопытные. Потом они чистили лед на улицах и все время вопили свой гимн. Прохожие удивлялись, и менты вынуждены были перевести их на овощную базу. Там в подвалах они тоже вопили, но уже никому не было слышно.

Эти бляди Клавку страшно полюбили, выбрали ее старостой и даже клялись изменить свой образ жизни. Словом, к концу недели Клавка разложила им весь коллектив — скромные бляди превратились в буйных революционерок. Перепуганные милиционеры не знали, как избавиться от Клавки, и однажды ночью, втихаря, просто вышвырнули ее вон из каталажки. Бляди рыдали ей вдогонку, корили, что бросает их на произвол судьбы, хотя обещала вместе бороться за правое дело.

На службе Клавке грозила очередная проработка с возможным увольнением, но тут вступилась наша общественность. Многим понравилась история, которая приключилась с Клавкой, и мы вступились за нее и отстояли.

Тогда же в благодарность за участие и сочувствие Клавка ко мне привязалась. Она стала частенько захаживать к нам домой, оказывала всякие бытовые услуги, и я имела возможность подробнее ознакомиться с ее чудовищной биографией.

Итак, Клавка уже три раза была замужем и имела троих детей.

Впервые она сочеталась браком в бытность свою комсомольской богиней. Женихом ее был студент-политехник. Им устроили комсомольскую свадьбу, на которой было очень весело. Больше ничего членораздельного про тот свой брак Клавка сказать не могла, — как видно, запамятовала за давностью лет. Сына, который родился от этого брака, долгое время воспитывала свекровь-профессорша, в результате чего он вырос барчуком и белоручкой, и теперь, когда профессорша умерла, Клавке с ним одни мучения: ничего не умеет делать, хандрит и скучает.

— Вот какая петрушка! — в сердцах сокрушалась Клавка.

Вторым мужем Клавки был моряк-полярник. Свадьбу тоже праздновали — в Мурманске три дня гуляла вся гостиница для моряков. Потом моряк уехал в отпуск на родину (Клавка забыла поинтересоваться, куда именно) и пропал с концами. Больше она его не видела. Однако от этого кратковременного брака тоже родился ребенок — прелестная девочка, которая почему-то тоже исчезла в неизвестном направлении, как только Клавка вернулась из заключения.

— Вот какая петрушка!

Вернулась Клавка с новым мужем-татарином, которому дала ленинградскую прописку, а он в благодарность привел прямо к ней в дом свою татарскую невесту с ее родней и даже пытался отсудить жилплощадь. Только не на такую нарвался, от нее, Клавки, так просто ничего не отсудишь.

От этого последнего брака у Клавки была девочка, и теперь с ней нянчится старший сын. Он так полюбил этого ангелочка, что забрал к себе жить. У него от бабки-профессорши осталась квартира, в которую он привел какую-то старую мымру-училку, и теперь они там окопались и никого к себе близко не подпускают. Ангелочек считает брата отцом, училку — матерью, а Клавку называет бабой-ягой.

— Вот какая петрушка!

Осталась у Клавки только старуха-мать, но и та редко бывает дома, потому что почти все время проводит в лечебнице для душевнобольных. Стоит ей оказаться на свободе, она тут же садится строчить доносы в ЦК на всех подряд, и, что самое смешное, пишет она в этих доносах чистую правду, но это уже никого не волнует.

Таким образом, многодетная Клавка осталась одинокой и не прочь была поджениться в очередной раз и даже имела кое-кого на примете.

Однажды вдруг заявляется ко мне в субботу в девять часов утра. Серая, грязная, замызганная, в одной руке — громадный букет гвоздик, в другой — судки. Я испугалась такого ее вида, даже боялась спрашивать, что случилось. Оказывается, ничего особенного не случилось, просто выгнали ее с очередной работы за то, что она там кого-то «жидом» обозвала. (У нас она работала только по совместительству, убирала помещение после рабочего дня.) И вот теперь она подрабатывает по ночам в ресторане — моет там посуду и чистит картошку.

— Платят недурно и вот еще с собой дают. Бери сколько угодно. — Она указала на судки.

А цветы это она одному парню хорошему в больницу несет, ему по пьянке проломили черепушку, вот теперь валяется. Жалко парня, хороший парень. Вот купила цветы и зашла по пути, потому что в больницу пускают только с двенадцати часов. А эти гады ему даже бюллетень не оплачивают, говорят, что пьян был, будто пьяного можно раком ставить. Нет, это не такой парень, его нельзя раком ставить — первый разряд по самбо.

Я слушала ее сбивчивый рассказ, и что-то не укладывалось в моей голове. Судки, картошка, парень с проломанным черепом — и вдруг букет гвоздик. В тупом замешательстве я пыталась пересчитать гвоздики. Получалось что-то вроде тридцати штук. Нет, кто-то из нас был явно сумасшедший, я определенно чего-то не понимала.

— Кем он тебе приходится, этот хмырь с разбитым черепом? — спросила я.

— Друг он мне, — важно отвечала она.

— Но цветы — они же пропасть денег стоят!

— При чем тут деньги! — гордо вскинулась Клавка. — Человек из-за меня, может быть, калекой останется, а ты — деньги.

— Но может быть, ему что другое надо, а вовсе не цветы?

— Нет, другого ему нельзя, — возразила она. — Там с этим делом строго.

— Но может быть, ему есть хочется? В больницах плохо кормят.

— А вот у меня с собой. Хочешь попробовать? Вкусно! — И она открыла судок, прямо грязными, заскорузлыми пальцами выхватила оттуда котлету и сунула мне в нос. — Нет, ты попробуй! У нас знаешь как эти котлеты по-киевски готовят? Лучше всех в городе! — Она жадно жевала котлету, занюхивая ее цветами.

Я тупо пересчитывала гвоздики и вдруг вспомнила, что старуха-мать и ангелочек как раз теперь живут у нее дома и, наверное, сидят второй день голодные.

— А мать? А ребенок? — спросила я. — Они там голодные!

— Да ну их, — отмахнулась Клавка. — У них там бабка из деревни приехала, целый пуд сала привезла, так что с голоду не помрут. Вот только не помню, чья это бабка. Хоть убей — не помню! Да и мать запамятовала. Бабка глухая, я уж кричала ей в ухо, кричала, с трудом имя узнала. Ее, оказывается, Марфой зовут. Но вот кем она нам приходится, эта Марфа, так и не знаю. Да черт с ней, пусть живет!

А ночью меня разбудил телефонный звонок.

— Нет, ты представляешь, дела! — зычно трубил в ухо Клавкин голос. — Бабка-то знаешь кем оказалась? Это второго моего прохвоста родная мать. А моя идиотка Кирка, оказывается, к ним в колхоз подалась и теперь там дояркой работает! Нет, ты представляешь, какие ублюдки — сманили девку в доярки и теперь еще в гости ездят!

Клавка была пьяна, и я повесила трубку.

Потом на службе она еще много мне порассказала и про старуху, которая вшей из деревни завезла, и про то, как старший сын опять украл ангелочка и заперся в своей квартире, к телефону не подходит и дверь не открывает…

Странный это был человек, почти каждый день с ней случались какие-то дикие истории. Ее били, обворовывали, шантажировали и поджигали. Порой мне казалось, что мы живем совсем в разных реальностях, но самое страшное то, что ее реальность была ярче и сильнее и, несмотря на мое отчаянное сопротивление, постепенно затягивала меня в свое поле, как в воронку. Уже и со мной тоже стали происходить всякие странные истории. Ночные звонки и визиты.

Например, ее и впрямь не вполне нормальный старший сын стал ко мне захаживать. Он любил брать в долг деньги без отдачи и к тому же спекулировал антиквариатом. Однажды принес мне на продажу громадную мраморную Венеру, поставил ее в углу прихожей и забыл навсегда. Я умоляла его забрать Венеру, угрожала, стыдила, но он не брал. Знакомый искусствовед сказал мне, что Венера стоит по крайней мере тридцать тысяч (это по тем-то временам!). Мне стало худо. Только через два года пришли какие-то незнакомые люди и вынесли Венеру из моего дома. Венера оказалась музейной ценностью, и Клавкин сын получил за нее бешеные деньги. Все это, конечно, было прекрасно. Но при чем тут я — до сих пор не понимаю.

Между тем Клавка жлобела и курвилась на глазах. На очередной наш сабантуй она притащила своего самбиста с приятелем. С первого взгляда можно было узнать в них гебистов. Эти неподвижно-настороженные спины и затылки, неузнаваемые, лишенные индивидуальности лица, подозрительно трезвые взгляды исподтишка — этакие скромные, незаметные ребята. Пару раз они сидели на наших праздниках, но я лично так и не научилась узнавать их в лицо. Где уж Клавка их надыбала, я не знаю, но сошлась она с ними, я думаю, вполне сознательно, потому что вскоре нашу Клавку перевели работать буфетчицей в центральную столовую. Старую буфетчицу убрали, а на ее место поставили Клавку. Для нее такое повышение было просто невероятным.

Вот с тех самых пор наша Клавка окончательно скурвилась, заматерела во грехе и заговорила вдруг другим голосом. Она уже не орала больше, не ругалась, пила крайне осторожно, не болтала лишнего, не галдела, а все больше слушала и прислушивалась… Не было в ней больше ее революционного пафоса, не пела она больше «Варшавянку» с блядями, не заступалась на улице за обиженных, а когда ее хлопали по жопе (теперь это случалось частенько), она не лупила половой тряпкой по физиономиям. Раздобрела, округлилась — заведовала дефицитом в своем буфете, и директор типографии теперь с ней заигрывал, и многие солидные идиоты. Сознавала ли Клавка свое падение? Навряд ли.

Однажды я ее впрямую спросила о новых дружках и приятелях.

— Там тоже люди работают, — важно изрекла она. — И не самые худшие.

— Ну конечно, если они тебя подкармливают, то они — хорошие, — невольно вырвалось у меня.

Клавка вспыхнула, но промолчала. Молчание ее было недобрым.

— Конечно, и предатели, и палачи, и доносчики, и шпионы, и даже те, которые пытают, — все они тоже были когда-то людьми, но пить чай с ними нельзя, а водку тем более, — сказала я.

— На кого ты, ворона, батон крошишь? — в досаде проворчала она.

Я обиделась и вычеркнула ее из своего сознания. Но Клавкино благоденствие было недолгим. Однажды ее вдруг снова понесло по рытвинам и ухабам.

Непорочное зачатие

В это время на нашем тусклом небосводе взошла яркая звезда или, точнее, наш небосклон пересекла прекрасная комета, которая озарила своим волшебным светом наше унылое прозябание, а Клавку-Танк так и вовсе подхватила, вырвала из питательной среды, раскрутила, увлекла на свою орбиту, опалила небесным огнем и занесла в какие-то потусторонние сферы…

Мы праздновали тогда Международный женский день Восьмое марта. Точно помню, что не майские, потому что за столом не было ни одного мужика. Мы всегда празднуем свой день в тесном женском коллективе. Правда, такие закрытые праздники особо чреваты всякими безобразиями и скандалами.

Помню, что одна наша работница произнесла небольшую речь по поводу нашей горькой женской участи. Произнесла, разумеется, не с трибуны — с трибуны подобного не скажешь. Просто мы собрали в складчину небольшое застолье, чтобы отметить нашу бабскую долю…

На столе в молочных бутылках стояли нарциссы…

Цветы были торжественно вручены нам в обеденный перерыв делегацией из молодых застенчивых лейтенантов, которых наши разудалые дамы совершенно затюкали своими наглыми взглядами и двусмысленными шуточками.

К тому же был укороченный рабочий день, и наша строгая начальница Евгения Федоровна (Евгеша) снисходительно закрывала глаза на нашу бурную деятельность в связи с предстоящим выпивоном.

Вообще-то в нашем закрытом военном учреждении подобные возлияния на рабочем месте строго запрещались. Был даже приказ министра по данному поводу. Но мы не были военнообязанными, и к нам относились снисходительно.

Стол накрыли в кабинете начальницы. Сама она уклонилась от участия в мероприятии и, выдав нам на прощание массу руководящих наставлений, вовремя смылась.

Бабы сразу пытались накинуться на водку, но тут одна из наших молодых, да ранних пожелала сказать тост. На нее возмущенно зашикали. Все полагали, что формальная часть осталась позади и больше никто не будет нас мучить всякими занудливыми выступлениями, но Варька была настырна, и ей дали слово.

— Мама родная, как я ненавижу этот мертвый цветок! — сказала Варька. — Я не хочу, чтобы мне его дарили раз в году всякие кретины и ублюдки. У нас в доме, рядом с нашим подъездом, находится цветочный магазин. Перед праздниками мужики осаждают его. Но уже накануне каждого праздника они все настолько пьяны, что, получив эти жалкие цветы в прозрачной упаковке, не доносят их до своих жен и любовниц, а падают вместе с цветами где попало и лежат, пока жены ждут их за праздничным столом. По утрам на нашей лестнице они валяются штабелями, и у каждого в руке дохлые нарциссы. Никогда ни у кого не приму этих проклятых цветов. Пусть их положат только на мою могилу!

Вот что сказала бандитка-Варька. Почти все присутствующие были возмущены ее дерзкими речами. Все мы еще не надрались и, как всегда в начале праздничного застолья, чувствовали себя вполне респектабельными.

— А не хочешь, чтобы с тебя содрали портки и отстегали этим букетом? — предложила Клавка. Она больше всех хлопотала вокруг стола, испекла домашний торт. Ей было обидно.

Варька послала ее подальше, и застолье наладилось.

На этот раз наш праздничный стол ломился от изобилия всяких дефицитных яств, которые Клавка-Танк притащила из своего буфета. В последнее время Клавка редко баловала нас вниманием, гужевалась там — в заоблачных сферах высшего командного состава — и почти не заглядывала в нашу затхлую богадельню. Мы с жадным изумлением, облизываясь, разглядывали эти сказочные подношения: икра, севрюжка, балычок, маслины, шампанское. Бабы удивленно переглядывались и в недоумении пожимали плечами. С чего вдруг такая щедрость и зачем Клавка нас задабривает? Может быть, ожидает каких-нибудь высокопоставленных гостей? Мы подозрительно косились на Клавку, та лихорадочно суетилась вокруг стола — наводила последний лоск и блеск, подстилая под убогие приборы бумажные расписные салфеточки, заменяла особо уродливые алюминиевые кружки тонкими стаканами, которые тоже зачем-то прихватила из своего буфета…

Но самое странное, что, занимаясь сервировкой стола, Клавка то и дело подбегала к странному, замотанному существу, которое она зачем-то привела с собой и усадила в уголочке за шкафом. Клавка заботливо и подобострастно склонялась перед пришельцем, ласково поглаживала по плечику и шептала что-то нежное на ушко. Получив невразумительный ответ, Клавка сияла в улыбке, как самовар, и с пущим рвением бросалась к своим прямым обязанностям.

Незнакомка была закутана в обширный рабочий халат грязновато-серого цвета, голова до бровей замотана косынкой такого же линялого оттенка. Почти все лицо скрывали огромные солнечные очки, очень похожие на мотоциклетные. А на ногах почему-то были валенки…

Неужели весь этот ажиотаж — и шикарная закусь, и шампанское — все ради этой замотанной кулемы? Зачем, собственно, она Клавке понадобилась? Не иначе как обделывает через нее свои темные делишки. Но тоже странно — мы-то тут при чем? Зачем она впутывает нас в свои аферы? Мы терялись в догадках и уже роптали потихоньку на эту сумасбродку, которая явно намеревалась испортить наш законный праздник.

Клавка заговорщически нам подмигивала — не материлась, не шумела, не командовала, а, напротив, была необычайно ласковой и предупредительной не только с таинственной незнакомкой, но даже с нами со всеми.

Когда рассаживались, Клавка с великой заботой устроила свою подопечную во главе стола — даже нашу телогрейку под нее подложила, чтобы, значит, этой кулеме помягче было сидеть, а потом собственноручно наполнила шампанским единственный фужер. Остальным, и себе в том числе, она налила водку и предложила первый тост в честь своей новой подопечной.

Для начала она, конечно, представила нам ее — сказала имя, отчество и фамилию и популярно объяснила, что наша новая сослуживица работает в секретном отделе переводчицей с японского. Просила любить и жаловать… Но из всего этого потока информации мы усвоили только дикое имя — Анжелика…

Пока мы выпивали и закусывали, Клавка заботливо потчевала свою новую подружку, подкладывала ей на тарелку лучшие кусочки, подливала в бокал шампанское и что-то шептала ей жарко на ухо — в чем-то убеждала или чего-то требовала. Та в ответ отрицательно покачивала головой. На нас они не обращали никакого внимания, и мы, вконец заинтригованные этим странным зрелищем, в недоумении переглядывались и уже роптали вполне откровенно.

Клавка грозно на нас поглядывала и даже исподтишка грозила кулаком, а сама все нашептывала что-то вкрадчиво и даже, к нашему удивлению, обнимала и целовала незнакомку, как капризного ребенка… и наконец все-таки добилась согласия. Странная гостья будто уступила ее мольбам. После чего, заговорщически нам подмигнув, Клавка ловким жестом фокусника сдернула с нее одновременно косынку и темные очки…

И все мы тихо ахнули и обомлели. Такого лица нам видеть не доводилось — это был божественный, ангельский лик Святой Мадонны, нимфы или сказочной принцессы. Лучезарные голубые глаза томно и нежно щурились, щечки озарял застенчивый румянец, за полуоткрытыми в нежной улыбке губами мерцали ослепительные зубки, и тяжелая густая волна каштановых волос живым каскадом ниспадала на волшебные плечики, которые уже оголяли перед нашими жадными взорами ловкие Клавкины руки. Под грязным линялым халатом обнаружилось чудесное коротенькое платьице жемчужного оттенка. Тогда носили мини, и мы смогли разглядеть точеные ножки в дымчатых колготках… Стоя в подобострастной позе на коленях, Клавка извлекла эти божественные ножки из валенок, некоторое время держала в руках, любуясь их совершенством, и вдруг, тихо охнув, припала к ним в страстном поцелуе…

Наша принцесса брезгливо поморщилась и — брысь! — цыкнула, прогнала Клавку, как надоедливую, похотливую кошку. Потом достала из сумки чудесные серебряные туфельки, надела их, чуть подумала, забавно хмуря бровки, извлекла откуда-то флакон с пульверизатором и, точно стремясь зафиксировать изображение, опрыскала себя с ног до головы… подумала и прыснула на Клавку тоже… Та все еще сидела у ее ног, пожирая безумными глазами это чудесное видение. Да и было от чего потерять голову. Такое совершенство форм, красок и оттенков открылось нашим взорам, такая чудесная бабочка вылупилась из серого, грязного кокона…

Мы глазели затаив дыхание, в каком-то почти молитвенном экстазе…

Она рассеянно и томно смотрела в окно, и голубая тонкая жилка пульсировала на ее виске. Ручки в серебряных витых браслетах спокойно покоились на точеных коленках — она будто прислушивалась к далекой музыке или грезила наяву…

Где-то тикали часы, гудели под окнами машины, а мы, очарованные, околдованные, все не могли отвести глаз. Мы любовались ею как произведением искусства, этаким уникальным созданием природы, более доступным для нашего грубого восприятия, чем музыка, живопись или поэзия…

Потом кто-то догадался включить магнитофон, и Клавка, издав ликующий клич диких индейцев или обезьян, вдруг подхватила нежное создание на руки и стремительно закружилась вокруг своей оси. Все мы повскакивали со своих мест, загалдели, запели и заплясали. Какой-то щенячий восторг подхватил нас, закружил и понес… Богиня переходила из рук в руки, и почти каждой из нас удалось пройтись с ней в танце, то есть подержать в своих объятиях это восхитительное чудо природы, поцеловать его и потискать. Никогда в жизни мы не плясали с таким упоением, и Клавке с большим трудом удалось отбить от нас свое сокровище и восстановить порядок.

Прошло много времени, прежде чем нам удалось ее приручить. После того мартовского загула, когда наши одичалые бабы размотали и затискали божественную Анжелику, она надолго исчезла с нашего горизонта: спряталась, затаилась в своем секретном отделе за оцинкованной дверью. При встречах шарахалась от нас, как от чумы, и проскакивала мимо, тревожно и зябко кутаясь в свой грязный халат…

Но мы уже не могли избавиться от чудесного наваждения, не могли забыть ее неземную красоту — так уж она разбередила наше гнусное воображение, так растревожила дурные инстинкты. Разумеется, не в плане эротическом — среди нас не было извращенок, — и все-таки мы вздыхали и сохли по ней, как настоящие влюбленные. Если бы вы хоть раз видели ее, вы бы поняли, что я имею в виду. Ручаюсь головой, вам не приходилось встречать столь прекрасное и соблазнительное создание. Да она бы вам никогда и не показалась, не любила она демонстрировать свои прелести. И если бы не упорная настойчивость Клавки-Танк и еще кое-какие обстоятельства, нам самим навряд ли удалось бы до нее добраться и дотянуться. Такая уж это была пугливая нимфа, такая принцесса на горошине, такая привереда и недотрога…

Словом, мы были заинтригованы и не теряли надежды. А пока активно занялись сбором информации и наведением справок, то есть сплетнями, судами и пересудами. Целыми днями мы обмывали ее хрупкие косточки…

Развернутая сеть тайной агентуры в лице Клавки-Танк, Брошкиной, Князевой, Нелли да Варьки опрашивала друзей и знакомых, просочилась в дом к нашей принцессе, заарканила домработницу. Их старания были вознаграждены — на свет выплыло множество волнующих подробностей и деталей. Происками разведки мы получили массу странных и противоречивых сведений о происхождении, образе жизни и морально-этическом облике нашей феи.

Первой, конечно же, прорезалась Брошкина, и, как всегда, ее информация была бредовой до абсурда. По ее словам, до нас Анжелика долгое время работала в Интуристе и вылетела оттуда со скандалом, потому что наотрез отказывалась посещать митинги, демонстрации, салюты и прочие общественно-политические мероприятия с большим скоплением народа. В дни массовых праздников и гуляний она вообще не выходила на улицу, что служило поводом для множества конфликтных ситуаций — ведь она работала переводчицей, а иностранцы, как правило, приезжали к нам только для того, чтобы поглазеть на наш образ жизни. Анжелике ставили на вид, ее прорабатывали, разносили, увещевали, но она уперлась намертво. Переводчица она была неплохая, поэтому с ней возились, пока не лопнуло терпение у начальства и оно не приказало Анжелике явиться на демонстрацию в обязательном порядке, иначе ее уволят. Она явилась, но в толпе ей стало плохо, и она потеряла сознание. Пришлось вызывать «скорую помощь» и отвозить ее домой.

Она была на бюллетене целый месяц, а когда вышла на работу и сотрудники поинтересовались ее диагнозом, она отвечала, что болела демонстрацией. Пытались уточнить, что имеется в виду, и она популярно объяснила, что демонстрация — это дурной кошмар, что столько страшных рож можно увидеть только в аду и вообще она теперь искалечена на всю жизнь, потому что не может после всего этого спать без снотворных. Ответ показался странным, и ее уволили.

Мы, разумеется, не поверили Брошкиной, но потом оказалось, что на сей раз она не так уж сильно отклонилась от истинного положения вещей.

Подлинную историю ее увольнения из Интуриста нам поведала впоследствии сама Анжелика, и надо сказать, что история эта была еще более невероятной, чем все домыслы Брошкиной. Но об этом я расскажу позднее.

Между тем Клавка-Танк проникла в семью нашей феи (мыла у них окна) и неплохо ознакомилась с ее биографией и образом жизни.

Отец Анжелики, музыкант с мировым именем, отличался рассеянностью гения. Он терял все на свете и в свое время даже пытался потерять Анжелику, которая тогда была еще младенцем. Однажды папочку послали гулять с коляской и заодно попросили наведаться на молочную кухню, которая находилась в этом же квартале. Папочка добросовестно исполнил поручение, потом немного посидел в скверике и притащил домой вместо Анжелики чужого ребенка — колясочки были одинаковые. Спохватились только через несколько часов, побежали на молочную кухню и нашли там коляску со спокойно спящей Анжеликой. Мать же украденного ребенка была в обмороке, и ей долго не могли объяснить, что папочка просто перепутал коляски, — бедной женщине мерещились всякие ужасы, и она никак не могла поверить, что ее ребеночка не искалечили, не высосали кровь и так далее. Потом Анжелика часто рассказывала эту историю, и невольно приходило в голову, что ничего более значительного в ее жизни с тех пор больше не случалось.

В дальнейшем папочка терял в основном свою машину и один раз повторил ту давнюю историю с детской коляской. Однажды, не обнаружив поутру своей машины возле подъезда, папочка решил, что машину украли, и подал соответствующее заявление в ГАИ. Милиция быстро нашла потерянную машину возле ресторана, где папочка накануне ужинал с приятелем. Оказалось, что папочка вечером по рассеянности угнал чужую машину, которая стояла теперь возле его дома.

В ГАИ особенно не удивились, они хорошо знали этого рассеянного господина. Он у них был вроде городского юродивого, и они потешались над ним. Но в конце концов он все-таки исчерпал терпение гаишников, и у него отобрали права. Тогда за руль села Анжелика. Она к тому времени подросла, получила водительские права, а гаишники получили новый повод для удивления и зубоскальства.

Мать Анжелики — грузинская княжна, томная элегантная дама, вся выдержанная в дымчатых и жемчужных тонах, непостижимая и загадочная — вела довольно таинственный образ жизни. По словам Клавки, она являлась чуть ли не ведущим в стране экстрасенсом, входила в какое-то полуофициальное общество парапсихологов, поэтому, наверное, не любила суеты и почти все свое время проводила в затемненной комнате, лежа на софе с книгой по хиромантии, черной магии, спиритизму и так далее. Однако это не мешало ей зорко следить, чтобы муж невзначай не потерялся, а дочь получала самое лучшее дефицитное питание и образование.

Анжелику растили лучшие няньки, врачи, педагоги и вырастили такое экзотическое растение, что ни один специалист мира не мог бы догадаться, к какому виду его отнести, куда причислить и как, на какой почве оно вдруг произросло.

В их большой барской квартире на Пятой линии Васильевского острова комната Анжелики была похожа на косметический кабинет или парфюмерную лавку. Все свое свободное время она или спала, или холила и лелеяла свое прекрасное тело. Она ухаживала за собой, как весталка, будто ее тело ей не принадлежало, а изначально предназначалось для какой-то более высокой цели, чем замужество.

По словам Клавки, она так откровенно боялась и ненавидела мужиков, так чужда была плотских соблазнов, будто красота ее была драгоценным даром, врученным ей на временное хранение, который она поклялась вернуть Творцу в целости и сохранности.

Впрочем, мужики к ней не особенно приставали: слишком она была совершенна для их низких нужд. Кроме того, она никогда не давала повода для ухаживания, не заигрывала и не кокетничала: как искусственная жар-птица, не посылала сигнала. Словом, для мужиков она была настолько недосягаема, что они подчас не замечали ее, тем более что она тщательно скрывала от них свои прелести.

Достойное порождение своих странных родителей, изнеженная и пугливая нимфа, она пуще всего боялась человеческих контактов. Она настолько не выносила чужих прикосновений и взглядов, что никогда не ездила в общественном транспорте, не стояла в очередях, не ходила к врачам и даже театр и кино посещала крайне редко. Больше всего в жизни она боялась, как бы ее ненароком не повредили, а главное, не сглазили ее волшебную красоту, поэтому всячески скрывала ее и выходила на улицу замотанная и укутанная до неузнаваемости — в темной косынке и огромных мотоциклетных очках.

В таком виде она быстро шмыгала в свою машину, и если порой ее останавливал по пути гаишник и просил снять очки для опознания личности, то он потом долго не мог прийти в себя от изумления и подозрительно сверял документы. Она признавалась, что вначале ее не раз задерживали, подозревая в угоне чужой машины, но со временем гаишники изучили ее странные повадки и почти не трогали.

Она так боялась реальности с ее грязью, вонью и микробами, что постоянно таскала с собой целый набор дезодорантов, антисептиков и дезинфицирующих средств. Находясь в общественном месте, она то и дело прыскала из каких-то флаконов себе в рот, а также опрыскивала все подряд: собак, кошек, машину, помещение, фрукты, овощи, сортир и даже посторонних людей.

Однажды, например, она опрыскала похмельного гаишника, который, заподозрив диверсию, бросился от нее куда глаза глядят, прихватив с перепугу ее документы. Когда потом она явилась за ними в ГАИ, постовой утверждал, что при ней был парализующий пистолет, которым она хотела его усыпить, и бедному папочке пришлось еще долго разбираться в этой заварухе.

Получив подобную дикую информацию, все мы заметно приуныли и уже почти не чаяли снова лицезреть нашу волшебную нимфу, когда в начале лета она вдруг объявилась на нашем очередном сабантуе. Как ни в чем не бывало она уселась во главе стола и даже самостоятельно, без малейшего принуждения с нашей стороны, сбросила свое защитно-маскировочное одеяние.

На этот раз вся она была выдержана в пастельно-голубых тонах. Малость печальная или рассеянная, с грустной и затаенной улыбкой, она очень напоминала Сикстинскую Мадонну.

Боясь спугнуть чудесное видение, мы не только не лапали ее, но даже старались поменьше на нее глазеть.

Почему вдруг она к нам снизошла, какие обстоятельства этому сопутствовали? Навряд ли она страдала от одиночества. Может быть, решила приобщиться к нашему образу жизни, чтобы что-то для себя уяснить или понять. Мы терялись в догадках. Вскоре она сама дала нам ответ на все интересующие нас вопросы, но это случилось несколько позднее, а тогда мы даже не танцевали, просто сидели и мирно беседовали на всякие отвлеченные темы.

Именно тогда Анжелика поведала нам подлинную историю своего увольнения из Интуриста.

Дело в том, что наша принцесса однажды влюбилась в японского миллионера, который годился ей в дедушки, к тому же был ростом вдвое ниже ее, при этом имел взрослых внуков и вообще даже не подозревал о существовании нашей феи.

Он так и укатил к себе в Японию, не ведая, что явился причиной душевной драмы или, по крайней мере, большого скандала. Анжелика была застенчивой девушкой и, как пушкинская Татьяна, всего лишь написала своему предмету лирическое послание, которое, в отличие от письма Татьяны, до адресата не дошло, а было вовремя перехвачено соответствующими органами. Заинтригованные этой странной историей, мы рискнули уточнить подробности и детали. Анжелика отвечала просто и охотно.

— Что же тебе так в нем понравилось? — спрашивали мы.

— Он был хозяин… миллионер… — задумчиво отвечала она.

— Он делал тебе подарки?

— Нет, я видела его всего один раз на банкете…

— Ну и что, он был красивый, веселый, нарядный?

— Нет, он был старый и спал…

— То есть как? Спал на банкете?

— Да, произнес тост и заснул. Даже похрапывал. А в самом конце проснулся, произнес прощальный тост и ушел.

— А почему его никто не разбудил?

— Не посмели. Он был очень важный, перед ним все ходили на цыпочках и даже говорили шепотом.

— А сколько ему было лет?

— Семьдесят.

— И ты в него влюбилась?

— До полусмерти…

Бабы в недоумении разглядывали это диковинное создание. И только Ирма, внезапно оторвавшись от вязания, подняла свои глаза, похожие на студеные северные озера, и, глядя прямо на Анжелику, тихо заявила, что ее место в гареме.

Красавица внимательно на нее посмотрела, задумчиво потупилась, и такое несовременное, нездешнее у нее было лицо, что мне вдруг открылась ее подлинная суть и природа.

Да, она уродилась восточной женщиной. Ее восточная изнеженность, застенчивость, потаенность — все было создано для другой жизни, для гарема, где она проводила бы жизнь в томной неге, лени и беспечности, вдали от нескромных взглядов, пороков, страстей… Ей, как всякой драгоценной вещи, нужен был достойный властелин и хозяин. Ее нужно было украсть, полонить, запереть, спрятать. Нужны были жесткая сила и власть, чтобы сломить ее отчаянное биологическое сопротивление. Конечно, она бы вначале порыпалась, потрепыхалась в тоске и отчаянии, но потом бы неизбежно смирилась и была бы вполне счастлива в неволе.

От природы Анжелике была чужда свобода, свобода ее пугала. Тут, на свободе, ее подстерегали всякие ужасы и опасности, перед которыми она была беспомощна и беззащитна. Без клыков и когтей она не могла бороться и побеждать и поэтому не могла сама добывать себе пищу. Ей нужен был властелин и хозяин, который кормил бы ее из рук изысканными яствами, прятал от чужих похотливых взглядов. Я думаю, она и сама понимала всю меру собственной беспомощности перед мировой вселенской похотью, поэтому так пряталась и влюбилась в старика японца, увидев в нем достойного себя хозяина.

В нашей реальности Анжелике не было места, наша дикая угорелая свобода ужасала ее и калечила. Из прекрасной нимфы она постепенно превращалась в патологическую вырожденку, чудачку, калеку.

С тех пор Анжелика повадилась заходить к нам после рабочего дня и сидеть тихо в сторонке, присматриваясь и прислушиваясь к нашим разговорам. В ее пытливом взгляде сквозил какой-то немой вопрос, который она не решалась нам задать.

Постепенно мы привыкли к ее тихому присутствию и по-настоящему полюбили ее. Вот только странно, что одним своим появлением она почему-то провоцировала пьянку. Положим, и без нее мы никогда не отказывались от выпивонов. В тот юбилейный год пьянка приобрела какой-то вселенский, космический масштаб. На трезвенника косились подозрительно: поди знай, чем он там занимается в свободное от пьянки время, — может, что-то думает или соображает… Думать было не принято…

Анжелика почти никогда не отказывалась выпить вместе с нами, а порой даже сама приносила нам коньяк, бренди, джин, виски и другие незнакомые нам напитки, от которых мы особенно быстро балдели и тогда опять приставали к нашей красотке, срывали ее защитную маскировку. Если в помещении не было мужиков, она позволяла себя частично раздевать и разглядывать. Я думаю, ни один стриптиз не доставлял зрителям такого удовольствия. Мы балдели от ее красоты и радовались, как дети.

Человеческая красота для нашего неподготовленного восприятия была более наглядным образцом прекрасного, чем любое произведение искусства. Мы заранее ненавидели ту грубую скотину, которой суждено осквернить и разрушить это чудо природы. И тут, я думаю, мы изрядно поработали, чтобы отвратить нашу нимфу от представителей сильного пола и усугубить ее врожденную ненависть к этим парнокопытным. Но ей нужны были поддержка, участие и хоть такие поклонники и ценители ее природных дарований, как мы.

Помню, тогда выпал первый снег. Куда мы собрались ехать с Анжеликой, начисто забыла. Может быть, она хотела меня куда-то подвезти. Мы вышли из проходной и пересекли улицу по направлению к ее «жигулям». Все вокруг было белым, и даже наша невзрачная улочка вся осветилась и преобразилась. Было неожиданно пусто, и какая-то особая вкрадчивая тишина, казалось, опустилась на землю вместе со снегом.

Анжелика подошла к машине, открыла дверцу и уже занесла ногу, чтобы сесть за руль, но вдруг передумала. Она огляделась по сторонам, будто впервые тут находилась, глубоко, полной грудью вдохнула свежий воздух.

— Господи, как я ненавижу эти машины! — неожиданно воскликнула она и сорвала с лица свои громадные очки.

Я даже отшатнулась, так поразило меня это лицо, будто освещенное лунным сиянием. Холодным, голубоватым светом, как звезды, мерцали прекрасные глаза. Ошеломленная, я подумала, что в жизни Анжелики, кажется, что-то произошло; и еще, что теперь всю жизнь, как только выпадет первый снег, я буду вспоминать этот голубой взгляд; а главное — что пора бросать эту работу… Мысли, разом возникшие в моей голове, сквозняком прошли через сознание, оставив там полный вакуум. Будто меня не стало.

Мне привиделись вдруг высокие снежные горы, белизна которых слепила глаза. Над нами кружил орел, внизу, в долине, была жизнь. Мы остановились над пропастью, чтобы перевести дыхание, переглянулись и поняли друг друга. Мы знали, что перевал нам не одолеть.

— Машины нас погубят, — произнесла я, — спасение в нищете…

— Да, да, — готовно закивала она. — Я ненавижу все вокруг, особенно мужиков!..

Мы стояли над пропастью… Орел парил над нами. И я была не в силах отвести глаза от этого безнадежно прелестного лица. Неуместная, возмутительная красота этого лица внушала страх. Невольно мерещились какие-то трагедии и жуткие преступления.

— Надень очки, — попросила я, — ты обожжешь глаза.

— Нет, ты даже не представляешь, как я их всех ненавижу! — гневно воскликнула она. — Это ужасно, это просто ужасно!

От высоты у меня заложило уши, и голос ее доходил до меня будто издалека.

— Надень очки и не обращай внимания. Смотри вперед и не оглядывайся. Если их не замечать, то они отстанут. Главное — не останавливаться, главное — идти вперед своей дорогой…

— Своей дорогой? — капризно огрызнулась она. — Неужели мы идем своей дорогой? Нет, не моя это дорога, я не хочу по ней идти! Не хочу, не хочу! — Она отрицательно замотала головой и затопала ногами.

— Осторожно, — взмолилась я, — ты можешь оступиться. Не надо психовать. Ну сама подумай, что тебе могут сделать эти посторонние люди, ты ведь на своей высоте, ты недосягаема для них.

— Я не могу жить на такой высоте! Я задыхаюсь, замерзаю. Я не могу больше, не могу, не могу!

— Надень очки! Скорей надень очки, и мы пойдем дальше. Все будет хорошо, только надень очки, и пойдем дальше!

Анжелика молчала, и я обнаружила, что она плачет.

— Ты ничего не знаешь, — всхлипнула она, — ты даже не представляешь, какая дрянь и мерзость эти кобели…

Ну, положим, я себе прекрасно представляла, какая дрянь наши мужики, но дрянь эта была хлипкая, слабая и вообще-то безвредная. Но при виде ее отчаяния мне опять померещилась какая-то жуткая драма или шекспировская трагедия. Мне даже спрашивать не хотелось, я боялась узнать нечто чудовищное.

— Вчера я возненавидела своих родителей, — сказала она. — Отец, конечно, не виноват, он вообще ни в чем, кроме музыки, не разбирается. Это все мать, она подстроила. Эта стерва давно мечтает от меня избавиться. Сама всегда была блядью, вот и меня хочет видеть такой же.

— Господи, побойся Бога! — невольно вырвалось у меня.

Я пару раз видела мать Анжелики — более элегантного, утонченного создания мне встречать не приходилось. А говорила она таким тихим и мелодичным голоском, что все вокруг тут же переставали галдеть, затихали и прислушивались, будто это была красивая музыка. Назвать такую даму блядью не осмелился бы самый отпетый хулиган. Но то, что я услышала, превзошло все мои ожидания.

Родители Анжелики, обеспокоенные ее слишком затянувшимся девичеством, подыскали ей хорошую партию, какого-то психа-музыканта, тоже, разумеется, гения, только с нормальными сексуальными наклонностями. Было известно, что он предпочитает как раз девиц. Родители скрепя сердце вошли с ним в тайное соглашение, обещали хорошее приданое и так далее. Словом, музыкант начал ухаживать за нашей богиней по всем правилам хорошего тона. Он ходил к ним домой, обедал, целовал ручки, дарил цветы, говорил любезности, но все напрасно — наша красавица ничего не замечала… Тогда родители пошли дальше и договорились с женихом о более крутых мерах. Они ушли в гости, оставив нашу парочку наедине друг с другом. Когда они вернулись — весь дом был разворочен, посуда перебита, невеста валялась в истерике, а жених исчез из дома полуголый.

Я утешала Анжелику целый вечер. Мы провели его в ресторане. Но каково же было мое удивление, когда на другой день наша недотрога поведала эту чудовищную историю всему нашему коллективу. Выплыло множество пикантных подробностей и деталей. Как видно, Анжелика всерьез решила осрамить и разоблачить свою коварную мать и тем самым отомстить ей за надругательство и позор.

— Представляете, — гневно рассказывала Анжелика, — он напал на меня, как мужик, как зверь! От него так дурно пахло! Он мне поцарапал всю попу и порвал платье! Это так ужасно! Таких стрелять надо! Если бы у меня было оружие, я бы его застрелила! Нет, такого кошмара я больше не переживу! Набросился, как зверь! Я думала, он меня убьет или задушит! Нет, это просто какой-то сексуальный маньяк, его надо изолировать! Он опасен для общества!

Бабы кейфовали вовсю, сыпались провокационные вопросы, намеки, замечания. Юмора Анжелика не понимала, на вопросы отвечала с такой детской непосредственностью и откровенностью, что даже видавшие виды бабы и те смущались. Например, оказалось, что она никогда не видела фаллоса, а потому решила, что у ее жениха он слишком уродливый и отвратительный. Она брезгливо поведала нам, что он был похож на облезлую шею индюка и… шипел.

Хохотало не только наше бюро, хохотала вся типография.

Нельзя описать, с какой жадностью наши бабы набросились на эту жирную наживку, сколько участия, сочувствия вылили на Анжелику, с каким смаком обсасывали ее хрупкие косточки.

Месяца три наша Анжелика жила в образе падшего ангела или оскверненной Мадонны. Наши старались вовсю и в конце концов так ее раскрутили, что однажды на пьянке им удалось даже раздеть ее догола и вволю полюбоваться ее совершенными формами. Правда, этот стриптиз окончился весьма плачевно: бабы не выдержали и набросились на бедную нимфу. Каждой хотелось ее потрогать и потискать, образовалась куча мала, и Анжелику чуть не задавили.

Я присутствовала на этой вакханалии, но в момент стриптиза вышла из комнаты. Было душно, накурено, гремела музыка, все, в том числе и наша фея, были уже порядком на взводе. Когда богиня сняла комбинацию и оказалась в розовом бикини, нашим жадным взорам открылось ее божественное тело — мне стало не по себе, я решила глотнуть свежего воздуха и прийти в себя. В уборной я вымыла лицо и руки, вытерлась носовым платком, заново подкрасилась и, чтобы сосредоточиться, выкурила в тишине одну сигарету.

Я отсутствовала совсем недолго, но тут какой-то визг и топот привлекли мое внимание. Я поспешила на шум, распахнула дверь и остолбенела на пороге.

Совершенно голая Анжелика, как прекрасная нимфа, порхала вокруг стола, а наши обезумевшие бабы, как неуклюжие фавны, носились за ней следом, пытаясь поймать. Они были такие пьяные, что натыкались на стулья, падали, сбивая друг друга с ног, а легкая фея выскальзывала из их грубых лап и неслась прочь.

Зрелище потрясло меня своей непотребной античной красотой. Так прекрасна была вспугнутая нимфа в этом злачном вертепе, среди окурков и объедков, пустых бутылок и жутких рож, что я обо всем забыла и просто стояла и глазела на эту мифологическую охоту. Мне не верилось в реальность этого видения. Но тут какая-то пьяная кабаниха сбила меня с ног. Я больно ударилась головой и заорала. Но мой голос потонул в общем гомоне, и мне стало страшно. Я вдруг поняла, что у меня не хватит сил остановить эту взбесившуюся стихию.

Я видела Клавку, которая вдруг перехватила на лету прекрасное тело, заграбастала, смяла его своими громадными клешнями-ручищами и, прижав к груди, помчалась вокруг стола, спасая от остальных свою драгоценную добычу. Озверевшая свора быстро догнала похитительницу и набросилась на нее. Клавка отбивалась от них ногами, но, потеряв равновесие, рухнула на пол. Образовалась куча мала. Героическим усилием Клавке удалось выкинуть, выпихнуть из кучи бедную нимфу, и та в два прыжка оказалась возле меня…

И тут я догадалась выключить свет. Одновременно я схватила за руку Анжелику, выдернула ее в коридор, захлопнула дверь и закрыла ее на ключ, благо он торчал в замочной скважине.

Бледная Анжелика стояла передо мной и в тусклом свете сорокаваттки была так фантастически прекрасна, что я опять растерялась и не знала, что делать дальше. И в самом деле, что было делать, когда вся ее одежда осталась там, в комнате? Я сдернула с себя кофту и набросила на ее дрожащие плечи. От моего прикосновения она тихо ахнула, будто очнулась, и вдруг бросилась ко мне на шею.

— Спаси меня, спаси! — горячо шептала она, прижимаясь ко мне. — Они меня растерзают.

Ее смятение передалось мне, но я тоже потеряла голову. Мне казалось, повторяется какой-то давний навязчивый сон, будто это уже было, было… И вдруг я вспомнила тот первый снег и мой сон наяву: снежные горные вершины, селение внизу, блеск, свет и мое смятение перед ее красотой.

Во сне я часто бываю мужчиной и тогда люблю наших непутевых баб… Ее горячий шепот на моей щеке, ее лихорадочные объятия и ужас перед погоней… Я должна была спасти ее во что бы то ни стало. Но что делать?! На какое-то мгновение она перестала дрожать и оцепенела, замерла в моих объятиях, покорная, расслабленная. Мне казалось, она теряет сознание и тянет меня в пропасть…

Но тут какой-то грохот вернул меня к реальности. За дверью стучали и галдели наши озверелые бабы.

— Откройте! Откройте! Дверь сломаем! — трубил зычный Клавкин голос.

Анжелика опять задрожала, и ее горячий шепот ожег мою щеку:

— Не выпускай их! Они меня растерзают, убьют, изнасилуют!

Но я уже пришла в себя, я взяла ее, как ребенка, за руку и отвела в маленькую комнатку, где были свалены наши пальто. Я бережно опустила ее на эту кучу, заботливо прикрыла ее. Я умоляла ее посидеть тихо, пока я добуду одежду и усмирю негодяек. Она слушала меня молча и не отпускала мою руку. Глаза ее были неподвижны, она будто прислушивалась к чему-то страшному, дрожала, как загнанный зверек, и тихо всхлипывала. Но как только мне удалось освободить свою руку и я уже было направилась к дверям, она взвилась как пружина, бросилась мне на шею, опрокинула на кучу пальто и с хитростью и торжеством безумца заглянула мне в лицо. Была ли она пьяна, или смертельно перепугана, или не вполне нормальна, сказать не берусь — я плохо соображала в тот момент. Мне только показалось, что она хочет меня задушить, так крепко она сжимала мою шею. «Ну и пусть, пусть задушит», — почти восторженно пронеслось в голове. Сладкий ужас свободного падения захлестнул сознание — мы стремительно летели в пропасть.

Когда я очнулась и вырвалась от нее, она лежала совсем как мраморная, поверженная дикими варварами греческая статуя. Я прикрыла ее античную наготу грубым пальто и пошла усмирять взбесившихся баб.

— Хорошо, что мы не мужики, — комментировала потом события Клавка-Танк. — Мы запросто могли ее изнасиловать. Эта богинюшка прямо создана для коллективного изнасилования.

Бабы ужаснулись такой грубой откровенности. Им было стыдно своей необузданности, они уже постарались все забыть.

Но Анжелика, к моему удивлению, быстро справилась с потрясением и весьма легкомысленно на него отреагировала. С детской непосредственностью она демонстрировала нам синяки, которые наши бешеные дамы оставили на ее божественном теле, и лукаво смеялась при этом, словно подзадоривая нас.

Боюсь, что тогда уже она была не вполне нормальной, в ее сознании явно произошел какой-то сдвиг по фазе. Она стала регулярно посещать наши сабантуи, пила водку и откровенно кокетничала с Клавкой-Танк.

Косела Анжелика очень быстро. В пьяном виде была забавна, резвилась и шалила, как ребенок. Она вольно заигрывала с Клавкой-Танк, садилась ей на колени, обнимала кудлатую голову, тормошила ее и даже целовала. Удивительно было видеть, как наша матерая Клавка застенчиво краснеет и бледнеет от этих странных приставаний, но почему-то не сопротивляется, не прогоняет от себя Анжелику, а лишь явно робеет перед ней, трепещет, — сидит неподвижно и настороженно, как истукан, который боится спугнуть внезапно опустившуюся на него прекрасную птицу, а в конце концов, совершенно теряя голову от этих странных ласк, хватает в охапку свои вещи и поспешно покидает поле боя под звонкий Анжеликин хохот.

В форменную бестию превращалась на глазах наша фея. Мы уже и не рады были, что ее раскручивали. Тут уже попахивало явной патологией, явным совращением. Вот только непонятно было, кто кого совращает. Наши бабы, при всей их разнузданности, были ханжами и довольно строго соблюдали все внешние формы приличия. О лесбийской любви они и вовсе никогда не задумывались — это было за пределами их вкусов, как маслины, устрицы, улитки, лягушки и прочие сомнительные для них деликатесы, которые они и пробовать-то никогда бы не стали, а если бы и попробовали, то потом долго плевались бы в праведном гневе и с отвращением поносили извращенцев, которые лакомятся столь непотребными вещами.

Не берусь судить о мере сдвига самой Анжелики, но тогда она, по-моему, больше валяла дурака, ерничала, шокировала наших дур, а потом втайне потешалась над ними. Вот только Клавку ей бесспорно удалось приручить.

Клавка боготворила нашего падшего ангела, она трепетала перед ней, робела и постоянно следила за ней взглядом побитой собаки, которая боится пропустить любой каприз своего хозяина и терпеливо ждет знака, чтобы тут же со всех ног броситься выполнять его приказ.

Помню, однажды осенью был сильный ливень. Редкий случай осенней грозы. Мы теснились под навесом за проходной и с нетерпением ждали, когда же этот дождь поутихнет и мы после работы сможем добраться домой.

— Нет, это выше моих сил! — капризно воскликнула Анжелика. — Сколько можно тут торчать?! Клавочка, ангел мой, отнеси меня в машину! — И она подпрыгнула и повисла у Клавки на шее, как ребенок. А Клавка вдруг зычно заржала, подхватила фею на руки и, бултыхая по воде ножищами, понесла свою драгоценную ношу через улицу к машине. Они даже не оглянулись на наши вытянутые физиономии; казалось, они сразу же забыли не только про нас, но и вообще про весь род людской. Они весело и беззаботно хохотали. Только возле машины Клавка вдруг будто опомнилась, замешкалась и растерянно оглянулась, но Анжелика уже запихивала ее в машину, которая тут же фыркнула и укатила прочь.

Мы в замешательстве молчали.

Второй случай был еще более рискованный и откровенный. Он на многое открыл нам глаза.

На мартовские праздники у нас состоялась автобусная экскурсия в Псков. Анжелика отправилась с нами. Ехали мы очень долго, зачем-то заезжали в Нарву, поэтому прибыли в Псков поздно, усталые и разбитые.

Заказанные нам номера тем временем заняли другие туристы, и нас разместили в плохой гостинице, в общих номерах без удобств. Грязные и голодные, мы повалились на койки. Но тут наша принцесса вдруг распсиховалась. Она, видите ли, не привыкла ложиться спать голодной и немытой, к тому же забыла дома любимый дезодорант, и теперь ей повсюду воняло; к тому же на продукты питания, которые она взяла с собой в дорогу, кто-то сел и они превратились в кашу; в довершение всего возле рукомойника она обнаружила тараканов, а в собственной постели клопа. Тут с ней началась истерика. Она сидела посреди комнаты за столом и обливалась горючими слезами.

Клавка, которая всю дорогу прикладывалась к своей фляжке, храпела богатырским сном. Пришлось нам самим утешать и ублажать этого капризного ребенка. Мы терпеливо возились с нею полночи, увещевали, кормили таблетками, отпаивали чаем. Она же все плакала, уронив голову на стол, тихо и безутешно, и наотрез отказывалась ложиться в свою клопиную постель. Так и заснула — голова на столе. Мы уже хотели потушить свет, когда она вдруг поднялась и, как сомнамбула, пошатываясь пересекла комнату и залезла в Клавкину постель. Клавка во сне, будто по привычке, обняла ее, прижала к себе, поцеловала, и обе они погрузились в сон.

Наутро все мы встали несколько помятые и сконфуженные. Наш падший ангел продолжал спать в Клавкиной постели. Сама же Клавка встала раньше всех, сбегала за свежими булочками, достала где-то кипяток, заварила чай, и, пока мы просыпались, она сидела за чисто сервированным столом и пила чай, прихлебывая из блюдца громко и аппетитно.

— Что вы ежитесь-корежитесь? — громогласно затрубила она, когда мы собрались за чайным столом. — Да, я люблю Анжелику как собственного ребенка.

— Ты бы лучше собственных детей побольше любила, — хмуро огрызнулась Брошкина. Спросонья она была вялая, разбитая, едва ворочала языком и походила на болотную кикимору и на утопленницу одновременно.

Клавка свирепо нахмурилась.

— Ты мне моих детей в нос не тычь! — грозно закричала она. — Я своих детей рожала от всяких подонков и ублюдков, вот и выросли такие же идиоты, как их папочки.

— Думаешь, только папочки виноваты, а сама бы ты родила Анжелику? — косо усмехнулась Брошкина.

— Да, — согласилась Клавка, — Анжелику мне, пожалуй, не родить никогда в жизни. Анжелики вообще редко родятся.

Наша фея уже проснулась, но не вставала. Она нежилась в постели, с интересом прислушиваясь к странному разговору.

— Мамочка, мамулечка! — лукаво и томно произнесла она. — Дай мне чайку в постельку!

Клавка вздрогнула, словно от удара, и тут же испуганно засуетилась. Под нашими пристальными взглядами она аккуратно вымыла стакан и ложку, налила чай, положила рядом булочку, предварительно выбрав получше, понесла чай и поставила на стул рядом с постелью Анжелики. Та томно потянулась, потом быстро приподнялась, обхватила Клавкину шею руками, звонко поцеловала ее прямо в губы. Несколько сконфуженная, Клавка вернулась к столу и некоторое время молча пила чай.

— Я бы хотела иметь такую волшебную коробочку, — внезапно тихо сказала Клавка, — чтобы спрятать туда Анжелику и повсюду носить с собой.

— Есть такая сказка, — сказала Варька. — Кажется, это из «Тысячи и одной ночи». Там красавица из сундучка была сущим дьяволом и немало наделала гадостей, пока ее в сундучок не упрятали.

— Вроде нашей принцессы, — ехидно подключилась Нелли.

Клавка свирепо нахмурилась.

— Даже гадости у Анжелики волшебные, — отвечала она. — Не то что у тебя.

Тем временем Анжелика, попив чаю, выбралась наконец из постели и бродила по комнате в прозрачной ночной рубашке. Многие украдкой поглядывали на ее соблазнительные формы и вдруг с удивлением обнаружили, что наша мадонна значительно раздалась в талии.

— Анжелика, а ты случаем не беременна? — спросила Брошкина.

— Ты что несешь? — грозно зарычала Клавка. — Она же девица.

— А ты почем знаешь? — усмехнулась Брошкина. — Или проверяла?

Клавке пришлось замолчать, но остальные поддержали Брошкину. Живот у Анжелики округлился весьма наглядно.

— Да, да, я и сама уже замечала, — согласилась Анжелика, — ни одно платье уже не лезет. Не иначе как у меня рак или еще какая опухоль.

Осторожно и деликатно стали прощупывать почву, задавали наводящие вопросы, требовали, чтобы она показалась врачу. Анжелика на вопросы отвечала вполне откровенно, но врачу показаться наотрез отказалась.

— Нет, ты определенно беременна, — уверенно говорила Брошкина.

— Да уймись ты, хамка! — опять вспыхнула Клавка. — Говорят тебе, она ни с кем не спала.

— Разве что с тобой, — ехидно уточнила Нелли.

Клавка вскочила и запустила в нее стаканом. Нелли ловко увернулась.

Время показало, что Брошкина была права. Живот у Анжелики продолжал расти, и, уступая требованиям коллектива, она наконец согласилась показаться одной знакомой врачихе. Результат превзошел все наши ожидания. Это было непорочное зачатие. Анжелика была девушкой — редкий случай в медицине. Получалось, что тот незадачливый музыкант не сумел лишить ее невинности, но каким-то чудом оплодотворил. Делать аборт было слишком поздно.

Мы думали, что Анжелика не перенесет потрясения. Она наотрез отказывалась рожать, говорила, что терпеть не может детей и что скорей подохнет, чем родит, а если это случится, она тут же убьет ребенка или откажется от него.

Клавка ни на миг не упускала ее из виду, стерегла, как верный пес, и опекала, как нянька. Теперь Клавка уже даже не скрывала своей рабской влюбленности в это странное создание. Она безропотно сносила все дикие выходки, капризы и даже издевательства своего кумира и всерьез заявила, что если Анжелика откажется от ребенка, она усыновит его.

Когда Анжелика ушла в декретный отпуск, Клавка и вовсе потеряла голову.

За два месяца Клавка одна отремонтировала ее комнату, закупила приданое для младенца. Я думаю, ни о ком в жизни она так не заботилась.

Потом у Анжелики обнаружилась резус-отрицательная кровь, и ее положили в больницу. Клавка страдала так, будто ее фее угрожает смертельная опасность, и нанялась по совместительству ночной нянечкой в больницу, где лежала Анжелика.

О родах и дальнейших событиях мы узнали потом со слов Клавки, потому что Анжелика к нам больше не вернулась.

Напрасно мы надеялись, что роды образумят и утихомирят нашу нимфу. Этого не произошло. Родив прелестного мальчика, она отказалась его кормить. Когда ей показали ребенка при выписке, она потеряла сознание от отвращения. Дома у нее начался послеродовый психоз, и врачи, опасаясь за ее жизнь, посоветовали родителям хотя бы на время разлучить ее с ребенком. Анжелику отправили к родственникам в Грузию, и больше она ребенка не видела.

Со временем дед и бабка усыновили внука, а сама Анжелика, чтобы окончательно избавиться от последствий этой кошмарной истории, занялась вопросом восстановления своей невинности.

Наши бывалые бабы никогда о подобном не слышали, удивлялись и не верили, что такое возможно. Но операция состоялась, наша принцесса обрела свое девичество. Эти события, разумеется, взбаламутили все наше блядовитое женское население — мы кипели, бурлили и клокотали. Это же надо такому случиться, чтобы в нашей вонючей шарашке произошел случай непорочного зачатия! Но мало того — еще эта заштопанная невинность! Вы можете себе представить? Мы лично не могли. Мы давно изучили нашу мадонну и привыкли не удивляться ее странностям — ничего особо нормального никто от нее не ждал, но чтобы такое!.. Нет, это уже было нечто запредельное…

Мне хорошо запомнился этот очередной Женский день — уж больно был склочный и бурный. Все мы, обсуждая подвиги нашей мадонны, переругались вусмерть. Клавка так надралась, что лила крокодиловы слезы на плече не менее пьяной Брошкиной, громогласно оплакивая свою утраченную любовь.

— Ничего вы не понимаете! — трубила она сквозь слезы. — Ничего у вас нет святого! Я носила ее на руках, как ребенка! Я укачивала ее на коленях! Я так ее любила, что готова была отдать за нее жизнь. Она же выгнала меня, как собаку!

— Но что это было? — допытывались любознательные бабы.

— А я почем знаю, что это было и как это называется, — рыдала Клавка. — Да мне насрать, как вы это назовете и что подумаете. Я любила ее, как никого в жизни. Пойду сейчас, лягу у ее дверей и буду лежать, пока она меня не впустит. Лучше подохнуть, как собаке, у ее порога, чем жить без нее…

Мы с трудом удержали Клавку от исполнения задуманного. Она билась у нас в руках, пока окончательно не напилась.

Тогда, по пьянке, мне показалось, я понимаю Клавку. Когда выпал первый снег и Анжелика разговаривала со мной и глядела на меня своими голубыми глазами, я тоже была околдована ее небесной красотой и мне хотелось ее украсть и спрятать; и потом, когда я ее спасала… Может быть, я даже завидовала Клавке, которой довелось носить такую прелесть на руках, обнимать это сонное, покорное, живое чудо.

Нет, я определенно начинаю заговариваться. Таким тонкостям не место в нашей суровой реальности. Хорошо это или плохо, я не знаю, потому что здоровым наше общество все равно не назовешь. Все мы развращены до патологии, но больны более грубыми и похабными болезнями: алкоголизмом, ленью, ложью, разгильдяйством, хулиганством. Наши вкусы грубы и низменны. Нам бы рюмку водки, хвост селедки да на третье партнера попроще.

— Но что же это было, что же было? — озадаченно вопрошали бабы.

Они привыкли, что все явления жизни понятны им и доступны, будто коммунальная кухня. Это явление не укладывалось в их сознании.

— Нет, что там говорить — Анжелика безумна, — единодушно решило общественное мнение и на том успокоилось.

Я лично никогда не считала нашу мадонну сумасшедшей. Ну патологический эгоизм и фригидность, но поди ж знай, где у нас нормы в этих вопросах. Мне всегда казалось, что Анжелика просто морочила нам голову. Не хотела жить, как все мы, вот и придуривалась. Однажды, когда мы с ней ужинали в ресторане, я нарочно завела разговор про Японию, про их нравы и обычаи. Анжелика живо поддержала тему и обнаружила незаурядные познания в этом вопросе. В частности, о культуре любви Анжелика рассуждала весьма здраво, рассказывала о сексуальном воспитании японских девочек.

— Ты хотела бы жить в Японии? — спросила я.

Она задумалась.

— Мне уже поздно, — печально сказала она. — Какая из меня японка? А вот маленькая я мечтала…

— Ты мечтала о японской любви?

— И о любви тоже, — сказала она. — Там все регламентировано, там в этом деле порядок, хочешь не хочешь — придется этим заниматься. А с кем попало и где попало — нет, увольте. Я вам не шавка подзаборная, я породистая сука.

Я передала этот разговор нашим бабам, заявив, что, на мой взгляд, Анжелика вполне нормальна.

— Ну а ребенок? Как можно отречься от собственного ребенка? — возражали они.

— Тут определенный биологический сдвиг, — согласилась я. — Отсутствие чувства материнства как результат бесполого воспитания, без школы чувств, без культуры чувств. Ее бы показать хорошему сексологу.

Бабы возбужденно загалдели, каждый знал немало подобных историй.

Но тут подала голос тихая машинистка.

— О чем вы? — спросила она, не отрывая глаз от вязания. — О какой норме идет речь? Где вы видели эту норму? Разве нормально платить матери-одиночке пять рублей в месяц? Норма — не иметь оплаченный отпуск даже на период кормления грудью? Норма — эти ядовитые детские учреждения, где травят малышей? Норма — оставлять ребенка с семи лет одного на целый день? А зловонные абортарии и больницы?.. Анжелика — обыкновенный монстр, наша реальность их порождает в изобилии. Она ничуть не более странна, чем все мы, вместе взятые. Все мы тут монстры и калеки…

Прямая Выгода

Нелли Колесникова, по кличке Прямая Выгода, была пассией директора типографии и, наверное, поэтому присвоила себе право осуществлять в нашей шарашке морально-этический надзор, то есть бдительно следить за внешним видом и моральным обликом своих товарок.

Господи, сколько она делала замечаний! Окинет тебя придирчивым взглядом и всегда найдет изъяны и неполадки в прическе, одежде, обуви. А также манера держаться, голос, тон, смех — все ее не устраивает. Зудит целый день, будто классная дама в институте благородных девиц. Новички прямо трепетали перед ней.

Пожалуй, от природы она была самая смазливая из трех богинь. Белокурая и вальяжная, с пышными формами и следами былой красоты на увядающем лице, она знала себе цену и с настырностью бандерши пыталась навязать окружающим свои представления об элегантности, о достоинстве и красоте. Она вполне искренне почитала себя законодательницей мод почти светской львицей, поэтому с брезгливой снисходительной усмешкой и презрительным пожатием плеч категорически отвергала чужие формы и нормы жизни.

В молодости Нелли шел голубой цвет, и до самого конца своей безалаберной жизни она придерживалась голубых тонов.

Вот сидит она во главе стола по левую руку от Клавки. На ней кофточка — прозрачная, васильковая, юбочка цвета морской волны, бирюзовые туфли, небесно-голубой шарфик с люрексом, на шее бусы — подделка под лунный камень, на руках зачем-то голубые нейлоновые перчатки, и даже красивые белокурые волосы подкрашены синькой. Даже сапоги и зимнее пальто у Нелли василькового цвета.

А когда однажды у нас состоялась вылазка в лес по грибы и Нелли, верная себе, явилась в лес в вылинявших блекло-голубых тонах, она выглядела зловеще, как деревенская безумная побирушка.

— Больше всего в жизни я люблю хрусталь и хорошее белье, — важно изрекает законодательница мод. — Как вы не понимаете, покупать дорогие вещи — это прямая же выгода. Дешево — гнило, дорого — мило…

Я вижу, как пара наших интеллектуалок застенчиво потупилась, и знаю, что смутила их отнюдь не откровенная пошлость этой расхожей фразы, а то, что каждая из нас могла сказать нечто подобное.

Комментирую сказанное. Хрусталь — это такие дутые, пузатые стеклянные вазы, грубые и очень дорогие. Служат для украшения сервантов, являются показателем нашего благосостояния.

Хорошее белье — это нейлоновые и капроновые кружевные гарнитуры ядовитых оттенков — от фиолетового до бордового. От этой колючей дряни летят искры, она раздирает кожу и кусается.

Подобная капроновая мочалка обходится Нелли почти в месячный заработок, но она довольна ценой. Она приобрела вещь и восторженно демонстрирует ее нам, задирая платье и оголяя синюшные венозные ноги в рваном капроне.

На очередном медосмотре Нелли с пренебрежением окинет взором вашу трикотажную маечку и будет чувствовать себя королевой. Да, ее «хорошее» белье обошлось ей недешево, но она любит такое и, слава богу, еще может его себе позволить.

Хрустальные вазы Нелли дарит сама себе по большим праздникам, а потом беззастенчиво врет, что подарок был от очередного поклонника.

Нелли, пожалуй, единственная баба в нашей шарашке, которой я брезговала. Нет, она не была грязнулей и неряхой, напротив, больше всех пеклась о чистоте и порядке в местах общественного пользования. Именно она бдительно следила за унитазом, точно зная, кто там напачкал, и устраивала на эту тему долгие горячие дебаты. Нелли была даже по-своему чистоплюйкой, но… Ох уж эта чистоплотность коммуналок!

Если вам дают комнату в коммуналке, выбирайте квартиру самую безалаберную и запущенную — там вы сможете жить спокойно. Но если квартира сияет чистотой, кухня, полы и коридор надраены, на газовых плитах и столах нет ничего лишнего — никаких кастрюль, чайников и продуктов, — значит, в этой квартире вас сведут с ума, сживут со света. Эту заповедь не я придумала, это — народная мудрость.

Нелли принадлежала именно к тем ревностным блюстителям порядка, которые все свое свободное время проводят в бытовых заботах и хлопотах. Всю субботу они стирают белье, трут его на досках, кипятят в щелоке, полощут в ваннах, чтобы потом хвастаться друг перед другом его белизной, не замечая при этом, что квартира пропахла прачечной, а сами они пропитаны щелоком и потом.

Затем все вместе пекут пироги с капустой и мясом в таком количестве, что потом целый коллектив не может съесть за неделю. Готовят они вообще бездарно, жирно и невкусно. Еда их имеет какие-то невероятные привкусы, от нее потом изжога и несварение желудка.

Все их жизненные интересы сосредоточены на этих бесконечных коммунальных хлопотах и баталиях, они яростно хапают все подряд и тянут к себе домой, обсуждают с соседками способы стирки и приготовления пищи и презрительно осуждают другой образ жизни. Ненавидят людей, которые отдают белье в прачечную и не пекут по субботам пироги.

Да, в таких образцовых коммуналках чистота, но эта чистота воняет склокой, унижением, хамством и лакейством.

Нелли Колесникова родилась и выросла в том же мрачном доме на Обводном канале, что и Брошкина с Клавкой-Танк.

Мать Нелли, потомственная проститутка, после революции перевоспиталась и вышла замуж за разнорабочего. Она родила своему потомственному алкашу двоих пригожих дочерей, каждой из которых дала высшее образование, чем очень гордилась до конца своей трудовой жизни. Правда, старшей из дочерей, Нонне, образование дала не она и даже не наше просвещенное государство. Это была фантастическая история, и Нелли любила ее рассказывать.

Если наша Нелли была всегда прилежной и послушной девочкой, хорошо училась и помогала матери по хозяйству, то ее сестра Нонна, казалось, от рождения задалась целью стать только профессиональной проституткой. Еще в младенчестве ее с позором выгнали из детсада, где она активно развращала детей.

Обнаружилось это летом на даче. В конце сезона нянечка детсада с ужасом заметила, что вверенные ей малютки по ночам предпочитают спать попарно. Нянечка донесла воспитателям, которые, убедившись в правоте ее показаний и боясь скандала, так перетрусили, что некоторое время даже скрывали эту информацию от своей начальницы. Лето было на исходе, в городе дети будут спать дома, никто ничего не узнает. Но, к сожалению, девочек в старшей группе было больше, чем мальчиков. К концу лета образовались стабильные парочки, которые предпочитали спать только друг с другом. Таким образом, несколько дурнушек остались без мальчиков и в горе пожаловались своим родителям. Одна мамаша оказалась инструктором РОНО, и разразился грандиозный скандал. Воспитателей, разумеется, тут же уволили, а детей затаскали по врачам и психиатрам. Именно психиатры открыли очаг порчи и указали на Нонну.

— А что такого? — искренне удивилась она. — Все так делают.

Ее положили в больницу на обследование и предложили отдать в детский сад для дефективных детей. Но мать пожалела девочку и взяла домой, на поруки. Дома она лупила Нонну чем попало, запирала ее, оставляла без обеда, прятала одежду, но, как известно, запретный плод сладок. Забитая и затравленная, Нонна постепенно превращалась в полную идиотку, но своих дурных наклонностей не забывала и, как только ей представлялся случай, занималась любовью с кем попало и где попало.

Однако к школьному возрасту Нонна научилась более тщательно скрывать свою врожденную порочность и попадалась уже не так часто.

Училась она очень плохо, по два года сидела в каждом классе. В седьмом еще не знала таблицы умножения, а было ей тогда уже шестнадцать лет. Под большим секретом она призналась своей сестре Нелли, что спала уже со всеми мальчиками в классе. Нелли донесла матери, и та забрала дочь из школы и устроила ее в строительное ПТУ. Но даже там учителя приходили в отчаяние от ее тупости: Нонна была не в силах выучиться даже на маляра.

Исчезала она из дома постоянно, поэтому, когда пропала в очередной раз и отсутствовала почти две недели, никто особо не волновался.

На сей раз ее нашла милиция — в номере у шведа-специалиста, который строил у нас гостиницу. Нонне угрожала высылка из города, но тут вступился этот швед и отбил ее от милиции. Он заявил, что любит Нонну и намерен на ней жениться. Его отговаривали и увещевали, но он женился и увез ее к себе на родину.

И тут началась та странная метаморфоза, ради которой я и рассказываю эту историю. Наша потомственная проститутка Нонна там в Швеции начала вдруг бешено учиться. Окончила школу, затем университет и даже аспирантуру. Теперь она там чуть ли не главный специалист по русскому языку и литературе — профессор. У Нонны трое прекрасных детей, и родственники мужа боготворят ее. Она шлет своей мамочке и сестре ценные подарки, а те гордятся Нонной и зовут ее в гости. Но она не приезжает и в свою очередь родню к себе не приглашает.

А недавно мне сказали, что Нонна стала писать сказки для детей дошкольного возраста.

Нелли, в отличие от своей блядовитой сестры, росла примерной, послушной девочкой и всегда хорошо училась. По окончании школы она поступила в ЛИСИ и успешно окончила его, приобретя диплом инженера портовых сооружений.

Трудно себе представить, чтобы Нелли когда-либо была высокоморальной особой, однако к своей невинности относилась весьма бережно, как видно считая ее своим основным достоянием. Словом, в отличие от сестры она блюла себя, знала себе цену и боялась продешевить.

Замуж она вышла на последнем курсе за пожилого прораба-миллионера и получила от жениха в подарок несколько золотых колец, золотой кулон и браслет. Через полгода мужа посадили на десять лет за крупные хищения. Нелли не жалела о нем, она не успела к нему привязаться и, по ее словам, не чувствовала ничего, кроме отвращения. Кое-что из накоплений мужа удалось спасти от конфискации, и, оставшись соломенной вдовой, Нелли с чистой совестью ударилась в загул.

Гулять-то она гуляла, но в то же время зорко озиралась по сторонам в поисках очередной партии: хотела на этот раз выбрать себе мужа наверняка — солидного, с положением, не слишком старого и не слишком требовательного. Она знала, чего хочет от жизни.

Но тут ее подвела любовь. Слишком долго она насиловала свою женскую природу. Нелли без памяти влюбилась в студента театрального института, у которого к тому же были богатые предки и собственная машина. Тут уж ей пришлось побегать, похлопотать, пришлось убрать с дороги несколько его подружек.

Она срочно забеременела, явочным порядком втерлась к парню в дом и там поселилась. В конце концов он с ней расписался, после чего Нелли преспокойно сделала аборт и с тех пор не может иметь детей.

Причиной их развода было то, что Нелли наотрез отказалась готовить обеды и стирать мужу белье. К моменту развода она вообще разочаровалась в браке и не могла понять, зачем люди выходят замуж, когда можно жить свободно, ни о ком не заботиться и ничем себя не утруждать.

И теперь, через двадцать лет, Нелли так и не уразумела для себя, почему это она должна жарить кому-то котлеты или стирать носки. Казалось бы, о чем разговор, ты все равно готовишь, стираешь и драишь, так почему не делать этого для мужика, тем более любимого? Нет, нельзя. Тем более — для любимого. Любовь — выше этого, любовь — сплошное парение, трепетание и благоухание. А уж коли ее обделили этим святым и чистым предметом переживания, то оставалась одна ненависть, врожденная блядская ненависть к мужику: ты меня потребляешь — я тебя ненавижу.

— Тоже мне, нашелся барин! Будто сам себе не мог котлеты пожарить! — возмущалась она. — Надо мне больно за кем-то подштанники стирать! Когда мне приспичит, я себе мужика всегда найду.

Она действительно находила себе мужиков в неограниченном количестве, никому не стирала и не готовила, а лишь торговалась с ними и качала права.

Нет, она не была вымогательницей и профессиональной проституткой; если бы кто-то ее так назвал — выцарапала бы глаза. Она жила на зарплату в своей коммуналке и считала себя потомственной ленинградской интеллигенткой. Проституток она презирала. Но когда ей нужен был мужик, она ходила на танцы в Дом офицеров и клеила там бравого вояку, который покупал ей конфеты и шампанское, которые Нелли обожала. Денег с вояки она не брала, но подарки даже требовала, особенно если связь длилась уже больше месяца и поклонник начинал ее утомлять. Она по-прежнему блюла себя, берегла свои силы и возможности, то есть была до крайности расчетлива в своих энергетических ресурсах, боялась передать лишнего и продешевить в любви.

Несколько раз она приводила своих хахалей к нам на праздники, и это было ужасно. Весь вечер Нелли выясняла отношения.

Положим, просят сходить за пивом или за хлебом. Нелли утруждать себя не привыкла, поэтому она нервно толкает локтем своего хахаля. Но тот считает, что и так принес больше чем достаточно. Две бутылки водки за сомнительное удовольствие провести вечер в нашем обществе — нет, он решительно не желает больше раскошеливаться. Надутые, красные и злые, они сидят сбоку от стола, вроде бы вместе со всеми и в то же время особняком, и ругаются весь вечер. Нелли упрекает хахаля в скупости, он же тупо и уныло лакает свою водку и в знак протеста принципиально не закусывает. Так и грызутся, пока его терпение не иссякает, и Нелли получает законную затрещину. Потом хахаля выдворяют, а Нелли остается рыдать на плече у своей подруги Брошкиной.

Это явление бесплатной проституции — типичное для нашей реальности.

Нелли не брала денег от клиентов, потому что не только не считала себя проституткой, но благодаря своему диплому жила в образе потомственной ленинградской интеллигентки. Ведь за деньги надо было бы считаться с клиентом и угождать ему, а этого как раз дипломированные бесплатные бляди совершенно не могут себе позволить — свои добрые чувства и эмоции они берегут пуще денег. Так их воспитали, а может, так позднее замордовали, что они никогда не идут на самые элементарные человеческие отношения, лишь на грубо-постельные; но и там, я думаю, никогда не скажут нежного слова — не передадут. Они всегда должны иметь право выставить человека за дверь в любое время дня и ночи, иметь право обхамить его, высмеять и расколоть. Только тогда они чувствуют себя в этом мире уверенно и гармонично.

И если даже в руки Нелли пёрла «прямая выгода», она долго сомневалась, нужна ли ей эта выгода, и та, как правило, уплывала из рук.

Допустим, один из ее хахалей предлагал ей свою помощь по хозяйству, в смысле ремонта или оборудования ванной комнаты. Нелли сомневалась: а что он за это потребует? Не продешевить бы. Она спала с этим мужиком, казалось бы, он ей обязан? Да, обязан — она признавала это и могла взять подношение вином и прочей дрянью, но сама в свою очередь не хотела быть ему обязанной. Не хотела расплачиваться за его помощь своей благодарностью — человеческой заботой и участием. За столь гнусные и мелочные счеты с жизнью та не щадила Нелли и щедро отпускала ей подзатыльники и оплеухи. Но она мужественно сносила удары судьбы — неуязвимая и неприступная, как железобетонная конструкция.

Мне кажется, что погубил Нелли в основном ее диплом. Инженер по железобетонным конструкциям, — и как только ее угораздило выбрать такую профессию? Ну что может быть абсурднее: пухленькая, аппетитная дамочка и вдруг — инженер по железобетонным конструкциям! Было от чего потерять голову. Этот злополучный диплом сбил ее с толку безнадежно и окончательно, был камнем на шее утопающей и тянул ее на дно. Она была продажной по всем своим природным данным: смазливости, бездуховности, беспринципности, аморальности и прижимистости. Из нее могла бы получиться шикарная дорогая проститутка. Но диплом спутал все карты, именно этот проклятый диплом лишил Нелли права выбора, лишил возможности диктовать мужикам свои условия и требовать свои законные деньги, которые она любила и ценила больше всего в жизни.

— Денежка, — ласково говорила она. — Нам денежку подкинули. — Это про зарплату.

Денежка у Нелли водилась еще со времен ее первого мужа. Особо близким и посвященным она могла дать в долг. У своих подруг за неотдачу долгов она, случалось, изымала какую-либо понравившуюся ей вещь.

— Денежка сильна, — говорила Нелли. — Денежка все может.

Однажды единственный ее близкий родственник, кажется дядя, разбился в автомобильной катастрофе, оставив сиротами двоих детей. Нелли оповестили об этой трагедии по телефону, от которого она отвалилась бледная, помертвевшая от горя. Ей накапали валерьянки.

— Господи, а как же теперь наша денежка? — прошептала она, приходя в себя. Дядя был у нее в долгу.

Свою денежку Нелли вынуждена была зарабатывать мучительным и неблагодарным трудом. Оформленная у нас на должность чертежника-шрифтовика, она на самом деле была простой копировальщицей. Она переводила на кальку всевозможные мелкие схемы, чертежи и графики — работа крайне кропотливая и трудоемкая. Чтобы заработать, Нелли приходилось брать работу на дом.

Роман Нелли с директором типографии Натаном начался задолго до моего поступления на эту работу и трагически завершился уже после моего ухода.

Этот служебный роман протекал у всех на глазах, демонстративно до неприличия. В общественной столовой парочка всегда сидела за одним столиком. Кокетничая и хихикая, они исподтишка издевались над сослуживцами. В культпоходах шагали особняком, под ручку. Старый повеса только Нелли подавал пальто, и та, в благодарность, тоже проявляла заботу, то есть кормила его монпансье из заветной коробочки. Возьмет конфетку двумя пальчиками и кладет, как птенцу, в начальственный ротик, и оба при этом гнусно хихикают.

На наших праздниках старый маразматик сидел рядом с Нелли, а в подпитии смачно хлопал ее по заду, и она краснела от удовольствия и в деликатной форме делала ему замечание. Но стоило ему засмотреться на какую-то другую особу, Нелли мрачнела, дулась и отворачивалась от него, — словом, повсюду и везде они как могли афишировали свои взаимоотношения.

По моему глубокому убеждению, на самом деле там не было никакого романа. Просто так получилось, — может быть, случайно сложилось такое общественное мнение, и оно было на руку обоим: Нелли придавало престижности среди сослуживцев, старому маразматику — потенции, которой он наверняка давно лишился.

И никакой другой выгоды от этого служебного романа Нелли никогда и не имела. Старый повеса принципиально не повышал зарплату своей пассии, даже не дал ей квартиру. Нелли любила хвастаться, что ее покровитель ни разу не подарил ей даже пары чулок, — вот, мол, какая чистая и бескорыстная у них любовь.

Вообще-то Нелли не могла иметь особых иллюзий насчет морального облика своего покровителя, она прекрасно знала, что тот не раз продавал ее и закладывал. На его измены она смотрела сквозь пальцы, снисходительно, как всесильная фаворитка, но порой прибегала к решительным мерам.

Помню, как Нелли избавилась от одной своей соперницы. Эта случайно приблудшая девица проработала у нас совсем недолго, потому что с самого начала старый повеса положил на нее глаз, а Нелли тут же учуяла этот факт и пресекла интригу в самом разгаре.

Недолго думая Нелли как-то вечером ворвалась в кабинет директора и, застав там свою соперницу, устроила ей грандиозный скандал с мордобоем. Директор с перепугу бежал, а несчастная жертва долго каялась и оправдывалась перед Нелли. По ее словам получалось, что она вовсе не претендовала на директора, просто ее вынудили и заставили, потому что она все время опаздывала на службу, а директор ловил ее и прорабатывал. Однажды он поставил ультиматум, и ей ничего не оставалось, как покориться его похотливым требованиям. Правда, из этого ничего не вышло, потому что директор оказался полным импотентом и только напрасно ее измучил. Поэтому она рада вернуть его Нелли, но та, шокированная, потребовала от соперницы немедленного увольнения. Девчонка согласилась, но перед уходом предала огласке всю эту гнусную историю.

К сорока годам Нелли заработала туберкулез и подолгу стала пропадать в больницах и санаториях. Раздалась там на казенных харчах, раздобрела, даже похорошела, но что-то в ней сместилось, подтаяло, поплыло, как грязный ленинградский снег. Железобетонное ядро ее организма стало понемногу расщепляться, отравляя окружающую среду ядовитыми выбросами злобных истерик, слез и соплей. Однако к своему драгоценному организму она стала относиться с трепетной заботой, как к младенцу. Всю жизнь она экономила на жратве, заглатывала впопыхах какой-нибудь частик в томате, зато теперь, наученная горьким опытом, она с головой ушла в проблемы питания. То и дело можно было слышать: «Мне этого нельзя!» или «Мой организм нуждается в этом…» — и она с важным, глубокомысленным видом чистила апельсины и поглощала втихаря изюм, курагу и чернослив. Почему-то сухофрукты она считала особенно полезными для своего организма. Курить, однако, не бросала и пить тоже, благо вино ей обходилось даром и врачи не возражали против выпивки. Будто бы они не знали, какую грязную дрянь здесь пьют вместо вина!

— Какая дрянь? — возмущалась Нелли. — Ты посмотри, что тут написано: приготовлено из лучших сортов винограда! — Она сует мне в нос литровую бутыль молдавской бормотухи. — Нет, ты только попробуй!

Я пробую. Большей гадости свет не видал.

— До чего же лживое государство! — невольно вырывается у меня. — Прямо болезнь какая-то — называть черное белым и наоборот, даже если в этом нет никакой прямой выгоды. Ведь даже по цене видно, что вино — дрянь.

— Ну знаешь, это смотря на чей вкус, о вкусах не спорят, — обиженно возражает Нелли.

— Конечно, не спорят, — соглашаюсь я. — Особенно если никакого вкуса нет в помине.

Да, о вкусах с Нелли спорить бесполезно. Она загоняла красивые шмотки, присланные ей из Швеции, и на те же деньги покупала голубой кримплен с люрексом и шила себе костюмчик, который почему-то не сходился на пузе.

— Да по твоему ли размеру его шили? — удивлялись бабы.

— Я два раза на примерке была, — отвечала Нелли. — Маловат? Но я к лету похудею, это я раздалась в больнице.

И она натягивала свой голубой костюмчик и бежала на танцы в Дом офицеров. Там все в таких костюмчиках. А платье «сафари», которое сейчас в моде, она за бесценок уступила Аллочке-Щучке: нет, мы такие не носим, за такое нас засмеют — это ведь хуже ночной рубашки.

И вот стоит она там, возле плохо освещенного подъезда Дома офицеров, жмется от холода и смущения, ждет, чтобы хоть какой захудалый вояка ее туда провел, то есть купил бы ей билет за ее же деньги. Стоит в своем голубеньком пальтишке, с голубеньким шарфиком на пышной прическе, в голубеньких туфельках и сама вся голубенькая от холода; стоит, жмется на туберкулезном сквозняке, чтобы потом, когда проведут, так же чинно стоять возле стенки в танцевальном зале, в толпе таких же никчемных, убогих мымр, и ждать, чтобы хоть кто-то пригласил на танец…

Наконец ее приглашают; она оживляется, грубо и жалко кокетничает, раскалывает на пол-литра… А если учесть, что сбежала наша нимфа в этот храм свиданий из туберкулезной больницы, где валяется уже полгода, то…

Нет, не могу! Сил нет копаться в этом дерьме. И как только дошла до жизни такой эта от природы красивая, неглупая, дипломированная женщина?

Ни разу я не видела, чтобы Нелли порадовала какая-либо еда или зрелище. Она всегда сомневалась, будучи не в силах выбрать подходящую реакцию, и неопределенно пожимала плечами. Все предметы обихода, подарки и покупки ее были бездарны, нелепы и невыгодны. Казалось, она приобретала вещи в каком-то трансе, панике и всегда расстраивалась при этом. И точно так же реакции на анекдот, на человека, на подлость у нее были неопределенны, пошлы и бездарны. Казалось, у нее не осталось никаких естественных эмоций. Заходим, бывало, с получки в кафе съесть пирожное. Нелли долго выбирает, сомневается, какие брать и сколько, добавить ли к кофе коньяк или не надо, нервничает и что-то про себя вычисляет. В конце концов берет за те же деньги что-то совсем несъедобное, расстраивается, завистливо поглядывает в тарелки соседей и остается крайне удрученной плохо проведенным вечером. И все это — даже не от скупости, а от какой-то врожденной убогости, бездарности и затравленности.

Бедная Нелли не могла выбрать, а если выбирала, то подсознательно брала самое худшее, потому что у нее не было права выбора. У нее не было права выбора, потому что изначально не было никакой точки отсчета, никакой шкалы ценностей, где добро и зло размещаются на разных координатах. Нелли была лишена этого от рождения, она не сбилась с пути, она изначально не имела его и не знала направления. Она жила в хаотичном мире и, как молекула в хаосе пылинок или пылинка в хаосе молекул (всегда не знаю, кому отдать предпочтение), беспомощно барахталась в бушующем море хаоса. Хаотичны были ее поступки, мысли, чувства, ей не за что было ухватиться, не на кого рассчитывать. Никто так и не поддержал ее, не вытащил на свет. Она была обречена барахтаться и тонуть. Гибель ее была неизбежна.

Поражала какая-то унылая, душераздирающая никчемность всех ее реакций, жестов и поступков. Проведя вечер в обществе Нелли, хотелось надраться и завыть, круша все вокруг от тоски и отчаяния. Делалось стыдно за себя и свою прожитую жизнь. Рядом с Нелли гибло все чистое и живое, одним своим присутствием она дискредитировала все человеческие понятия и представления. Все, к чему она прикасалась, тут же обращалось в пародию, фарс, пошлость. Если она говорила о любви, становилось стыдно за собственные увлечения, если о мужиках — становились противны все мужчины.

Смешно, но именно она очень гордилась своим питерским происхождением: «Понаехали тут всякие», — презрительно поджав губы, шипела она в спину прохожему, и становилось стыдно за свое городское происхождение.

На Нелли ни в чем нельзя было положиться, нельзя было верить ни одному ее слову, потому что она не имела ни малейшего представления о честности и порядочности. Она не знала правды в лицо и даже под расстрелом, для себя лично, не могла бы отличить правду от лжи.

Когда у Нелли обнаружили туберкулез, ее покровитель — директор типографии — так перебздел, что даже перестал с ней здороваться. Пока Нелли была в больнице, он даже пытался избавиться от нее, то есть уволить. Но это по нашим законам оказалось делом практически невозможным. Туберкулез по традиции охраняется у нас в стране очень бдительно: таким уважением не пользуется больше ни одно заболевание. Нелли отстояли.

Однако при распределении очередной жилплощади директор провалил Неллину кандидатуру. Мы скрыли от нее это подлое предательство ее покровителя, а квартиру, ввиду туберкулеза, ей дало государство. Правда, Нелли этому факту совсем не обрадовалась и не хотела покидать свой мрачный дом, пока ее к этому не принудили соседи. Но и перебравшись в район новостроек, опять же на улицу Веры-Надежды-Любви, она не прижилась там и почти все время околачивалась у матери на старой квартире. Она привыкла жить в своей трущобной колонии и не мыслила для себя другого существования.

Их служебно-формальный роман кончился весьма плачевно.

Когда наш старый маразматик наконец собрался на пенсию, Нелли рыдала белугой. Трудно сказать, почему она приняла этот факт так близко к сердцу; может быть, там, в больнице, ее закололи всякой дрянью, которая подорвала ее железобетонную психику, но Нелли и впрямь была безутешна. Едва оправившись от потрясения, она развила по поводу ухода директора такую кипучую общественную деятельность, иначе говоря, подняла такую волну, что мы все в ней едва не захлебнулись.

Старому службисту был сделан царский подарок. Кажется, следуя его пожеланиям, ему поднесли пыжиковую шапку, а не часы, которые у нас почему-то принято дарить в подобных случаях. Потом были официальные проводы с неизбежным застольем, на котором пройдоха расчувствовался и пригласил весь коллектив к себе на дачу.

— Поработаем на чистом воздухе, выпьем, закусим… — уговаривал он сослуживцев.

Всем понравилось такое предложение.

Была весна. Первомайские праздники на этот раз выдались долгими, и наша общественность была не прочь порезвиться на свежем воздухе. Зная скупость директора, водку брали ящиками. С закусью, как всегда, было слабовато, что, может быть, сыграло решающую роль в последующих трагических событиях.

Словом, на этом злополучном пикнике наши сослуживцы так загуляли, что пропили всю общественную кассу взаимопомощи, потеряли в лесу казенный магнитофон и в довершение всего спалили дачу.

— Тоже мне, дача! — ругались они потом. — Сырая развалюха. Спать негде, жрать нечего, печь дымит. Жаль, что не спалили вместе с хозяином. Отличный был бы фейерверк в честь нашего освобождения.

Директора в результате хватил удар, настолько внушительный, что он в скором времени и скончался.

— Туда ему и дорога! — дружно отмахнулись сослуживцы, навсегда вычеркивая из памяти гнусный образ своего шефа.

Да, печален был его конец, но закономерен. Все-таки и наша паскудная реальность имеет свои законы возмездия. Уже трудно представить себе, что справедливость, добро и порядок тут могут восторжествовать (откуда бы им вдруг взяться?). Так пусть хотя бы торжествует закон возмездия. Пусть все мы получим сполна, потому что все мы замешаны на одном дерьме. Пусть приходит он, Страшный Суд, — на него одна надежда.

Стихийное Бедствие

Люся Брошкина, расхристанное, растерзанное, суматошное и сумасбродное существо, писала стихи и, наверное поэтому, постоянно жила в угаре собственных страстей. Она мне всегда напоминала муху в банке, которая пронзительно жужжит и отчаянно бьется о стекло в поисках выхода.

Как в любом женском коллективе, разговоры в нашей шарашке постоянно вертелись вокруг любви. Господи, в каком только виде она тут не предъявлялась! Ни одна самая буйная фантазия, ни один самый злостный абсурдист в жизни не додумался бы до столь диких и фантастичных форм.

Однажды нашим феям пришло в голову похваляться своими мужьями и любовниками. Все они, конечно, знали, что ничего особо примечательного их благоверные собой не представляют, да и само их наличие весьма условно и сомнительно, однако хвастались — такой на них нашел стих. Хвастались наперебой, горячо и самозабвенно. Не берусь передать, что они несли, под рукой не было магнитофона.

Они так разошлись, что стали приносить на службу фотографии своих благоверных, разумеется в самом выигрышном варианте.

И тут одна умница изловчилась и приволокла изображение своего возлюбленного, упрятанное в розовый пластмассовый шарик. Обычно таким стереометодом фотографируют детей. Любовник в розовом шарике — это само по себе дико и смешно. Но каково же было наше обалдение, когда мы заглянули в глазок и увидели его. Первая баба подавилась и зашлась в кашле. У нее, как видно, перехватило дыхание, и она, вся красная, выскочила прочь. Все нетерпеливо стали выхватывать шарик друг у друга и вначале даже не хохотали от изумления. Там, внутри, на фоне сияющего морского пейзажа стоял здоровенный бугай в тельняшке, но почему-то со спущенными штанами. Причинное место заслуживало внимания. Но самое удивительное, что дама, которая увековечила достояние своего возлюбленного в этом розовом мавзолее, юмором не отличалась и, даже наоборот, была на редкость суровая и унылая особа. Хотите — верьте, хотите — нет, но упрятала она свое сокровище в эту капсулу от чистого сердца. Я потом долго ломала голову над этой загадкой и пристально изучала нашу героиню со стороны, но, хоть убей, ничего странного в ее поведении не обнаружила. Она была вполне нормальна, — разумеется, по нашим меркам. Такие дела.

Существует мнение, что разум — от черта, а чувство — от Бога. Но видимо, смотря какие чувства. Навряд ли Бог наделил нас такими чувствами, как подозрительность, склочность, зависть, лживость, похоть и так далее. С другой стороны, и черт не очень-то постарался скрасить эти низменные страсти хоть каплей разума или логики. Однако мы весьма довольны своей коммунально-склочной чувственностью и с великим недоверием, даже подозрительностью, относимся к людям, которые не привыкли афишировать свои страсти или хотя бы обсуждать их публично.

Таким недоверием всегда была окружена Ирма. Ходили слухи, что она стукачка, хотя было совершенно неясно, что такого можно было настучать, чего не знали бы все вокруг.

— Я чувствую, что здесь что-то не так, — глубокомысленно замечала начальница. — Не лежит у меня душа к этой машинисточке.

Эта расчетливая, осторожная и подозрительная партийка жила в образе широкой натуры и вполне искренне обижалась, если кто-то не доверял этому ее образу. Ирма не доверяла, не разговаривала с начальницей по душам и не открывала ей свою подноготную. Это было подозрительно.

— Да при чем тут ваши чувства? — однажды взорвалась я. — Ирма прекрасный работник, а ваши чувства — ваше личное дело!

— A-а, и вы с нею заодно? — И начальница смерила меня прицельно-оценочным взглядом следователя, по которому я тут же поняла, что ее классово-партийное чутье обострилось. Кого-кого, а своих врагов они научились узнавать в лицо. Спорить с ней было опасно.

Но я опять отвлеклась. Вернемся к проблемам любви, к проблемам того отвратительного, бессмысленного и бестолкового спаривания, которое даже проституцией-то назвать нельзя, потому что проституция стоит рангом выше, уже в силу определенности этого понятия, где сами собой подразумеваются деньги, судьба, рок, иногда — темперамент, то есть факторы, напрочь отсутствующие в нашем повальном социальном блядстве.

Проблемами любви в нашем коллективе особенно была озадачена и озабочена Люся Брошкина по кличке Стихийное Бедствие.

Это любвеобильное существо было похоже на суматошную белую мышь или ошалевшего мартовского зайца. У нее была вечно опухшая со сна или с перепоя круглая мордашка, на которой, как голубые пуговицы, торчали круглые испуганные глазенки. Красные веки с неизменной слезой: то ли от избытка чувств, то ли от ядовито-зеленой краски, которой она их подводила. На голове Брошкина носила вечно съехавший набок парик. Волосы у нее были вполне нормальные, но она скупала парики в неограниченном количестве, тратя на них все свои деньги, предпочитая самые невероятные оттенки — от голубого до фиолетового.

— Вместо одного такого парика можно купить отличные сапоги! — возмущалась Клавка-Танк, ее лучшая подруга.

— Знаю, — гордо соглашалась Люся. — У меня самые лучшие парики, каждый — восемьдесят рублей. — И она продолжала скупать парики, нимало не заботясь о своей обуви, стоптанной и грязной.

Из одежды Брошкина предпочитала бальные платья, желательно с люрексом. Из декольте частенько выглядывал капроновый чулок, который она запихивала в бюстгальтер, чтобы увеличить объем груди.

Ела она что придется, где придется и как придется. Заглатывала пищу не прожевывая, не различая ее вкуса, жадно и бестолково. Любила всякую гадость вроде вокзальных пирожков, отчего обычно страдала желудком.

От нее постоянно воняло кошкой. Чтобы перебить этот запах, она обильно поливалась духами, но такими плохими, что у всех вокруг начинало першить в горле.

Она работала у нас ретушером, и работала ужасно, постоянно опаздывала и бюллетенила, все перевирала, теряла и путала, а главное — своими сумасбродными выходками не давала работать окружающим.

По утрам она была просто невменяема, потому что, страдая бессонницей, на ночь глотала огромное количество снотворных, от которых потом до обеда не могла прийти в себя и совсем ничего не соображала. Тупая и апатичная, она едва держалась на стуле, на вопросы не реагировала, глядела перед собой в одну точку мертвым взглядом и своим видом напоминала уже не зайца, а скорей висельника. Зеленоватое мертвое лицо ее было ужасно, челюсть отвисала, а изо рта лопатой вываливался прокуренный черный язык.

Но в обед она выпивала бездну кофе, и тупая апатия внезапно сменялась бестолковым лихорадочным возбуждением. Вторую половину рабочего дня она вся бурлила, кипела и клокотала, как молоко на плите. Предметы валились у нее из рук. Вся порыв, мельтешение — она вспархивала на стул с ногами, дергалась на нем, вертелась и кудахтала, отчего стулья под ней то и дело разлетались в щепки.

Бывало, сидит себе тихо, в кои веки работает. И вдруг как подскочит, как завопит дурным голосом:

— О дайте, дайте мне свободу! Я свой позор сумею искупить. Спасу я честь свою и славу, я Русь от недруга спасу! — да как хрястнет кулаком по столу!

Бабы, конечно, ругаются. Кто кляксу из-за нее поставил, лист испортил, кто от неожиданности подавился конфетой, кто радио слушал, кто вдруг хохотать начинал, — словом, шум, гам, бестолочь… Только угомонились и за работу принялись, а Брошкина опять вспархивает со своего стула.

— Ой, девочки! — восторженно щебечет она. — Какие я себе колготки купила! — И она прыгает по комнате, задрав юбку, демонстрируя свои кривоватые ноги.

Бабы с опаской косятся на ее резвые пируэты, — того и гляди, что-нибудь заденет и опрокинет. И вздыхают облегченно, когда она наконец выпархивает прочь из комнаты и куда-то надолго пропадает. До сих пор у меня звучит в ушах ее звонкий пионерский голосок:

— Девочки! Давайте на Первое мая сошьем себе новые бальные платья и будем праздновать, праздновать, праздновать!

— Водку пить, что ли? — интересуется Клавка-Танк.

— Пошлячка ты, Клавка! — в гневе восклицает Брошкина. — А вот я назло тебе приду на майские в серебряном бальном платье.

— Приходи, приходи, — ворчит Клавка. — Только нагрудник надень, а то опять заблюешь.

— Ты!.. ты!.. Знаешь, кто ты? Вивисектор ты! — Брошкина заходится в праведном гневе.

— А что такое вивисектор? — интересуется Капелька, или Крошка Капа.

— Вивисектор — это палач клопов и тараканов, — звонко чеканит Брошкина. — Ходит и поливает всякую живность хлорофосом.

— Ага, — кивает Клавка. — Я и говорю, что всяких блох и мандавошек надо травить хлорофосом.

— А-а-а! — кричит Брошкина. — Все слышали, кем она меня назвала?! Я подам на нее в суд! Я… я… я ей покажу! — Но тут ее крики срываются на рыдание, и, все сметая на своем пути, она летит плакать в уборную.

Клавка тяжело вздыхает ей вдогонку, поднимает опрокинутый стул, кряхтя и матерясь ползает по полу, собирая рассыпанные карандаши и прочую мелочь.

— Тьфу ты, блин! — в сердцах ворчит она. — Разве это баба? Это стихийное бедствие. Да с такой и рядом-то сидеть опасно, не то что в постели лежать… Блин! Блин! Блин!

Намек понятен всем. Дело в том, что Люся Брошкина, это абстрактное существо, всю свою жизнь была одержима мечтой о любви, и не просто о любви, а любви идеальной. Что она под этим подразумевала и откуда в ней взялась эта безумная мечта, трудно сказать. Из всех видов любви этот темный, больной и грязный комок плоти выбрал именно любовь идеальную. Она не хотела ее покупать, завоевывать, заслуживать. Нет, она мечтала о бескорыстной, высокой, неземной любви, которая вдруг, откуда ни возьмись, посетит и озарит ее убогое существование. Бесполезно было объяснять ей, что такая любовь встречается на свете крайне редко, что скорее это мечта. И мечта духовная. То есть мечта духа, а не материи. Нет, Брошкина была заядлая материалистка, она мечтала о телесной идеальной любви.

Темная, заблудшая, наивная душа, она не подозревала о своих реальных возможностях и потребностях. По природе вещей ей, наверное, была положена крепкая, добротная семья, дети, пеленки, обеды, стирки. Но она этого не знала. Она претендовала на большее, она мечтала о чем-то большом и чистом.

— Вымойте слона, — смеялись сослуживцы.

Но смеялись они скорее над собой. Все они недалеко ушли от Брошкиной, все мечтали о чистой любви и беспощадно разрушали, крошили и уничтожали любые ее жизненные формы. Все они не умели любить, не знали, что это такое, о культуре любви даже не подозревали и вообще поголовно были безнадежно фригидны, неуклюжи и бездарны. Все они умели только мечтать. Я ни капли не сомневаюсь, что многие из них не задумываясь пошли бы за любовь на каторгу, в Сибирь, на костер, с радостью бы проглотили яд во имя любви… но не ради любимого.

Главной приманкой для любви Брошкина считала поэзию. Она писала стихи и даже печатала их понемногу. Стихи были чудовищные, под Асадова, они могли бы сойти за пародийные, если бы Брошкина обладала чувством юмора. Но нет, она относилась к собственной поэзии крайне восторженно. Как все безумные графоманы, она почитала в себе поэтессу, не понятую, недооцененную своими грубыми, неблагодарными современниками.

За неимением более высокой трибуны и более тонких ценителей, она читала стихи нашим бабам в часы застолий. Взвинченные обильным возлиянием, зараженные пафосом Брошкиной, они почти рыдали от умиления над своей горькой участью и хором пели дифирамбы поэтессе, так несправедливо обойденной всеобщим признанием. По их убеждениям, искусство само должно было проникать в них, как вино, и приятно щекотать нервы. Они понимали стихи Брошкиной. И только Варька, тайком давясь от смеха, лихорадочно записывала под столом эту бредятину, чтобы потом вдоволь насладиться ею в компании своих дружков. Но порой она не выдерживала и вдруг взрывалась истерическим хохотом, который безумно оскорблял Брошкину и всех ее благодарных слушателей.

Можно себе представить, как ненавидела Варьку наша поэтесса. Варька являлась для нее олицетворением всех гнусных черных сил, которые искалечили и разбили ее жизнь. Не раз, надравшись, она гонялась за Варькой вокруг праздничного стола с алюминиевым ножом и даже швырялась в нее через стол бутылкой. А когда наша поэтесса пребывала в очередном душевном кризисе, Варьку даже просили во избежание скандала не присутствовать на наших сабантуях.

Брошкину почти не печатали, и все-таки именно эту свою поэзию она считала основной наживкой для идеальной любви.

Все мы были в курсе ее любовных дел. Обычно она нянчилась с подранками, как видно подбирая их на территории собственного двора наравне с бездомными кошками и собаками. В большинстве они оказывались весьма сомнительными полууголовными элементами и частенько в знак благодарности обворовывали, надували и даже избивали свою благодетельницу.

Кроме того, Брошкина порой вращалась в каких-то полубогемных кругах, где ей всегда удавалось надыбать что-либо экзотическое. Это мог быть начинающий гений-самородок, поэт, художник, музыкант или опустившийся литературовед, искусствовед, а также спившийся мастер спорта или актер с романтическими замашками. Вся эта сомнительная братия, по утверждению Брошкиной, была сплошь гениальна и, наверное в силу этого, травила свою покровительницу как бы на законных основаниях, снисходя до нее с собственных сияющих высот. Эта на редкость подлая и гнусная публика была, пожалуй, хуже уголовной. Они также раскалывали Брошкину на выпивку, дрались, хамили, обворовывали ее и при этом еще издевались над несчастной, глумились над ее убожеством, дурновкусием и нищетой.

Среди всех ее подранков встречались иногда вполне приличные особи — добрые, тихие и послушные, но зато они отличались такой пугливостью, инертностью и вялостью, что могли месяцами не выходить на улицу, а часто боялись даже вылезать из постели. От них потом трудно было избавиться, они плакали и прятались под одеяло.

Заарканив и охмурив свою очередную жертву, Брошкина набрасывалась на несчастного со всей страстью своего любвеобильного сердца, одаривала подарками, покупала галстуки, рубашки, запонки, вино, жратву и сигареты — словом, отдавалась вся без остатка. Взамен же требовала не просто любви, а любви идеальной, любви Ромео и Джульетты и тому подобных. Конечно, ничего такого не могли дать ей наши замурзанные ханурики, просто потому, что они не имели данного предмета и даже не подозревали о его существовании. И тогда Брошкина, бесконечно обманутая в своих надеждах, разочарованная и обездоленная, начинала травить бедную жертву с такой бешеной страстью, будто перед ней было исчадие ада. Она наделяла несчастного всеми пороками лукавого, разоблачала его, бичевала, унижала, клеймила и проклинала с такой яростью, что бедная жертва не знала, как унести ноги. А когда наконец ему удавалось вырваться из капкана, Брошкина почему-то чувствовала себя брошенной и обесчещенной, надиралась, устраивала скандал и травилась снотворным, на которое ее задубелый организм особо не реагировал. Нет, она не собиралась умирать, о смерти она имела такое же туманное представление, как о любви. Просто она прибегала к яду, чтобы доказать себе и окружающим всю силу и трагизм своих чувств.

Для каждой очередной дружбы или любви, как я поняла позднее, Брошкина заметно подтягивалась, начинала следить за собой, мылась, чистилась и даже в своей берлоге пыталась навести какой-то порядок. Некоторое время она пила весьма осторожно, не болтала лишнего, не сплетничала и даже дворовых кошек и собак временно изгоняла из своей жизни. На такой краткий период она могла выглядеть вполне прилично. Но хаос ее жизни был так силен, что неизбежно брал свое. В один прекрасный день этот вполне приемлемый ее образ начинал распадаться на составные элементы, трещать по швам: парик съезжал набок, из декольте выглядывал чулок, каблуки ломались, сумка терялась, от нее начинало вонять кошками. Однажды она неизбежно напивалась, обращалась в кучу хлама и попадала в очередную историю. Ее били, обворовывали. У нее случались пожары-потопы, и все дворовые кошки снова поселялись у нее в комнате. Находиться с ней рядом в такие периоды было просто опасно, потому что это был уже не человек, а сплошная катастрофа или стихийное бедствие.

После очередного кризиса Брошкина с особым рвением набрасывалась на общественно полезную деятельность, то есть с ходу встревала в какую-нибудь склоку и гнала волну, то есть раздувала скандал до катастрофических размеров. В отличие от революционной склочности Клавки-Танк, склочная деятельность Брошкиной носила чисто бытовой характер. Она в основном специализировалась по бракоразводным процессам, дележу имущества и алиментам. Все это громогласно обсуждалось на службе всем коллективом. Совершенно забыв и забросив собственного ребенка, она волновалась о чужих телевизорах, пылесосах, кофемолках, холодильниках.

Мальчик Брошкиной рос где-то на стороне, у нерадивой полоумной бабки, с которой Брошкина иногда громогласно ругалась по нашему служебному телефону. Почему-то любую самую невинную бытовую проблему — будь то питание ребенка, стирка, прогулка — они с бабкой обсуждали только на крике. Они не просто кричали, они вопили друг на друга, как смертельные враги. А мы, вынужденные прослушивать все эти телефонные баталии насчет еды, штопки чулок или очередной двойки в дневнике ребенка, — мы просто чумели от этих истошных криков. Дело порой доходило почти до драки, когда силой приходилось оттаскивать Брошкину от телефона и делать ей всякие внушения насчет грубого отношения к старшим и так далее… Брошкина удивленно хлопала глазами: оказывается, они с бабкой вовсе не ссорились, а просто разговаривали — такая форма общения была принята в их семье.

Но скоро Брошкиной надоедала ее общественно полезная деятельность, она тускнела, начинала маяться, скучать, зевать и раздражаться.

— О господи, — ворчала она, — до чего же вы здесь все скучные и противные. Слова человеческого за день не услышишь!

Это означало, что Брошкина уже устала отдыхать от любви. Пламенный мотор ее любвеобильного сердца не выносил простоев и перебоев, он снова рвался в бой, летать, парить и разбиваться. Тут мы все испуганно поджимали лапки, тушевались и замыкались в себе. Не дай бог было в такие минуты обратить на себя внимание Брошкиной. Если в поле ее зрения не обнаруживалось какого-либо козла отпущения, она могла наброситься с пламенными страстями на любого из своих сослуживцев.

На этот раз предметом страсти Брошкиной явилась красавица химичка из учебной лаборатории, которая находилась в другом конце здания и не имела никакого отношения к нашей типографии.

О красавице было известно, что она генеральская жена и на работу ее привозят на черной «Волге», а больше, пожалуй, мы не знали ничего. Нам случалось изредка любоваться этой холеной величественной генеральшей в нашей общественной столовой, но и то крайне редко, потому что, по утверждению Брошкиной, генеральша брезговала нашей столовкой и на службе пила только кофе из собственного термоса.

Это была красавица а-ля рюсс в генеральском вкусе — нечто среднее между Царевной-Лебедью и буфетчицей из валютного ресторана. Томная и ленивая, она, казалось, спала на ходу и видела сладкие сны. Конечно, она даже не подозревала, что является предметом страсти Брошкиной, как вообще не подозревала о ее существовании. Она была полным антиподом Брошкиной и, наверное, именно поэтому растревожила воображение последней.

Фантазия у Брошкиной была могучая. Какую только околесицу она не сочиняла о бедной красавице, но самое странное, что сама тут же верила всем своим выдумкам, волновалась и переживала. Таким образом, это вранье обрастало все новыми фантастическими деталями, разрасталось до размеров эпоса, который стоило послушать. Кем уже только не побывала генеральша в этом свободном творчестве: авантюристкой, шпионкой, шантажисткой, лесбиянкой и даже внебрачной дочерью своего генерала, который потом случайно на ней женился.

Сидим себе тихо. Работаем. Слушаем радио. Передача о Паганини. Все одно вранье. А голоса дикторов! В школе для дефективных детей уместны такие голоса, а больше нигде.

Но недолго длится затишье. Врывается вдруг вся красная, парик набок, в руке колба, которую Брошкина под горячую руку прихватила из лаборатории. Размахивает этой колбой, как бомбой, того и гляди — шарахнет кого-нибудь невзначай.

— Ой, девочки! Вы тут сидите и ничего не знаете! Наша-то генеральша знаете кем оказалась?! Ни в жисть не догадаетесь! — Голос срывается, глаза горят.

— Ну, не тяни резину, — лениво вопрошает Клавка. — Кем еще твоя генеральша оказалась?

— Она правнучка Пушкина, — торжественно объявляет Брошкина. — Да, да, хотите — верьте, хотите — нет, но она правнучка Пушкина и Гончаровой по боковой линии, — тараторит Брошкина, стараясь перекричать наш хохот. — Она сама по секрету призналась своей лаборантке, а та рассказала Дуське Кирогазовой, — знаете Дуську Кирогазову, которая однажды в Сочи за флажки заплыла и ее теплоход «Россия» чуть не раздавил?..

— Что значит по боковой линии? — спрашивает Варька. — И почему по секрету? Зачем генеральше скрывать свое родство с Пушкиным? Этим ведь гордиться можно.

— Вы ее не знаете, не знаете! — кричит Брошкина. — Она все скрывает. Такая у нее подлая натура, все скрывать, даже номер своего телефона и то под секретом держит. Дуська Кирогазова раньше у них работала, так эта стерва ни разу с ней даже завтраком не поделилась. Сама хлещет целый день из термоса кофе с коньяком или чай с ромом и заедает марципанами. У самой дома холодильник «Леф»…

— Брошкина, поди прочь, я не могу больше!.. Я не могу с тобой работать! Не могу! Не могу! — Евгения Федоровна в исступлении лупит кулаком по столу.

— А что такое марципаны? — в наступившей тишине скромно интересуется Крошка Капа.

— Марципаны — это засахаренные орехи, — шепотом отвечает Брошкина.

— Не орехи, а фрукты, — поправляет кто-то.

— А что такое холодильник «Леф»? — спрашивает Крошка.

— О, это такой агрегат, такой агрегат! Два этажа… Двухэтажный. На одном этаже все нормально, а второй этаж замораживает навсегда. Хочешь, к примеру, клубники и вдруг вспоминаешь, что в прошлом году ее туда положила. Лезешь в этот отсек, а клубника там как живая. Это немцы производят, фашисты проклятые, им есть что в такой агрегат пихать…

— Брошкина, — в изнеможении стонет Евгения Федоровна, — сходи в типографию, найди там этого… как его… ну, электрика. Пусть придет в обед, штепсель починит и лампочки пусть захватит… И не возвращайся до обеда, не возвращайся!

Но тщетно пыталась Брошкина приблизиться к предмету своей страсти. Генеральша была совершенно недосягаема для нее и неуязвима. Брошкина уже и к лаборантке подлизывалась, но та, верная своей патронессе, шуганула Брошкину, а шофер черной «Волги», которого Брошкина однажды попросила подвезти, и вообще обхамил.

— Я таких не вожу! — отмахнулся от нее этот сановный лакей.

И тогда в отчаянии Брошкина решила убить генеральшу…

Однажды, в очередной раз опоздав на службу и получив свой законный выговор, Брошкина бредет на свое место, будто убитая горем. На лице скорбь неземная. Охает, вздыхает. Явно хочет поделиться чем-то сверхъестественным, но терпит, нагнетает атмосферу. И мы не спрашиваем. Ждем, что будет.

— Нет, девочки, я не могу молчать! Не имею права! — Голос дрожит от избытка чувств. — Я поклялась молчать, но я не могу. Совесть не позволяет!

— Да говори же ты, не тяни резину! — приказывает Клавка-Танк.

И Брошкина выдает нам следующее: будто бы ехала она вчера в автобусе с работы вместе с генеральшей и будто бы они разговорились… Все это уже мало похоже на правду, потому что генеральша в автобусе не ездит, а если и ездит, то ни с кем разговаривать не станет. Особенно с Брошкиной.

Но дальше рассказ Брошкиной вообще не лезет ни в какие рамки. Такого откровенного, бессмысленного вранья мы в жизни не слыхали.

Значит, едут они будто бы в автобусе, и генеральша везет в сетке громадную химическую бутыль. Брошкина, естественно, интересуется содержимым бутыли, и будто бы генеральша невозмутимо сообщает, что там находится серная кислота. Брошкина удивляется, зачем нашей барыне столько кислоты, на что та отвечает, что кислоты ей надо очень много, целая ванна. Брошкина, естественно, ничего не понимает.

— Я хочу принять ванну и раствориться в ней! — будто бы говорит генеральша.

Тут Брошкина начинает всхлипывать, она умоляет нас принять меры и спасти несчастную. Она настолько поверила в собственную выдумку, что смятение ее передается даже нам.

— Вся в замше, красавица, и такая несчастная! — рыдает Брошкина.

Мы отпаиваем ее валерьянкой, и потрясенная начальница отпускает ее домой.

— Тебе надо срочно показаться врачу!

— При чем тут я! — всхлипывает Брошкина. — Я знаю, вы мне не верите. Но потом будет поздно! Вы еще пожалеете!

Брошкина уходит, а мы еще долго не можем прийти в себя. Кто-то удивляется ее фантазии, кто смеется, кто озадаченно пожимает плечами, потому что и впрямь совершенно неясно, зачем понадобилось Брошкиной нести эту околесицу.

— Да чтобы домой отпустили! — возмущается Клавка. — Знаем мы эти штучки. В прошлом году у нее умирал ребенок, разве забыли?

Мы вспоминаем историю с ребенком и начинаем смеяться.

Но самое странное, что в скором времени генеральша и впрямь погибает в автомобильной катастрофе. Ее черная «волга» пробила ограду и кувыркнулась с моста в воду.

— Ну, что я вам говорила! — патетически восклицает Брошкина. — Я вам говорила, что это добром не кончится, а вы смеялись. Нет, это не катастрофа, это самоубийство!

Все озадаченно пожимали плечами, а Брошкина плела дальше свои дикие домыслы и соображения, по которым получалось, что генеральша всегда была не от мира сего, и она, Брошкина, сразу усекла, что та не жилец в этом мире…

— Но с бутылью кислоты наврала? — не сдавалась Клавка-Танк.

— Нет, не наврала, — стушевалась Брошкина. — Она мне приснилась.

— Гм, — удивлялась Клавка. — Но это тем более странно!

— Да, — скромно соглашалась Брошкина. — Мне и самой странно…

В результате всей этой трепотни нам всем тоже начинает казаться, что здесь дело нечисто, что в генеральше и на самом деле было нечто роковое и гиблое. Иначе зачем было ей выходить замуж за старика генерала, а уж коли вышла, зачем было работать в химической лаборатории? Словом, как ни крути, но получалось, что Брошкина первая предсказала ее гибель. Все некоторое время поглядывают на нее с опаской, и Брошкина, заметив это, с ходу перевоплощается в вещунью.

Говорят, позднее эта слава за ней укрепилась, к ней стали ходить гадать, и гадала она на редкость толково. Кто знает, может быть, за всеми этими бреднями и есть доля правды. Наши трудящиеся женщины живут в таких пограничных состояниях, где уже недалеко и до мистики. Во всяком случае, за черту они заглядывают в своей жизни не раз, и подсознание их работает весьма активно.

Наблюдая одержимость, с какой Брошкина преследовала генеральшу, я не раз благодарила Бога, что меня миновала сия участь. Но я рано радовалась, дошла очередь и до меня. Разделавшись с генеральшей, Брошкина некоторое время пребывала в тупой заторможенности и прострации. Но очень быстро оправилась, начала оживать; обнаружив в поле зрения мою персону, стала проявлять к ней повышенный интерес. Я еще не знала, какое испытание мне предстоит, и легкомысленно хихикала. Я только что устроилась к ним на работу и не могла знать, что новички пользуются у Брошкиной особой благосклонностью.

Поначалу все выглядело вполне невинно. Робко, с собачьей преданностью она заглядывала вам в лицо, поддакивала каждому вашему слову, оказывала множество мелких услуг, провожала с работы домой, по пути вводила в курс общественной жизни, объясняла всяческие тонкости и нюансы. Новичку это было на руку, он был ей благодарен, приглашал в гости, поил чаем, иногда дарил что-либо по мелочам.

Но постепенно обмен любезностями угрожающе нарастает. Брошкина из кожи вон лезет, чтобы только угодить своему избраннику. Она достает для него дефицитные товары, с радостью выполняет бытовые поручения, добывает билеты на редкие просмотры, сдает бутылки и макулатуру и так далее и тому подобное. И вы уже не знаете, как отблагодарить ее за все благодеяния. Но Брошкиной не нужно ничего, кроме преданной дружбы. Условия дружбы скромные — это ваша безоговорочная верность, потому что больше всего в жизни она страдает от предательства и боится измен.

В самом начале нашего знакомства она мне вдруг заявила:

— Я знаю, что когда-нибудь ты меня обязательно предашь, но заранее прощаю тебя.

Я насторожилась. Только отпетые алкаши могут так часто и настойчиво повторять: «Меня предали, продали, заложили». Что они имеют в виду — понятно только им одним. Но Брошкина имела в виду весьма конкретные вещи: вы должны терпеливо выслушивать бредовые факты ее жуткой биографии, но ни в коем случае никому их не разглашать, дружить с ее сомнительными приятелями и не разговаривать с врагами, а главное — хвалить в глаза и за глаза ее бредовые стихи.

— Давай договоримся раз и навсегда: я буду хвалить тебя, а ты меня, — однажды предложила она.

— Но я не пишу стихов, за что меня особенно хвалить?

Она не усекла иронии.

— Все равно надо хвалить друг друга.

Ее ни капли не интересовало ваше подлинное отношение к ее поэзии, как не интересовали ваши мысли, вкус, критические соображения и художественные пристрастия — она не собиралась чему-либо от вас подучиться, искренне полагая, что ее поэзия находится вне критики, а чудовищный характер, манеры и замашки поэтессы предлагалось не замечать как мелкие слабости гениального человека. И если вы по глупости и безволию принимали ее установки, то оказывались в капкане.

Однажды вы обнаруживали, что она уже плотно вошла в ваш быт, сидит у вас на кухне и часами рассказывает свою многострадальную жизнь. Вы же, парализованные ее вечным присутствием, только беспомощно хлопаете глазами и варите для нее кофе. Вам уже некогда проверить уроки у ребенка, некогда почитать, постирать, помыться. В тупой обреченности вы будете слушать всякую околесицу и месяц, и год, и более, смотря по тому, на сколько запрограммированы ее циклы. Не рыпайтесь, собственными силами вы от нее все равно не избавитесь, а если будете сопротивляться, то и совсем пропадете. Она будет устраивать вам дикие сцены, звонить по ночам, травиться газом у вас в ванной, врываться пьяной и подсылать к вам всякую нечисть для выяснения отношений…

Так что не пытайтесь вырваться раньше времени, терпите. Когда-нибудь она отвалится от вас сама, как насосавшаяся пиявка.

Терпите, если на вашей кухне однажды объявится ее очередная неземная любовь — этакое мурло, темный гений, который будет кукситься и кобениться, красть у вас книги, пить, буянить и к тому же искренне презирать вас за бесхарактерность. Не пытайтесь понять это загадочное явление, не пытайтесь образумить его или хотя бы поставить на место. Он не знает своего места, благо такового у него никогда не было. Не мечтайте использовать его по хозяйству — вбить гвоздь или вынести помойное ведро. Из всех видов деятельности он признает только один: бегать за водкой. Тут он всегда полон сил и рвения.

Терпите их обоих, потому что, повторяю, раньше времени вы все равно от них не избавитесь, ибо живут они по своим стихийным законам. По этим таинственным законам, когда вы уже полностью смирились с террористкой, наступает второй этап ваших мучений. Роковая любовь покидает Брошкину, и вся боль ее израненного сердца обрушивается на вас. Она начинает подозревать вас и сводить с вами счеты. Чего-то вы ей обязательно недодали, чего-то дали меньше, чем она вам, или не того качества. А в чем-то вы ее даже продали, предали, не похвалили вовремя ее стихов, не доказали предмету ее страсти, какая она талантливая, чудесная и непревзойденная.

Тут держите ухо востро, будьте бдительны и милосердны, потому что от каждого вашего неточного слова или жеста зависит человеческая жизнь. Того и гляди, ваша Брошкина покончит с собой. Терпите, уже близок час вашего освобождения. Еще немного — и она переживет свою драму, совладает с разочарованием, и тогда сама гордо и презрительно отвернется от вас как от предателя.

Но лучше не спешить и для верности потерпеть еще немного, пока она не подберет себе очередную жертву и полностью не переключится на нее. Только тогда вы можете праздновать свободу, если у вас остались силы ее праздновать.

На сколько рассчитаны такие циклы, точно сказать не берусь. Это зависит от многих факторов: возраста, темперамента террористки, а главное — от вашего терпения. Если вы сорветесь и попытаетесь раньше положенного срока избавиться от своей Брошкиной, это лишь усугубит и продлит ваши мучения. За бурным скандалом и временным разрывом последует неизбежное горячее примирение. Не рыпайтесь, терпите это стихийное бедствие, как терпите наводнение, грозу, непогоду.

Мне лично крупно повезло. Моя Брошкина к моменту нашего сближения весьма поднаторела в подобных сюжетах и проворачивала их довольно быстро.

Как-то Брошкина заболела, и я пошла ее навещать. Это был запой. До сих пор не могу прийти в себя от того состояния душераздирающей безнадежности, в которое меня поверг этот визит.

Бесконечная набережная Обводного канала была еще до революции застроена заводскими и фабричными корпусами, а также общежитиями для семейных рабочих. Именно в эти громадные дома просочился уголовный элемент и там окопался. А может быть, вовсе не просочился извне, а просто рабочий люд, почувствовав себя гегемоном, из угнетенного класса переродился в класс преступников.

Именно в таком доме родилась и выросла наша злополучная троица.

Как известно, человек у нас не властен выбирать себе место жительства — где прописан, там и живи, — поэтому состав населения подобных злачных мест почти не меняется. И если когда-то там жили рабочие, потом преступники, то теперь живут их дети, которые при всем желании не могут стать лучше своих родителей. Бытие, как известно, определяет сознание.

В доме была коридорная система, то есть узкие и длинные комнаты выходили дверьми в широкий, длинный, темный коридор, в конце которого размещалась громадная кухня, пустая и мрачная, как в тюрьме.

Уборная с железными раковинами для умывания — как на вокзале.

Везде пусто, серо и холодно. Тускло светились редкие лампочки.

В кельях, за бронированными дверьми, ютился всякий полупреступный люд. Он жил замкнуто и вкрадчиво. В собственных стенах особенно не чудил и не разбойничал, но в самой атмосфере этих безлюдных коридоров жила какая-то мрачная угроза и опасность.

Мрачная и злачная атмосфера дома усугублялась еще тем, что во дворе размещалось отделение милиции, и оттуда постоянно доносились всякие тревожные сигналы: дикая брань и вой, милицейские свистки, сирена машин, лагерные окрики и так далее.

Жильцы дома привыкли, но гости невольно вздрагивали, прислушиваясь к шуму за окном, и, разумеется, чувствовали себя довольно неуютно.

С большим трудом я нашла нужный подъезд. На грязной серой лестнице в пролетах были натянуты металлические сети, на которых валялись спичечные коробки, пустые бутылки, консервные банки и всякий мусор.

Я поднялась на третий этаж и оказалась в полутемном коридоре. Номера комнат было не разглядеть, и я пошла на тусклый свет единственной лампочки, чтобы от нее начать отсчет комнат. Но тут меня перехватила тетка в бигуди и ватнике поверх ночной рубашки. Она бежала навстречу с кипящим чайником в руке.

— К Брошкиной? Вы врачиха? — спросила она настороженно.

Узнав, что я не врачиха, она заметно оживилась и даже заулыбалась.

— Вы у нас впервые? Не бойтесь, я провожу вас. Темновато? Да все кто-то лампочки выкручивает. Народ пошел такой, все крадет. Третьего дня борщ украли. Только из кухни вышли, а его и стибрили. Хорошо еще кастрюлю оставили. Я на Брошкину грешила с ее бандой, но потом проверила: нет, это не они, кто-то другой. Тут одна старуха лежит парализованная, к ней внучок ходит. Этот внучок что угодно умыкнет. В нашем доме у своих не положено воровать, у нас с этим строго. У нас сроду тут воровства не было. Это все чужие, пришлые, с вокзала или еще откуда.

Она толкнула одну из дверей. Дверь приоткрылась.

— Брошкина, вставай, к тебе гости пришли! — крикнула тетка с порога в глубь комнаты. — Вы не стесняйтесь, проходите. — Она подтолкнула меня к дверям. — Там портьера, не запутайтесь.

В комнате Брошкиной царил смрад запустения. Это был не просто беспорядок работающей женщины, а безнадежный хаос старого холостяка, да еще с бардачным оттенком. Очевидно, в этой узкой и длинной комнате в последнее время пила и гуляла самая низкопробная компания. Большой шаткий стол возле дверей был полностью завален грязной посудой, объедками, шкурками от колбасы, косметикой, книгами, тряпками и еще черт знает какой дрянью. В немытых чашках были окурки. Окурки были повсюду: в традиционных вазочках на серванте, в кактусе на подоконнике и в мыльнице на стуле. На полу, в консервной банке, видимо предназначавшейся для кормления кошек, тоже были окурки. Рядом с банкой была кошачья лужа, чуть поодаль — куча. Возле дверей на табурете стоял большой таз, доверху набитый грязной посудой, над которой роилась туча сизых мух. Вонища была ужасная, пахло кошками, объедками, окурками и многодневным похмельем.

— Кто там пришел? Иди сюда! — раздалось из глубины помещения.

Длинное и узкое пространство комнаты было разгорожено поперек сервантом и шифоньером. Таким образом создавалось несколько купе-отсеков. Я пошла на голос и обнаружила Брошкину в одном из купе. Она нежилась в постели сомнительной свежести в обнимку с облезлой рыжей кошкой. Вокруг кровати прямо на полу были разбросаны предметы женского туалета.

— A-а, это ты? — с оттенком разочарования зевнула хозяйка.

Она нехотя вылезла из постели и, к моему изумлению, оказалась в серебряном бальном платье. Облезлая кошка, следуя примеру хозяйки, тоже вылезла из-под одеяла и, выгнув спину дугой, потянулась, окинув меня недобрым взглядом.

Некоторое время Брошкина бродила по комнате как сомнамбула, кряхтя и охая, натыкалась на стулья и одичало озиралась вокруг. Препятствием на ее пути явился таз с грязной посудой; она остановилась возле него и долго разглядывала содержимое, чуть покачиваясь и угрюмо бормоча что-то себе под нос. Гнусное мяуканье кошки вывело ее из забытья, она очумело шарахнулась к серванту и, достав бутылку пива, стала пить прямо из горла. После чего, будто снова обнаружив мое присутствие, улыбнулась мне слабой беспомощной улыбкой и предложила чаю.

На меня нашел столбняк. Я стояла посреди комнаты и смотрела в потолок на громадный чугунный крюк непонятного мне назначения.

— На него раньше люльку с ребенком вешали, — проследив мой взгляд, объяснила Брошкина. — Тут до революции целая семья ютилась. А теперь вот я одна проживаю.

Она в замешательстве оглядела свое жилище, подошла к столу и стала расчищать на нем угол для чаепития. Но предметы сопротивлялись, падали и сыпались на пол. Тогда она рукой сдвинула завал на дальний конец стола и накрыла эту уплотненную кучу дряни газетой. Включила электрический чайник и снова предложила мне чаю.

У меня начался приступ аллергии, и я стала чихать.

Заметив мое брезгливое недоумение, Брошкина стала оправдываться. Оказывается, во всем этом беспорядке виновата ее новая кошка, которую она недавно подобрала. Эта негодяйка спала только в постели вместе с хозяйкой, но та была от нее в восторге.

— Вот и занавеску с окна содрала, — с мягкой укоризной журила она это чудовище. — Представляешь, — она обратилась ко мне, — стоит войти незнакомому — этой дряни хоть бы что. Но стоит кому-либо из соседей — кошка тут же бросается вверх по занавеске, цепляется за карниз, прыгает оттуда на шкаф, потом на стол. Всю посуду уже перебила, — говорила Брошкина, и было ясно, что она не сознает меру запущенности своего жилища: она привыкла так жить.

В это время раздался звонок, голоса. Дверь приоткрылась, и соседка пропустила в комнату молодую врачиху. Врачиха вошла и остолбенела на пороге. Некоторое время она молча стояла рядом со мной и озиралась, как в лесу. От удивления она, кажется, лишилась дара речи. В замешательстве она потрогала носком сапога консервную банку на полу. Кошка с жутким воем выскочила из серванта и в мгновение ока вцепилась врачихе в ногу. Та завизжала. Брошкина бросилась на помощь. Кошка вскочила на стол, оттуда на шкаф и, когда хозяйка запустила в нее подушкой, сиганула прямо в открытое окно. Я невольно ахнула: окно находилось на третьем этаже. Но Брошкина лишь закрыла форточку и спокойно объяснила перепуганной врачихе, что там широкий карниз и кошка таким путем ходит гулять.

Врачиха не стала осматривать пациентку. Прямо в пальто она осторожно примостилась на кончике стола, только что расчищенного для чаепития, и лихорадочно стала заполнять бюллетень и выписывать рецепты. Конечно, она не могла не заметить истинную причину заболевания, но, может быть, по молодости лет не хотела связываться с пациенткой, или врачам тоже были отпущены какие-нибудь лимиты для подобного рода заболеваний, — словом, она не стала особо вникать и дала бюллетень.

Пока врачиха писала, у нее за спиной тихонько приоткрылась дверь, из-за портьеры появилась трехлитровая банка воды под полиэтиленовой крышкой. Две детские ручонки (сам ребенок прятался за портьерой) аккуратно поставили банку возле дверей и тихо скрылись.

— Сюда бы санитарного врача прислать, — сказала врачиха на прощание. И, окинув комнату брезгливым взглядом, она удалилась.

После ее ухода Брошкина сразу же бросилась к таинственной банке, осторожно подняла ее с пола и, нежно прижав к груди, долго бродила по комнате в поисках укромного уголка, где можно спрятать это сокровище. Дело в том, что в банке находилась водка, которую жильцы дома где-то воровали ведрами, а потом продавали своим соседям за половинную цену.

Потом мы пили чай. То есть пила одна Брошкина. Она хлебала какую-то старую бурду из носика закоптелого чайника. На грязной газете лежали конфеты-подушечки, чайной ложки не было, и она мешала чай в моем стакане ручкой алюминиевой вилки. В тупой апатии я наблюдала это чаепитие.

— Ты, может быть, есть хочешь? — Она наугад выхватила из кучи на столе засаленный пакет и развернула его передо мной. — Тут еще где-то колбаса была…

Я остановила ее поиски. Брошкина пила чай вприкуску и ругала этих гадов мужиков, которые в очередной раз ее продали, предали, заложили.

За окном, прогуливаясь по карнизу, гадко орала кошка. Ей вторили трель милицейского свистка, мат и вой. Синие хищные мухи тучей жужжали над столом.

Мне не сиделось на месте, и я стала слоняться по комнате.

Господи, думала я, да у нее тут почти как у Плюшкина. С той лишь разницей, что Плюшкин не мечтал об идеальной любви.

В безумной тоске я слонялась по комнате и вдруг в одном из отсеков обнаружила на стене целый иконостас семейных фотографий. Там был портрет простоватой женщины с усталым лицом, как видно матери Брошкиной; была фотография бравого вояки — предполагаемого папаши. Со всех остальных на меня глядела прелестная девчушка с ясным лицом, озаренным лучезарной, восторженной улыбкой. С большим трудом я узнала в ней Брошкину.

Наши бабы любят вспоминать свое детство. Они будто самоутверждаются за счет детства, будто пытаются доказать, что и они тоже были когда-то людьми. Брошкина не раз плела нечто подобное, но я не вникала, я давно привыкла слушать ее вполуха.

Только я вдруг вспомнила рассказ Клавки-Танк, когда однажды в припадке пьяного сантимента она хвалила русскую душу Брошкиной и рассказывала о ее детстве. Оказывается, Брошкина была лет на пять моложе Клавки и, по утверждению Клавки, с самого своего рождения считалась в их доме «чудо-ребенком».

Этот большой дом всегда жил по законам общины. Преступный люд в своей среде очень уважает порядок. Здесь, как в любом государстве, были свои вожди, которые частенько менялись, и подданные, которые не менялись никогда, то есть народ. Здешний народ осел в этих стенах давно, крепко и основательно. Население имело свой неписаный свод законов; свои нравы, обычаи, устои; своих почетных граждан и свой люмпен, свою интеллигенцию и своих проституток; здесь были свои портнихи, прачки, парикмахерши, своя милиция и свои преступники. Почти все слои здешнего населения перенимали профессии своих предков, то есть были потомственными. Старухи свято блюли устои и обычаи мрачного дома, хранили в своей склеротической памяти родословные многочисленных семей. Община была тесной и сплоченной, и каждый жил на виду у всех. Посторонние тут обычно не приживались.

Во время войны и блокады население «республики» сильно поредело. Мужики ушли на фронт, но оставшийся народ проявил удивительную живучесть, и в блокаду почти никто не умер с голоду. Видимо, тут имели значение близость двух вокзалов и барахолки, которая всю войну функционировала весьма активно. Население дома, благодаря своим наследным уголовным навыкам, быстро приспособилось к новым условиям, а многие граждане даже ухитрились разбогатеть.

Брошкина родилась в самом начале войны в семье… то есть у потомственной матери-одиночки, работницы ткацкой фабрики. Роды принимала потомственная бабка-повитуха, которая сразу углядела в ребенке черты… то бишь знаки небесной благодати. Вместо первого крика ребенок, по ее словам, громко захохотал, и бабка с перепугу уже склонна была посчитать этот смех дьявольским, но девочка, перестав хохотать, вдруг улыбнулась ей такой ясной и лучезарной улыбкой, что у бабки от радости зашлось сердце. Она сразу поняла, что их маленькая колония выдержит все испытания войны и, пока жив будет этот чудо-ребенок, им не грозят никакие беды и напасти. Прежде чем объявить эту новость всему дому, бабка исподволь пыталась выяснить у роженицы, кто отец ребенка, но та, верная своим принципам, не выдала имени этого человека, из чего бабка тут же сделала вывод, что дело не обошлось без вмешательства небесных сил.

К концу дня радостная весть облетела весь дом, и к люльке чудо-ребенка началось паломничество. Люди стояли в очереди в коридоре, но каждого, кто приближался к колыбели, ребенок щедро одаривал своей лучезарной улыбкой.

Темные, суровые старухи, как хищные птицы, окружали колыбель: они с самого начала присвоили себе чудо-ребенка и до самого конца войны не выпускали его из своих цепких лап. Злоязычники поговаривали, что святоши со временем стали брать определенную мзду с паломников. Бабки яростно отрицали подобные слухи, но иногда пропускали кое-кого без очереди и разрешали подольше полюбоваться божественным ликом. Словом, ребенок стал достоянием общественности и был конфискован у матери. Мать не роптала, она была слаба здоровьем, молока у нее не было, а тут как раз у одной молодухи родился мертвый ребенок, и наша малютка обрела хорошую кормилицу. Когда через год у этой кормилицы кончилось молоко, нашлась другая молодуха, у которой погиб ребенок. И божественное дитя кормилось грудью почти всю войну. Молодухам был выгоден подобный промысел: их в свою очередь подкармливали всем домом.

И всю войну не иссякал поток паломников к священной колыбели, и почти никто не усомнился в чуде. Да и как было в нем усомниться, если ребенок никогда не плакал, не болел, не капризничал. Несмотря на войну, блокаду, воздушные налеты, смерть и опасность, ребенок щедро раздаривал всем желающим свои божественные улыбки. И люди, измученные войной, отходили от колыбели умиротворенные и просветленные.

Не исключено, что девочка и впрямь несла в мир покой и счастье, некий ток жизни, который согревал и освещал все вокруг в то мрачное время; этому трудно было найти научное объяснение, да и зачем искать, если факт налицо: от девочки исходила небесная благодать — это чувствовал каждый. Одним своим присутствием, одной улыбкой она снимала с людей напряжение, страх, боль и усталость, что само по себе было загадочно и прекрасно.

С годами чудесный дар иссяк сам по себе. Может быть, этот чистый родник — источник жизни — был исчерпан жадными паломниками или загажен святотатцами и безбожниками. Старухи шептались, что ребенка сглазили дурные люди, но шептались они от злости, потому что присвоенное ими достояние со временем было отнято у них и определено в среднюю школу Куйбышевского района.

В школе Брошкина тоже считалась чудо-ребенком, но уже в основном по части самодеятельности. Она лучше всех пела, плясала, играла на гитаре, писала стихи, и все мальчишки были влюблены в нее, а все девчонки ей завидовали. К этому времени она окончательно порвала со старухами и даже успела забыть свою святую миссию в годы войны. Старухи не роптали, их к тому времени почти не стало: кто умер собственной смертью, кому помогла война, а кто уехал к себе в деревню. Население дома после войны стремительно обновлялось, уже мало кто помнил историю брошкинского вознесения.

Разглядывая фотоиконостас, я вспомнила Клавкины рассказы и вдруг поверила, что все оно так и было. Такой пронзительной радостью, свежестью, юностью и счастьем дышало это удивительное лицо, что мне стало не по себе. Тоска, которая томила меня в этот злополучный день, стремительно перерастала в отчаяние. Какое же море подлости и грязи понадобилось, чтобы погасить этот огонь! Какое роковое событие, зверская драма или трагедия исковеркали чудо-ребенка, изуродовали его? Кто надругался над этой лучезарной натурой, довел ее до столь жалкого и непотребного состояния?

Самое печальное, что мне доподлинно известно, что не было никаких драм и трагедий. Была просто обыкновенная жизнь со всеми ее бедами, дрязгами и склоками. Смерть матери, раннее замужество, рождение ребенка, развод, новая свободная любовь… вторая, пятая, десятая, и понеслось, как поезд под откос, как лавина с горы, — падение безнадежное, необратимое, трагическое. И в то же время — элементарное, обыденное. Слезы не выжмешь.

И мечется суматошно по жизни ошалелый и затравленный мартовский заяц, мечется в поисках любви и никак не хочет поверить, что нет любви в мире, где ее угораздило родиться. Нет и не может быть.

Я разглядывала крюк на потолке и думала о том, что на него порой вешали, наверное, не только люльку… И вдруг мне очень захотелось надраться — в хлам, вусмерть, — это был единственный реальный выход из тупика, где мы все застряли намертво.

Но не успела я оформить это желание в конкретную просьбу выделить мне стаканчик содержимого заветной банки, как в комнату ворвалась пьяная компания под предводительством одного ублюдка, которого Брошкина приводила ко мне и который на сей раз довел ее до очередного кризиса. Он был косой буквально — взгляд его, сойдясь на переносице, казалось, заклинился там, как у испорченной куклы. Наверное, поэтому он не узнал меня. Однако двигался и разговаривал он довольно бойко. Гнусно ухмыляясь и подмигивая, он с порога объявил, что привел Брошкиной хорошего жениха. Он сгреб в охапку тщедушного трезвого мужичишку, облобызал его, усадил на стул возле дверей и представил нам:

— Пчеловод, ц-цвето-цвето-вод, овоще-вод, ди-ди-рижабль Федя!

Этот Федя-Дирижабль улыбнулся нам виноватой обреченной улыбкой и больше в течение вечера ни разу не сошел с места и не сказал ни единого слова.

Застолье никак не оформлялось и стол не накрывался. Все так торопились выпить, что многие даже не раздевались. Впервые в жизни мне была близка и понятна такая поспешность.

Очнулась я в постели под иконостасом в обнимку с рыжей кошкой. Федя-Дирижабль по-прежнему сидел на стуле возле дверей и смотрел прямо перед собой завороженным взглядом. В замешательстве я постояла перед ним, но он не реагировал, и я вышла.

Как потом выяснилось, Федя-Дирижабль остался жить у Брошкиной. Таким образом, эта любовная драма разыгралась у меня на глазах до самого финала и, наверное, поэтому показалась мне особенно нелепой и досадной.

Мне сразу понравился этот тихий и грустный человек с неподвижным, будто завороженным, взором кротких серых глаз. Он был как-то особенно пришиблен и покорен.

В молодости он попал в нехорошую историю, просидел восемь лет, недавно вышел на свободу и работал водопроводчиком в жилконторе. Он был мастер на все руки, не пил, не курил, обожал растения, и те отвечали ему взаимностью. В ящиках на балконе у него вызревали даже помидоры и красный перец. Там же помещались ульи с пчелами, которые жалили соседей, и те подали на него в суд.

Федя, испугавшись суда, сбежал из дома месяц тому назад. Некоторое время он жил где придется, а потом прибился к Брошкиной.

Этот блаженный полюбил Брошкину и сделал ей официальное предложение… Брошкина, по моим наблюдениям, тоже его полюбила, но любовь всегда действовала на нее отрицательно.

От волнения вся муть и дрянь поднялась со дна ее души. Она стала нервничать, кобениться, устраивать всякие сцены и пить.

Блаженный Федя терпел и продолжал любить Брошкину, чем окончательно довел ее до исступления. Она издевалась над ним, бросалась в него всякими предметами и даже сбегала из дома. Он терпел.

Мне Брошкина объясняла свое поведение тем, что не верит ему, не верит, что он может быть хорошим. Я понимала ее. Груз отрицательного опыта у нее был так велик, что она не могла совладать с ним, как не могла поверить в свое счастье — оно ей было не по силам.

И все-таки я делала ей надлежащие внушения: увещевала и вправляла мозги, наверное, целый месяц. Я была убеждена, что этот Дирижабль для Брошкиной — просто находка, что она должна держаться за него руками и ногами. Скромный, толковый, работящий, он к тому же имел квартиру и домик под Лугой. Я не жалела красноречия, чтобы убедить нашу поэтессу связать свою судьбу с этим достойным человеком. Брошкина внимательно слушала мои горячие доводы и заметно сдавалась.

Мы не сошлись в одном, казалось бы ничтожном, пунктике. Я требовала, чтобы Брошкина немедленно переехала жить в квартиру Дирижабля (мне хотелось поскорее вырвать ее из злачного дома). Брошкина соглашалась со мной, но ей хотелось отметить эту важную перемену своей жизни надлежащим образом. Я же, прекрасно зная, чем чреваты любые празднования в их трущобной колонии, убеждала Брошкину повременить с оглашением брака, а сначала обжиться на новом месте, оглядеться… словом, не пороть раньше времени горячку. Но здесь мы никак не могли прийти к соглашению: Брошкина не мыслила себе брака без свадебного застолья с традиционной фатой, поцелуями и подарками. В этом плане она проявляла такую горячую настойчивость, что невольно возникало подозрение, что все прелести брака для нее заключаются только в свадебном обряде.

— Но почему, скажи, нельзя отложить эту церемонию на потом? Подготовиться к ней как следует, подкопить деньжат… К чему такая спешка, ты ведь не девочка… — увещевала я Брошкину.

— Нет, — упрямо возражала она. — Свадьбу положено праздновать у невесты. Так принято. Кроме того, я должна проститься с родным домом и друзьями.

Чуяло мое сердце, что это добром не кончится, но сдалась и пустила все на самотек. Мои личные обстоятельства в то время не позволяли особо вникать в чужие, заведомо гиблые дела. Сын болел скарлатиной, мать лежала в больнице с подозрением на инфаркт. После работы я металась между двумя больницами на Васильевском острове, носила передачи и ухаживала за родными, потому что санитарок, уборщиц да и лекарств в тех лечебницах не было.

А в доме на Обводном канале шли бурные приготовления к свадьбе. Три фурии, отбросив в сторону мелочные счеты друг с другом, сплотились в боевой актив и, не щадя сил, с великим энтузиазмом бегали по магазинам, собирали деньги на подарки и шили подвенечное платье.

Свадьба была назначена на ноябрьские праздники, которые на этот раз выдались особенно длинными — целых пять дней. К тому же Брошкиной было положено на свадьбу два дня — итого образовалась целая свободная неделя, которая, разумеется, требовала фундаментальной подготовки. Водку брали ведрами и тачками грузили закусь в холодильники. На меня сыпались упреки, что я не принимаю участия в общем ажиотаже. Но мне было не до них — я таскалась по больницам. И на меня стали коситься подозрительно. О чем-то шептались за спиной, умолкая, когда я приближалась к заговорщикам, и явно подозревали в каких-то смертных грехах, интригах и злодействах. Я не рвалась на эту свадьбу, но приглашение последовало…

Накануне праздника моя мать выписалась из больницы. Ее лечили от инфаркта, но потом оказалось, что у нее спондилез. Хорошо, что не наоборот. Одного моего знакомого лечили массажем от спондилеза, а у него был обширный инфаркт.

Словом, мать, вырвавшись из этого инфекционного эпицентра, сразу же бросилась забирать домой любимого внука. Меня малость отпустило, я перевела дыхание и тут же почувствовала отчаянную усталость, которая стремительно перерастала в депрессию. Каждая моя клетка дрожала от напряжения, голова тряслась, бессильная ярость и отчаяние душили меня, я вскакивала посреди ночи и металась по пустой квартире, с вожделением поглядывая на открытую форточку, благо окно находилось на седьмом этаже.

Я не собиралась идти на свадьбу, но в те гнилые и тусклые дни всенародных торжеств злачные трущобы на Обводном канале казались самым естественным прибежищем для моего свихнувшегося организма.

Я только что рассталась с очередным любовником и завела следующего. Собственно говоря, ни тот ни другой фактически моими любовниками не были. Оба заглядывали ко мне по случаю: заваливались пару раз в месяц, издевались надо мной, кобенились и хамили. Порой оставались ночевать, после чего требовали денег на опохмелку. Наладить какие-либо человеческие контакты с ними было практически невозможно, их изношенная, разболтанная психика уже не подчинялась никаким заповедям. Как одичалое животное, она то брыкалась и шарахалась непредсказуемо, то вдруг несла хозяина вскачь, не разбирая дороги, по рытвинам и ухабам. Может быть, оба они были когда-то людьми, наделенными душой, сердцем и разумом, имели свою индивидуальную природу, но в бешеной скачке и свистопляске наших пьяных будней все эти природные данные растерялись и перемешались в похмельный сивушный коктейль. Оба были одинаковы на вкус.

Первый — черненький, второй — беленький. Оба были смазливы и жили в основном за счет баб, поэтому были привередливы, капризны и вздорны, как настоящие альфонсы. Им надо было угождать, потакать их вздорной природе, домогаться их любви, но ни за что не впускать их в свою душу, не брать в голову и не тратить на них свои нервы. Я имела глупость совершить почти все эти ошибки и тут же проиграла.

Первого — черненького, нервного, бестолкового и затравленного — я жалела, старалась помочь ему материально.

Второго — беленького — я воспринимала исключительно только в постели, и это его почему-то весьма обижало.

Оба были технари, то есть имели высшее техническое образование: первый был химик, второй, кажется, строитель. Балованные дети нищей интеллигенции, они получили неплохое воспитание, с детства мечтали о красивой, творческой жизни и, получив фиктивные дипломы, может быть, пытались претворить свои мечты в жизнь… но куда там! Их быстро поставили на место, то есть на ставку сто двадцать рублей в месяц (тогда цена пары женских сапог). Под горячую руку они женились, разумеется по любви, но содержать семью на такую зарплату было практически невозможно. Они быстро развелись и оказались на панели, где каждая баба их с удовольствием подбирала, кормила, поила и обихаживала. Обыкновенная история.

Я всегда отдавала себе отчет, что животная природа человека жестока, любовные игры азартны и секс беспощаден. Но до чего же скотские и пошлые здесь были правила игры! Я была гордячкой — игра в поддавки меня не устраивала. Изображать страсть или нежность, когда нет ни того ни другого, мне казалось унизительным. Настоящих страстей мы знать не можем — на лживой, искусственной почве страсти не произрастают. Но надо же как-то жить и оставаться людьми. Мне казалось, что наши одинокие, измотанные люди еще могут честно договориться, могут искренне пожалеть ближнего, чтобы разделить на какое-то время его одиночество. На более сложные и глубокие отношения я никогда не претендовала. Но и такой жалкой подачки, как понимание, пощада и поддержка, я не добилась в жизни ни разу.

Мы с беленьким пришли в точно назначенный час, но казалось, что опоздали по крайней мере на неделю. Разгромленная комната и растерзанная хозяйка — все носило следы многодневного черного загула.

Брошкина, по своему обыкновению, была в мятом бальном платье, но босиком. Пухлая Нелли щеголяла в пышной ночной рубашке малинового цвета. Клавка куталась в махровый мужской халат без пояса, который все время распахивался. На голове у нее были термобигуди, и это была единственная деталь в помещении, которая вселяла надежду, что хозяйка все-таки готовится что-то праздновать.

От густого дыма, заполнявшего комнату, у меня тут же потекли слезы, а вместе с ними и вся праздничная косметика.

Какой-то растерзанный мужик в форме железнодорожника ползал по полу, разыскивая свои носки. В одном из отсеков другой такой же очумелый алкаш, лежа в постели, угрюмо разгадывал кроссворд. Над ним на плафоне бра висели женские трусы. Из другого отсека шел дым, и я подоспела вовремя, чтобы погасить тлевшую в постели сигарету.

Нас встретили с распростертыми объятиями, затискали и зацеловали. Усадили за стол, заваленный объедками, и дали в руки по граненому стакану с водкой, требуя выпить штрафную.

Я растерянно поискала на столе, чем бы закусить, и среди массы неаппетитных объедков с удивлением обнаружила вполне живого маленького зверька. Сначала я приняла его за крысу и чуть не завизжала, но зверек внимательно на меня взглянул, встал на задние лапки и, аккуратно взяв в передние лапки кусочек сыра, стал его обгладывать.

— Это тушканчик Эдик, — перехватив мой взгляд, объяснила Брошкина.

С перепугу я хватила почти стакан водки не закусывая и с непривычки сразу потеряла сознание.

Последнее, что помню, — это как мой негодяй пытался стащить с Нелли ночную сорочку.

Поначалу он был довольно мрачным и даже хотел улизнуть под шумок. Я понимала его разочарование: он-то мечтал попасть в приличное общество, к интересным людям. Но его недовольство было энергично подавлено стаканом водки, которую он чуть было не закусил тушканчиком. Это послужило поводом к веселой потасовке, когда все они кубарем катались по грязному полу и визжали, а в дверях стояли какие-то растерзанные зрители и азартно улюлюкали. Жениха среди присутствующих не было.

…Первый раз я очнулась глубоким вечером. К моему изумлению, все они, прилично одетые, сидели за нормально сервированным столом, произносили торжественные тосты и чокались рюмками. Мой миленок уже сидел в обнимку с Клавкой-Танк. Она нежно прижимала его к своей груди. Кажется, он плакал. Меня церемонно пригласили принять участие в застолье, дали чистую тарелку и рюмку. Нелли сидела надутая, обиженная и вела светскую беседу с плюгавым, лысым мужичишкой… Потом, сама не знаю как, я вдруг очутилась на коленях у здоровенного бугая, который говорил по-украински. «Да бут ты прош-ше», — приказал он мне, когда я попыталась от него вырваться. Кто-то пел. Кто-то плясал. Брошкина читала стихи (не свои): «Прости, что я жила скорбя и солнцу радовалась мало. Прости, прости, что за тебя я слишком многих принимала».

Потом я снова отключилась и проснулась глубокой ночью в чужой постели, совершенно голая, но одна и вроде бы не изнасилованная. Нашла одежду, затем с большим трудом нашла туалет, но на обратном пути заблудилась, попала в такую же разобранную комнату, где на меня набросился мужик, похожий на Дирижабля, но его «невеста», как она себя величала, отбила меня у этого мужика и вежливо проводила в наши апартаменты. В одном из отсеков я обнаружила моего хахаля в постели с Брошкиной и пожалела его. На моем месте уже спала Нелли с железнодорожником. Я прикорнула возле батареи парового отопления на каком-то тряпье…

На следующий день началось все по новой. Когда я очнулась, они все были уже пьяны. В меня с ходу влили полстакана спирта, и я снова отключилась, отметив на прощание, что не вполне совпадаю с ними по фазам. Мой миленок храпел, поместив голову в блюдо со студнем. Из уха у него торчал сельдерей.

Сколько прошло дней — не помню. В короткие проблески сознания я находила моего милого все в новых объятиях. Помню, что однажды ночью они с Брошкиной, полуголые, сидя на полу, играли в домино. При моем появлении они молча обнялись и побрели куда-то по тусклому серому коридору, а я, стоя на пороге, окликнула их:

— Куда же вы, куда?

— Детей делать, — не оглядываясь, эхом отозвалась Брошкина.

Было очень холодно, и я дрожала, стоя босиком на пороге, а они уходили от меня в тусклое ущелье, где играла метель и завывали волки. «Волков только нам не хватало», — вяло подумала я и вернулась в свободную постель.

В самом конце я опять обнаружила их всех вместе за прибранным столом. Они сидели чинные и суровые. Меня вежливо пригласили присесть и строго пожурили за черное пьянство. Потом все молчали — явно чего-то дожидались. Моего хахаля среди них не было, и я поняла, что он командирован за горючим.

Ждали молча, строгие, отрешенные, непримиримые к чужим порокам. Пока я приводила себя в порядок, все смотрели телевизор. По их скупым репликам я поняла, что все они в ссоре и причиной раздора является мой хахаль.

Боже, как искренне они презирали друг друга, и меня в том числе! Какими чистыми, целомудренными и возвышенными они себе казались — и это после такой грязной пьяни! Я отказывалась верить своим глазам. Я мало что помнила из этих дней, и мне в похмельной панике стало казаться, что причина их недовольства во мне, что я в бессознательном состоянии выкинула что-либо непотребное и чудовищное. Я робко заглядывала в их неприступные лица, а они обдавали меня презрением. Мне казалось — я схожу с ума…

Но тут в комнату ворвался мой резвый негодяй, груженный очередной партией бормотухи. Брошкина радостно рванулась ему навстречу. И пока она разгружала сетки и ставила на стол горючее, все хмуро продолжали разглядывать экран телевизора. Из этой пантомимы я догадалась, что поле боя осталось за Брошкиной…

Весело щебеча, Брошкина уже разливала напиток по стаканам, когда из-за портьеры в комнату просочилось всклокоченное маленькое существо. Оно возникло и остановилось на пороге, широко улыбаясь щербатым ртом и хлопая круглыми совиными глазищами.

— Моя невеста. — Наш герой раскланялся и беспечным тоном представил обществу пришедшего. Лицо его озарилось той шальной, неотразимой улыбочкой, которая так действует на баб, и на меня в том числе. — Прошу любить и жаловать!

Эффект был полный. Все, кто был в комнате, застыли открыв рты. Брошкина пролила вино мимо стакана. Первой опомнилась Клавка.

— Совенок! — громовым басом обратилась она к пришедшему. — Где это он тебя надыбал?

— У ларька, — чистосердечно признался Совенок.

— Я всегда любил маленьких женщин, — пояснил ситуацию наш герой и заботливо стал устраивать свою «невесту» за столом.

— Ты уверен, что это женщина? — усомнилась я.

— А мне уже все равно, — лихо отпарировал он.

Клавка взорвалась громовым хохотом. Брошкина убежала рыдать за шкаф.

— Ух-ух-ух! Уморил! — ухала Клавка под слезный речитатив из-за шкафа.

Я с любопытством разглядывала своего хахаля. За эти дни он заметно поиздержался, слинял с лица, пожух, но держался молодцом, с присущей ему окаянной дерзостью, которая так подкупает баб. Перехватив мой взгляд, он заговорчески подмигнул мне, потом сказал галантный комплимент Нелли насчет цвета ее глаз, мимоходом хлопнул по заднице Клавку и даже крикнул что-то ободряющее за шкаф в адрес Брошкиной…

Постепенно все оживились, и похмелка наладилась. Я на этот раз пила аккуратно и наблюдала. Все дамы напропалую заигрывали с нашим героем, но между собой оставались на «вы», то и дело обмениваясь колкостями и презрительными гадостями. На Совенка никто не обращал внимания. Да и впрямь, кто из них мог серьезно считаться с этой недотыкомкой? Вздор, они-то знали себе цену.

— Шуточки изволите шутить, милостивый государь? — мимоходом обронила Брошкина.

Я тоже неожиданно для себя вдруг развеселилась и предложила им на кооперативных началах открыть мужской публичный дом.

— Мы им должны платить? — удивилась Нелли.

Я объяснила, что давно пора отказаться от счетов, отношений и комплексов, а платить мужикам сдельно или по договору — так будет чище и полезнее для здоровья.

Клавка согласилась, что на самом деле мы давно уже этим занимаемся, но Брошкина пришла в яростное негодование: она все еще надеялась на идеальную любовь.

В спорах и дебатах рождаются истины. И меня посетило откровение. Все они не видели себя в упор: отказывались видеть окружающий бардачный хаос, грязь, вонь, похоть, распухшие рожи и пьяный вздор. Их сознание пребывало в каких-то недосягаемых высших сферах. Весьма любопытно было бы заглянуть в этот их иллюзорный мир. Как они там себя представляли? Какая там была обстановка, нравы, обычаи? Как выглядели в этом волшебном царстве их непотребные отношения друг с другом и с парнем, которого они пустили по рукам? И он в свою очередь не отдавал себе отчета, что его используют. Он торговался со мной за каждый поцелуй, и я согласна была ему платить, но я была чужая, потому что сознавала свое падение, я действовала сознательно. Моя правда была им не по силам, она возмущала их, они привыкли жить во лжи. Проблески сознания, которыми я владела, были непростительны. Меня обвиняли в цинизме.

Во мне давно перегорели все мечты и иллюзии, я ни капли не обольщалась насчет своего хахаля и особо не рассчитывала на него. Но меня удивили мои вакханки. Поразило меня отсутствие сомнений в своей единственной, безусловной правоте. Каждая из них искренне полагала, что она лучше, чище, умнее и красивее своих товарок и за все это ее должны полюбить и отдать ей предпочтение перед всеми остальными. Безо всякого зазрения совести они воспользовались моим пьянством, даже специально поили меня, чтобы увести мужика, но вовсе не цинично, не грубо и откровенно, а исподволь, ненароком, непроизвольно. Они не отдавали себе отчета в низости своих поступков. Каждая из них полагала, что ее предпочли в силу ее очевидного превосходства. А когда эстафета переходила в следующие руки, они возмущались также искренне и обвиняли коварную похитительницу во всех смертных грехах, клеймили ее позором и презрением.

Разумеется, и меня тоже мучила досада и уязвленная гордость, гнев и отвращение к ним. Я была убеждена, что, если бы осталась трезвой, им бы меня не одолеть. Может быть, в этом убеждении я мало чем отличалась от них, но винила я в основном себя. «Но до чего же гнусен этот мир, где ближний тут же пользуется любой твоей ошибкой», — думала я. Человек по природе своей существо слабое, хлипкое, уязвимое (ни когтей, ни клыков) и потому особо жестокое. Волки (по биологу Лоренцу) не добивают противника, когда тот сдается, принимает позу покорности и подставляет победителю сонную артерию. Волк — сильно вооруженное животное, он благороден по отношению к соплеменникам. Волк — животное, обладающее моралью. Человек же от природы — слабо вооруженное животное, он аморален, особенно в нашей системе координат.

Впоследствии я так толком и не узнала, почему не состоялась свадьба и куда подевался жених. Были какие-то туманные намеки опять же на вмешательство в данный сюжет органов КГБ, но то была очевидная липа. Скорей всего, они пропили жениха накануне свадьбы: пустили по рукам или подарили соседке…

Как и следовало ожидать, после той злополучной свадьбы все мы вдрызг переругались и долго не разговаривали друг с другом. Меня и вовсе предали анафеме, а что касается отношений между собой, то они у них были постоянно такие напряженные и запутанные, что непосвященный мог принять их за кровных врагов.

Дружили они большей частью попарно и объединялись только в дни больших застолий или против какого-нибудь грозного неприятеля, которого подчас выбирали себе самопроизвольно, руководствуясь исключительно классовым чутьем. Все они были о себе очень высокого мнения, поэтому не выносили никакой конкуренции, а тем более критики. Особенно нетерпимо относились к проявлениям любого вида превосходства. Сильных, красивых и умных людей они всеми силами старались вытеснить из своей компании и по мере возможности сжить со света. Начальство, однако, почти никогда не трогали, тем более что те относились на редкость терпимо к их пьянкам, опозданиям, прогулам и склокам.

Клавка покровительствовала сумасбродной Брошкиной, часто брала ее под свою защиту: опекала, спасала и выручала из всяких сомнительных историй, в которые непутевая Брошкина то и дело залетала. Клавка презирала богемные вкусы подруги, а всех убогих поэтов, художников и артистов, которыми Брошкина любила себя окружать, считала «тунеядцами, паразитами и трутнями». Однако она не гнушалась при случае воспользоваться кем-нибудь из этих подранков. Брошкина пасовала перед Клавкиной энергией и побаивалась ее, но очень быстро уставала от ее буйного темперамента и втихаря изменяла ей с вкрадчивой куркулихой Нелли, которую Клавка терпеть не могла за бездарно прожитую жизнь, но дипломатических отношений с ней не порывала, потому что постоянно находилась у нее в денежном долгу.

Нелли с детства привыкла боготворить Клавку. Задавленная ее силой и властностью, она робела перед Клавкой и беспрекословно подчинялась ей.

Так сложно они дружили, объединясь в основном на почве пьянства и блядства. Все трое выросли без отцов и к особям мужского пола относились почти враждебно. Они прекрасно ориентировались в нашей реальности и мужиков изучили не слабо, поэтому вполне отдавали себе отчет, что наши замурзанные представители сильного пола не могли осчастливить их любовью — они сами шли на дно от любой нагрузки, как топлое бревно. Но цепляться больше было не за что. К тому же все три фурии почему-то вечно хватались всем скопом за одно и то же гиблое полено и тут же начинали яростно мордовать и топить друг друга, отчего шли ко дну с космическим ускорением.

Мужиков обычно добывала Брошкина. Изловив в свои сети очередного монстра, Брошкина — щедрая натура — не могла переварить свою добычу в одиночку. Ей было необходимо похвастаться и покрасоваться приобретением перед подружками. Она накрывала стол и приглашала всех желающих на смотрины.

Очередной суженый Брошкиной с ходу переключался на более вальяжную и смазливую Нелли. Брошкина в припадке ревности набрасывалась на подругу с грозными проклятиями и обличениями. Нелли рыдала, а Клавка под шумок хватала пьяненького мужичка в охапку и волокла в свою берлогу. Конечно, этот факт весьма шокировал утонченную натуру Брошкиной, и она предавала всех анафеме и головой вниз ныряла в черную бездну алкогольного отчаяния. Клавка вышвыривала прочь мужика и бросалась спасать Брошкину. А Нелли умывала руки, и поэтому на нее валили всю вину и бойкотировали ее. Нелли было все равно, она рада была от них избавиться, потому что больше всего в жизни ценила свой душевный покой. Кроме того, она была слишком уверена в собственной неотразимости и любила повторять, что такого добра, как мужик, она всегда себе найдет. И находила, и лакомилась втихаря, не делясь с подругами.

Так бурно они дружили, постоянно бичуя и проклиная друг друга, и очень сложно было разобраться в характере их обоюдных претензий. В то же время никто посторонний не имел права порицать ни одну из них, тут уж все три фурии заступались друг за друга и объединялись, чтобы разделаться с противником. Таково было их представление о морально-этическом кодексе дружеских отношений.

Клавка любила хвастаться, что сделала в жизни тридцать пять абортов. Брошкина давно сбилась со счета, поэтому скромно помалкивала. И только «удачливой» Нелли, как всегда, повезло — после первого аборта она на всю жизнь осталась бесплодной.

Итак, порознь все три наши активистки ничего особенного собой не представляли. Что же они олицетворяли собой в соединении друг с другом? Идею власти. Нашей власти, которая сама по себе — сплошная липа, фикция и блеф.

У наших активисток были все предпосылки для выдвижения их на руководящие посты: пролетарское происхождение и воспитание, дурная энергия и партийность.

Все три фурии были когда-то членами партии, но Клавку исключили из рядов ввиду судимости; Брошкина потеряла свой партбилет и выбыла автоматически; и только злополучная Нелли до конца своей бездарной жизни пребывала в славных рядах нашего авангарда, чем весьма гордилась.

Да, общественная карьера их с треском провалилась, но изначально Клавка при ее данных могла стать, по меньшей мере, секретарем райкома, но ее подвела честность и чувство справедливости.

Брошкина была рождена для большой писательской карьеры, но ее сгубила любовь.

Нелли на худой конец вполне годилась в начальницы нашего бюро. Она и метила на эту должность, и уже почти подсидела нашу Евгению Федоровну, но ее подкосила болезнь.

Вот только мне лично кажется, что карьеру наших активисток погубила не врожденная порочность, а как раз наоборот — изначальное присутствие в их убогих организмах фактора души, той таинственной субстанции, которую никакими лозунгами не задавить и подлостями не искоренить. И как это ни парадоксально, я считаю, что именно их заблудшие души воспротивились дьявольскому искушению партийной карьеры.

Вся троица терпеть не могла Ирму, и та отвечала им взаимностью.

Чудь белоглазая

Простой советский человек, парень, мужик… Кто он такой?

Этим летом я ехала днем в пригородной электричке. И вдруг целый вагон набился этими простыми парнями. Они отбыли где-то срок военных сборов и возвращались по домам. Господи, на что они были похожи! Пьяные, грязные, злые, агрессивные, они дрались, приставали к пассажирам, ломали вагон, выбивали стекла, и мат гремел, как канонада.

Рядом со мной сидел лейтенант и, делая вид, что читает книгу, не обращал на эти бесчинства никакого внимания. Не надеясь на его помощь, а чисто из любопытства я обратила его внимание на поведение подчиненных. Он вздрогнул и хотел сбежать от объяснений, но тут на него насела еще пара женщин. И тогда он вкрадчиво и популярно объяснил нам, что эти парни уже не военные и ему не подчиняются, потому что срок их сборов уже закончился, а если он вмешается, то его побьют или даже выкинут из вагона. Бабы удовлетворились подобными разъяснениями и перебрались в другой вагон. Я же осталась возле лейтенанта и продолжала исподтишка наблюдать за бесчинствами этих «простых советских заключенных». Ни одной приличной физиономии среди них мне отыскать не удалось.

Нет, несмотря на мой горький опыт и злую судьбу, я не стала феминисткой и мужененавистницей. Но мечтать вхолостую, вопреки здравому смыслу и наглядному опыту, тоже как-то глупо и недостойно взрослого человека. Нет. Я уже и не проклинаю, как бывало, наших мужиков и не сваливаю на них вину за свой позор и унижения. Мужики тут ни при чем. Они и сами наверняка больше, чем бабы, искалечены, измотаны беспощадной машиной нашего режима. Если мужик лишен возможности содержать и защищать свою семью, он перестает быть мужиком и превращается даже не в бабу, а в нечто неопределенное среднего рода, в этакого одичалого никчемного мутанта (у нас их запросто называют мудаками), по сравнению с которым даже бесполая скотина вроде мула умиляет своей целесообразностью и достоинством. Любая скотина полезна, а наши мудаки-мутанты не только вредны, но даже опасны в силу своей одичалости и потенциальной преступности. Да, все наши мужики не только полные деграданты, они — преступники. Да и кем еще они могли стать на базе лжи, насилия и бесправия?

Чтобы не быть голословной и рассеять ваше недоумение, расскажу подробнее про одного знакомого. Я обязана ему мгновением прозрения, которое на многое открыло мне глаза или, наоборот, закрыло их для восприятия всего мужского населения страны.

Данное чудовище полностью списано с натуры, а не плод моей больной фантазии и злого умысла. Мне не за что злиться на это мурло, лично мне он не сделал ничего плохого. Больше того, я искренне сочувствую его горькой участи и проклинаю злую судьбу, которая искалечила и погубила его.

Разумеется, это был очередной суженый Брошкиной.

Как всегда, она была крайне горда своим новым приобретением и, чтобы похвастаться, притащила свою добычу на один из наших очередных выпивонов. На этот раз ей удалось нас поразить. Парень был удивительно хорош собой: этакий белокурый, синеокий пастушок с картинок Глазунова. Загадочно-молчаливый, застенчивый красавец — в первое мгновение он удивительно располагал к себе. И немудрено, что поначалу все мы заметно смущались и робели в его присутствии. Подобная красота среди нашего убогого застолья была явно неуместной, тем более что в нашем диком цветнике он был единственным представителем мужского пола.

Бабы робели, держались чинно и скованно и в душе проклинали Брошкину, которая испортила им пьянку. Наверное, благодаря этому замешательству все удивительно быстро и бестолково надрались, а больше всех сам виновник смятения. В конце вечера, к вящему негодованию Брошкиной, он лапал всех баб подряд и под восторженный ужас всей честной компании жевал стаканы.

По утверждению Брошкиной, он вообще-то предпочитал жевать бритвенные лезвия и только за неимением таковых ограничился стаканами. Кроме того, оказалось, что он полностью косноязычен и поэтому объясняется в основном блеяньем, хрюканьем и кукареканьем вперемежку с лаем и матом. Лаять он, пожалуй, любил больше всего, а когда по пьянке оказывался под столом, то еще к тому же кусал за ноги.

Поначалу сконфуженная Брошкина, пытаясь оправдать странное поведение своего возлюбленного, утверждала, что это непосредственное дитя природы еще не вполне цивилизовалось, потому что происходит из какой-то экзотической северной народности, издавна живущей морским промыслом. Брошкина, кажется, назвала его чукчей или эскимосом. Впоследствии он оказался нивхом или, может быть, вепсом. Во всяком случае, родом он был точно из Сыктывкара и принадлежал к северным поморам.

Все эти экзотические народности у нас издавна запросто обозначались явно фольклорным понятием «чудь белоглазая». Это ископаемое определение как нельзя больше подходило для нашего героя.

Этим же фактором Брошкина объясняла странное произношение своего возлюбленного. Но по-моему, он был просто косноязычен настолько, что в трезвом состоянии вообще не мог выдавить из себя ни слова, а если его к тому принуждали, он бледнел, напрягался, мрачно скрипел зубами и потом внезапно шарахался куда-то вбок и надолго запирался в ванной или уборной.

Да, почти все свободное время он проводил в сортирах, за что в общежитии получил кличку Дристан. На самом деле его звали Тристан. Кстати, тот вечер нашего первого с ним знакомства окончился тем, что мы ломали дверь в уборную, где наш герой заперся и заснул. Позднее, работая у кого-либо дома, он часто скрывался в ванной, а если ему случалось выпить, то почти всегда засыпал в уборной, что служило причиной массы скандалов, особенно если дело происходило в коммунальной квартире. Полагали, что у него плохой желудок.

Брошкина объясняла это странное пристрастие своего возлюбленного к сортирам тем, что в ПТУ, где наш герой учился на маляра и штукатура, хулиганы для куража подсыпали ему в пищу слабительное. Но в дальнейшем это весьма прозаическое разъяснение Брошкиной было опровергнуто, и пристрастие нашего Тристана к местам общественного пользования неожиданно получило весьма романтическую окраску.

Оказалось, что больше всего в жизни Тристан любил море и, разлученный с любимой стихией, жутко тосковал, а за неимением под боком больших водных пространств довольствовался каскадами воды в уборной или хилым ее журчанием из-под крана в ванной. Я думаю, что это мерное журчание воды в местах общего пользования успокаивало Тристана и спасало его сознание от жизненных стрессов и перегрузок.

Особо сентиментальные дамы утверждали, что он там плачет под шум воды. Сомневаюсь.

Как всякий истово влюбленный, Тристан тщательно скрывал свою страсть и органически не выносил, чтобы касались ее предмета. Стоило кому-либо хотя бы случайно коснуться морской тематики, Тристан бледнел и тут же убегал плескаться в уборную.

Наши настырные бабы разнюхали и проведали, что Тристан мечтал стать моряком, но его не взяли во флот в силу врожденного косноязычия и слабоумия. Потом оказалось, что дело обстояло еще трагичнее. Во флот Тристана взяли, но только определили на подводную лодку, которая паслась у берегов Кубы и всплывала на поверхность только раз в году. Злая ирония судьбы. Да и впрямь, что может быть трагичнее находиться постоянно возле предмета своей страсти, в данном случае даже внутри предмета, и никогда не иметь возможности увидеть его, прикоснуться к его живительной стихии, насладиться его запахом, вкусом, цветом.

Говорили, что именно тогда Тристан и «поехал» окончательно. Якобы на подводной лодке произошла авария, Тристан едва не погиб и с тех пор лишился дара речи. Все бывает, все может быть. Но когда я поближе познакомилась с Тристаном, мне его история предстала совсем в другом свете. Вовсе необязательно было попадать в аварию, чтобы одичать и озвереть в этом мире.

К моменту нашего знакомства Тристан заканчивал строительное ПТУ, где его пытались обучить множеству полезных профессий и чему-то, несмотря на его нерадивость, обучили, потому что при желании он мог работать совсем недурно. Умел столярничать и плотничать, ремонтировать комнаты, разбирался в сантехнике и даже в электропроводке. Вот только настроения Тристана были настолько изменчивы, что порой было совершенно невозможно к ним приспособиться. Например, он категорически отказывался работать в помещениях, где находились кошки и собаки, которых он прямо-таки на дух не выносил. Еще он не любил, чтобы в квартире не было ванной. К тому же он обладал довольно странным вкусом, и надо было постоянно следить, чтобы он не выкрасил вам дверь в зеленый цвет, а плинтусы в оранжевый. Например, у одной сослуживицы он выкрасил чудесный дубовый шкафчик половой краской… У него вообще были какие-то странные взаимоотношения с цветом, и долгое время мы считали его дальтоником, пока не поняли, что он не выносит ярких и чистых тонов. Почему-то яркие краски казались ему вульгарными и похабными. Любая самая чистая финская краска в руках Тристана неизменно приобретала мутноватый сомнительный оттенок. Переубедить его в этом плане, исправить его вкус было практически невозможно. Порой он легко сдавался на уговоры хозяйки выкрасить батареи парового отопления под цвет обоев (почему-то он полагал, что они должны быть непременно коричневыми), но иной раз, если отношения с хозяйкой были прохладными, он мог заодно с батареями заляпать краской всю мебель, испортить весь паркет или сделать еще какую пакость. Но больше всего на свете Тристан не любил вставлять дверные замки. Это была прямая его специальность, и, может быть, именно поэтому он ее так ненавидел. Дверной замок повергал Тристана в какое-то ужасное исступление, близкое к помешательству. Сначала он долго разглядывал замок с брезгливым отвращением: мол, такую пакость и вставлять-то не стоит. Потом вдруг с диким остервенением начинал ломать и курочить дверь. Если вы вовремя вмешивались и объясняли Тристану принцип работы замка, который он даже не пытался понять, то замок еще мог быть вставлен довольно сносно. Но если вы полагались на профессиональные навыки Тристана, то дверь ваша вскоре разлеталась в щепки, а замок навсегда выходил из строя, потому что добрая половина деталей его бесследно исчезала. У одной нашей сотрудницы Тристан, в припадке ярости на иностранный замок, так раскурочил и дверь, и замок, что пришлось менять и то, и другое.

Первое время дело еще осложнялось тем, что ревнивая Брошкина повсюду сопровождала предмет своей страсти. Зачастую они приносили с собой вино и просили хозяев разделить с ними компанию. Когда вино кончалось, они вымогали у хозяев аванс под будущую работу и Тристан бежал в магазин. Это застолье обычно кончалось потасовкой. Брошкина лупила по морде пьяного Тристана, а он запирался от нее в уборной и там засыпал.

На службе мы устраивали Брошкиной головомойку, но она только угрюмо отмалчивалась или хмуро огрызалась. Почему-то ей казалось, что все мы мечтаем разлучить ее с Тристаном, и она продолжала таскаться за ним.

Потом вдруг обнаружилось, что Тристан нечист на руку. Обнаружилось это далеко не сразу, потому что вещи пропадали по мелочам, и такие странные, что Тристана при всем желании никто не мог заподозрить. Например, в результате его работы в нашей конторе (он подгонял на зиму форточки и двери) у нас исчезли общественные термобигуди, которыми мы по очереди завивали волосы, если собирались куда-нибудь пойти после службы. Кроме бигуди мы не досчитались телогрейки, коробки скрепок, орфографического словаря, нескольких ложек, кронциркуля, янтарной брошки, маникюрного набора и дырокола.

Мы удивлялись и грешили друг на друга. Но однажды Тристан явился к нам в нашей телогрейке. Как видно, он забыл, где ее подцепил. Бабы все поняли, набросились на негодяя с угрозами и проклятиями. Но бесновались они впустую. Тристан молчал, как партизан на допросе. И только когда Брошкина громко зарыдала, негодяй раскололся.

Вот как выглядел протокол допроса.

— Крал?

— Нихар.

— Никогда не крал?

— Нихар.

— Ну когда-нибудь крал?

— Нихар.

— Уничтожим заявление, простим, только признайся!

— Нихар.

— Ну миленький, ну хорошенький, ну неужели никогда-никогда не крал?

— Нихар.

— А телогрейка, телогрейка?

— Нашел.

Как раз в этом месте Брошкина зарыдала. Тристан долго разглядывал ее, потом вдруг заскрипел зубами, стремительно рванулся в уборную, но его перехватили и снова усадили на стул.

— Хар! Хар! Хар! — вдруг громко закаркал он.

— Ну что хар? Что?

— Кишку.

— Кишку?

— Это он про книжку говорит, — всхлипнула Брошкина.

— Пусть кронциркуль вернет! Я без циркуля работать не могу.

— Чо?!

Кто-то схватил кронциркуль и потряс им перед носом Тристана. Тот радостно закивал. Почему-то вид кронциркуля его обрадовал.

— И бигуди! Бигуди! Зачем тебе бигуди? Зачем ты их взял?

— Нихар! — мрачно отрезал Тристан.

— Да он просто не знает, что это такое, — догадался кто-то. Крутили над головой руками, изображая бигуди, но Тристан не понимал. Брошкина билась в истерике.

— Какой позор! Какой позор! — причитала она. — Так опозорить перед всем коллективом! Я прокляну его! Прокляну!

Уже в самом конце судилища одна дама вспомнила, что в прошлом году у нее исчезли боты, и стала требовать их у Тристана, начисто позабыв, что в прошлом году он у нас еще не появился.

Тристан радостно кивал. Боты почему-то очень насмешили его… И он ушел и на другой день принес нам все, включая боты, все, кроме бигуди. Куда он их подевал?

Тристан был совсем неплохой мастер, и нам было жаль с ним расставаться. Нам, бабам, выбирать не приходится — бери, что дают. А у Тристана были даже свои плюсы: он не драл за свою посредственную работу втридорога, не скандалил, не лгал, не лез в душу, а иной раз даже мог сделать работу вполне удовлетворительно.

Кроме того, как это ни странно, все мы привязались к Тристану. Никто особо не обольщался насчет его достоинств, но пороки и недостатки воспринимались снисходительно и терпимо. Была тут некая извечная слабость русских баб к блаженным и калекам. Мы кротко терпели идиотские выходки Тристана и покровительствовали ему как юродивому. Мало у кого в доме имелись мужики, а одинокой бабе куда легче справиться с блаженным, чем с бандюгой-алкашом. Кроме того, после скандала с кражей шокированная Брошкина решительно порвала с нашим героем, и он стал приходить один и работал весьма старательно. Плохо только, что после его посещений всегда что-нибудь пропадало. Если пропажа обнаруживалась сразу же, Тристан безропотно возвращал ее. Но не всегда сразу можно обнаружить пропажу, особенно такой странной вещи, как пульверизатор для одеколона, щипцы для орехов, машинка для чистки яблок. Тристан крал только странные вещи, о назначении которых он подчас даже не подозревал. Ничего особенно ценного он не крал никогда.

Тогда же приключилась еще одна странная история.

Почти все наши сотрудницы после рабочего дня гнали халтуру, то есть брали на дом особо оплачиваемую сверхурочную работу. Те, кому домашние условия не позволяли халтурить дома, часто оставались на службе и засиживались там допоздна, а подчас даже оставались ночевать. Когда было много халтуры, начальство смотрело на это явление сквозь пальцы. Я и сама часто так поступала. Вместо того чтобы тащиться через весь город домой, а потом через несколько часов обратно, можно было спокойно поработать, попить чайку, поспать на диванчике. Тихо, никто не мешает, не лезет со всякими бытовыми глупостями. Были охотницы, которые так и жили там сутками и, кажется, готовы были вообще не возвращаться домой, если бы им разрешили.

Вот так однажды наша злосчастная Князева — «жена космонавта» — осталась ночевать в конторе. Ее, как положено, закрыли на ключ и опечатали помещение, и она там спокойно работала до десяти часов вечера.

Князева, стареющая зануда, которую, по ее словам, везде и всюду пытались насиловать (такая у нее была мания), успела попить чайку с ватрушкой и уже собиралась прилечь на пару часиков, когда в коридоре раздались шаги, зажегся свет и жутко завыла кошка.

Похолодев от ужаса, Князева проворно спрыгнула с дивана и закрыла дверь на задвижку. Только она успела это проделать, как некто с другой стороны сильно рванул дверь. Она заглянула в замочную скважину и обомлела. С другой стороны на нее смотрел красный глаз. Князева дико заорала и потеряла сознание. Когда она пришла в себя, в коридоре уже вопило несколько кошек (у нас была одна). Под этот зловещий концерт обезумевшая женщина добралась до дивана, забилась под него и продрожала там всю ночь.

На следующее утро, когда мы вернулись на службу и открыли дверь, Князева была невменяема. Мы с трудом вытащили ее из-под дивана. Она несла нечто непотребное про кошек и вампира с красным глазом, который пытался ее насиловать через замочную скважину путем гипноза.

После того как несчастную в сопровождении Брошкиной отправили домой, мы тщательно обследовали помещение, но ничего примечательного там не обнаружили. Разве что кошка вела себя несколько подозрительно — она не хотела слезать со шкафа и шипела на всех подряд.

Постепенно все успокоилось, и мы даже посмеивались над Князевой с ее вампиром. Но вот однажды утром кто-то полез в стенной шкаф в коридоре, и вдруг жуткий вопль огласил все помещение. Мы повыскакивали в коридор и скопились вокруг шкафа.

Там, в темной глубине, свернувшись калачиком, спал Тристан. И тут все прояснилось. Оказывается, Тристан часто ночевал в нашей конторе. Когда помещения опечатывали, он уже был в шкафу. Потом вылезал из него, пил чай и спал на диване. Перед началом рабочего дня он опять прятался в шкаф, вылезал из него, когда все уже работали, и шел по своим делам.

— Но что, что ты делал с кошкой? — вопила разъяренная Князева. — Зачем ты мучил бедное животное?

— Не мучил — играл, — с трудом ворочая языком, отвечал Тристан. — Кыс, кыс, кыс. — Тристан потянулся за кошкой, но та со шкафа ответила ему злобным шипением.

Все руки Тристана были перецарапаны.

— У, гадина, — проворчал Тристан. — Ужо тебя… доберусь!

И видимо, добрался, потому что кошка скоро от нас исчезла. Брошкина утверждала, что Тристан собирал дворовых кошек да собак и сдавал их в институт, а деньги, полученные за них, копил на машину.

Может быть, вполне может быть, потому что кошки и собаки были главными врагами Тристана, в результате чего он вечно ходил покусанный и поцарапанный. По моим наблюдениям, собак Тристан даже уважал, а вот кошек и впрямь недолюбливал. Но те и другие ненавидели Тристана почти одинаково, с той только разницей, что кошки шарахались от него и прятались, собаки же, наоборот, частенько набрасывались и кусали нашего героя. Трудно понять причину столь жестокой вражды. Может быть, она была биологического свойства. Но я думаю, что людей Тристан не видел в упор. Все человеческие лица слились для него, как сливаются для европейца лица китайцев. Единственными знакомыми и понятными существами в этом дремучем мире были для него кошки и собаки, и он невольно завидовал их беспечному, обособленному существованию в этом диком мире. Думаю, если бы была такая возможность, Тристан не задумываясь поменялся бы жизнью с любым из этих животных.

В этом смысле знаменательно было наше с ним знакомство. Тристан подрядился ремонтировать у меня дома кухню и по этому поводу приволок на службу ведро левых белил, которое я у него купила при условии, что он дотащит ведро до моего дома.

Мы благополучно одолели большую часть пути и остановились возле ларька, чтобы купить газету, когда Тристан внезапно подпрыгнул и заверещал, как бесноватый. Я решила, что с ним начался припадок, но Тристан вдруг с дикой яростью набросился на маленькую собачку, которая тихо и скромно сидела в сторонке и, казалось, не обращала на нас никакого внимания. Собачка принадлежала к самой каверзной породе фокстерьеров, которые за невинной внешностью таят качества самые злобные и коварные. Но данная собачка — и тут я склонна верить хозяйке — до встречи с Тристаном ни разу никого не трогала. Казалось, она и сама была сильно сконфужена своим неблаговидным поступком, такой робкий и виноватый был у нее вид. Вероятно, искушение было выше ее сил, и она сама не заметила, как куснула Тристана. Кроме того, она проделала все это в полной тишине, ничем предварительно не выдав своих намерений, не зарычав, не гавкнув, просто тихо подошла, укусила и тут же тихо отошла в сторонку.

Еще более странно повел себя Тристан, когда, встав на четвереньки, он вдруг дико зарычал и бросился на своего врага.

Мне казалось, что Тристан сейчас растерзает собачку. Но результат получился совсем неожиданный: собачка также молча подпрыгнула и намертво впилась в предплечье Тристана и повисла на нем, как украшение. Тристан, взвыв от боли, с собачкой на плече помчался вдоль по улице. Мы с хозяйкой помчались за ними следом.

Догнали мы их на одном дворе, где Тристан валялся в сугробе и вопил не своим голосом. Несколько человек пытались отодрать собачку, но это лишь усугубляло страдание Тристана. Кто-то притащил кирпич и уже примеривался, чтобы проломить собачке голову, когда подоспели мы с хозяйкой.

Услышав голос хозяйки, собачка отпустила Тристана, подпрыгнув, забралась к хозяйке за пазуху и там затаилась.

Разгневанный народ набросился на хозяйку. Ругали собак, которые съели все наше мясо, ругали хозяев, которые распустили своих собак. Больше всех разорялся сам укушенный: он бесновался, прыгал, размахивал руками, брызгал слюной, бил себя в грудь, а если учесть, что он при этом издавал совсем непонятные звуки, то немудрено, что многие с полным основанием решили, что Тристан заразился бешенством, и требовали вызвать «скорую помощь».

Публика приходила и уходила, состав толпы менялся, и неожиданно кто-то заметил собачку и не поверил, что это крохотное существо покусало такого бугая. И действительно, по сравнению с растерзанным Тристаном животное выглядело совсем невинно. Толпа неожиданно развеселилась и, внезапно потеряв к укушенному всякий интерес, разошлась по домам. Только Тристан долго не мог успокоиться: он рычал, скалил зубы и даже лаял.

Потом мы долго искали травматологический пункт, где Тристану сделали прививки от бешенства и столбняка.

До моего дома мы добрались часов в десять вечера, без ведра краски, которое мы где-то потеряли, зато с двумя бутылками водки, которая, по утверждению Тристана, первое средство против всевозможных укусов.

Вид у нас, наверное, был довольно дикий, потому что, когда мы пытались описать наши похождения, домочадцы подозрительно косились. А муж постепенно накачивался бешенством. Незадолго до этого он в очередной раз вернулся в лоно семьи (наши мужья исчезают и объявляются в доме самопроизвольно; при ремонтах, переездах и прочих домашних авралах, когда требуется мужская сила, они, как правило, исчезают). Они с приятелем пили на кухне водку и были крайне раздражены моим долгим отсутствием. Некому было сварганить жратву, накрыть на стол, и муж гневался на законном основании.

Каждый раз, когда мой супружник возвращался в семью, он тут же, с порога, начинал яростно проповедовать домострой: мол, жена да убоится мужа и так далее… Я лично ничего не имею против домостроя, но смешно выслушивать эти строгие внушения от человека, который начисто лишен чувства ответственности за семью. Но спорить было бесполезно. Я давно знала, что все высокие принципы моего мужа не более чем пустой треп, за которым ровным счетом ничего не стоит. Просто он обожал вещать, читать лекции и нравоучения. Он мог с пеной у рта рассуждать о верности — и менять баб каждый вечер; мог обличать алкоголизм, будучи с глубокого похмелья; мог презирать ложь — и лгать на каждом шагу. В старину подобное явление называлось ханжеством, но это слишком пышное определение.

Принесенная нами водка разрядила атмосферу. Водка у нас примиряет всех со всеми.

Потом Тристан ремонтировал у нас кухню. Прибежит, бывало, вечерком — деловой, озабоченный, бодрый. Кажется, разом все переделает. Подчиняясь заданному ритму, я срочно подогреваю обед, мечу на стол жратву.

— Не, хозяйка, не до еды, дела ждут…

Он лихорадочно переодевается, засучивает рукава, окидывает прицельным взглядом предстоящую работу и, когда обед уже на столе, неожиданно исчезает в ванной.

Я нетерпеливо топчусь у плиты, подогреваю остывшую жратву, и вот, когда мое терпение готово лопнуть, он торжественно вылезает из ванной и озабоченно садится за стол. Пристально разглядывает содержимое тарелки, удрученно вздыхает, наконец нерешительно берет ложку или вилку… и вдруг, будто что-то вспомнив, вскакивает и опять исчезает в ванной…

Возвращается через полчаса. С покорным видом садится за стол, но не ест — мнется, ежится, вздыхает, потом вдруг хватает тарелку, бежит с ней к окошку и там поглощает пищу в мгновение ока, заглатывает, как удав. Иной раз и вовсе не притронется к еде. Промучившись над ней изрядное время, оставляет нетронутой.

Решив, что Тристан стесняется есть в моем присутствии, я стала выходить из кухни и с удовлетворением отметила, что без меня он куда быстрей справляется с едой. Но потом вдруг в кухне стало вонять. Поискали и обнаружили во всех углах майонезные баночки со всякой протухшей жратвой. Это Тристан прятал таким образом мои обеды.

Зачем он это делал — мы так и не узнали. Расспрашивать его было бесполезно, на все вопросы он обижался, краснел и запирался в ванной.

Наблюдая это странное явление под названием Тристан, я не раз ломала себе голову, стараясь его классифицировать, но оно не лезло ни в какие рамки: Тристан не был шизофреником, не был и депрессантом, не был полностью слабоумным, но и полноценным его нельзя было назвать, дебилом он тоже как будто не был. Невольно в голову приходили всякие буддистские соображения о переселении душ. В Тристане было так много собачьих замашек. Но потом более прозаическое соображение пришло мне в голову.

— Тристан, — обратилась я к нему, тупо наблюдая, как он накладывает в стакан чая восемь ложек сахара.

— Ну, — отозвался он.

— Почему ты всегда говоришь «ну»? Сколько тебе лет, Тристан?

— Ну двадцать два.

— А в армии ты был?

— Ну…

— Тристан, а твой отец пил?

— Ну…

— А он лечился от алкоголизма?

— Ну…

«Что и требовалось доказать», — мысленно поздравила я себя. Тристан был не просто наследственный алкоголик, он был потомственный залеченный алкоголик, то есть он унаследовал от своих предков не просто алкоголизм, который уже, наверное, пятьсот лет наследует все русское население, Тристан получил в наследство еще и результаты лечения от алкоголизма, — короче говоря, он унаследовал те радикальные изменения в организме и психике, которые подобное лечение неизбежно вызывает у больного.

Эти залеченные алкаши бывают двух типов. Один — лихорадочно-бестолковый, истерический: у него все падает из рук, проливаются краски, теряются предметы, ломается мебель. Другой тип, наоборот, заторможенный, якобы сосредоточенный и самоуглубленный: вначале может показаться, что он работает тщательно и добросовестно, разве что слишком медленно, так медленно, что порой никакого терпения не хватает дождаться результатов его работы. Когда же вы наконец получаете эти результаты, то с удивлением обнаруживаете, что работа выполнена еще хуже, чем у лихорадочного ханурика. На ваше законное негодование идиот только беспомощно разводит руками, и вы понимаете, что он честно старался, но лучше работать он просто не в состоянии.

Ну так вот, почерк работы Тристана напоминал сразу оба этих типа. Иной раз он работал заторможенно и медлительно, другой раз, наоборот, лихорадочно и поспешно, но в обоих случаях одинаково халтурно.

И все же была в моих рассуждениях какая-то натяжка, которая мешала мне утвердиться в своих выводах. Подумав, я поняла, что это была красота Тристана. Создав прекрасную оболочку, Господь не может вдруг схалтурить и набить ее всякой трухой и дрянью, как не может по рассеянности ничем ее не набить. Нет, мне кажется, что, создавая прекрасное творение, Всевышний наверняка не забывает вдохнуть в него нормальную душу и разум. А уже сам человек волен транжирить и калечить этот бесценный дар по своему усмотрению и употреблять его для своих низких нужд.

Школа-интернат, где мальчик рос и воспитывался, если и не была заведением для дефективных детей, то, надо думать, мало чем от него отличалась. Те же нищета и убожество, грязь, унижение и произвол казармы — эпидемический центр гнусных пороков, хамски разукрашенный кумачовыми лозунгами и транспарантами: «Человек — это звучит гордо!» или «Мы не можем ждать милостей от природы, взять их у нее — наша задача!».

После такого «счастливого» детства была армия — все та же казарма, унижение и бесправие. Вся жизнь под режимом, на нарах, под злобные окрики начальства.

А потом вдруг огромный, многолюдный город, ошеломляющий призрак свободы, с которым неизвестно что делать и как его использовать. Было от чего потерять голову, более крепкую, чем у затюканного Тристана. Можно себе представить оторопь бедного идиота перед новыми возможностями и соблазнами.

Он бродил между людей очумелый, как в дремучем лесу. Сознание его буксовало, не в силах переварить новые впечатления. Он произвольно тыкался в чужие двери, спотыкался, падал, брел ощупью, в потемках, наугад, куда несли его молодые послушные ноги. И только когда завод кончался и ноги уже отказывались нести, он прятался от всех в ванной, слушал журчание воды и забывался под ее мерный рокот.

«Блаженны нищие духом». Кем мог стать этот блаженный в царстве лжи? Только преступником. Да и что еще можно ждать от заблудшего существа без роду и племени, которое и слова-то человеческого ни разу в жизни не слышало.

Вы скажете, что дурному его не учили. Да, его не учили профессионально красть, убивать, насиловать. Наоборот, он всегда знал, что за это положены наказание и тюрьма. Только вот наказания ему были уже не страшны — он вырос в обстановке, которая мало чем отличается от тюремной. Его унижали, обворовывали, мордовали, да еще зачем-то все время внушали, что он свободен, что он венец творения и ему открыты все пути. Никто никогда не указал ему места в жизни, не научил смирению, умению управлять своими животными инстинктами, никто его даже не пожалел.

Наоборот, ему прожжужали уши о равенстве со всеми, о героизме, подвиге, славе, гордости, непримиримости. Эти якобы высокие принципы застряли в его башке, и он поверил в свои неограниченные права и возможности. Поверил и терпеливо ждал своего часа, чтобы получить все, что ему в жизни недодали и что ему положено по праву.

Он и в город-то приехал, чтобы урвать от жизни обещанное ему счастье, которое по какой-то роковой случайности обходило его стороной там, в провинции. Но здесь, в большом городе, до него никому не было дела, только он не понял этого. Ему казалось, что он поначалу малость растерялся, но со временем обязательно возьмет свое и наверстает упущенное.

Я жалела Тристана и терпеливо сносила все его дикие выходки. Он казался мне чем-то вроде городского тихого сумасшедшего, которому в русском народе всегда было принято помогать и покровительствовать. Но однажды он вдруг заговорил, и у меня на многое открылись глаза. Оказывается, сам Тристан не только не подозревал о своей неполноценности, но, наоборот, был о себе крайне высокого мнения и свято верил в свое высокое предназначение и светлое будущее.

Дело было в воскресенье. Муж с приятелем-художником пил на кухне водку, и тут пришел Тристан. Он часто заходил к нам именно по воскресеньям и что-нибудь делал по хозяйству. На этот раз он принес хорошенькую табуреточку, которая одновременно могла служить ящиком для лука или картошки. Тристана пригласили к столу, но он, по своему обыкновению, надолго скрылся в ванной, а когда вылез оттуда, вся водка уже кончилась. Я наотрез отказалась дать деньги на продолжение пьянки, и тогда Тристан предложил свои услуги. За табуретку с меня причиталось, и Тристан побежал в магазин. Водка по воскресеньям не продавалась, поэтому он принес два громадных «фауста» бормотухи, от которых все они разом одурели и стали нести всякие непотребства. Разговор, кажется, перекинулся на женщин.

И тут Тристан неожиданно взял слово и разом высказал свое жизненное кредо и претензии к миру.

Назвать это словоизвержение человеческой речью было бы большой натяжкой, потому что основное содержание излагалось не словами, а мимикой, прыжками и гримасами, плевками, мычанием, лаем, блеяньем, хрюканьем, матом, проклятиями и угрозами.

Пантомима длилась, наверное, целый час и явственно разделялась на две части, два отделения, антракт между которыми исполнитель провел в уборной. Первую часть можно было бы обозначить как обличительную, потому что вся она состояла из угроз, проклятий, почему-то в основном в адрес баб.

— Ну-блин! У-блин! Нет-блин! — гневно рассуждал Тристан. — Мне таких блин… Я их в гробу… В белых тапочках! Вешать надо! Вешать и топить…

Вторая часть пантомимы была посвящена бахвальству и самоупоению своими исключительными добродетелями, красотой, талантами, умом, а главное — своей исключительной мужской неотразимостью и многочисленными победами над слабым полом. Этот идиот ни капли не сомневался, что стоит поманить пальцем — любая, самая прекрасная женщина побежит за ним, как собачка.

Эта буря страстей и гордыни в столь убогом организме не на шутку встревожила меня. Что он о себе воображает? На что надеется? Что задумал? В каком мире он живет? Если идиот становится агрессивным, от него лучше держаться подальше.

Для меня не было новостью подобное мужское самомнение. Все наши мужики, самые отпетые ублюдки и ханурики, всегда твердо убеждены в своей исключительной мужской неотразимости, и, самое смешное, все они имеют к тому определенные основания.

Но Тристан, этот убогий ребенок… Почему-то от него я такого не ожидала. Конечно, ему было где наслушаться и насмотреться всякой похабени — интернат, армия, общежитие ПТУ. Не приходилось особо полагаться на его чистоту и невинность (откуда бы им взяться?). И все-таки сама его ангельская красота порождала иллюзии, а скудоумие у нас почему-то принято наделять добротой. Не верилось, почему-то не верилось, что Тристан способен на преступление.

Все мы невольно романтизируем красоту, но, помню, я тоже какое-то время разделяла убеждение наших баб, что жизнь Тристана порушена какой-то трагедией. По совести говоря, в прошлом Тристана еще не было особых драм и трагедий. Они назревали у нас на глазах и разыгрались в нашем коллективе. В какой-то мере мы сами организовали и спровоцировали эту драму, да еще развлекались потихоньку, исподтишка наблюдая за ее развитием вплоть до трагической развязки…

Но не будем спешить. Вернемся к той злополучной пьянке у меня на кухне, когда Тристан неожиданно разбушевался и таки достал нас своими откровениями.

Кончилось все перебранкой, которая угрожала перейти в побоище. Но муж с приятелем были сильнее, и они ловко скрутили оракула. Тут, конечно, не обошлось без рукоприкладства и разбитых носов.

Следуя исконной бабской традиции, я, конечно, вступилась за слабого, то есть за Тристана, за что тут же получила хороший втык от мужа, который сразу воспользовался поводом обидеться и покинуть меня на законных основаниях.

Он ушел, хлопнув дверью, оставив меня в обществе агрессивного пьяного кретина. Но к тому времени я уже устала удивляться жестоким выходкам моего супруга, который не раз забывал меня ночью в такси, на улицах и в дурных компаниях.

Словом, с той проклятой пьянки, когда я имела глупость вступиться за идиота, он проникся ко мне особым доверием и повадился изводить меня своими откровениями. Нет, он не обрел дара речи. Речь его по-прежнему оставалась косноязычной и невнятной. Он не говорил, он пытался сказать. Но вот что именно он пытался сказать — я так никогда и не узнала. Может быть, он исповедовался мне или обсуждал последний футбольный матч, а может быть, объяснялся в любви — бог знает. Он что-то сбивчиво, горячо и тревожно мне рассказывал, захлебывался, нервничал, вскакивал, а порой даже плакал.

Иногда мне казалось, что его предал ближайший друг, другой раз — что он просит денег в долг.

Невольно заражаясь его волнением, я задавала наводящие вопросы, уточняла, но, хоть убей, ничего конкретного мне ни разу не удалось узнать.

— Вот увидишь, еще им покажу! Они меня узнают! — горячо утверждал Тристан, но кто «они» и чем он намерен их поразить — оставалось тайной. — Год, еще год. Они попляшут! — скрипя зубами, рычал Тристан.

Почему-то я долго не теряла надежды, что вот-вот он заговорит и тогда я узнаю много удивительного. Не приходилось сомневаться, что Тристан владеет уникальным жизненным опытом… Но Тристан не раскалывался никогда. Он бледнел от натуги, играл желваками, скрипел зубами, таращил глаза, но выудить у него какую-либо информацию было практически невозможно.

Иной раз казалось, что он и косноязычным прикидывается, только чтобы невзначай не проболтаться, не расколоться. Но такие подозрения были несостоятельны: подобных тристанов туда не вербовали.

Порой мне было искренне жаль Тристана: информация распирала его, ему срочно надо было облегчить душу; вот и собеседник подходящий подвернулся, казалось бы, еще одно усилие — его прорвет и он заговорит… Я замирала на стуле затаив дыхание…

Но нет, Тристан опять срывался и бежал отдыхать в уборную, а я буквально с ног валилась от нервного истощения. А если учесть, что он потом еще на добрый час занимал ванную, то спать мне оставалось совсем немного.

Проклиная Тристана с его дурацкими откровениями, я стелила ему раскладушку на кухне, но лишить его своего участия, обмануть его доверие мне казалось чудовищной жестокостью.

Стиснув зубы, я терпела его ночные исповеди и с ужасом замечала, что ожесточение и агрессивность Тристана почему-то стремительно возрастают. Теперь уже поздно и опасно было пытаться избавиться от него. Эти безумцы слишком ценят собственную искренность. Их месть может быть очень коварной и жестокой.

А тут еще в очередной раз сбежал мой муж, и я оказалась один на один с полуприрученным диким зверем и в отчаянии обнаружила, что нахожусь в его власти и беспомощна перед ее произволом. Я была в таком шоке, что даже не рыпалась. Если бы Тристану взбрело в голову изнасиловать меня, обокрасть или даже убить, я бы даже не сопротивлялась. Теперь я уже не обольщалась, я полностью отдавала себе отчет, в какие ловушки заводит нас либеральное заигрывание с люмпеном. Помню, я даже никому не жаловалась, я обреченно ждала самого худшего.

Все чаще он заваливался ко мне пьяный и тогда был особенно агрессивен, опасен и обидчив, а мне приходилось очень ловчить, чтобы невзначай не оскорбить, не обидеть его и в то же время сохранить дистанцию. Однажды, например, он пытался со мной заигрывать. Вот как это выглядело.

Тристан что-то красил у меня на кухне. Я смотрела телевизор и, как видно, задремала, потому что не заметила, как он вошел в комнату и приблизился ко мне. (Навряд ли он подкрадывался злоумышленно…) Внезапно что-то громоздкое навалилось на меня сзади, и я вместе с креслом покачнулась и опрокинулась вверх ногами. От неожиданности я, разумеется, дико заверещала. Тристан (а это был он) вернул меня с креслом в исходное положение, и пока я ругалась и проклинала его, он озадаченно разглядывал меня.

— Кобенишься! — неожиданно изрек он. — Динамистка!

Он искренне был убежден, что терять мне, собственно говоря, нечего и поэтому сопротивляюсь я так, для проформы. Как можно популярнее я стала доказывать ему, что люблю своего мужа и хотела бы сохранить ему верность. Он слушал меня недоверчиво, постепенно все больше хмурился, мрачнел и скрипел зубами. Потом вдруг ушел, хлопнув дверью, и я с трепетом стала ждать его очередного визита. Но тут, на мое счастье, Тристан влюбился и утратил ко мне всякий интерес.

Звали ее Римма Корюшкина. Она только что окончила полиграфический техникум и была прислана к нам по распределению. Была она вся такая чистенькая, свеженькая, с крахмальными белыми воротничками. Она гордилась своим дипломом, поэтому держалась строго, обособленно, явно давая нам понять, что нам не чета, что она тут временно, по пути к своим сияющим высотам. Разумеется, с перепугу ей было дико у нас, тоскливо и одиноко.

Откуда она взялась, из какой семьи, я толком не помню, но почему-то она была крайне брезглива и пуглива. Она то и дело мыла руки, протиралась лосьоном и принюхивалась в поисках неприятных запахов. Даже фрукты она почему-то мыла с мылом и все время вздрагивала, озиралась и таращила свои круглые глазенки. Очень нервная была особа, и наши бабы невзлюбили ее.

— Ну чего, скажите, она все таращится? — распиналась Клавка. — Людей не видела. Или мы для нее не люди? Тоже мне, принцесса на горошине. И откуда только такие берутся?! — И Клавка назло новенькой громогласно материлась и рассказывала всякие ужасы про изнасилования, убийства и аборты.

Новенькая боялась Клавки, она бледнела и трепетала перед ней, передергивалась от Клавкиного зычного голоса, как пугливая лань. Клавка, заметив, какой трепет она внушает, только больше ожесточалась. Она не выносила подобных жеманных натур, они бесили ее самим фактом своего существования.

Чем больше трепетала новенькая, тем сильнее ожесточалась Клавка. Тут был явный случай биологической несовместимости.

Точно не помню, но, кажется, именно у Клавки родилась дикая идея их поженить. Вообще-то для Клавки столь изощренная интрига была слишком тонка, но, может быть, Клавку кто-то надоумил. А может быть, все получилось само собой.

Я тогда была в отпуске и не присутствовала при зарождении этого романа. Знаю только, что Тристан влюбился с первого взгляда, а уж наши бабы позаботились, чтобы его как следует раскрутить и подзадорить. Они же обработали его как следует и категорически запретили пить водку, лаять, материться, жевать стаканы в присутствии его суженой, а главное — поменьше разговаривать.

Говорят, его даже научили целовать женские ручки.

Когда я вернулась из отпуска, роман был в полном разгаре. Тристан почти каждый день встречал Римму с работы и провожал ее домой. Я с удивлением отметила, что он подает девушке пальто и потом несет ее сумку.

Помню, как однажды он даже цыкнул на Клавку, которая что-то не так сказала, а меня потом неприятно поразило, как все бабы заговорщически хихикали, когда парочка покинула помещение.

Я пыталась что-то узнать, спросить, но они перемигнулись и подчеркнуто игнорировали мои вопросы. Обижаться на них я давно разучилась, и я умыла руки.

С тревожным изумлением я отметила про себя, что Тристан заметно подтянулся, приоделся. Он не пил, не курил в присутствии Риммы, а главное, не говорил почти ни слова, только молча пожирал ее глазами, вздыхал и загадочно улыбался.

Они уже вместе ходили в театр, кино, а Римма все еще ничего не подозревала. Больше того, она гордилась своим красивым ухажером. Бабы, стараясь распалить ее воображение, наделяли Тристана всякими романтическими добродетелями: кого-то он якобы спас от хулиганов, кому-то даром сделал ремонт, кому-то помог с переездом. Римма застенчиво краснела и потуплялась, ей явно нравился молчаливый поклонник.

По заверениям Брошкиной, целоваться он умел.

Я не вмешивалась в эту историю. Наверное, потому что уж больно рада была избавиться от Тристана. Своя рубашка ближе к телу. Что этот роман неизбежно кончится большим скандалом, я не сомневалась ни минуты.

И он разразился, этот скандал.

Праздновалась очередная годовщина. Накануне праздника Тристан сделал Римме официальное предложение и получил молчаливое согласие. Бабы сладострастно обсуждали это событие.

Когда слухи дошли до меня, мне опять почему-то стало страшно. Я возмутилась и впервые сказала нашим швабрам, что не допущу этой свадьбы и открою невесте истинное положение вещей.

Господи, что тут поднялось! Каких только гадостей мне не пришлось выслушать! Но я упрямо стояла на своем, и тогда Клавка вдруг сказала:

— Поздно, голубушка, поздно! Птичка уже попалась. Дело в шляпе. Да, да, — рассеивая мое недоумение, пояснила она. — Они живут вместе. У меня. Уже вторую неделю. — И Клавка плотоядно ухмыльнулась.

— Сука! — сказала я. — Дрянь и сука!

— Чужому счастью позавидовала? — усмехнулась она. — Сама была не прочь?

Я внимательно на нее взглянула и вдруг с удивлением поняла, что Клавка не издевается над злополучной парочкой. Нет, Клавка искренне радовалась предстоящей свадьбе и не находила в ней ничего противоестественного.

— Старая сводня! — огрызнулась я и почему-то отчетливо представила себе, как эта комсомольская богиня их сводила, стелила постель… — Поди, еще и подглядывала? — шепотом спросила я.

— Это было самое интересное, — откровенно призналась она.

— Это же называется растлением, — прошипела я.

— Ну конечно, только тебе можно растлевать мальчиков.

Разговаривать с Клавкой на эти темы было бесполезно. Она была твердо убеждена, что мир именно таков, каким ей представляется.

На сабантуе помолвка была объявлена, и Тристан на радостях нажрался. Сначала он побледнел и молча пожирал глазами свою невесту, потом стал играть желваками и скрипеть зубами — верный признак того, что он пытается высказаться.

Чтобы его отвлечь, бабы затеяли танцы. Они наперебой приглашали Тристана и заклинали его молчать. Он было послушался, но страсти распирали его, и, не в силах совладать с ними, он вдруг молча откусил кусок стакана и стал жутко хрустеть зубами.

Невесте стало плохо, она побледнела и, широко растопырив свои круглые глаза, в ужасе уставилась на жениха.

— Муха-бляха! — медленно и на редкость членораздельно изрек жених. — Меня на всех хватит. Муха-бляха!

— Что? Что он говорит? — в смятении пролепетала невеста.

— Муха-бляха, блин горелый, — повторил жених.

— Что, что, что такое? — как в трансе повторяла невеста.

— Уебу! — вдруг пронзительно взвыл жених. — Всех уебу! — Он провалился под стол и побежал по полу на четвереньках.

Поднялся визг и вой, потому что Тристан, по своему обыкновению, укусил кого-то за ноги. Некоторые вскочили на стулья, но Брошкину он все-таки перехватил и, повалив на пол, пытался тут же изнасиловать, при этом жутко матерясь. Изнасиловать ему, конечно, не позволили, но картина была чудовищная, и невеста потеряла сознание.

Пока Римму приводили в чувство и выпроваживали Тристана, я ругалась с Клавкой. Сначала мы ругались тихо, один на один. Но потом, когда невесту привели в сознание, разговор стал всеобщим, то есть это был уже не разговор, а свара.

Не хотелось мне впутываться в эту историю, чуяло мое сердце, что они опять свалят на меня всю вину, но оставить бедную девочку им на растерзание… Ее беспомощный, затравленный взгляд, жалкий лепет, слезы отчаяния… Я знала, что они не выпустят жертву из своих похотливых лап и опять загонят ее в постель к идиоту. Эти распаленные пьяные хари, они почти уже уговорили дуреху, что тот пьяный дебош — невинная глупость, что Тристан проспится и станет паинькой, что он любит Римму, обожает, боготворит и надо уметь прощать мужиков, что душа у него чистая и нежная, а главное, преданная и что лучше мужа Римме не найти… Но тут я не выдержала и испортила им всю игру.

— Пьяный проспится — дурак никогда, — сказала я, обращаясь к невесте. — Ты что, не видишь, что Тристан клинический идиот, косноязычный, злобный кретин… Он вреден и опасен. С ним чаю лишний раз опасно выпить, не то что любовь крутить. Да он…

Боже, что тут поднялось! Они всей сворой набросились на меня, они готовы были меня растерзать, линчевать, скушать живьем. Они кричали, что я позавидовала чужому счастью, что я сама с ним путалась и поэтому шиплю из-под забора. Они с пеной у рта доказывали, что у Тристана чистая душа и добрые намерения. Они загнали меня в угол, прижали к стене, доказали, что я циничная стерва, оскверняю большое чувство. Они настолько искренне почитали эту любовь Тристана, что я невольно усомнилась в собственной правоте. В какой-то миг в моем сознании все перевернулось. И впрямь, имею ли я право разрушать чужое счастье? Любовь зла — полюбишь и козла. Чужая душа — потемки. Была бы душа, а остальное приложится. Признаться, я и сама верила в облагораживающую силу чувств, верила, что любовь сдвигает горы и разрушает все препятствия. Все мы воспитаны на подобных штампах.

Я уже хотела тихо смыться. Но тут всполошилась наша Брошкина. Порой, когда она занята своими переживаниями, до нее не достучишься — будто заколоченный терем. Но порой стоит бросить искру — она вдруг вся вспыхнет и зайдется такой дикой яростью, что просто страшно делается.

Так было и тогда. Наша поэтесса долго не замечала Тристана с его «Изольдой». Не замечала до тех пор, пока я популярно не разъяснила ей ситуацию. Она с интересом выслушала мои доводы и вдруг взорвалась, как вулкан. И понеслось…

— Нет, я не согласна! — громогласно заявила она. — Только при церкви идиот мог стать блаженным и святым, потому что только при церкви он мог обрести душу. У нас он может стать только преступником. Если тебе не противно любить идиота и спать с ним, — обратилась она к невесте, — если тебе это нравится, то на здоровье, но вот иметь детей от него ты просто не имеешь права.

Они бросили меня и всей кодлой накинулись на Брошкину.

— Но почему, почему ты считаешь его идиотом? Какое ты имеешь право считать его идиотом? Да где ты видела лучше?

Они редко выдавали свои домашние тайны, но тут их будто прорвало.

— Я три раза была замужем, — трубила Клавка, — так наш Тристан по сравнению с моими благоверными сущий ангел! Первый был шизофреником, к тому же педерастом; второй сбежал прямо в день свадьбы, а третий ел только конину и вообще имел семь жен по всем концам страны.

— А мой алкаш ссытся каждую ночь.

— А мой мудак бьет детей, ворует и все пропивает.

— А мой спит со всеми подряд и то и дело заражает всех триппером.

— А мой ворюга и вообще из тюряги не вылезает.

— А мой в прошлом месяце всю мебель топором изрубил и за окно выкинул.

А мой… А мой… А мой…

«А мой, — подумала я. — Мой-то где? Моего и вовсе сачком не поймаешь, порхает где-то на просторах Вселенной. Ни привязанностей, ни обязанностей, ни алиментов. Может быть, уже в Америку умотал. Да и вообще, кто он такой и чем отличается от всех прочих тристанов?»

— А мой давеча явился домой голый, прикрываясь крышкой от помойного бака…

— А за моим однажды гнался слон, так он спрятался на антресоль…

— А мой чертей гоняет…

«Господи, — подумала я, — приходится ли после всего этого считать Тристана идиотом? Где я видела эти нормы и откуда их взяла?»

Стоп! Вот ради этого момента скромного прозрения я и рассказывала все эти дурацкие истории.

Если до этого момента мне казалось, что любовь Тристана — это розыгрыш и черный юмор, то теперь, прозрев, я убедилась, что вся эта фантасмагория, этот дикий спектакль разыгран всерьез и комедией тут даже не пахнет. Эта жестокая бытовая драма не абсурд, а наша единственная реальность, которую мы себе построили и заслужили. А Тристан в глазах зрителей вовсе не комический персонаж, не Ванька-дурак, а почти трагический главный герой. Не идиот, а наоборот, знамение времени, по которому, чтобы выжить, мы должны выверить все наши нормы, мысли, чувства и поступки.

С этого момента прозрения я во всех мужиках вижу в первую очередь Тристана. Разумеется, не все они столь косноязычны, не все воюют с собаками, спят в уборной и грызут стаканы. Встречаются порой вполне образованные люди, на первый взгляд опрятные и почти нормальные. Но не доверяйте этому первому впечатлению — все это ложь, иллюзии. Стоит приблизиться, вглядеться, копнуть поглубже — и такие змеи, черти, тараканы полезут на свет, такая мерзость, низость, грязь и подлость, что Тристан вам покажется почти святым. «Блаженны нищие духом», они хотя бы не лгут, не клевещут, не пишут доносы, не лезут в душу и не срут там. Аминь!

Мы стояли на улице в очереди за треской.

Продавец был пьян, и очередь почти не двигалась. Но нам уже было из нее не выбраться. Мы уже обмозговали про себя, что приготовим из трески. И вообще, у каждой очереди есть своя гипнотическая сила: стоит в нее встрять, и тут же иссякает воля — стоишь себе и стоишь, будто так и надо.

— Глаза бы мои эту треску не видели! Терпеть ее не могу! Мне вообще рыба противопоказана, у меня от нее аллергия. Но ребенок… ребенку нужен фосфор, — ворчала писательница.

На самом деле ребенок тут ни при чем. Просто мы привыкли стоять в очередях, для нас это такое же естественное времяпрепровождение, как чаепитие в Японии или игра в таинственный гольф в Англии. Очередь располагает к общению. От нетерпения и раздражения все малость взвинченны и порой несут такое, что любо-дорого послушать.

Итак продавец был пьян, треска намертво заморожена, и он рубил ее топором с таким остервенением, что страшно было смотреть. Присмиревшая очередь робко жалась в сторонке… К тому же весы были амбарные, совсем непригодные для взвешивания одной рыбки для кошки, и продавец взымал с покупателей деньги на глазок руководствуясь собственным настроением и личными симпатиями. Очередь не роптала: в руках у негодяя был топор, и попадать ему под горячую руку никто не хотел.

Потом пошел снег с дождем, и мы всем коллективом, вместе с продавцом и амбарными весами, переместились в темную подворотню и пристроились там возле помойных баков, на вонючем сыром сквозняке.

Стало ясно, что мы неправильно оценили размеры очереди, но махнули на все рукой и не пытались уйти. Так и стояли как приговоренные.

Почему-то мне казалось, что очередь движется в газовую камеру или печь…

Было сыро, муторно, бесповоротно. Писательница тихо всхлипывала, сморкаясь в рукавичку, и выглядела такой несчастной, что мне пришлось ее пожалеть. Однако история, которую она поведала, не вызвала во мне сострадания. Меня подобные истории приводят в тихую ярость.

Оказывается, наша интеллектуалка была влюблена в такого же Тристана. То есть влюбилась она в простого парня-летчика, а он потом оказался кретином и подонком.

— Как это оказался? — машинально переспросила я. — Наверное, твой летчик и не думал тебя надувать, а всегда был порядочным негодяем и, поди, даже не скрывал этого, просто ты не желала замечать.

— А в кого влюбляться? — сокрушенно вздохнула она. — Надоели наши полуинтеллигентные полуподонки. Захотелось мужика, пусть глуповатого, зато честного и сильного.

— Нет, милая, в нашей системе координат такого не бывает, — возразила я. — Мы не в доброй старой Англии. У нас дурак неизбежно становится подонком.

— Вот именно, — с готовностью закивала она. — Глупость принимала за наивность, грубость — за силу, идиотизм — за чистоту, пошлость — за благодушие. А от мысли, что он обожает летать на своих гробах, то есть любит рисковать жизнью, я вообще готова была его боготворить. У меня никогда не было знакомых, которые любили бы рисковать своей жизнью… Рыбу ловил, полочку мне однажды прибил, икрой угощал, картошку принес. Много ли нашей затраханной бабе надо, чтобы влюбиться. Ее только помани — размечтается, вознесется, черт те что придумает и навоображает. Однажды меня в лес за грибами взял, костерок развели, выпили немножко, и так хорошо было, так хорошо, как никогда в жизни… А потом вдруг оказалось, что я по шею в дерьме. Таких, как я, у него, оказывается, вагон и маленькая тележка. Он обходил всех по расписанию, но больше всего любил одну буфетчицу, которая поила и кормила его даром. Жена, оказывается, давно была рада от него избавиться, он ей уже всю печенку проел, раз пять триппаком заражал, а дома ночевал только раз в неделю и только по пьянке… Все это недавно на процессе обнаружилось. Затащили они с приятелем в гараж какую-то поблядушку и пытались использовать по назначению, но чем-то ей не угодили, она возьми и заверещи. А тут как раз милицейский обход. Она и заявила, что ее насиловали. Теперь, наверное, посадят за групповуху… Я еще, как дура, на суд поперлась, такого наслушалась, что хоть в петлю… И этого ублюдка я любила почти год, за человека принимала, жалела, ждала, страдала, плакать готова была от умиления за каждое его доброе слово.

— Но самое страшное не то, что один подонок попал в грязную историю, — сказала я. — Страшно то, что у нас нет и никогда не было знакомых, которые при случае не могли бы попасть в подобную историю. Но ты еще долго будешь влюбляться в подонков.

Она обиженно насторожилась:

— А ты? У тебя что, лучше?

— Нет, — призналась я. — У всех одинаково, только я уже влюбиться не могу, — наверное, скоро помру.

— Все мы умираем по сто раз на дню, — огрызнулась она.

Вопрос был исчерпан, и мы расстались довольно прохладно — она в досаде из-за своей излишней откровенности, я же чего-то тут все-таки не понимала, отказывалась понимать. Вот наша писательница — человек, безусловно, неглупый, горячий, отзывчивый и, главное, честный. Почему же она каждое явление видит только через себя, да и то когда ее ткнешь носом? Неужели это уже в крови — видеть все по подсказке, как прикажут или как выгодно? Вот голову даю на отсечение, что про своего летчика она напишет только первую половину романа: костерок, уха, грибки, поцелуи, нюансы — словом, лирику. Напишет свежо, искренне, красиво, и никто в мире никогда не догадается, чем кончилась эта лирика. Конец не напечатают, я понимаю. Так ты хотя бы для себя запиши, на память. Запиши и сделай выводы. Нет, для себя конец выгоднее забыть, напрочь вычеркнуть из памяти, будто ничего не было.

«Все щурятся и как будто не продаются», — сказал один мой знакомый.

В ту же ночь мне приснился страшный сон. В квартиру проникли бандиты. В квартире кроме меня находились моя мать, сын, тетка и ее восьмилетняя дочь.

Я первой обнаружила гадов, очень испугалась за своих родных и близких и тут же решила принять главный удар на себя, чтобы во что бы то ни стало прикрыть и защитить родню.

Бандиты проникли в квартиру под видом водопроводчиков, и я тут же подхватила эту игру, включилась в нее с такой дикой страстью, что подонки на мгновение даже опешили. Но тут же дали мне понять свои намерения весьма недвусмысленно.

Их трое, обыкновенные парнишки, видимо не очень опытные в своем ремесле. Они даже несколько стесняются, вид у них такой, будто это я хочу их надуть и провести, а не наоборот. Я же, думая о близких, с лихой непринужденностью оттираю бандитов в кухню. При этом я без умолку треплюсь, изображая из себя этакую свойскую бабенку, с которой всегда можно договориться.

Встревоженные было домашние, слыша мою непринужденную трепотню, успокаиваются и занимаются в глубине квартиры своими делами. Я же, наедине с бандитами, все верещу что-то про водогрей, унитаз и прочие неполадки, попутно рассказываю анекдоты и даже завариваю на кухне чай.

Откуда ни возьмись на столе появляется бутылка водки, атмосфера заметно разряжается. Застенчивые негодяи малость пообтаивают, и главный уже поглядывает на меня с интересом. Пока мы распиваем на кухне водку, я популярно объясняю бандитам, что они ошиблись адресом, что грабить у нас совершенно нечего, но если они так уж настаивают, то мы можем договориться полюбовно, без скандала, и я одна удовлетворю все их потребности. Попутно я изо всех сил охмуряю заинтересовавшегося мною ублюдка, развязно подмигиваю ему, хвалю его внешность и прочее…

Совершенно сбитые с толку, бандиты принимают мои условия игры, и мы почти дружески и панибратски обнимаемся, целуемся и смеемся.

Как я и ожидала, главный перехватывает инициативу в свои руки и оттирает остальных, и мы с ним удаляемся в отдельную комнатку. При этом я прекрасно знаю, что двое других подглядывают за нами, но меня это даже устраивает, так как я боюсь, чтобы их внимание вдруг не перекинулось на остальных обитателей квартиры. Мне удается угодить моему избраннику, и он не прочь встретиться со мной еще раз в мирной обстановке и даже соглашается удалить из квартиры своих негодяев. Остальные двое недовольны нашим заговором, однако нехотя подчиняются главному…

И вот я довела их уже до прихожей, и мы весело прощаемся… Еще мгновение — и все будет кончено, дверь захлопнется за ними, и мы спасены… Но тут в прихожую вываливается вся моя семья — они тоже хотят проститься с гостями, поглазеть на моих новых друзей. Я вижу, как мои подонки плотоядно переглядываются, леденею от ужаса, но продолжаю трещать и хохотать без умолку. Последним усилием воли мне удается оттеснить гадов на лестницу. Они хмуро переглядываются, чувствуя себя обманутыми, и почти выходят из-под моего контроля… И тут вдруг маленькая девчонка с криками, что они украли мои драгоценности — она сама видела, — намертво вцепляется и повисает на одном из бандитов… Еще мгновение — и рухнет моя позорная конструкция, и мой ужас перекинется на близких, и мы погибли, все мы погибли… Безумный, смертельный крик душит меня… Я хватаю девчонку, отрываю ее от бандита, с отчаянной силой забрасываю в прихожую и захлопываю дверь. Мы спасены…

Я долго сижу в прихожей на сундуке в полном оцепенении. Я знаю, что надо вычеркнуть из памяти мой позор: лишь бы родные ничего не заметили, лишь бы все оставалось по-прежнему хотя бы для них…

Я тащусь на кухню, ставлю чайник машинально глотаю три таблетки седуксена и в ожидании, пока они подействуют, то есть вытравят из моего сознания ужас и отчаяние, мою под краном посуду. Я мою посуду, а отчаяние клокочет во мне, как кипяток в чайнике. Я молча борюсь с ним, потому что даже сотую долю правды я не могу стряхнуть на плечи близких, потому что сотая доля моего ужаса убьет их, сведет с ума мать и навсегда травмирует ребенка. Я в одиночестве борюсь с моим кошмарным позором, изнасилованная, обворованная, оплеванная, как всегда одна. Я ожидаю действия седуксена и мою посуду… Потом мы пьем чай в кругу семьи и каким-то чудом я убеждаю домашних, что драгоценности к нам вернутся: просто мои беспутные друзья хватили лишнего, но потом они, конечно же, одумаются и раскаются. И домашние, как ни странно, верят моей брехне. Только тетка поглядывает пытливо и настороженно, — кажется, она заметила неладное, ну да ладно, бог с ней, ей уже многого не надо объяснять.

Седуксен начинает действовать, и я постепенно засыпаю, чтобы увидеть во сне все то же изнасилование.

Сон был выдержан в тусклых, бытовых тонах и страшен своей безнадегой. Но, господи, до чего же он был типичен! Сколько раз в своей жизни я вела светские беседы с негодяями, насильниками и ворюгами, непринужденно улыбалась любовницам и собутыльникам мужа, кокетничала с откровенными стукачами, уступала сволочам только потому, что не было сил к сопротивлению, — и все это с легким, непринужденно-светским видом, от которого не только самой, даже этим гадам делалось не по себе. Они угрюмо и подозрительно поеживались.

«Во дает, стерва!» — ворчали они про себя и в дальнейшем делали мне гадости с чистой совестью. И я в очередной раз, давясь этими гадостями, опять делала вид, будто ничего не случилось, будто меня только что не оболгали, не изнасиловали, не обокрали, не обесчестили.

Не так ли жмется и заигрывает с подонками вся наша интеллигенция? И происходит это не только от врожденного безволия. Происходит это от великого ужаса перед бесправием и произволом сильных мира сего. Мой личный ужас перед ними всегда был велик, но я его скрывала и подавляла. Мне казалось, что стоит его выпустить, и он вылетит, как джинн из бутылки, и заморозит, парализует все вокруг. Я сама редко заглядывала в лицо собственного ужаса… А теперь думаю: пусть вылетает, пусть морозит.

Роман Тристана с его «Изольдой», как и положено, кончился трагедией. После того злополучного вечера, когда, по словам Риммы, мы с писательницей «открыли ей глаза на истинное лицо Тристана», она наотрез отказалась встречаться с нашим героем и даже не желала разговаривать с ним по телефону. С ее стороны это был довольно опрометчивый поступок. Можно было найти более деликатные средства избавления от несчастного. Столь грубый разрыв только напрасно распалил его страсти и разъярил его необузданную натуру.

Некоторое время Тристан тщетно искал примирения с нашей «Изольдой». Доведенный до крайности ее жестокостью, подкараулил однажды вечером в парадной, пырнул ножом и попытался изнасиловать, в результате чего был посажен на восемь лет.

А недавно поздно вечером я встретила Тристана возле своего дома. В темной подворотне на меня надвинулась жуткая фигура. Морда скособоченная, оплывшая и лиловая с перепоя, движения резкие, агрессивные. Пришлось спасаться бегством. Фигура догнала меня и схватила за плечо. Я в ужасе глотала воздух и не могла кричать. Он сипел мне что-то в лицо. Я ничего не понимала… Но тут вдруг узнала нашего Тристана и от изумления назвала его по имени. Он не реагировал, угрожающе шипел, требовал чего-то.

Я прислушалась.

— Гони шырок! Шырок гони! — осипшим шепотом хрипел он и показывал на мою кошелку.

Я проследила за его взглядом. Из моей сумки выглядывали плавленые сырки по пятнадцать копеек. Я с радостью вручила их Тристану. Он не поблагодарил меня и тут же занялся сырками.

Когда я оглянулась, он уничтожал их с такой жадностью, будто их сейчас у него отнимут.

Он не узнал меня, и мне стало тошно.

Господи, до чего гиблое пошло поколение!

— Жизнь моя, иль ты приснилась мне? — однажды сказала Ирма. — Давайте выпьем. — Она решительно отложила вязанье и окинула наше застолье каким-то исступленным взглядом.

Я налила ей с полстакана водки. Она тяжело перевела дух и, опрокинув в рот все содержимое стакана, долго сидела с закрытыми глазами. Я испуганно наблюдала за ней, предлагала закуску, но она не реагировала.

Потом вдруг встрепенулась и заметно повеселела.

— Если бы не выпивка, было бы еще хуже, — как бы оправдываясь, сказала она, перехватив мой настороженный взгляд. — Я поздно начала. Что бы ни случилось, но спиться я уже не успею.

— Было бы желание — все можно успеть, — возразила я.

— Если бы не сын, то, пожалуй, успела бы, — согласилась она. — А вам не кажется, что мы давно живем в аду?

Это были мои заветные мысли.

— Загробный мир, — начала я. — Гроб как бы посредине. Отсюда — тот мир загробный, оттуда — нет.

Я развеселилась и стала излагать свою теорию, заявила, что, по-моему, мы живем в фантастическом заколдованном царстве, о котором миру известно куда меньше, чем о дикарях Центральной Африки. Я собиралась писать и имела намерение донести эту фантасмагорию до всеобщего сведения.

— Ничего не выйдет, — наконец сказала она. — Наша реальность не поддается осмыслению, потому что, пока вы ее осмысливаете, она, как трясина, затягивает вас. Что можно изобразить, стоя по шею в дерьме? Нет, нашей реальности в глаза не заглянешь, это все равно что встретиться взглядом с Медузой Горгоной: один прямой взгляд — и тебя не станет, ты ее жертва и ее пища. Все мы тут давно проглочены, и уже начался процесс переваривания. Мы заживо разлагаемся, потому что отравлены ядом вседозволенности, которую мы именуем свободой. Нет, беспристрастного, холодного наблюдателя тут быть не может. Все мы участвуем в процессе, все беспомощно барахтаемся в этой вонючей трясине, одной из пищевых артерий нашей всепожирающей гидры. Участвуя в процессе, нельзя изобразить его со стороны. Где нет дистанции, не может быть никакого изображения. Даже для простой фотографии требуется определенное расстояние, но и этого небольшого расстояния нам себе не отвоевать. Мы можем пятиться от этой Медузы сколько нам угодно, пятиться с отвращением, но она всегда будет обволакивать нас со всех сторон, потому что мы давно находимся в ее желудке. А оттуда еще никто не вышел целым и невредимым, в твердом уме и доброй памяти. Все мы монстры и калеки. О нас никто никогда ничего не узнает.

Меня ужаснула ее речь, я не поверила ей. Несколько лет назад я вышла замуж за писателя и сама начала писать. Пара моих рассказов уже была опубликована. Я была влюблена (разумеется, не в мужа) и жила в угаре собственных страстей. Я полагала, что моя исключительная индивидуальность, незаурядные способности, оригинальность и роковые страсти толкают меня на путь прелюбодеяний. На самом деле это была все та же гидра. Собственными руками я разрушала единственную нишу, ячейку жизни и безопасности, дарованную мне судьбой. Брак казался мне тюрьмой, я мечтала о свободе, дерзала жить дальше и писать.

— Брак — звено в цепи, — говорила Ирма. — Какая цепь, такое и звено. Как сказал один знакомый алкоголик «Хорошую вещь таким словом не назвали бы».

С тех пор прошло лет десять, и нет уже моих резвых сверстников и собутыльников, с которыми мы так отважно дерзнули писать. Сгинули мои бойкие однолетки, погибли, сошли с ума, сбежали в Америку, сели в тюрьму, спились или просто канули невесть куда. Навсегда замолчало мое поколение. Погибло, как гладиатор, — у всех на глазах, в неравном бою с диким зверьем, и никто не заметил их скромного героизма. Те же немногие, кто выжил, научились говорить все, кроме правды, и никогда не говорить о себе. Ничего конкретного не узнаешь из выхолощенной, бесполой беллетристики.

Мы же продолжаем пировать как ни в чем не бывало, праздновать свою триумфальную победу, победу над честностью, справедливостью, умом, мужеством и талантом. Давно пропиты остатки здравого смысла. Люди научились пить и молчать — людей не стало, и пышным цветом разросся на этой помойке всяческий бурьян, и смердит она на весь мир, и гибнет в ней без возгласа, без крика все живое.

А мы все пируем, и нет конца этому зловещему застолью.

Щучка Аллочка

На этот раз главным украшением праздничного стола является рыба «фиш». Разукрашенная ломтиками лимона и веточками петрушки, она распласталась на шикарном блюде кузнецовского фарфора. Кажется, это был судак, но точно утверждать не берусь, потому что не знаю, как он выглядит. Мне ни разу не довелось покупать судака в магазине. Обычно их достают по большому блату через каких-то таинственных знакомых. Ну а фаршированного судака вы и вовсе не достанете ни за какие деньги, его еще надо уметь приготовить, а умельцы, владеющие этими хитрыми рецептами, давно вымерли. А если они в свое время и пытались передать свои кулинарные навыки родным и близким, то позднее, с исчезновением многих продуктов питания, все эти веками отработанные тонкости кулинарного искусства были забыты. Может быть, осталась еще пара старух, которые хранят в своей склеротической памяти эти драгоценные рецепты, но очень мало шансов, что в их нищий затон вдруг заплывет такая шикарная рыба, как судак. Нет, на такое дно дефицит обычно не опускается, его перехватывают в более высоких слоях общества, перехватывают, а потом варят или жарят на сковороде, как простую треску или хек.

Не исключено, что какая-нибудь отважная хозяйка, вспомнив свою бабушку, выберет из кулинарной книги соответствующий рецепт и, руководствуясь им, рискнет заняться столь хитрым делом, но напрасно будет стараться, только погубит ценный продукт. По кулинарной книге что-нибудь, наверное, можно сварганить, но только не фаршированную рыбу. И не за горами то время, когда вы не попробуете этот деликатес ни за какие деньги. Большинство и теперь прекрасно обходится без него. Я с ним совершенно согласна: без фаршированной рыбы можно обойтись. Запросто можно отказаться от судака, от семги, от миног, буженины и всех прочих деликатесов — была бы картошка, хлеб да водка. Не было бы войны да тюрьмы — плебейская мораль.

И все-таки я на всю жизнь запомнила эту громадную рыбину на голубом блюде — ее нежный вкус и аромат. Спасибо скромной труженице Глафире Борисовне, которая не только изловчилась поймать эту редкую рыбину, но к тому же владела секретом ее приготовления. До сих пор мне не вполне понятно, от каких щедрот душевных пожертвовала она эту роскошь для нашего убогого праздничного стола. Не иначе как почтенная дама выходила на пенсию и решила нас побаловать. А может быть, изловив по дикой случайности такую красавицу и владея секретом ее приготовления, почтенная дама сочла кощунством есть ее в одиночку.

Словом, за нашим канцелярским столом в канун всенародного юбилея мы отведали этот изысканный деликатес и отдали ему должное. Это была не рыба, а симфония. Мы так и сказали ее создателю, Глафире Борисовне, и она приняла наши восторги как само собой разумеющееся. Она не сомневалась, что создала шедевр, и только опасалась, что не все это поймут. И правда, поняли не все, многие даже не стали пробовать, ограничились более привычной закусью. К нам с Ирмой присоединились лишь Виктория Яковлевна, старинная приятельница Глафиры Борисовны, да Нора, у которой муж якобы космонавт: эта присоединилась из снобизма — мол, тоже не лыком шиты.

Но главным ценителем оказалась, конечно же, вездесущая Аллочка. Эта мелкая хищница с ходу чуяла дефицит и халяву. Только войдя в помещение, она сразу же насторожилась, повела своим хищным носиком, сделала стойку и с порога устремилась прямо к рыбине, ловко устраняя препятствия на своем пути. Так же ловко она пересадила Брошкину на другой конец стола, а сама пристроилась как раз возле самого блюда. Тут же наметила себе лучший кусочек и больше уже не отвлекалась по мелочам до самого скелета, как гоголевский Собакевич.

— Цимес, — блаженно приговаривала она, — не рыбка — цимес! — И с обожанием поглядывала на Глафиру Борисовну.

А та, сияя от гордости и удовлетворенного тщеславия, с материнской заботой подкладывала Аллочке на тарелку кусочки повкуснее. Наконец-то среди наших тупиц и невежд ей попался подлинный ценитель ее мастерства.

Нам с Ирмой рыба тоже пришлась по вкусу, но мы не догадались вовремя сесть поближе, да и хавать столь жадно и откровенно нам было неловко и стыдно перед бедной старушкой, которая так вложилась в эту рыбину. Словом, пока мы, обескураженные тонкостью вкусовых ощущений, тихо смаковали в сторонке свои жалкие кусочки и обменивались понимающими взглядами, с рыбиной было покончено. Под занавес мы еще успели ухватить себе добавку — один кусочек на двоих, — и все: на блюде остались одни плавники.

— Хорошая была рыбочка, — вздохнула я, обсасывая косточки и грустно поглядывая на пустое блюдо.

— Странное дело, — заметила Ирма. — Голодное детство весьма искалечило нашу психику. Никогда не могу взять со стола самый жирный кусок. Когда меня угощают, а я сыта — мне неудобно отказаться, давлюсь, но ем, а если голодная, то, наоборот, отказываюсь.

— Мне лично более странным кажется поведение нашей Аллочки. — Я говорила это, с изумлением наблюдая за странными Аллочкиными маневрами. Обнаружив, что рыба на блюде кончилась, она на мгновение приуныла, но тут же какое-то соображение заставило ее встрепенуться.

Окинув своим алчным взглядом разгромленный стол, она обнаружила, что в некоторых тарелках деликатес прозябает напрасно — там его явно не оценили, — и она ловко выудила лакомые куски с чужих тарелок. Да так ловко, что никто за столом даже не заметил ее не вполне благопристойный стратегический маневр. А если кто и заметил, и усмехнулся про себя ехидно, то для Аллочки такие тонкости не имели принципиального значения. В данный момент эта редкостная рыба была для нее важнее всех морально-этических категорий. Преследуя свои цели, она никогда особенно не считалась с общественным мнением и ни капли не дорожила нашими симпатиями, если это шло в ущерб ее личной выгоде. Тихая хищница, она всегда и повсюду гнула свою линию, извлекая выгоду из всего.

На этот раз произошла осечка. Аллочка преступила дозволенную черту, зарвалась, так сказать, то есть в запарке посягнула на Клавкину тарелку и тут же была прихвачена за руку и поймана с поличным.

— Куда это ты, паскуда, мою щуку поволокла?! От Клавкиного громоподобного баса задрожали рюмки на столе, а кое-кто подавился. — Кто тебе разрешил в моей тарелке хозяйничать?! Я тебя, падла, отучу чужих щук цапать!

— Это не щука, а лещ, — залепетала сконфуженная Аллочка.

— Сама ты щука, настоящая щука! — гаркнула Клавка под хохот зрителей. — Схватила щучка леща, схавала, падла, под шумок! Один скелет остался!

— Это не лещ, а судак, — внесла деликатную поправку Глафира Борисовна и покраснела в смятении, как девочка.

— Нечего мне мозги пудрить! Это не судак, а еврейская рыба «фиш». А это, — Клавка ткнула пальцем в Аллочку, — это не лещ, а щучка!

Так заработала наша тихая хищница прозвище Щучка, которое прилипло к ней намертво.

Между тем Аллочка, возмущенная и оскорбленная хамским Клавкиным выпадом, демонстративно переметнулась в еврейский лагерь. Вкрадчивым яростным шепотом она уже что-то доказывает Глафире Борисовне, Виктории Яковлевне и Норе Соломоновне. Те вежливо, с непроницаемым видом слушают ее горячие доводы, но явно не выражают сочувствия и не принимают хищницу в свой лагерь. Старые, опытные интеллигентки, они наверняка знают ей цену, и, может быть, больше, чем нам всем, им стыдно за свою кровную сестру. В еврейском лагере ведь тоже большое расслоение.

Две благородные, породистые бестужевки, техническая и литературная редакторши, — они живут среди нас особняком, по законам иной реальности. Им давно пора на пенсию, но они работают. Воспитанные в другой системе координат, они не могут не работать. Общаются они только между собой и в свои дела нас не посвящают. В их личной жизни все идет своим чередом: удачные дети давно удачно женились и народили им удачных внуков.

Конечно, в последнее время они малость озабочены и озадачены новыми возможностями: ехать или не ехать? Кое-кто уехал, но большинство осталось. В свете новых течений им неуютно и тревожно сознавать свою избранность, но они держатся молодцом: не паникуют, не жалуются, не склочничают. Они не русофилы, которые, подозревая всех в жидовстве, лишь грызутся между собой за лучшее место возле кормушки. Нет, может быть, именно евреи особенно сознают и понимают, что родина их здесь. У других народов нет права выбора, а у евреев есть. Им тоже ничего не светит — будущее их темно и неопределенно, — их понемногу теснят и шпыняют, но они остаются тут, на родине. Влюбленные в русскую культуру, искусство, историю, они живут прошлым и могут оказаться тут единственными хранителями его традиций. Есть что-то трогательное в приверженности евреев русской культуре. Навряд ли их можно заподозрить в неких тайных помыслах — без любви у них бы не получилось так хорошо. А если они кое-что не так растолкуют и донесут до потомков в искаженном виде, то обвинять надо не их, а саму русскую нацию, которая окончательно и бесповоротно завралась, проворовалась и одурела. Ну а Щучка Аллочка была местечковой полукровкой, а полукровки у нас особенно подвержены порче и разложению.

Невзрачная, бесполая летучая мышь, мелкий хищник-грызун, она обставляла и делала нас на каждом шагу. Мы то и дело залетали в ее мелкие ловушки, уступали ее тихой, застенчивой наглости, пасовали перед ее натиском. В ее щучьих повадках был даже какой-то своеобразный почерк и артистизм. На особо крупные аферы она, разумеется, не тянула, действовала по мелочам, исподтишка, тихой сапой, но всегда без осечки и наверняка.

Не очень-то интересно рассказывать про нее, ничего такого выдающегося не припомню. Все мои конфликты с ней носят такой мелкотравчатый оттенок, что просто лень их перечислять.

Ну, допустим, захожу я однажды в столовую, голодная, вялая, заторможенная. С тоской и отвращением разглядываю скудное меню: тарелочки с винегретом, засохший сыр, проявляющуюся на свету колбасу и прочую дрянь. Машинально стою в длинной очереди, а когда она подходит, обнаруживаю, что все стояли за какими-то пакетами с полудефицитным набором: пара банок сгущенки без сахара, пара банок сосисочного фарша, сахарный песок и лавровый лист в придачу. Машинально беру сомнительный набор и тут же понимаю, что у меня не остается денег на обед. А тут, как назло, из кухни выносят громадный поднос дымящихся золотистых эскалопов. Стою, и даже слюнки текут от голода, а в кармане только двадцать копеек. Оглядываю очередь — ни одного знакомого. Можно, конечно, попробовать всучить буфетчице Клавке этот никчемный пакет обратно, но она такая горластая и склочная, что просто нет никаких сил с ней связываться. В другое время я бы, может, и рискнула, но тут от голода и бессилия совсем скукожилась. Обреченно взяла стылый чай да булочку и потащилась к ближайшему столику. Сижу и чуть не плачу от голода: дымящиеся эскалопы из головы не выходят.

И тут как раз подваливает к моему столику наша Аллочка — она всегда так тихо и неназойливо подсаживается за чужой столик, не ожидая приглашения. На сей раз я ей даже обрадовалась. С ходу предлагаю перекупить у меня злополучный пакет, тем более что в буфете они уже кончились. Она спокойно забирает его у меня и начинает обстоятельно разглядывать содержимое. Разумеется, оно не приводит ее в восторг, но все-таки берет. Я с нетерпением жду денег и с вожделением поглядываю в сторону раздачи — эскалопы уже кончаются, но еще можно успеть. Скажу, что я только что тут стояла, — может быть, удастся схватить парочку без очереди.

Но Аллочка и не думает расплачиваться. Тщательно упаковав набор и спрятав его в сумку, она спрашивает, нет ли у меня для продажи какой-нибудь хорошей осенней обуви. Я действительно вспоминаю, что у меня есть туфли, которые мне малы, и обещаю привезти их на службу. Я прекрасно знаю, что Аллочка очень не любит расплачиваться сразу: должников своих она подолгу морочит, отдает долги по трешке, а последние рубли и вовсе заматывает, но мне так хочется горячего мяса, что я готова пообещать ей что угодно, лишь бы выудить из нее свою драгоценную десятку. Аллочка важно кивает, расспрашивает о качествах моих туфель и поднимается к выходу… На прощание она последний раз окидывает меня своим цепким взглядом, который всегда означает только одно: что бы еще такое можно заодно с вас поиметь. Аллочка все и всегда делает заодно. Идет, положим, в гости и заодно сдает в винном магазине несколько бутылок. Зайдешь к ней по делу — она заодно всучит вам мусор, чтобы вы по пути выкинули на помойку… В обеденный перерыв она заодно успевает сделать так много дел, что все только диву даются. К тому же почти каждому она дает мелкие поручения: кому купить заодно масло, кому сахар, кому тортик. Сама она для других ничего заодно не делает.

На этот раз, стрельнув у меня заодно двухкопеечную монету для автомата, она стремительно покидает меня, обдумывая на ходу, как бы повыгодней использовать последние десять минут обеденного перерыва.

Вожделенные эскалопы давно кончились.

Помню еще один зловещий вечер, проведенный в Аллочкином обществе. По дороге со службы я встретила ее в промтоварном магазине. Кажется, мне надо было купить зубную щетку. Аллочка выбирала себе французское пальто с норкой (был завоз). Она тут же вцепилась в меня мертвой хваткой, упросила посмотреть вместе с ней и посоветовать. Она перемерила почти все пальто в этом магазине и, не найдя ничего для себя подходящего, перешла в другой, потом в третий. Я же от усталости совсем очумела. Каждый раз говорила себе, что магазин последний, что мне пора домой, но сил не осталось даже на сопротивление. Так и таскалась следом, пока Аллочка не устала, а такие устают не скоро.

Помнится, тогда мы так и не купили ей пальто.

А вообще ей обычно удавалось приобрести что-либо ценное по дешевке — «перехватить по случаю». Деньги же она отдавала очень неохотно. Все мы это хорошо знали и старались ей ничего не продавать.

Еще хочется рассказать про Аллочкину свадьбу, которая состоялась через пару лет после моего увольнения.

Нет, вы только подумайте, наша кикимора отхватила-таки себе где-то по случаю отличного мужа.

Она не разменивалась по мелочам, не паниковала и не давилась дешевой наживкой — она терпеливо ждала своего часа, того единственного случая, когда надо будет не промахнуться. Робко, исподволь она влезала в любую стоящую компанию, втиралась в доверие к людям, которые ее на дух не выносили, помыкали ею и пренебрегали. Она все терпела, только чтобы состоять в приличном обществе, сидеть за одним столом с избранными мира сего. Так и сидела она в сторонке, с краю, но зорко высматривала из своего угла подходящую жертву. Она не сомневалась, что такая жертва со временем подвернется, она терпеливо выжидала своего шанса. Не пила, не курила, в умные разговоры не встревала, чутко и настороженно вынюхивала, прикидывала и отбирала. И наконец-таки цапнула себе жирный кусок: видного, состоятельного мужика с квартирой, машиной и деньгами.

У него только что умерла жена, и он с горя ничего не соображал. А наша Щучка не растерялась и тут же прибрала его к рукам — цапанула и уволокла в свое уютное гнездышко. Она давно его свила и приготовила для подходящей жертвы.

Чего вдруг она меня пригласила на свадьбу — сказать не берусь. Наверное, из снобизма — все-таки какая ни есть, а писательница. Друзей у нее никогда не было, она якшалась только с нужными людьми, «нужниками», которые преимущественно и собрались за ее свадебным столом.

Не хочу описывать этот сброд — все мы его прекрасно знаем: зубной врач и косметичка, маститый торгаш и нахальный автослесарь, модная портниха и ушлый управдом, сытый мясник и красавица аптекарша. А для куражу — еще несколько представителей богемы вроде меня, да еще какой-то волосатик-гитарист, который все пытался раскурочить свою гитару о головы гостей. Все эти незнакомые между собой люди держались настороженно и дичились, пока не надрались и не распоясались.

Но больше всего потряс мое воображение жених: благодушный красавец-медведь — заветная мечта каждой стоящей бабы. И как только его угораздило залететь в эту гнусную западню! Очевидно, он и сам не мог прийти в себя от изумления. Надо было видеть, как ошеломленно он хлопал своими наивно-близорукими глазами. Он никак не мог взять в толк, что это его женят и его будут теперь кушать по вечерам. До самой свадьбы ему все казалось приблизительным и условным. Он вяло подыгрывал чужой игре — она малость развлекала его травмированное сознание… И вдруг дверца ловушки захлопнулась за ним, его повязали и посадили за свадебный стол. Казалось, он оторопел навсегда. Надо было видеть, с каким пристальным вниманием он изучал свой роскошный хрустальный бокал. Он подносил его к своим близоруким глазам и с изумлением рассматривал со всех сторон. Так же ошеломленно он разглядывал свою серебряную вилку и даже кусочек буженины на ее конце. Потом его рассеянный взгляд случайно падал на вазу с цветами, и он так же внимательно изучал и ее тоже.

Гости кричали: «Горько!» Обалделый жених обнаруживал рядом с собой незнакомую женщину в белом. Ее он разглядывать не решался, опускал оторопелый взгляд и смиренно подставлял щеку для поцелуя.

«Бедняга! — думала я свою бабскую думу. — Схавала тебя Щучка, схавала с потрохами. Никогда тебе уже не выбраться из этого капкана. Терпи, голубчик. Впрочем, на свое счастье, ты, наверное, не заметишь ловушки. Не всем в этом мире нужна свобода, некоторым она даже вредна. А ты, кажется, принадлежишь к домашнему виду животных. Тебе нужны очаг, теплое стойло, уход, забота и покой. Будем надеяться, что ты получишь свое».

Свадьба была пышной. Стол ломился от драгоценной посуды и всевозможных изысканных яств. Вино лилось рекой. Одурелый муж сидел во главе стола, как китайский божок. Несколько старых теток суетились вокруг, предугадывая любое его желание. К моему удивлению, Аллочка обращалась с ним фамильярно и снисходительно. Он был уже неотъемлемой ее собственностью, она придирчиво и плотоядно поглядывала на него, бесцеремонно поправляя галстук, волосы, отбирала рюмку с вином. Серая, убогая кикимора, она распоряжалась этим благодушным красавцем и сама же презирала его за мягкотелость и безволие.

В конце вечера, когда жених совершенно осоловел в своем кресле, Аллочка и вовсе утратила к нему всякий интерес. От счастья и удачи она распалилась, распоясалась и пошла плясать, кокетничала с молодежью и даже демонстрировала свои драгоценности, чего никогда раньше из осторожности себе не позволяла.

Драгоценностей было много, и она увешалась ими, как муляж в витрине. Зрелище получилось просто зловещее. Гости были сражены наповал.

— Откуда столько? — невольно вырвалось у меня.

— А все по случаю, — с ханжеским смирением отвечала Аллочка. Она уже малость отрезвела и в панике старалась натянуть на свою плотоядную морду прежнюю постную маску. Маска не лезла.

— Но деньги откуда? — не унималась я.

— Очень даже просто, — отвечала Аллочка. — Одну вещь заложу, другую покупаю. Потом обе вещи заложу. Деньги что? Вода. Денег никогда нет, а вещь остается. Люблю драгоценности! — с откровенным восторгом закончила она свою исповедь.

Последняя реплика напомнила мне Елку с овощного склада. Но та была откровенная бандитка-уголовница, хамка и нахалка, а эта скромная дипломированная совслужащая. Что же их роднило? Наверное, презрение к нам, нищим, белоручкам, которые не умели устроиться на этой помойке, в этом крысином царстве.

Так вот что стояло за нашей Аллочкой, вот что давало ей возможность презирать нас с нашими вкусами, мнениями и суждениями. Это было золото, все та же извечная сила золота возносила ее над нами.

Первое колечко с брильянтом ей продал пьяный ханурик возле продуктового магазина за пятерку. С этого все и началось. Она не разъяснила, что именно началось, но я поняла. С этого колечка она прозрела и поняла, что богатство валяется тут, под ногами, надо только не полениться нагнуться и поднять его.

Было несколько нищих старух, которым она оказывала мелкие услуги. Старухи были весьма прижимистые, но Аллочка была терпелива. Рано или поздно они уступали ей свои побрякушки за бесценок, в рассрочку или умирали у нее на руках.

Были наивные подруги, которые собирали деньги на кооператив и не догадывались вовремя оценить свои колечки. Тем более что пунктов, которые бы точно оценивали драгоценную вещь, у нас до сих пор не существует. Ломбард не дает больше определенной суммы, а в ювелирной скупке почти любая драгоценность покупается как металлолом. Подлинной цены драгоценных вещей не знает никто.

Таким образом наша скромная хищница сколотила себе изрядное состояние. Кто она такая, какие у нее вкусы, чувства, мысли и настроения, мы так и не узнали и не узнаем никогда. Тихая бесполая летучая мышь, кикимора, мелкий хищник-грызун. Такие тут живут и процветают, делают свою надежную карьеру и хапают лучших мужиков. Этот мир для них — остров сокровищ. Тихо и настойчиво тянут они в свою нору все, что плохо лежит. Не воруют, нет, — умеют пользоваться. Не оступятся, не просчитаются, не проболтаются, не проворуются, не сядут — все шито-крыто, комар носа не подточит. Вот и процветают, вот и жиреют, вот и хамеют. Ну и черт с ними!

Капелька

Застолье продолжается. На одном из этапов разговор обычно становится общим. Коллективно обсуждается какая-нибудь очередная мировая проблема или сенсация. СПИД еще был впереди, но уже тогда заговорили об иммунитете.

— А что такое иммунитет? — робко интересуется Капа, Капитолина Федоровна, Капелька — крохотная карлица, прилежная и послушная, она у нас чертежник-шрифтовик. Ее портрет постоянно висит на Доске почета. На снимке — настоящая красавица. Она обожает фотографироваться, потому что очень фотогенична. И уже не раз случалось, что Капино изображение на Доске почета весьма интриговало наших служивых клиентов, которые в ожидании конца обеденного перерыва покуривают в коридоре и от нечего делать разглядывают фотографии.

Это было одно из наших скромных развлечений. Бывало, входит такой распаленный фотографией вояка к нам в бюро, ему что-то объясняют, а он рассеянно рыщет глазами по нашим лицам в поисках того заветного образа. Обычно мы его не разочаровываем, поищет-поищет и уходит ни с чем восвояси.

Но однажды наша вертихвостка Варька, покуривая в коридоре вместе с одним таким впечатлительным воякой, по секрету сообщила ему, что на фотографии одна из наших надомниц, очень строгая и таинственная особа, познакомиться с которой весьма сложно, но она, Варька, так и быть, даст этому воздыхателю телефончик, если он ее не выдаст. Почти целый год мы развлекались этим телефонным романом. Дело дошло до того, что этот дурак сделал ей по телефону предложение. Она отказала. На какое-то время он исчез, а потом ворвался к нам в бюро и потребовал адрес своей пассии. Варька долго и мрачно слушала его, потом вдруг всхлипнула и выскочила вон. Он последовал за ней. Мы с нетерпением ждали Варькиного возвращения.

— Капелька, ты умерла! — с порога торжественно объявила Варька. — Умерла скоропостижно, от несчастной любви. Придется снять твою фотографию.

Капа испуганно открыла рот и вдруг зарыдала. Все бросились ее успокаивать, но она была безутешна. Взяла бюллетень и заболела на две недели. Ее посещали, она действительно лежала в постели, бледная и подавленная. Поговаривали, что она пыталась отравиться.

Я тоже навестила Капу. С порога она велела надеть тапки, а затем вытрясти на лестнице свое пальто, шапку и шарф. Была у нее такая странная привычка все время что-то трясти и вытрясать. Придет на работу — трясет, уходит — вытрясает. Наших баб безумно это раздражало, но Капа была непреклонна. Ничего никому не объясняя, не споря и не обижаясь на негодующие выпады в свой адрес, она каждый день что-то трясла.

Жила Капа на проспекте Ветеранов в однокомнатной квартирке. Ее комнатка напоминала табакерку. Так много там было ковриков, занавесочек, салфеточек и картиночек, что у меня зарябило в глазах. Присмотревшись, я обнаружила множество шизоидных деталей. Например, в серванте на комочке ваты покоилась одна блестящая клипса. Вокруг нее полукругом стояли пластмассовые дешевые фигурки зверей, на занавеске болтались елочные звезды, на кровати были разложены детские игрушки. Вообще на всем был отпечаток нищеты, щедро разукрашенной убогим ширпотребом, который не скрывал, а, наоборот, подчеркивал эту нищету, придавая ей зловещий оттенок.

С Капой жил громадный бульдог, который умел говорить «мама». На службе Капа часто рассказывала об этом, но никто ей особенно не верил.

Когда я вошла в комнату, бульдог сидел на стуле и ел из глубокой тарелки борщ, очень напоминая работягу, который вернулся с ночной смены. Он окинул меня старчески-мудрым взглядом, и мне стало не по себе. Потом он грузно спрыгнул на пол, приблизился к хозяйке и, положив свою тяжелую голову ей на плечо, красивым дикторским басом сказал: «Мама».

— Это он гулять просится, — перевела Капа. — Потерпи, цыпочка, — обратилась она к страшиле. — Видишь, гости пришли, надо терпеть.

Бульдог прорычал в ответ что-то невнятное — мне послышалось, что он интересуется моим именем. Приблизившись ко мне, глубокомысленно заглянул в глаза.

Мне стало душно.

— Он хочет с тобой познакомиться, — сказала Капа. — Только не позволяй себя насиловать.

Я попятилась к двери.

«Мама», — сказал бульдог и положил лапы мне на плечи.

Не помню, как я выбралась оттуда на волю. Больше я к ней не ходила. Да и она не любила наших посещений.

Через две недели Капа вернулась на службу. Скорбным, почти трагическим жестом она вручила нам свою новую фотографию, ни капли не похожую на предыдущую, но тем не менее такую же прекрасную и многообещающую. Мы растерянно разглядывали ее новое изображение, и нам было уже не до смеха.

— А как же фамилия? — в недоумении поинтересовалась наша руководительница.

— Фамилию я сменила. Теперь буду носить фамилию своей мамы, — скорбно заявила Капа и тут же с головой ушла в работу.

Никто даже не улыбнулся. Не берусь судить за других, но у меня лично возникло неприятное подозрение, что эта идиотская любовная история ничем не отличается от тех, что были у каждой из нас. По сути дела, Капин бредовый роман даже выше, чище и трагичнее. Но самой Капельке он был не по силам. С тех пор она стала малость заговариваться и все мечтала о ребенке. Кто-то наплел ей об искусственном оплодотворении, и она стала лечиться от бесплодия.

Врачи категорически запрещали ей рожать, но поздно — это желание превратилось у Капы в настоящую манию. У нее было много выкидышей. Однако в последний раз она пролежала в постели все девять месяцев, и терпение ее было вознаграждено. Капа родила девочку, которая умерла в двухлетнем возрасте.

Кто был отцом ребенка — нам так и не удалось узнать. Поговаривали, что это чуть ли не тот самый военный. Якобы его видели возле ее дома. Наше любопытство так и не было удовлетворено, потому что после смерти ребенка Капа уволилась от нас, перешла работать на кладбище. Ухаживала за могилами и что-то делала там в конторе. Ирму похоронили на том же кладбище. Капа выхлопотала для нее хорошее место и потом ухаживала за ее могилой. Она неожиданно превратилась в ласковую блаженную старушку и была прекрасна в своем новом качестве.

Однако вернемся к нашему застолью.

— Что такое иммунитет? — застенчиво вопрошает Капа. Она недавно родила и справедливо опасается за жизнь своего ребенка. Она в смятении теребит праздничный бантик у себя на груди. Как молодая мать, она вся в бантиках и рюшечках, и надо признать, что эти излишества в гардеробе ей весьма к лицу. Она теперь очень похожа на немецкую куколку: тонкая шея, большая голова с красивеньким личиком клонится в сторону, как цветочек, маленькая фигурка напоминает пухлого ребенка. Она тревожно ждет ответа.

Ей толково разъясняют, что иммунитет — это защитные свойства организма, страхующие нас от всех болезней. Битый час толкуют про этот проклятый иммунитет. Ну до чего они к себе серьезно относятся!

— Господи! — горестно замечает Ирма. — Чего-чего, а иммунитета в нас, наверное, на все двести процентов. Мы состоим из одного иммунитета, покрыты им, как черепашьим панцирем. Не достучишься, не доберешься. Спрятался человек, выжил благодаря своему проклятому иммунитету, но может ли он после этого называться человеком? Пора придумать новое определение.

— А наша Капелька тут больше всех на человека похожа, — говорю я. — Загадочный феномен. «Блаженны нищие духом», — говорю я, и мне стыдно своих слов. Уже подступает к горлу немота, когда стыдно, как в детстве, любого жеста, любого душевного движения.

Ну вот, не успели опохмелиться, а за окном уже весна. Звенит капель, галдят воробьи, и светлый день — Восьмое марта — на пороге. Мы делаем сами себе подарки и снова накрываем свежими газетами наши канцелярские столы. Водка опять подорожала, но этим уже нас не остановишь.

— Передайте Брежневу — будем пить по-прежнему! — горланит Клавка-Танк, которая завела самогонный аппарат и теперь снабжает нас первоклассной сивухой, упакованной в шикарные бутылки из-под виски, джина и коньяка.

И понеслось.

— Бабоньки, слушайте сюда! Давайте Восьмого марта праздновать наш женский Новый год! С Новым годом, подруги! Ура!

И чего только наша Варька-Бандитка не придумает! Бесится девчонка в неволе, как дикий зверь в клетке. Рычит, бьется и стонет, но из нашей бабской шкуры не выпрыгнешь.

— Да не слушайте вы ее, чумовую…

— В нашей стране люди разделяются на две части: довольные и недовольные. Недовольными занимается КГБ, а довольными — ОБХСС.

— Я что? Я конечно. Есть люди, которые любят один раз, а есть, которые не любят ни разу…

— Я верю, друзья, в караваны ракет…

— Заткнись! Я считаю, что не было мужика, но и это тоже не мужик!

— Ты не только съела цветы, в цветах моих ты съела мечты…

— Брошкина, уймись, беспонтовая дурила! Порву, как кильку!

— Вхожу это я к ним, а оне…

— Мне одна женщина все про это дело рассказывала…

— Мы рождены, чтоб сказку сделать былью!.. Не трогай меня! Не трогай, кому говорят, прическу испортишь! — Клавка и Брошкина перешли врукопашную.

— Катись отсюда! Глотай свой цыганистый кал! — кричит Клавка.

— Не имеешь права! Не имеешь никакого морального права руки распускать, — визжит Брошкина.

— Тьфу, да уберите ее от меня, а то я за себя не ручаюсь! — ревет Клавка-Танк.

— Да уймитесь вы наконец, дайте людям погулять!

— Население земли увеличивается за день на двести двадцать тысяч человек… — с достоинством произносит Нелли Колесникова.

— Бабы, как кошки, живут сами по себе и не любят друг друга, а сплотила их общая злая участь. Они не друзья, а товарищи по несчастью, — говорит Ирма.

Меня начинает бесить ее спокойный голос.

— Где мы? Что с нами? — вопрошаю я.

— Осуществляем путь к смерти, — глухо отвечает она. — Свой ад мы уже пережили, нам предстоит возмездие.

Меня колотит от бешенства — вот-вот взорвусь и наколю дров.

— При чем тут ад и возмездие?.. Это всего лишь зеленый змий! — в исступлении рычу я.

— Тихо, не заводись. — Ирма кладет свою прохладную руку мне на плечо. — Ты еще молодая, не надо раньше времени заглядывать ей в лицо. С этой плотоядной, разнузданной, продажной харей в гляделки не играют. У Медузы Горгоны свиное рыло, но лучше не встречаться с ней взглядом. Не остается ничего, кроме ненависти, а ненависть — это смерть. Ненависть бездарна, она косноязычна, убога и беспомощна. Ненависть убивает, поверь мне, я прошла через все это — меня практически не стало…

Все галдят, никто не обращает на нас внимания.

— Ты пишешь — вот и опиши этот шабаш. Посмотри, здесь нет ни одного здорового человека. Возьми хоть бы Князеву. Что это такое?

Князева — потомственная интеллектуалка с рыжей лисьей шапкой на башке, которую она, по-моему, не снимает даже летом — сидит на другом конце стола и с победоносным видом хозяйки салона озирает его буйный распад. Она курит сигарету из длинного мундштука и явно воображает, что курит кальян. Как все безумцы, она тут же чует, что мы говорим о ней, и одаривает нас высокомерным взглядом.

Ничего определенного сказать про Князеву не берусь. По-моему, это — сама неопределенность. Ни то ни се — ни рыба ни мясо. Вот сидит она перед нами на стуле посреди комнаты, заложив ногу за ногу, демонстрирует свои шикарные колготки, любуется своими холеными руками и рассказывает занудный анекдот якобы из светской жизни, который мы слышали уже сто раз. Все в недоумении пожимают плечами. Никто не смеется.

Уже лет десять Князева морочит всем голову обстоятельными рассказами про своего мужа-космонавта. Всем нам доподлинно известно, что его не существует в реальности. Живет эта одинокая женщина в грязной коммуналке, почти голодает, потому что все свои деньги тратит на дорогие импортные шмотки, парики и прочую дребедень, которую ее мифический муж якобы привозит из-за границы. Чтобы сохранить имидж, она часто уступает их Щучке Аллочке с явным ущербом для своего кармана. Все без зазрения совести пользуются ее безумием и развлекаются. Посреди тусклого рабочего дня, когда делается особенно тошно, кто-нибудь для затравки задает провокационный вопрос, и мы узнаем много интересного из жизни космонавтов.

Наш космонавт дико ревнив и любит Князеву без памяти. Когда он находится дома, то питается только продуктами от Елисеева, и эта несчастная постоянно висит на телефоне, чтобы дозвониться в стол заказов, что практически невозможно.

Однажды Князева даже забеременела от своего космонавта, но тот был против, потому что «его жизнь ему не принадлежала».

Все это пронеслось в моей голове мгновенно. Несчастная все еще поедала меня своим подозрительным взглядом. Я послала ей воздушный поцелуй и поспешила отвести глаза.

Нелли уже изрядно надралась и горько плачет на плече своей не менее пьяной подруги Брошкиной. Я тут же усекла причину истерики. Нелли довела, как всегда, Варька-Бандитка, которая постоянно всех доводит, и мне понятна причина ее ожесточения. Варька видит в них свое неизбежное будущее, боится и ненавидит его. Сама Варька не ходит на танцы в Дом офицеров, но жизнь ее уже порядком пообломала. На этот раз она придралась к Нелли за нейлоновую прозрачную блузку, которую та напялила по случаю праздника. Действительно, кофточка жутковатая, пожелтевшая от времени, морщинистая и просто неприличная. Нелли, оправдываясь, объяснила, что донашивает ее, но это объяснение привело Варьку в полное исступление.

— Эта дрянь тебя переживет, вешалка! — кричала Варька. — Нейлон нельзя доносить, им даже полы мыть нельзя!

Нелли услыхала только первую часть этой реплики и очень расстроилась. У нее был туберкулез, она стремительно старела.

Молодежь ненавидела ее за бездарно прожитую жизнь.

— Да я бы на твоем месте уж лучше в тюрьму села, чем торчать тут всю жизнь, — любила говорить Варька.

Девчонка чуяла свою судьбу и законно ужасалась ей.

— Это ты можешь торговать газированной водой, а я с дипломом, — возражала Нелли.

— Диплом! Диплом! — взрывалась Варька. — Купили вас по дешевке этими дипломами! Задарма поимели! Теперь кто угодно больше вас зарабатывает.

Это была чистейшая правда, и Нелли знала эту правду, но продолжала гордиться своей золотой медалью и своим полуфиктивным дипломом.

Я поспешила ей на выручку, отогнала от нее злобную Варьку и, как могла, утешила несчастную.

— А в одном институте, в одном институте, — пьяненьким голоском заверещала Брошкина, — недавно сварили доцента.

— Подсидели и свалили, что ли? — вяло поинтересовалась Нелли.

— Ничего подобного! Они его убили и сварили в кислоте, — уточнила Брошкина.

— Заткнись, порву, как кильку! — рычит Клавка, но общий хохот заглушает ее слова.

— Да я серьезно вам говорю, — не унимается Брошкина. — Мне верный человек сказал. Они там диссертацию спрыскивали, а он, подонок, им мешал. Они его под горячую руку укокошили, а труп сварили, чтобы он, значит, в кислоте растворился, чтобы следы замести… Варили, пока сами не угорели. Утром приходят сослуживцы, а они там все пьяные, вповалку дрыхнут мертвым сном, и недоваренный доцент в кастрюле плавает.

— Ой, худо мне, бабоньки! — впечатлительная Князева выдает на паркет мощную струю.

Брошкина оторопело наблюдает за ней.

— Держите меня! — заходится Клавка-Танк. — Я это у… убоище с дерьмом смешаю.

— Я что, я правду говорю, — лепечет Брошкина. — За что купила, за то и продаю.

— Дураково поле х…ми огорожено, — остервенело шипит Варька.

Самое странное, что случай с доцентом действительно имел место, весь город о нем потом говорил.

Варька-Бандитка

Было ей двадцать, и три года она работала у нас делопроизводителем и курьером, а точнее, служила козлом отпущения, которого вместо нас гоняли в колхозы, на овощебазу, в подшефный детский садик, на митинги протеста и прочие общественно-политические мероприятия. Она не роптала, ей нравился такой образ жизни, потому что производить материальные ценности сидя на стуле она органически не могла, а главное — не желала.

Варька родилась под знаком Стрельца и была убеждена, что именно это зловещее созвездие наделило ее таким дерзким, неугомонным характером, бунтарской натурой и злосчастной судьбой. Она утверждала, что всю жизнь ее преследовал злой рок, и, только ознакомившись с собственным гороскопом, она поняла его неотвратимую закономерность и не то чтобы смирилась, а, скорей, приняла вызов и уже никогда не складывала оружия.

Оголтелая, яростная спорщица и изощренная матерщинница, отчаянно-дерзкая стерва, она люто ненавидела всех нас за пришибленность, лживость, трусоватость и глупость и никогда не уставала проклинать, клеймить, обличать общество, которое нас порождает. Патологически честная, отважная и беспощадная экстремистка, она порой несла такую контру, что все мы в панике разбегались и прятались от нее — забивались в щели, как тараканы.

— Вы меня тюрягой не пугайте! — злобно орала она на Клавку-Танк. — Лучше в лагере сидеть, чем в вашей вонючей шарашке! Вы на себя поглядите! Мокрицы какие-то вонючие, дерьмо ублюдочное… — Мат-перемат, а в глазах отчаяние загнанного в тупик хищного звереныша, который никогда не приживется в неволе и всегда будет кусать любого дрессировщика и получать за это по шее.

Многие удивлялись, что она с такими дикими замашками до сих пор гуляет на свободе, а другие считали ее провокатором на том основании, что Варьке и впрямь слишком многое сходило с рук. На этом же основании третьи намекали на ее родственные связи с сильными мира сего, которые втихаря покрывают ее дикие выходки и безобразия. Никто ничего толком не знал, но факт покровительственного отношения к хулиганке со стороны принципиальной Евгеши был всем очевиден, потому что именно наша начальница устроила к нам эту оторву и некоторое время с великим рвением пыталась выучить негодяйку профессиям шрифтовика и ретушера. Поговаривали, что жизненные пути Варькиных родителей и нашей Евгеши пересеклись по партийной линии где-то там в блокадные лихие времена, поэтому в знак партийной солидарности Евгеша старалась отблагодарить своих благодетелей и помочь им обуздать строптивого ребенка. Скорей всего так оно и было. Только Евгеша взвалила на себя явно непосильную нагрузку: обучать необузданную Варьку кропотливой профессии шрифтовика было все равно что козу — играть на рояле. Порывистая Варька органически не могла усидеть на стуле больше пяти минут: перо в руках гнулось, скрипело и ломалось, тушь лилась рекой, она вся клокотала от бешенства, как вулкан, а сквозь яростно стиснутые зубы вылетали такие дьявольские проклятия, что сослуживцы просто холодели от ужаса.

Угловатая, голенастая и косолапая дылда-подросток, она вызывающе небрежно относилась к своей внешности: никогда не снимала вылинявших грязных джинсов, бесформенного мужского свитера или футболки. Головного убора не носила даже зимой. Прекрасные русые волосы расчесывала на прямой пробор и заплетала в тугую косицу, на конце перехваченную пеньковой веревкой. При малейшем вмешательстве косметики ее блеклое лицо могло стать красивым, но Варька принципиально отвергала косметику, в результате чего мужики не обращали на нее внимания. Зато подростки прямо-таки обожали — с ними она всегда находила общий язык. Худая, почти одичалая и вечно голодная, зимой в поношенном ватнике, в матросском бушлате или солдатской шинели, с отважным, дерзким лицом и гордо поднятой головой, Варька больше всего походила на партизанку, которую немцы ведут на расстрел.

Наше сердобольное бабье жалело Варьку и подкармливало ее. Она жадно набрасывалась на подношения, горячо благодарила своих благодетельниц, и было приятно наблюдать ее молодой здоровый аппетит. Но когда пытались ее приодеть и волокли из дома всякие обноски, Варька проявляла неожиданную привередливость. Большинство тряпок она категорически отвергала, а принимала самые сомнительные — вроде старого кожаного плаща или ветхого хлама из бабушкиного сундука. Последний она просто обожала и могла тут же напялить на себя батистовую сорочку в кружевах и прошивках и ходить в таком виде, пока сорочка не почернеет.

Однажды в обеденный перерыв она решила примерить купальные женские панталоны прошлого века, с рюшечками и оборочками телесного цвета. В сочетании с линялой гимнастеркой, которую Варька тогда не снимала, панталоны смотрелись так чудовищно, что мы проржали весь перерыв. Но когда она, к нашему ужасу, хотела отправиться в таком виде к директору типографии, нам уже было не до смеха. Мы повисли на Варьке и с большим трудом содрали с нее панталоны. И тут как-то обратили внимание на ее ноги, которые отличались прямо-таки невероятной красотой. В то время носили мини, и бабы стали упрекать Варьку, зачем она скрывает такое сокровище.

— А, ноги, — небрежно отмахнулась она. — Почему я должна их всем показывать? У меня, может быть, и грудь приличная, и все остальное. Что же, мне голой ходить, что ли?

Нет, такого халтурного отношения к своей внешности нам было не понять. Мы, конечно, слышали про хиппарей, но в нашем учреждении они были крайне неуместны и даже возмутительны. Варька же начисто игнорировала общественное мнение и продолжала валять дурака, несмотря на наши отчаянные протесты, проработки и внушения.

Я думаю, что в любом более демократическом государстве Варька, разумеется, давно бы ушла в хиппи, только ее и видели. Но в нашем благословенном отечестве хипповать не рекомендовалось даже после трудового дня, в свободное от работы время. На Невском регулярно устраивались облавы на мальчиков и девочек, одежда которых не соответствовала милицейским вкусам и стандартам. В каждом парадняке валялись пьяные, хулиганы подкарауливали прохожих в каждой подворотне, проститутки осаждали иностранцев возле ресторанов, бомжи окопались в разрушенных домах — и никому не было дела, милиция в основном боролась с вызывающе одетыми детьми. Сколько же лишней злобы и ненависти власти порождали к себе такой идиотской политикой и тактикой! Можно подумать, что единственная цель нашего руководства — сеять в народе злобу и отчаяние, повергая тем самым все население страны в состояние алкогольной депрессии, всеобщего маразма и повальной деградации.

Вулкан взорвался по случаю чехословацких событий. Сама операция давно отгремела, и наши танки спокойно осели на гостеприимных чехословацких просторах. Но тут кто-то из посетителей имел неосторожность поднять эту опасную тему в присутствии Варьки. Сами мы на подобные скользкие темы не рассуждаем никогда. Дети культа, мы прекрасно знаем, где нас угораздило родиться. А уж стихийный митинг протеста, который разразился в стенах нашего заведения, не мог бы присниться нам даже во сне. К тому же это был не просто митинг, а целое сражение с мордобоем, матом и такой тяжелой артиллерией антисоветской пропаганды, от которой наше партийное руководство в лице Евгеши чуть не окочурилось.

Молодой бравый вояка, который хвастался своим участием в пресловутой кампании, улетучился почти сразу. Но вот Евгеше пришлось несладко, накостыляла-таки ей бока ее подопечная, пока общими усилиями не затолкали Бандитку в сортир и не заперли там до конца рабочего дня.

Я тогда сидела в типографии, но даже туда сквозь звуконепроницаемые перегородки докатился шум скандала.

Когда мы подоспели на помощь, то сражение уже завершилось, только сортир еще сотрясала канонада мата и проклятий. В комнате царил такой погром, словно там разорвалась мина. Евгеша хладным трупом валялась на диване. Князева соображала примочку на подбитый глаз, Клавка поднимала с пола поверженный шкаф с рукописями, Брошкина рыдала в уголочке, бедная Нелли крутилась волчком, стараясь при помощи булавок привести в порядок свое порванное платье. Только Капелька невозмутимо восседала на своем чудом уцелевшем высоком табурете, прилежно работала. Ее маленькие ножки резво и весело болтались под столом и, будто заводные, выписывали забавные вензеля и пируэты. Эти кукольные ножки в розовых детских туфельках, танцующие сами по себе, сразу приковали мое внимание. Я долго не могла оторвать от них глаз — следила будто завороженная и одновременно озадаченная неким странным ощущением и соображением. Чтобы заглянуть Крошке в лицо и удостовериться, я приблизилась к окошку и обошла ее стол сбоку. По дороге подняла с пола разбитый горшок с цветами, настольную лампу, молочную бутылку, несколько кружек и чайник… Потом ненароком оглянулась на всю честную компанию.

Брошкина, балансируя на шатком стуле, пыталась восстановить порядок в шкафу с рукописями и документами. Ее седой парик съехал набок, и патлы русых волос стояли дыбом. Шкаф пошатывался вместе с Брошкиной и явно собирался опрокинуться на нее.

Громадная распаренная Клавка, стоя на четвереньках, подпихивала под ножки шкафа, чтобы придать ему устойчивость, куски картонной коробки от шоколадных конфет.

Евгеша, сидя на диване, тупо наблюдала за этой пантомимой.

Нелли в малиновой комбинации корчилась в углу под столом, лихорадочно зашивая прорехи на платье.

Щучка Аллочка тащила стремянку, чтобы прикрепить оторванную с окна занавеску.

В дверях толпилась перепуганная общественность (хорошо еще, что начальник типографии был в командировке), которая трусливо пряталась до конца скандала по своим норам, зато теперь наперебой предлагала услуги по вызову милиции или санитаров из психбольницы. Евгеша в трансе качала головой, а Клавка снизу злобно рычала на запоздалых добровольцев…

Словом, я окинула быстрым взглядом это безобразие, особо ужаснулась состоянию физиономий, которые в панике растеряли свои благопристойные маски и теперь больше всего походили на зловещие рожи с картин Босха или Брейгеля. Потом я обогнула Крошкин стол и заглянула в фарфоровое детское личико… Так и есть — оно смеялось, прямо-таки лучилось и трепетало от тайного безудержного смеха. Перо в прилежной руке ходило ходуном и вместо строгого шрифта выписывало на чистом листе бумаги лихие кренделя и закорючки. И, смею вас заверить, то была не истерика, а именно чистый детский смех. Крохотное, безответное, убогое создание с крохотными ручками и ножками, с крохотным сердечком и умишком, крохотными потребностями и помыслами, с крохотным сознанием и совсем крохотным юмором — оно откровенно, искренне потешалось над нами. Потешалось, как маленькая хозяйка замка над уродливыми шутами, как таинственная фея над заблудившимися в ее владениях неуклюжими грибниками или дровосеками.

Что-то в моем сознании захлопнулось и переключилось, и я довольно долго в каком-то паническом недоумении разглядывала крохотное существо, но оно не удостоило меня даже ответным взглядом. И в самом деле, думала я, кому принадлежит этот нелепый, прекрасный мир, который мы давим танками, расстреливаем из пушек и можем запросто уничтожить в пять минут? Нет, он нам не принадлежит. Кому угодно, только не нам. Хозяева не мы, мы всего лишь непрошеные гости.

В конце рабочего дня состоялась летучка или, скорей, военно-полевой суд, который единодушно потребовал принятия самых крутых мер наказания к этой оголтелой экстремистке, бандитке и оторве.

Варька, в разодранной рубахе, с опаленным ненавистью лицом, молчала, уж точно как партизанка на допросе. Я думаю, что на этот раз она вполне сознательно играла эту героическую роль. Даже не присела на предложенный ей стул, а так и стояла, прислонившись спиной к стене и поедая нас остервенелым взглядом. Общественность клокотала от негодования, и, я думаю, дело могло кончиться очередным сражением, если бы не Евгеша, которая сделала все возможное, прямо-таки из кожи вон лезла, чтобы погасить скандал. И это наша высокопринципиальная партийка, которая за меньшие провинности сживала людей со света, а тут — подумать только! — заступалась за оголтелую хулиганку, намекала на ее какие-то особые болезни, юный возраст и даже неудачи в личной жизни! Да и все непосредственные участницы сражения и пострадавшие, под стать своей начальнице, неожиданно спасовали перед бандиткой, как-то подозрительно отмалчивались, увиливали от ответов. Почему-то вдруг обнаружились примиренческие настроения, уступчивость, мягкотелость, и вместо сурового приговора было вынесено постановление о высылке Бандитки в колхоз на картошку, где давно уже пропадала и требовала подмены бригада ценных типографских служащих.

— Да хоть навсегда! — вместо ответного слова фыркнула подсудимая, и было очевидно, что она ни капли не раскаялась в содеянном.

— Постараемся удовлетворить твое пожелание, — ехидно бросила Евгеша.

И мы поняли, что наша партизанка надолго застрянет в глубоком подполье подшефных колхозничков.

И все-таки наш боевой авангард в лице Клавки, Брошкиной и Колесниковой был не удовлетворен приговором, втихаря роптал и опять грешил на Евгешу, обвиняя ее в гнилом либерализме и намекая на ее причастность к партийной коррупции. Отчасти так оно и было, но в основном Евгеша была уже сыта Варькой по горло и мечтала избавиться от нее, но скандал во что бы то ни стало ей хотелось погасить и замять в силу его политической подоплеки. И слава богу, что наша общественность в запарке страстей не уяснила для себя изначальную причину скандала. Политически подкованная Евгеша успела произвести соответствующую обработку своих кадров, то есть категорически запретила выносить сор из избы. И в этом она, как всегда, была дальновидна и предусмотрительна. Если бы руководство узнало, что в стенах вверенного ему заведения состоялся митинг протеста против оккупации Чехословакии, нас бы тут же всех расшерстили на полную катушку. Спасибо Евгеше, она этого не допустила и ловко обезвредила дебоширку, сослав ее в самый дальний из наших подшефных колхозов, в бездорожный район Волхова, и забыв там на добрых полгода. А для страховки, чтобы не болтали лишнего и не гнали волну, вместе с Варькой отправились в ссылку трепачка Брошкина, сплетница Колесникова, еще несколько ярых активисток, и я в том числе. Нас через месяц отозвали, но Варька окопалась в колхозе всерьез и надолго. Она работала там телятницей, подженилась на пастушке-самородке, который научил ее плести лапти, а заодно местным песням и плачам, с которыми она потом успешно выступала на слетах художественной самодеятельности.

Когда спохватились, дело близилось к весне и уже как бы нерационально было отзывать Варьку из колхоза, тем более что она там так удачно прижилась. Но на Пасху (она была ранняя) наша Бандитка подралась с пьяным бригадиром, который для угощения местного руководства пытался украсть у нее теленка, и так звезданула негодяя обухом по кумполу, что тот загремел в больницу. Ввиду очевидной вины бригадира уголовное дело удалось замять, только от Варьки поспешили избавиться.

И вот в один прекрасный солнечный день она снова предстала перед нашим общественным судом. В рваном ватнике и ушанке, в обнимку с громадным медным самоваром и связкой лаптей на шее, с обветренным загорелым лицом, одичалыми замашками и оголтелым матом; за полгода из гордой партизанки она превратилась в заматерелую уголовницу. За сверхурочную работу ей полагалась масса отгулов, и находчивая Евгеша тут же отправила ее домой на отдых. А к ночи того же дня Варька объявилась у меня дома, пьяная в стельку, и прожила в кухне на раскладушке почти месяц, потому что жить ей, собственно говоря, было негде.

Еще осенью в колхозе, когда мы вместе копались в грязи, собирая гнилую картошку, Варька поведала мне свою историю.

Она родилась и выросла в добропорядочной семье довольно крупных партийных работников, которые верным служением правому делу заработали себе авторитет в определенных кругах, а заодно квартиру, дачу и прочие социальные блага и привилегии — словом, все, что им там было положено по штату.

Варька была поздним ребенком и росла вундеркиндом. У нее была феноменальная память, и учеба давалась ей легко. Родители, возлагая на дочь большие надежды, не жалели сил и средств на ее воспитание. Помимо школы ее обучали языкам, музыке, танцам, рисованию и плаванию. Дома у нее была своя личная нянька, которая встречала ее из школы, кормила и отводила на урок. Родители хотели видеть свою дочь образцово-показательным ребенком, и Варька прилежно исполняла эту роль.

В школе она ни с кем не дружила, держалась замкнуто, тихо и обособленно. Эта лучшая в городе английская школа находилась далеко от дома, и Варьку туда привозили и увозили. Это было малость неэтично, поэтому машина ждала ее в одном из дворов в глубине квартала. Но воспитательница была посвящена в этот маленький секрет и, уважая родителей, никогда не задерживала девочку после уроков на бесконечные собрания, митинги и политинформации, которыми так изобиловала наша школьная программа. Оправдываясь за Варьку перед детьми, воспитательница намекала им на какие-то особые болезни, но дети были в курсе, поэтому на всякий случай обходили Варьку и отстраняли от участия в своих играх и развлечениях. Сначала это было немного обидно, но потом она смирилась с обособленным положением и уже никогда не претендовала на дружбу и доверие однокашников. Так и прожила десять лет, как под колпаком, не высовываясь: тихий и скромный цыпленок, внутренним миром которого никто никогда не интересовался.

Как все нормальные дети, Варька ненавидела школу и прилежно училась, чтобы только не иметь с ней лишних точек соприкосновения.

Родителей своих Варька почти не видела, они очень поздно приходили с работы и часто пропадали в долгих командировках.

Домработница, дальняя родственница матери, угрюмая и суровая литовка, плохо знала русский язык, к тому же была крайне нелюдима. Мать скрывала свое происхождение, никогда не рассказывала о своем детстве и родственниках. Можно было подумать, что ее жизнь началась только в блокадном Ленинграде, когда она познакомилась с отцом и вышла за него замуж. Да и прошлое отца также тщательно скрывалось, хоть он и был коренным ленинградцем и потерял свою первую семью в суровую зиму сорок первого года. Но об этом тоже не принято было говорить, и Варька никогда не узнала, каким образом погибла семья отца.

Отец был крайне молчаливым человеком. Очевидно, по долгу службы ему приходилось много выступать с трибун, потому что именно говорильня была его основной профессией, и, наверное, поэтому он дома замолкал напрочь.

В дни всенародных торжеств или семейных праздников он восседал во главе стола, набычившись, будто на совещании, и даже вкус пищи, казалось, не доходил до него — он принимал ее будто из вежливости, по долгу службы. В застольных беседах он кивал, что было высшей формой его одобрения, или брезгливо морщился от недовольства, а порой грозно хмурился и в знак протеста уходил смотреть телевизор, возле которого неизменно засыпал. Выпить он любил, но никогда при этом не хмелел, а нагрузившись, умел спать с открытыми глазами, торжественно и важно, как в президиуме. Мать понимала его без слов.

Свои партийные дела родители обсуждали в спальне, шепотом, и Варька так никогда и не уразумела для себя, чем, собственно, они там на службе занимаются. На ее вопросы отец выдавал нечто вроде улыбки: «Осуществляю общее руководство».

Родители так привыкли скрывать и таить любые свои вкусы, мнения и соображения, что сами не заметили, как ребенок их вырос в крайне аполитичной атмосфере. Разумеется, Варьке выписывались все нужные газеты и журналы, дома постоянно работал телевизор, но вот личное отношение родителей ко многим вопросам и проблемам для нее навсегда осталось загадкой. Родители никогда ничего не одобряли и не осуждали, а всегда предпочитали отмалчиваться. А когда Варька задавала отцу какой-нибудь вопрос о Сталине, Берии, Солженицыне и даже Булгакове, отец грозно мрачнел и демонстративно уходил к себе в спальню, а мать потом упрекала дочку в нетактичности, и было совершенно неясно, что она имеет в виду. В любом политическом вопросе родителям мерещились провокации, и даже проблемы питания и снабжения они принимали на свой счет и замыкались в отчуждении. Словом, получалось, что нет таких вопросов, о которых можно с ними спокойно потолковать и выяснить что-либо конкретное. Родители не раскалывались никогда. Они почитали себя кристально чистыми, честными и неподкупными строителями социализма, однако жили в построенном собственными руками мире в полной конспирации, будто шпионы или диверсанты.

Варька не роптала: детям какую реальность ни предложи, их любая устраивает, у них нет критических оценок. Она спокойно росла себе в этом домашнем инкубаторе, читала хорошие книги, рисовала пейзажи, играла на рояле. Одно время ее возили летом на взморье в Прибалтику, и там одна старушка учила детей шить кукол. Варька освоила это хитрое дело и потом, когда ей нечего было подарить на праздник, она всегда шила куклу и любила хвастаться, что ее подарок всегда самый интересный. Одно время она даже зарабатывала таким рукоделием. Знакомый художник сдавал ее кукол в салон, и за них там давали хорошие деньги.

Школу Варька окончила с золотой медалью. Семья ликовала. Но радовались они малость преждевременно — их партийно-семейная идиллия доживала последние дни. Не за горами был день, когда они навсегда потеряют свое драгоценное чадо, потому что никогда не признают своих ошибок, никогда не простят Варьке ее закономерного бунта и не сделают даже попытки понять и принять своего ребенка. А Варька никогда не простит родителям их фанатической тупости, жестокости и несправедливости.

Споткнулись они об университет. Партийных заслуг отца, его связей и авторитета не хватило, чтобы запихать своего драгоценного отпрыска в этот храм науки. Варька поступала три раза, и каждый раз ее отшвыривали с порога храма, как заблудшую беспризорную шавку.

В первый раз эти наивные партийцы, свято верившие в законы равенства, братства и справедливости в своей стране, целиком положились на способности своего чада и пустили дело на самотек. Ее завалили на английском языке, который она знала неплохо.

Этот первый провал для Варьки был легким и безболезненным. Ей хотелось отдохнуть после школы, оглядеться и подумать.

Во второй раз, по мнению Варьки, родители все-таки прозондировали почву и навели кое-какие мосты. Но, видимо, мосты эти были недостаточно надежны, или, может быть, упрямство отца, его партийная честь и совесть не позволили ему слишком шустрить и пресмыкаться перед этими «учеными жидами», от которых теперь зависела судьба его дочери. Но скорей всего карьера его приближалась к закату, с ним уже можно было особенно не церемониться.

Словом, Варьку завалили во второй раз, — завалили по-хамски, грубо и нахально. На этот раз было все-таки обидно, но в основном за родителей — это им показали кукиш. Варьке же было всего семнадцать лет, она уже успела разочароваться в журналистике и решила впредь податься на классическое отделение. Она всегда увлекалась античностью, вот только не знала, что в университете есть такой факультет. Никто ей об этом не сказал.

Вдохновленная своим решением, Варька с новым энтузиазмом набросилась на книги. На этот раз они решили действовать наверняка. Родители не только наводили мосты, но и наняли своему чаду платных педагогов, которые знали университетские требования и специально натаскивали своих учеников по нужной программе.

Этот год дал ей много новых знаний. Она впервые усомнилась в качествах и свойствах того общества, где ее угораздило родиться. Она еще ничего не подозревала об истинном положении вещей, о тех страшных подпольных интригах, страстях и преступлениях, которые ежегодно бушуют в стенах университета в дни приемных экзаменов. Не знала, но догадывалась. Догадывалась по призрачным намекам тех посвященных педагогов, которые ее готовили. Им ведь тоже приходилось несладко: надо было как-то оправдываться за те большие деньги, которые они брали за уроки. Они-то знали, что деньги эти тратятся впустую, что знания в этом состязании не имеют никакого значения, потому что здесь побеждают не знания, а сила родительских рук, их власть и могущество. Преподаватели были образованные, интеллигентные люди, и совесть их еще малость тревожила. Они жалели бедных овечек, которые так доверчиво шли на заклание, и чтобы хоть как-то облегчить им горечь поражения, выдавали информацию, которую им выдавать было крайне рискованно и опасно. Они намекали родителям и детям на таинственные списки, которые составляются еще в январе.

Но говорить впрямую педагоги не имели права, они могли только намекать. Некоторые понимали намеки и надеялись на чудо, другие надеялись попасть в нужные списки, но гарантии поступления не имел почти никто.

Варьку завалили в третий раз.

Это было ее первое крупное поражение, первая социальная прививка. Как она любила шутить, «первый курс университета», или первая ступенька вниз с тех заоблачных вершин, где она паслась в годы своего детства.

Не пройдя по конкурсу в третье свое поступление, Варька легла на кровать лицом к стене и больше не вставала. Она спала почти все время, но сон не приносил облегчения — просыпалась она такой же вялой, разбитой и пассивной. Постоянное тупое напряжение не покидало ее, самые обычные домашние дела были ей не по силам. Брала в руки какой-либо предмет и тут же забывала, зачем взяла. Громадным усилием воли вспоминала назначение предмета, делала усилие, чтобы закончить действие, и с нею начиналась истерика. Любая мысль, впечатление, разговор приводили ее в тупое отчаяние. Не хотелось ничего видеть, не хотелось жить. И если бы тогда она придумала способ уйти из жизни незаметно, тихо исчезнуть, испариться, будто ее и не было, она не задумываясь воспользовалась бы этой возможностью.

Родители предлагали санаторий, но Варька наотрез отказалась. Видеть людей, разговаривать с ними, здороваться, отвечать на вопросы — все это было выше ее сил, все внушало ужас и отвращение, тупую, непроходящую боль. Она мечтала об одном: чтобы ее оставили в покое. Родители по-прежнему шептались у себя в спальне, и шепот этот заполнял квартиру и зависал над ней, как дурманящее облако. Этот кошмарный шепот преследовал ее даже во сне; шептались все предметы, шепталось все вокруг, шептались стены — это был заговор против нее, Варьки. Где-то была жизнь, покой и воля, но у Варьки не хватало сил вырваться из заколдованного круга. Шепот обволакивал ее, как паутина, мешал сосредоточиться. Дышать и то казалось утомительным. Варька знала, что она больна.

По утверждению психиатра, которому ее показали, у Варьки началась психопатическая депрессия. Психиатр долго доискивался причины, копался в наследственности и, только услышав слово «университет», заметно оживился и успокоился.

— Так бы и говорили, — вырвалось у него. — У меня самого дочь после вступительных экзаменов полгода пролежала лицом к стене.

Мама сделала страшные глаза, и Варьку выпроводили за дверь. Она сидела одна в полутемном коридоре, разглядывала какие-то брошюры и думала о последних словах психиатра. Впервые кто-то пролил свет на истинное положение вещей. Причина ее, Варькиной, болезни находилась не в ней самой — эта причина была внешней и находилась там, в мире, где ей предстояло жить.

У Варьки появилось желание узнать эти причины и разобраться в них. Но специалист надолго лишил ее такой возможности. Он выписал ей таблетки, от которых она проспала еще несколько месяцев и чуть не превратилась в наркоманку.

Родители усилили опеку и бдительность. Как видно, психиатр их шибко напугал: они не спускали с Варьки глаз, следили буквально за каждым ее шагом. Но ей было уже все равно, ее уже ничто не раздражало и не удручало. Наглотавшись таблеток, она видела галлюцинации. Смотреть их было интересно, порой это были целые спектакли, каких не увидишь по телевизору. Реальность окончательно исчезла, перестала существовать, будто ее никогда и не было. Родители по-прежнему шептались у нее за спиной, обменивались многозначительными репликами и обращались с дочерью осторожно, будто она была бомбой замедленного действия. Но все это ее уже ни капли не трогало. Она смотрела свои сны и тайком увеличивала дозы феназепама.

Только к весне Варька малость оправилась и стала выползать на улицу. Врачи советовали больше гулять. Она гуляла.

На улице ей повстречалась компания абитуриентов, с которыми она вместе провалила экзамены. У Варьки водились деньги, родители, полагаясь на ее врожденную бережливость, никогда не проверяли ее в этом плане. И может быть, благодаря этому фактору она была принята в компанию, для нее совсем инородную, которая поначалу даже не скрывала к ней определенного недоверия.

Это были дети из интеллигентских семей. Они тоже получили неплохое воспитание, но, в отличие от Варьки, знали о мире куда больше. В семьях, где они росли, не принято было все скрывать, и они уже знали много такого, чего лучше им было бы до поры не знать, потому что знания эти начисто лишали детей энергии и желания жить и работать в данном обществе. Словом, для своего юного возраста это были ужасные депрессанты и бездельники. Они-то и открыли Варьке всю подноготную.

Оказывается, простому смертному попасть в университет практически невозможно. Все эти подготовки, конкурсы, баллы — давно сплошная липа. Существуют два списка: первый — обкомовский, второй — университетский. Чуть ли не за год обком предлагает университету свои кандидатуры, университет, разумеется, сопротивляется. Дети преподавателей подготовлены куда лучше обкомовских, они тоже хотят учиться. Преподаватели тайком составляют свои списки и на экзаменах стараются завалить обкомовских детей и подсунуть своих. Словом, эти две мафии враждуют друг с другом.

Кроме того, существуют факультеты, как, например, искусствоведческий и некоторые восточные отделения, куда и вовсе нечего соваться, потому что Москва присылает туда своих кандидатов, перед которыми уже пасуют и обком, и профессура, смиренно уступая дорогу более сильному противнику. А уж коли остается там пара мест, на них попадает пара счастливчиков из числа тех безумцев, которых никто не предупредил, что их шансы практически равны нулю; и они толпой шли на заклание, лезли на свою голгофу, чтобы честно заработать там свой законный подзатыльник.

Словом, получалось, что нашему служивому партийцу лучше было бы не испытывать судьбу и не соваться в этот храм наук, тем более что никакого храма давно не существует на практике. Старая профессура вымерла — кто собственной смертью, кому помогли. Средний возраст как-то рассосался: кто уехал, кого убрали, кто сам ушел…

Много интересного Варька узнала благодаря компании. Целый год она не переставала удивляться дикой информации. Порой ей казалось, что ее просто разыгрывают. Компания же в свою очередь не переставала удивляться Варькиной наивности и глупости.

— Нет, она определенно свалилась с луны! — громогласно восклицал ее покровитель Владик — мягкосердечный, некрасивый парнишка, которому Варька была предана, как дворняжка, подобранная на панели. (Владик то и дело поднимал ее на смех, но она прощала ему все, лишь бы ее не прогнали.)

К ней относились снисходительно, некоторые жалели, некоторые презирали, но серьезно, на равных, ее не воспринимал никто. Она была в компании вроде юродивой, блаженной идиотки, слабоумной и недалекой, но щедрой и безответной дурочки.

Между тем Варька была неглупа и совсем не виновата, что в свои девятнадцать лет впервые услышала имена Пастернака, Цветаевой и еще множества других поэтов, художников, писателей.

Один мальчик из их компании писал странные картины, его схватили, обвинили в тунеядстве и сослали на химию. Варька присутствовала на суде. Этот страшный суд потряс ее до глубины души, и она поверила, что все оно так и есть, что компания не преувеличивала, что живут они в бесправном хамском обществе, где царят полный произвол, насилие и ложь. Она не пыталась выяснить отношения с родителями, она знала, что это бесполезно и даже опасно.

В компании все курили, и она стала курить.

Все лето прошло как в угаре. Они встречались у Казани (Казанского собора), пили кофе в «Деревяшке» или «Лягушатнике», немножко болтались по Невскому, потом шли к кому-нибудь домой и там слушали поп-музыку, рок-музыку, битлов и прочие западные ансамбли. Танцевали, рисовали, пили кофе и курили до одурения.

Дети были неплохие, умные и начитанные, они не пили водки, не шумели, не скандалили, разве что были малость пассивны, вялы и беспомощны. Все они не поступили, куда хотели, и отчаялись поступить. Многие парни осенью уходили в армию. Уходил и Владик, ее всесильный заступник и покровитель. У Варьки не было с ним даже особого романа, о любви они не говорили никогда, но Варька была в отчаянии. Ей казалось, что с его уходом ее непременно вышвырнут из компании, и она боялась этого пуще всего на свете. Это была первая в ее жизни компания, она боготворила ее и готова была на любые жертвы и лишения. Ее деньги давно кончились, и она втихую продавала свои ценные книжки, только чтобы иметь возможность угостить компанию кофе с пирожными, купить им сигарет, взять билеты в Дом дружбы или в кино. У остальных никогда не было денег даже на транспорт. Этот факт удручал ее, она жалела их и сочувствовала. Для нее это были исключительные личности, почти боги, которым вовсе не пристало заботиться о таких мелочах, как сигареты.

В конце осени Варька пригласила всю компанию к себе на день рождения. Она с трепетом ждала этого дня, справедливо полагая, что родителям компания не придется по вкусу. Она даже пыталась подготовить мать, но родители жили в какой-то своей реальности, в какой именно — Варька так и не поняла. Они были довольны, что их ребенок выздоравливает, что у Варьки завелись друзья из интеллигентной среды. Любопытно было бы узнать, как они представляли себе этих нынешних интеллигентов. Не иначе как по Чехову… по Тургеневу, а может быть, по современному кинематографу, который тоже весьма далек от реальности. Во всяком случае, как выяснилось в результате скандала, молодежь, подобную Варькиной компании, они, не разглядывая, относили к разряду тунеядцев, диссидентов и прочей сволочи. Почему? Трудно сказать.

Скандал на Варькином дне рождения превзошел все ожидания. Отец, набычившись, долго накалялся и накачивался гневом. Мать вся пошла красными пятнами. Любое слово, тост, жест или шутка возмущали родичей до глубины души. А когда дети пошли плясать под принесенные с собой диски, под эту жуткую музыку, отец взорвался, стукнул кулаком по столу — и понеслось… Тут было все: угрозы, оскорбления, битье посуды и даже рукоприкладство. Перепуганные дети бежали, оставив на поле боя свои диски и кассеты, которые отец тут же растоптал ногами. Варька бежала вместе со всеми, но компания, опасаясь репрессий со стороны ее отца, старалась от нее избавиться. Ее отсылали домой, но она наотрез отказалась туда возвращаться… И вдруг вспомнила про дачу и предложила компании туда перебраться, что они и сделали.

На даче они опустошили отцовский бар, умяли весь запас консервов, — словом, пили и гуляли всю ночь. Варька крутилась волчком: топила печь, бегала за водой, стелила постели, накрывала стол. Никогда в жизни она не чувствовала себя такой опустошенной и обездоленной. Ей нечего было предложить своим друзьям, нечем отблагодарить их за участие. Коньяком, шпротами и консервами нельзя расплатиться за агрессивное убожество своих родителей. И вот под утро, когда все было съедено, выпито и уже больше дать было нечего, Варька отдалась сама. Отдалась в отчаянии, назло родителям. Было удивительно много крови. Перепуганный Владик бежал от нее в лес и там заблудился…

Родители шутить не любили, и с тех пор началась война. Чего только они не предпринимали, чтобы отвадить, отбить Варьку от компании: и запирали ее, и пугали, и доносили в милицию. Забрали у нее всю одежду, проигрыватель, магнитофон и даже пытались услать в Киев к тетке, но она не поехала. Тогда они натравили на компанию дружинников и какую-то идеологическую комиссию по борьбе с молодежью при обкоме комсомола, которая тут же поставила всех куда-то на учет, а также сообщила на службу их родителям. Сообщать, собственно говоря, было нечего. Все дети учились или работали, не пили, не хулиганили; и все-таки доносы, предписания и прочие гадкие бумаги приходили на службу родителям, которых потом вызывали в партком и устраивали идеологические проработки.

В знак протеста и чтобы как-то ублажить друзей за все те неприятности, которые они имели благодаря ей, Варька стала раздаривать им свои наряды, книги, безделушки. Родители объявили ее невменяемой и пытались запрятать в психушку. Варька сбежала оттуда, заскочила домой, сперла магнитофон, продала знакомому фарцовщику и навсегда ушла из дома, то есть сняла комнату и устроилась работать дворником.

Однажды родители нашли Варьку, пытались поговорить с ней по душам, но из этого ничего не вышло, потому что Варька в запальчивости выдала отцу всю подноготную про университет и прочие наши заведения, за что получила несколько сильных затрещин. Больше всего на свете отец боялся и ненавидел правду. Варька поняла это, и впредь никогда в жизни они уже не разговаривали.

Сейчас мне почему-то стало жаль этих верных службистов. Чем же они будут жить на старости лет? Ни детей, ни внуков. Ведь недалек тот день, когда их родимая партия турнет их под зад коленом. Госдачу и машину отнимут, квартиру поменяют на меньшую. Дадут пенсию и навсегда забудут их боевые заслуги. С ними, верноподданными, тоже ведь особо не церемонятся: отслужили свой срок — и бывайте здоровы, пишите мемуары «Как я видел Берию, Хрущева, Брежнева». Интересно только, кто же это у них там наверху командует, кто раздает пайки, назначает и снимает? Наверное, это выдвиженцы-преемники. По трупам своих руководителей, выращенные в собственном коллективе, вскормленные нашей идеологией, они вылезли на поверхность…

Вот и получается, что старые партийцы своим гнусным воспитанием сами растят собственное возмездие и роют себе могилу. Как в любой другой мафии, они всегда будут друг друга продавать, предавать и закладывать. А дети будут отрекаться от них.

«Каждый народ достоин своих вождей», — сказал мудрец.

Владик весной ушел в армию, а Варька осталась беременной. В массовом абортарии, куда ее направила женская консультация на первый аборт, не делали даже обезболивания. Она кричала, и пьяный хирург заткнул ей рот ее трусиками. Она не жаловалась, жаловаться уже было некому. Этот абортарий она обозначила для себя «вторым курсом своих университетов». По ее словам, тогда она навсегда выпала из орбиты привилегированного класса и постепенно, ступенька за ступенькой, стала спускаться в народ. Там было темно, холодно, подчас даже голодно; там издевалась милиция, халтурили врачи, надували юристы, дрались дружинники, хамили официанты, обвешивали продавцы… но все это было правдой, единственно подлинной реальностью наших дней. Зато там уже не надо было лгать, придуриваться, подличать, пресмыкаться, некому было угождать и не от кого зависеть.

Варька была горда и не выносила компромиссов. Она любила цитировать какого-то своего автора о том, что ловчить в этой жизни — «все равно что устраиваться поудобнее на эшафоте или повязывать петлю на шее модным узлом».

После ссылки на картошку Варька малость присмирела. Сошлась с какой-то левацкой джаз-бандой и по вечерам играла там у них на рояле. Однажды притащила магнитофон и дала нам послушать — это было черт-те что! Казалось, все виды кухонной посуды вступили между собой в рукопашный поединок.

Банда эта была как бы музыкальная, но вот образ жизни они вели не то чтобы приблатненный, но во всяком случае ночной и не вполне лояльный, поэтому Варька постоянно бродила полусонная, будто даже одурманенная какой-то гадостью. К тому же их вечно преследовала милиция…

А летом Варька принимала активное участие в какой-то дикой драке на Дворцовой площади, куда наша попсовая молодежь сбежалась послушать американский ансамбль. Выступление, разумеется, запретили, а среди молодежи на Дворцовой началась потасовка, даже сражение. Кажется, дети без джинсов били детей в джинсах, а может быть, наоборот.

Варька убеждала нас, что все это — происки нашей идеологии и дружинников, которые всегда натравливают петеушников (которые без джинсов) на пацифистов (при джинсах). В этом была какая-то доля правды. Словом, там, на площади, вся эта молодежь так передралась, что вынуждена была вмешаться милиция с дубинками. В результате чего многие дети попадали в канал Грибоедова, многие были арестованы. Скандал получился грандиозный. Кого-то судили, кого-то сослали на химию, какие-то идеологические деятели кувыркнулись с руководящих пьедесталов.

Наша Варька отделалась только синяками да ушибами, но она была сильно взбудоражена, возмущенно кипела и клокотала целый месяц, чем изрядно взвинтила весь наш коллектив. Целую неделю наши в общем-то аполитичные дамы спорили и ругались на всякие революционные темы, пока нашей партийной курице все это не надоело и она не влепила Бандитке строгий выговор с предупреждением. Варька, конечно, презрительно отмахнулась, но митинговать перестала.

— И откуда ты только взялась такая на нашу голову! — любили восклицать наши бабы.

— Во мне бунтует вздорная кровь польских королей, — отвечала Варька. (В роду у нее были и поляки.)

Постепенно она прижилась в нашем коллективе и постоянно развлекала нас своими абсурдными романами. Ее поклонники тоже, как правило, надували ее, но, в отличие от наших баб, она не считала нужным это скрывать. С вызывающей откровенностью она выбалтывала нам всю подноготную и весело потешалась над лицемерным ужасом слушательниц.

Ближе к осени, когда солнце, казалось, навсегда покинуло ленинградский небосклон и затонувший во тьме город — этот закованный в гранит великий утопленник — готовился отмечать свой роковой юбилей, Варька неожиданно ударилась в черную меланхолию.

Бледная, пассивная, нечесаная и немытая, она едва держалась на ногах, теряла документы, путала адреса на конвертах, а то и вовсе отправляла всю корреспонденцию за шкаф в коридоре, где ее находила через месяц уборщица. Справедливо опасаясь, как бы ценные бумаги не угодили однажды в помойку, Евгеша на время вернула Варьку под свое крыло и с пущим рвением принялась обучать ее профессиям шрифтовика и ретушера. Варька покорно подчинилась воле руководства, тяжелой бесформенной массой осела на своем прежнем месте за шкафом и тут же погрузилась в беспробудный сон. Разбудить ее было невозможно.

Однажды мы устроили летучку, чтобы ее как следует встряхнуть и пропесочить. Варька слушала наши горячие упреки, подперев сонную голову обеими руками, а в самый разгар проработки локти ее сорвались, и она нырнула головой вниз и сильно расшибла себе нос о край стола. Кровь лилась рекой, и только врачу из медпункта удалось ее остановить. Варьку на такси отправили домой. Жила она тогда у какой-то приятельницы в районе Новой Деревни.

А ночью меня разбудил телефонный звонок, и Варькин загробный голос сообщил мне, что она схавала пятьдесят таблеток димедрола. Я приказала ей выпить побольше воды и блевать, спросила адрес и вызвала ей «скорую», а потом еще звонила и разговаривала с приехавшим врачом. Он сделал Варьке промывание желудка и заверил, что жизнь ее вне опасности, но в больницу ее все-таки заберут — таково предписание.

На другой день на службе я взяла у Евгеши телефон Варькиных родителей. Давала она мне его крайне неохотно: мялась, вздыхала и бубнила что-то о кристальной честности этих людей.

— Ничего хорошего из этого не выйдет, вы не найдете с ними общего языка.

— Но не могу же я брать на себя такую ответственность. У меня собственный ребенок беспризорный. Может быть, вы сами им позвоните?

— Нет, увольте! — Евгеша вспыхнула под моим пристальным взглядом. — Это же не впервой…

Трубку взяла женщина с начальственным голосом. Я представилась и объяснила ситуацию.

— Господи, это какое-то проклятие! — в отчаянии завизжала она. — Мне в Москву надо на совещание, а эта опять…

— Ваша дочь жить не хочет, а вы — совещание.

— Она не хочет жить по-человечески! Она издевается над нами! — Голос дрожал от гнева, вибрировал, срывался на крик, но не внушал жалости и симпатии.

— Как это — по-человечески? По-вашему, что ли? — спросила я, но она не поняла иронии или не расслышала.

— Нет, ей нельзя помочь! Нельзя! Нельзя! Ее место в психушке! — Зубы лязгали о край стакана.

— По-моему, вам тоже не мешает подлечиться!

Меня прямо-таки трясло от бешенства. О милосердии, сострадании и пощаде говорить было бессмысленно — фанатичка на другом конце провода была неуязвима для таких абстрактных понятий. Однако на этот раз мой последний намек прошиб броню. Некоторое время она молчала, явно собираясь с силами, чтобы нанести ответный удар.

— Уж не знаю, кем вы ей там приходитесь, — ледяным тоном отпарировала она, — но передайте ей, что она может вернуться домой. Только диктовать условия будем мы. А если вы… Если она… Мы вытравим ее из сердца!

— Сами передавайте эту гнусность! — заорала я. — У вас нет сердца!

Подумать только, эта гадина ни разу не назвала дочь по имени, даже перед лицом смерти. Что еще тут можно было сказать!

Пару раз я навещала Варьку в больнице, и это было мучительно. Бронированные двери без ручек, решетки на окнах, запах хлорки, пота и беды. Палаты огромные, койки вдоль стен стоят почти вплотную и еще гуськом вдоль всего прохода, но больным безразлично, им уже все равно. Халаты и белье на них разноцветные, явно домашнего происхождения, но уж лучше бы все было казенным. Под одинаковыми халатами легче скрыть убогую, наследную нищету отдельных сограждан. Тем более что лица все равно одинаковые, не лица — маски. Оглушенные транквилизаторами, больные бродят по коридору, как во сне, в чужом кошмаре…

Колокольчики мои — цветики степные,
Что глядите на меня, темно-голубые?
И о чем звените вы в день веселый мая,
Средь некошеной травы головой качая?.. —

жалобным голоском напевает тщедушная старушка, заморыш коммуналки, воровато пробираясь в уборную.

Однако Варька уже оклемалась. Она яростно проклинает своих родителей, передразнивает их и смеется. Я скрыла от нее разговор с ее матушкой, но она прекрасно знает их принципиальные позиции и ругается вполне сознательно.

— Не раздражайте ее, — мимоходом бросает мне санитарка, оценивая мою персону взглядом профессиональной вымогательницы.

Возле дверей палаты верхом на стуле сидит бесформенная тетка, которая ищет вшей в голове у слабоумной девочки-подростка. Тетка с блокады одержима такой манией, ей повсюду мерещатся вши.

«Не дай мне Бог сойти с ума…»

После психушки Варька поселилась у старухи-кошатницы, с которой они вместе выписались из больницы, и увлеклась разведением котят. Почти каждое воскресенье она посещала Кондратьевский рынок с красивой, набитой котятами корзиной.

Бывало, наряжается, как на праздник, корзину бумажными кружевами украшает, котятам бантики на шею повязывает… И что вы думаете — всех ее котят мигом раскупают.

— Ребенок как увидит корзину, — рассказывала Варька, — так прямо весь зайдется: «Хочу котенка! Хочу котенка!» Орет как оглашенный. Ну родители и пасуют. Одно дело — какой-нибудь дворовый котенок, неухоженный и бесплатный, и совсем другое — породистый, из красивой корзины, за которого к тому же деньги плачены.

Словом, котята у Варьки шли нарасхват. Другой раз и пару десяток заработает. Наши бабы уже и сами деньги ей платили, чтобы она их котят заодно продала. Варька брала, не брезговала подсобным заработком. Кроме того, она любила бывать на этом рынке, шерсть там по дешевке присмотрит, шкурки всякие. Потом нам перепродает.

Бывало, чего только оттуда не притащит: то кружку какую замысловатую, то бабушкины кружева, то кофточку батистовую, то лоскутное одеяло. Барахолка в городе уничтожена — вот там из-под полы всякой всячиной и торгуют. Но главное — общество. Варька обожала этот странный сброд не меньше всякого старья из бабушкиных сундуков.

И вот среди всякого хлама и подобрала однажды свое сокровище — Горю, Егора, Георгия.

— Поди, ханурик какой? — допытывались бабы. — Заразит он тебя чем или обворует. А то, глядишь, и сама в шайку угодишь.

— Да нет, — смеялась Варька. — Там совсем другая история. Вот пойдем как-нибудь в культпоход — я вам его покажу.

И показала. Мы как раз в театр ходили на балет «Бахчисарайский фонтан». И вдруг появилась Варька, разодетая, даже иностранцы оглядывались. А с ней господин. Наши дамы просто обомлели. Стройный, высокий шатен, одет небрежно, но элегантно, как иностранец или киноартист. Лицо — значительное, красивое, глаза — голубые. Вот только взгляд неприятный: свинцовый и холодный. Окинет тебя взглядом с головы до ног — не то чтобы раздевает, скорей, срывает одежды, чтобы лучше разглядеть; окинет — и отворачивается, явно недовольный увиденным. Одним словом, уничтожающий взгляд. Мне лично почудилось в нем безумие. А так — ничего себе, любезный господин, пальто дамам подавал, программки покупал, даже мороженое, — щедрый негодяй.

— Да он, верно, жуткий бабник? — обсуждали потом сослуживцы. — С таким лучше не связываться, заморочит.

— Ничего подобного, — беспечно смеялась Варька. — Он баб пуще огня боится, они ему дорого обошлись. Почти импотентом стал, только на меня одну еще и клюет, и то потому, что я его жалею. Никто его никогда не жалел, все что-то требовали. Назло бабам один раз чуть не кастрировался. Операция у него была, вот он врача и попросил заодно. Только врач жене донес, а та не позволила, сумасшедшим его объявила, — трепалась Варька.

Все мы были сильно заинтригованы и постепенно узнали много любопытного.

Родился Георгий во Львове у матери-одиночки, учительницы. Способный был невероятно, языки щелкал, как орехи. После окончания школы подался в Москву, в Институт международных отношений. Окончил его с отличием и сразу же получил назначение в ФРГ. Просидел там лет десять благополучно. Женился на дочери ответственного работника. Не пил, не курил, жене не изменял — карьера ему была обеспечена. Только молчун был, жена жаловалась, что даже в постели он на все пуговицы застегнут.

— Язык наш — враг наш, — неизменно отвечал он.

Однажды после очередного банкета, где он пил по своему обыкновению не пьянея, Георгий вдруг исчез. Думали — диверсия, происки врагов; но под вечер обнаружили его верхом на крыше ратуши; он разбирал кирпичную трубу. Когда сняли, он был невменяем и только распевал песенку «Кирпичики». Его лечили и после выздоровления определили на службу в довольно крупное издательство, на должность директора. Он пошел было в гору, разъезжал на черной «Волге», но однажды вдруг закукарекал. Сотрудники явились на совещание в его кабинет, а он сидит под столом и кукарекает. Его опять лечили, и кукарекать он перестал.

В это время его жена решила строить дачу. Участок им какой-то выдали особенный под Ленинградом, вот она и завелась: строить да строить. У этой жены была уйма неистраченной энергии: головой она никогда не работала, ни в чем не нуждалась. Квартира, машина, карьера, муж — все ей даром доставалось. Не знала она, как простые смертные всего этого добиваются. Думала, раз-два — и дача готова. Но не тут-то было. Морока вышла чудовищная. Нужные материалы даже через обком не достать, а мастера везде одинаковые: пьют и ничего делать не умеют, одно хамство, вымогательство и нервотрепка. Пыл жены скоро остыл, и она все это строительство на Егора спихнула. Ему ведь все равно делать нечего, вот пусть и хлопочет. Все какая ни на есть польза, сумасшедший — что возьмешь.

Спихнула на своего Егора эту недостроенную дачу, а ему только и надо было, чтобы его в покое оставили. Как там поселился, так больше в город и не показывался. Впрочем, его не особенно и приглашали: с глаз долой — из сердца вон.

Строительством Георгий особенно не интересовался. Зато в речке, которая там протекала через все эти обкомовские участки, он обнаружил мотыля. Рыбками он давно увлекался, еще в Германии его от этих рыбок оторвать было нельзя. Все телевизор смотрят, а он рыбок в аквариуме разглядывает. Он себе оттуда контрабандой всякие редкие породы вывез, а как известно, свежий мотыль для этих рыбок — лучшая закусь. Словом, перевез он весь свой зверинец на недостроенную дачу и зажил там припеваючи.

Мотыля там было так много, что просто досада брала — пропадает зазря такой товар. И стал Георгий-Егор понемногу этот мотыль собирать и в зоомагазины сдавать. Потом лишними рыбками начал приторговывать. И так увлекся, будто всю жизнь только этим и занимался. Но тут жена про все пронюхала. Ей соседи донесли, что он целыми днями в канаве копается и даже на чужие участки наведывается. Потом она и про торговлю узнала. Скандал был грандиозный. Сама-то она давно его списала с баланса как сумасшедшего. Но другое дело — соседи. Что подумают? Толки, сплетни, сочувствие… Словом, такой муж ей был вовсе не ко двору. Вот и развелись. В виде откупного эту недостроенную дачу она на Егора оформила. А ему только того и надо было: рыбки при нем — чего еще желать от жизни! Так и живет с тех пор бобылем. Одна беда, что эту речку теперь стали какой-то пакостью травить, чтобы комаров не было. А мотыль ведь — это личинка комара.

Но тут начиналась вторая серия или второй вариант Варькиных рассказов о своем Горе-Егоре. Первую серию она выбалтывала всем, кому не лень было слушать. Вторая же предназначалась особо доверенным лицам. Мне посчастливилось попасть в число посвященных, и вторая серия показалась даже интереснее первой.

Варьке ее суженый достался в довольно плачевном состоянии, то есть он плакал в буквальном смысле слова. Стоило ему выпить рюмку водки (а выпить он любил), как тут же начинал плакать. Это было душераздирающее зрелище: сидит взрослый мужик и льет слезы — беспомощно, как ребенок. Варька уже все способы утешения перепробовала: и про себя рассказала, и травами поила, и в деревню к знахарке возила, но ничего не помогало.

— Ну что с тобой случилось? — приставала к нему Варька. — Ты душу мне открой, тебе же легче станет.

— Маму жалко, — отвечал он.

Мама его умерла, когда он еще в Германии сидел.

— А после мамы, потом, что с тобой еще случилось?

— Не могу, — отвечал он. — Все равно не поверишь. Никто не поверит. Если бы жива была мама!..

Последнюю фразу он произносил чаще всего. Он боготворил свою мать, наделял ее всеми мыслимыми и немыслимыми добродетелями, а то и вовсе забывал, что она давно перебралась в мир иной. Мама навсегда осталась единственно близким ему человеком. Он рассказывал, как хорошо они жили в маленьком домике за школой в глубине большого яблоневого сада, как любили маму все животные и растения. Ни у кого, кроме мамы, не росли в огороде такие цветы, овощи и фрукты, ни у кого не получалось таких вкусных пирогов, галушек и ватрушек.

Его мертвые холодные глаза наполнялись слезами, и Варьке делалось страшно. Она боялась сумасшедших, потому что и сама слишком близко подходила к опасной черте и не раз заглядывала в темную бездну безумия. Все романтические бредни юности в ней давно перегорели, и она вовсе не собиралась посвятить свою жизнь заведомо гиблому объекту.

Варька уже отчаялась что-либо понять и почти охладела к Егору, когда он однажды выдал ей свою основную и главную тайну.

Отцом Егора был немецкий офицер, инженер-строитель, которого после тридцать девятого года мама не видела ни разу.

Мама скупо и сухо выдала сыну эту ужасную информацию перед его отъездом в Германию. Она не оправдывалась и ни о чем не сожалела. Она считала себя обязанной сообщить Егору этот факт и решила сделать это, когда сын станет на ноги.

Хорошенький он тогда получил подарок. Он привык ненавидеть фашистов, и вдруг такое… Утешая его, мать клялась, что никто в мире этого не знает, и если Егор не проболтается, то не узнает никогда.

— Тогда я стану шпионом, — заявил сын. — Одна тайна у меня уже есть; одной больше, одной меньше — не все ли равно.

— Так мог ответить только твой отец, — горько усмехнулась она. — В детстве ты мечтал стать военным — это тоже от него. Идеализм тоже оттуда. Я не хотела, чтобы ты всю жизнь путался в причинно-следственных связях. Вон, даже губы ты кусаешь, как отец.

— Я больше не буду, — отвечал сын и с тех пор больше губы не кусал.

— Тебе не надо стыдиться своего отца, он был блестящим человеком и… — Мать замялась и покраснела, как сконфуженная девчонка. — Он любил меня, но я ему отказала. Между нами стояла мировая катастрофа, и устраивать себе гнездышко на пепелище не позволяла совесть.

— Зато совесть у меня от тебя, — сказал сын.

Больше они к этой теме не возвращались.

В Германии он с особым любопытством вглядывался в немецкие лица и с ужасом обнаруживал черты сходства. Вот, оказывается, кому он обязан своей выправкой, трудолюбием, логикой, аккуратностью, идеализмом. Он был благодарен матери, что она не унесла с собой в могилу эту тайну, которая помогла ему познать самого себя и научиться собой управлять.

Он не доверил эту тайну даже дневнику и впервые в жизни открылся Варьке. Я думаю, что открылся он вполне сознательно. Он сжигал мосты, еще связующие его с другим миром. Он не хотел туда возвращаться.

К психиатру его было на аркане не затащить, он их пуще всего боялся.

— Это не врачи. Эта нечисть вся оттуда. — И он большим пальцем указывал себе за плечо, намекая на КГБ.

Варька понимала, что он имеет в виду, и не настаивала. Но вот в церковь однажды заманила. Думала, может быть, ему исповедаться надо. Он в Бога не верил, но пошел. Долго они тогда с батюшкой толковали. Варька уже все кладбище вокруг осмотрела. Потом батюшка ее в сторону отвел.

— Ты, милая, к нему особо не приставай, — поучал он. — Душа у него болит. Он не сумасшедший, он душевнобольной. Разворочена у него душа, будто в нее снаряд угодил. Только время его раны залечит. Надейся и терпи. Он хороший человек. Когда-нибудь твои труды окупятся, — благословил он Варьку.

А Горя и вправду с тех пор плакать перестал. Вздыхал и грустил по-прежнему, но постепенно и осторожно стал открывать Варьке свою душу. Расскажет чепуху какую-нибудь и смотрит испуганно, будто государственную тайну выдал.

Она не смеялась, она уже поняла, что над ним смеяться нельзя. Он юмора никогда не понимал, не было в нем с рождения никакого чувства юмора.

— Его только лаской можно было взять — утешать, ободрять, а главное — верить всему, что бы он ни сказал, любой глупости. Стоило хотя бы раз усомниться — и он бросил бы меня навсегда. Хорошо, я это вовремя сообразила, — говорила Варька.

Целый месяц я внимательно слушала сбивчивый и путаный Варькин треп, но что-то не укладывалось в моем сознании.

— Но зачем все-таки ему понадобилось лезть на крышу ратуши и разбирать там реликтовую трубу? — спрашивала я.

— Зачем-зачем! — огрызалась Варька. — Ты лучше скажи, зачем это они вечно сажают картофель на болоте? Все равно он тут сгниет и никто его отсюда не вывезет.

Припорошенные снегом ряды ящиков тянутся до самого горизонта. Никто не собирается их вывозить — техники нет, да она бы сюда все равно не добралась.

— Ну как тут можно отличить клубни от камней и глины? — Варька, хлюпая носом и матерясь, с остервенением запихивает в ящик подряд все, что только попадает ей под руку. — Это они назло нам так сажают — чтобы никто собрать не мог. Здесь все делается назло. — Варька оступается и чуть ли не по пояс проваливается в топкое месиво борозды. Пытаясь вытащить ноги, она опускается на четвереньки и тут же уходит в болото по шею. Она бьется в конвульсиях и вопит, как припадочная. И все воронье, которое нас постоянно сопровождает, с криком и шумом устремляется в серое небо и долго кружит над нами, как над полем боя.

— Ой, бабоньки! — вопит Варька. — Они принимают нас за падаль.

И все черные раскоряки выпрямляются и начинают дружно махать своими обрубками, отгоняя стервятников. Больше всего мы теперь похожи на стадо галдящих пугал, и трудно себе представить, что мы были когда-то женщинами.

«Господи, — думаю я, — как можно доводить женщину до такого скотского, непотребного состояния! Да будь мы людьми, мы навсегда отказались бы рожать для них. Но мы давно не люди, мы — жалкое, безответное бабье, рабочая скотина, которая используется на самых грязных и трудоемких работах».

— А я, между прочим, беременна, — барахтаясь в грязи, сообщает Варька. — Мне положено видеть красивые произведения искусства. А после всего этого у меня может родиться только картофельный гном.

— Не мышонок, не лягушка, а неведома зверюшка, — смеется Брошкина, беспомощно пытаясь вытащить Варьку из грязи.

Потом все мы с трудом выбираемся из болота на опушку леса и, чтобы приблизиться к нашим баракам, делаем большой обходной маневр. Мы понуро бредем вдоль кромки нашей бескрайней картофельной топи, ползем из последних сил, волоком таща за собой наш убогий рабочий инвентарь. В холодных осенних сумерках мы очень похожи на извечные каторжные тени, которые всегда кружили по этой злосчастной, раскуроченной земле.

Вечером мы топим в бараках вечно дымящие печки, сушим на огне нашу заскорузлую одежду, варим картошку, а затем долго, исступленно хлебаем из оловянных кружек чай, заваренный на смородиновом листе.

— Но зачем все-таки твой Егорий полез на крышу этой ратуши? — для затравки спрашиваю я, и, засыпая, мы еще долго слушаем бредовые Варькины домыслы насчет своего загадочного суженого. Мы не верим ни одному ее слову — ничего подобного никогда не случалось с людьми нашего поколения, в наше безвременье вообще ничего не случалось, за исключением того, что не принято было обсуждать вслух. Поэтому не берусь судить, насколько верно я все это поняла, просто изложу собственную версию злоключений бедного Егория.

Мне лично кажется, что этот человек, сам того не подозревая, родился идеалистом. Я не представляю себе, откуда в этом грязном мире берутся идеалы, знаю только, что ничего хорошего они никому не приносят. Идеалист всегда недоволен жизнью, потому что она никогда не совпадает с его претензиями к ней. Идеалист и сам страдает от этого несоответствия, и мучит окружающих его людей.

Я думаю, что наш Егорий страдал всегда. В детстве — за свою мать-одиночку. Именно для нее он мечтал сделать блестящую карьеру, но она так и не успела этому порадоваться. Умерла в нищете. Не с голоду, конечно, — он ей большие деньги пересылал. Но что деньги в этом городе! Разумеется, он хотел вызвать мать к себе, чтобы она в конце жизни пожила по-человечески. Но не успел. Так и умерла в одиночестве: его даже на похороны не отпустили. Там у них в Германии произошло очередное ЧП: то ли Солженицына привезли, то ли еще какой скандал… Именно тогда в отчаянии он и женился на этой глупой и самодовольной стерве, женился от противного, надеялся, что с ней он малость утвердится в жизни или раскрепостится. Но напрасно женился: совесть и хамство, идеализм и беспринципность, правда и ложь — понятия несовместимые. Они не дополняют, а взаимоисключают друг друга.

Как всякого идеалиста, Егора постоянно мучил стыд за свои и чужие дела и поступки. Наверное, поэтому, пытаясь анализировать причину стыда, он с детства привык вести дневник. Он продолжал вести его даже там, в Германии. Это было крайне опасно, но он не мог лишиться единственного собеседника. Почерк у него был неразборчивый, кроме того, Егор тщательно прятал свои записи.

В дневнике Егора сосредоточился громадный жизненный материал, и материал этот был единственным его козырем и единственной реальностью. Он почти привык жить искусственной, глубоко законспирированной жизнью шпиона и неплохо ориентировался в чужой реальности, но прожить так всю жизнь ему казалось чудовищной глупостью. Втайне он лелеял надежду или мечту, что — когда пробьет его час и он заговорит — он опубликует свои дневники или хотя бы прочитает их умному человеку, тогда мир содрогнется от подобной информации, содрогнется и чуть изменится к лучшему.

Однажды он с ужасом обнаружил, что жена нашла и пыталась прочесть его записи. Конечно, она там ничего не поняла, но он так перепугался, что стал перед ней оправдываться и поведал много такого, что привык скрывать. Исповедь его была путаная, невнятная, он рассказывал самое сокровенное, когда обнаружил, что жена сладко спит. Тогда он понял, что пора рвать когти из этого чуждого ему мира, и, решив симулировать безумие, полез на крышу ратуши, потому что лояльного пути отступления у него не было. Организация, в которой он состоял, отпускала своих сотрудников только на тот свет.

Был еще один случай, толкнувший Егора на скользкий путь симуляции. Как раз в это время к нему в руки попали материалы одного дела, которое потрясло Егора одним любопытным фактом. Некий предатель-перебежчик тоже владел немалой информацией и мечтал донести ее до прогрессивной мировой общественности. Он стал писать статьи антисоветского содержания и печатать их во Франции. Французская компартия подала на него в суд за клевету. В руках Егора побывала стенограмма этого суда — она-то и потрясла его сознание.

Суд как две капли воды походил на все наши культовские произвольно сфабрикованные процессы. Эти оглашенные французские коммунисты не желали считаться с фактами. Они не поверили даже тому, что все русские члены их Сопротивления, которые после войны пожелали вернуться в СССР, были схвачены на вокзалах и частично расстреляны, частично сосланы в Сибирь; как не поверили наличию в Стране Советов лагерей, репрессий, убийств, то есть ни одному факту, который был невыгоден для их «общего» дела.

Егор понял, что мир никогда не жил и не живет по законам чести и справедливости. Совсем недавно отгремела мировая война, немецкие преступники были наказаны, но аналогичные преступники и палачи в Совдепии мирно доживали свои дни и даже продолжали влиять на политику страны. Он понял, что, пока не прошло их время, преступники будут править миром, а справедливость или возмездие восторжествуют в свой черед, когда наступят их времена. И все-таки, как любой идеалист, он не мог смириться с таким положением вещей. Его личная борьба была обречена, но бороться он был обязан, бороться всеми доступными ему средствами. Вот только средства Егора были крайне ограниченны. И тогда он полез на крышу ратуши.

…Некоторое время он жил в Москве, где встретил своих институтских приятелей. (Друзей у него никогда не было.) После Германии его поразило, что говорят и судят они обо всем весьма откровенно и порой затрагивают такие проблемы, о которых не смели даже думать в дни своей молодости. Но говорят и судят они только в тесном приятельском кругу за рюмкой коньяку, а на службе или отмалчиваются, или произносят с трибун все те же лозунги, не пытаясь ничего изменить и улучшить.

Они по-прежнему безропотно голосуют за предложенные им недостойные кандидатуры, любезно заигрывают с откровенными подонками, подают руку стукачу, доносчику, провокатору. Пьют, блядуют, воруют по мелочам, лгут не стесняясь и при этом откровенно осуждают существующий образ жизни.

Но больше всего Егора поразили сокурсники, работающие, как и он, за рубежом. Бодрые и веселые обжоры, пьяницы и бабники, они вели себя как подлинные хозяева жизни. Многие из них были только что с позором выдворены из крупных капиталистических стран и некоторое время, в ожидании нового назначения, наслаждались свободой: гуляли по кабакам и по бабам. Этакие лихие, бодрые жеребята, отмеченные печатью безнаказанности и вседозволенности, они небрежно обходили на виражах унылую толпу или очередь в модный театр или кабак. Их мандаты, книжицы и пропуска открывали им любые двери, и они откровенно презирали окружающее их серое бесправное быдло. Ни малейшая тень сомнений не омрачала их плотоядного жизнелюбия, и ни малейшего проблеска совести или сострадания не вызывало в их задубелых душах затравленное состояние их сограждан.

Порой в застольной беседе Егор пытался рассказать им некоторые свои истории. Приятели весело хохотали. Этот глупый смех раздражал Егора.

— Над кем смеетесь? Над собой смеетесь. Плакать надо, — ворчал он.

Из своего дневника он выкроил что-то вроде рукописи: рассортировал, подобрал материал. Получилась небольшая книга. Он долго с ней возился и возлагал на нее большие надежды. У него был один знакомый писатель, которому он более или менее доверял, и Егор дал ему рукопись для прочтения. Писатель снисходительно похвалил записки и пытался анализировать их профессионально.

— Но это же совсем непечатно! — завершил он свой обзор.

— Разумеется, — согласился Егор.

— А байки ваши сами по себе недурны. Фантазия у вас отменная. Уже приближаетесь к Салтыкову-Щедрину. Про город Глупов читали?

Егор читал Салтыкова-Щедрина только в детстве, «Историю одного города» вообще не читал.

— Но в моей рукописи нет никаких фантазий, — возмутился Егор. — Все, что там написано, случилось на самом деле, все это правда.

— Разумеется, — благодушно согласился писатель. — Все мы пишем только правду, только один писатель видит мир черным, другой — деревянным, а третий — железобетонным.

— Никакой я не писатель, — настаивал Егор. — Мне важно одно: чтобы вы мне поверили.

— А я разве сомневаюсь? — удивился писатель. — Я и говорю, что ваша правда мне весьма импонирует…

— Да это не моя правда! — накалялся Егор. — Я тут совсем ни при чем, это документальная запись. Я сделал не больше, чем любая стенографистка.

— Не согласен, — возразил писатель. — Материал подобран весьма сознательно и умело.

Он наотрез отказывался понимать Егора и не мог взять в толк, почему тот нервничает и заводится. Ведь он, писатель, кажется, похвалил рукопись.

— Рукопись ни при чем, и автор ни при чем, — тупо сопротивлялся Егор.

— Но написали ее вы?

— Ну я.

— Что и требовалось доказать. Потому что я бы, например, написал совсем иначе, а Иванов, Петров, Сидоров — каждый по-своему.

Писатель снова ушел в бесконечные рассуждения о тонкостях творческого процесса, его целях и задачах. Этот писатель был такой же самодовольный и сытый, как Егоровы друзья и жена. Апломб этих людей был отвратителен Егору.

— Нет, — довольно грубо оборвал Егор поток откровений, — меня ваша кухня ни капли не интересует, я не собираюсь быть писателем.

— Тогда чего же вы от меня хотите? — искренне удивился тот. — Я вам пытаюсь дать совет, помочь довести рукопись до кондиции, чтобы ее мог прочесть любой…

— Это не художественное произведение, и любому это читать необязательно, — мрачно отрезал Егор.

— Но пишете — вы, пишете на бумаге, ручкой. Вы не рисуете картин, не читаете лекций. Вы приносите мне на рецензию рукопись, и я разбираю ее с профессиональной точки зрения. Я даже хвалю, но вы явно чем-то недовольны. По-вашему, я ее недостаточно хвалю? Но по-моему, всегда полезнее получить ценный совет профессионала, чем необязательные похвалы и любезности дилетанта.

И тут Егор взорвался окончательно. Он понял, что разговаривает с этим человеком на разных языках, что они никогда не поймут друг друга.

— Вы бесконечно зашифрованный человек, вы — чучело человека! — в гневе прошипел Егор. — Вас не проймешь ничем. Вы ничему не поверили в этой рукописи, ни разу не возмутились, не ужаснулись, не заплакали от сочувствия. Все, всегда и везде вы знаете лучше всех. Ужасы жизни, горе, стыд, совесть, человеческие страдания — хаваете без разбора и перерабатываете на колбасу. Вы — глубоко развращенный человек, вы развращены своим творчеством, и ни одно человеческое слово до вас не доходит. Вы мутант!

Зачем он оскорбил этого неплохого писателя, Егор не знал. Он и сам отчаялся. Он владел редким материалом и чудовищным опытом, но даже писатель ему не верил, значит, не поверит никто и никогда. Значит, Егор напрасно копил этот опыт, напрасно мучился все эти долгие годы. У него нет средств доставки, ему не донести свой опыт до человечества. Никто не ужаснется, не содрогнется. Зло не будет наказано, негодяи не получат по заслугам, и в мире ничто не изменится, тут мало доброй воли, а словам люди давно разучились доверять. Тут нужен подвиг. Но какой?

Некоторое время он всерьез обдумывал всякие изощренные способы самоубийства.

Что было написано в той рукописи, Варька не знала, но я думаю, что она (рукопись) не отличалась особыми художественными достоинствами, и даже сомневаюсь, что материал, подобранный Георгием, поражал оригинальностью. Другое дело, что любая наша реальность, если к ней честно подойти, содержит в себе столько умопомрачительных фактов, злодеяний, чудес и беззаконий, что безумные эти сюжеты выразить на бумаге по плечу разве что гению. И совсем безразлично, какую сферу человеческой деятельности вы будете анализировать: детсад или атомный центр, фабрику-прачечную или полигон, колхоз, хлебопекарню, мясокомбинат, киностудию, — везде царит душераздирающий произвол и бушуют конфликты и страсти поистине кафкианские.

По-моему, Варькин суженый был малость шибанутым, но он не был сумасшедшим. Безумие, которое им владело, мне, как пишущему человеку, весьма близко и понятно. Я и сама почти десять лет страдаю по аналогичным причинам. Тяжелый и ядовитый груз информации, который мы взвалили на плечи, нам не по силам. Надо срочно скинуть или донести его до потребителя, собеседника или читателя. Но у нас нет средств доставки: любые традиционные формы трещат и рассыпаются под его тяжестью, давят и сводят с ума своего владельца. Такого же рода безумие преследует в нашей стране всех одаренных людей в любой сфере творчества.

Егор кукарекал потому, что отчаялся доказать миру свою правду. Мир не был готов воспринять ее, и тщетны были все доказательства. С одинаковым успехом он мог хрюкать или лаять, но он кукарекал.

На этот раз его лечили более основательно и влепили диагноз-приговор: шизофрения.

— Эти ублюдки вообще человеческого языка не понимают, — говорил он. — Они сами шизики, к тому же все работают на ГБ. У нас вся психиатрия работает на них. Новый способ борьбы с диссидентами.

Чтобы как-то себя развлечь и утешить, Егор решился на рискованный эксперимент. Он надумал открыться первому же психиатру, который его спросит, почему он кукарекает. Но даже такого прямого вопроса он не дождался: психиатров интересовало что угодно, только не причина странного поведения.

Там же, в психушке, Егор облюбовал себе несколько хилых диссидентов. Они были как растения, выросшие без света, — чахлые, бледные и вялые. Егор отдавал им свои таблетки, они глотали их пачками и балдели. Один был художник-абстракционист и рисовал только медуз, другой писал стихи и страдал манией величия, третий — просто алкаш. Они были чудовищные депрессанты. Егор читал им свою рукопись, они хохотали. Он не стал выяснять с ними отношений: что возьмешь с этих дистрофиков! Их уже так залечили, что они порой забывали даже собственные имена.

Вскоре рукопись у Егора отобрали. Он не расстраивался, он даже испытал некоторое облегчение. Больше того, к моменту изъятия он уже почти ненавидел ее. Было что-то недостойное в том, что он пытается навязать ее людям, которые не очень-то в ней нуждаются. Кроме того, психиатрам, наверное, все-таки удалось его малость «подлечить», потому что энергия его куда-то вдруг испарилась… Состояние возбуждения вдруг сменилось тупой апатией. Ему стало все безразлично. Теперь он с удовольствием занимался только своими рыбками.

Наверное, рукопись дошла куда надо, потому что его больше не назначали на руководящие посты. Определили небольшую пенсию и забыли. Егора это вполне устраивало, всю жизнь он только и мечтал, чтобы его оставили в покое. Теперь он добился своего. Имел пенсию, которая давала ему право не работать, имел побочный заработок на рыбках, дом с приусадебным участком, который огородил колючей проволокой, засадил картошкой и развел пчел. В город он почти не ездил, разве что на рынок с рыбками. Беспокоило его только здоровье. Почему-то вдруг он стал очень слезливым и плакал теперь по малейшему поводу, а то и вовсе без повода. Может быть, сказывались долгие годы нервного перенапряжения, а может быть, этим ублюдкам в больнице все-таки удалось его покалечить.

Именно тогда он познакомился с Варькой и сразу же угадал, признал в ней своего брата, калеку-отщепенца, и допустил ее на свой необитаемый остров. Не берусь определить характер их отношений святым, но затасканным словом «любовь». Совдеповский же термин «сожительство» тут тоже будет неуместен. Трудно найти в человеческом лексиконе слова, которые точно обозначат те странные и запутанные привязанности, которые возникают порой между мужчиной и женщиной в нашем вывихнутом мире. Одно утешительно, что два этих обломка обрели друг друга.

Но Ирма не согласилась со мной.

— Из двух обломков не срубить плот, чтобы переплыть океан. Эти двое обречены сидеть на необитаемом острове всю жизнь. Боюсь, что они скоро возненавидят друг друга.

— Поживем — увидим, — говорила я.

Когда пришел срок выходить в декрет, Варька подала заявление. Впрочем, декретный отпуск ей не оформили и не оплатили, потому что на прощание, под занавес, наша Бандитка встряла в очередную скандальную историю и паразит Натан уволил ее за две недели до положенного срока.

Трудно поверить, чтобы это безумство совершила беременная женщина. Беременным обычно не до этого — в них уже работает инстинкт самосохранения и продолжения рода, они никогда себе не позволят оставить свое потомство без средств к существованию. Впрочем, кто знает этих «молодых, да ранних», они, говорят, теперь и живого младенца в помойки суют, не то что наши «священные реликвии».

Этот стеклянный шкаф — алтарь нашего верно-подданничества — стоял в кабинете директора типографии и был набит всякими сувенирами, призами, вымпелами, юбилейными подарками и прочей дребеденью, которую принято дарить коллективам на всякие юбилеи. В томительные часы летучек, отчетов и собраний я любила разглядывать эту аляповатую дешевку и удивляться ее откровенной, бездарной никчемности. Чего там только не было: какие-то танки и самолеты из прозрачного пластика, бронзовые медали всех размеров (опять же в прозрачных футлярчиках), космическая ракета из рыжего металла на ажурной подставке и рядом такая же Эйфелева башня, чеканка на медной плите с неизбежными березками и пастушками, хрустальная ваза в виде ступки, фисташкового цвета, и такая же безобразная пепельница, которые преподносили делегатам съездов в сталинское время и которые, по странному стечению обстоятельств, впоследствии часто служили орудием убийства (наверное, в силу своей хамской, возмутительной безвкусицы). Все эти каннибальские фетиши были щедро разукрашены кумачовыми вымпелами с золотыми надписями, крайне халтурно сработанными. На отдельной полке в ряд по росту располагались надгробные плиты с профилями вождей, а полкой ниже раскинулся целый город из разноцветной пластмассы, где Мавзолей стоял рядом с Исаакиевским собором, Кремль соседствовал с Медным всадником, а из-под арки Главного штаба выглядывал красный пластмассовый Зимний… Все эти сокровища хранились под замком, ключ от которого наш старый хрыч носил в нагрудном кармане.

И вот однажды утром вся коллекция исчезла — алтарь был осквернен.

Натан от ужаса и отчаяния лишился последнего разума и тут же вызвал оперативную бригаду из КГБ, которая, не жалея сил, терзала всех нас на допросах, очных ставках и проработках. Ползли дикие слухи, что нам неизбежно пришьют статью за коллективную антисоветчину, расформируют, сократят, урежут, опечатают, сотрут в порошок. Евгеша на нервной почве то и дело глотала лекарства, Клавка-Танк ударилась в черный запой, у туберкулезной Нелли начался нервный тик, впечатлительная Князева стала заикаться, Варьку одолела икота, и только Ирма невозмутимо стучала на своей машинке, но и ее порой мучили какие-то странные спазмы, похожие на собачий лай. Словом, все были в смятении и никто не работал.

Но прошло несколько дней — и снова ЧП. Весь наш иконостас был найден на заднем дворе возле столовой в громадном баке помоечного контейнера. Пропажу обнаружила уборщица, которая пыталась извлечь из переполненного контейнера совсем новенькую пепельницу и вдруг заметила кумачовую тряпицу, потянула за нее и выволокла на свет божий узел с нашими сокровищами. Уборщица тут же помчалась с докладом к директору типографии.

Потом они все вместе копались в помойке, извлекая из нее свои реликвии. Евгешу при этом вырвало, и Натан сделал ей строгое внушение.

Виновников найти не удалось. Основные подозрения падали на Варьку-Бандитку, и ее на всякий случай уволили. Никаких улик и доказательств ее вины обнаружено не было: уволили ее в основном за дьявольский смех, крайне неуместный в столь щекотливой ситуации. Она клялась и божилась, что невиновна в этом преступлении, но хохот изобличал ее. И такой заразительный был этот хохот, что многие не выдерживали и начинали прыскать в кулак, прикидываясь, что на них напал кашель, чих или икота.

Сидим себе, работаем, и вдруг Варька начинает хрипеть, будто ее придушили. Корчится на стуле в страшных конвульсиях, клокочет, как вулкан, и вдруг взрывается, изрыгая фонтан дьявольского, непотребного хохота. И вот уже Брошкина давится смехом, зажав рот ладошкой; и Клавка ухает, как филин; и Ирму мучат какие-то спазмы; и Крошка ходит ходуном на своем высоком табурете…

— Нет, увольте меня! Я так больше не могу! — кричит Варька. — Увольте! Увольте!

Ну ее, разумеется, и уволили.

На прощание она опять клялась нам, что не совершала этого преступления, о чем весьма сожалеет, потому что завидует преступнику.

— Почему вдруг? — заинтересовалась Клавка-Танк.

— Да потому, что этот человек уже никогда не умрет от злобы в психушке, не скурвится, не надорвется. Потому что, когда ему будет плохо, он вспомнит свой подвиг и похохочет. А смех, как известно, лучшее лекарство от всех болезней.

— Ты так думаешь? — Клавка, опершись о швабру, озадаченно разглядывала Варьку.

На мгновение показалось, что именно Клавка совершила этот подвиг. Но может быть, она просто завидовала преступнику.

— А что теперь будет с нашими сувенирами? — робко поинтересовалась Крошка. — Неужели их поставят обратно в шкаф?

— Ой, не могу! — взвизгнула Варька и убежала хохотать в уборную.

— Но кто же это все-таки сделал? — задумчиво спросила Крошка.

— Дай бог, мы этого никогда не узнаем, — глубокомысленно заметила Клавка.

Мы пытались защищать Варьку. Даже по советским законам ее не имели права уволить за две недели до декретного отпуска. Но Варьке было все равно — она выходила замуж за своего таинственного безумца. Кроме того, ей было не привыкать — ее трудовая книжка и без того пестрела всякими экзотическими статьями и параграфами. Варька гордо заявила, что в знак солидарности с преступником запихает на прощание свою трудовую книжку в тот же помойный контейнер.

Говорили, что она родила мальчика и что теперь они втроем окопались там на даче, за колючей зеленой изгородью, через которую ничего нельзя разглядеть, кроме картофельного поля и дома с закрытыми ставнями и запущенным фасадом.

Еще поговаривали, что Варька бросила своего Горю и вместе с ребенком сбежала в Америку с одним диссидентом. Но недавно я ходила покупать шерсть и видела обоих на Кондратьевском рынке. Они выглядели великолепно. Молодые, сильные и спокойные, они торговали диковинными рыбками, и вокруг их аквариума стояла такая толпа детей, что просто было не пробиться. Торговля шла бойко, и Варька не заметила меня; а мне не захотелось ее окликать и напоминать тот тяжелый период ее жизни, который она, судя по ее виду, постаралась забыть.

Только Ирма по-прежнему сомневалась, что судьба Варьки с ее Георгием могла сложиться удачно, как не верила, что бывают волшебные дверцы в живой изгороди, через которые особые счастливцы могут попасть в прекрасный мир, схорониться от нашей жуткой реальности и зажить там другой, полноценной и счастливой жизнью.

Однажды подобное шальное счастье свалилось на голову ее знакомой актрисы. Эта красивая девица приехала из провинции по приглашению одного ведущего режиссера. В театре встретили ее враждебно. Квартиры не было, зарплата меньше ста рублей. За два года такой беспризорной жизни эта девица совсем измоталась, истаскалась, стала пить, и даже пошли слухи, что она малость подворовывает. Впрочем, подобные слухи могли пустить ее коллеги — с них станется.

И вот когда эта красавица уже была буквально на панели, ее подобрал и женился на ней один прекрасный молодой человек. Умный, добрый, талантливый, он привел ее в свою хорошую семью. Там нашу потаскушку пригрели, приласкали, одарили, — словом, все было как в сказке. Вот только она никак не могла поверить в свое счастье, не умещалась эта беспечная жизнь в ее сознании, все ей мерещились какие-то опасности, угрозы и интриги. В ожидании этих несчастий она совершенно извелась. Чтобы снять напряжение, пила втихаря, а чтобы подстраховаться, решила завести себе любовника.

На упреки Ирмы она отвечала истерикой.

— Он все равно меня когда-нибудь бросит, — рыдала она. — Зачем я ему такая никчемная? Полюбит другую и бросит.

— Что ты психуешь? — увещевала ее Ирма. — Он тебя любит, и это прекрасно. Радуйся своему счастью, всякое счастье на земле быстротечно.

— Нет, я так не могу! Не могу! Не могу! Уж лучше я сама его первая брошу, чем так вот сидеть и ждать в неопределенности. Я не переживу, если он меня бросит. Надо бросать первой. Потом родится ребенок, и будет еще хуже.

— Ребенок еще больше привяжет его к тебе.

— Нет, я так не могу. С ребенком будет еще тяжелее его бросить!

— Но зачем его бросать? Живи, пока живется.

Словом, все было как в немецкой сказке, когда глупая Эльза пошла в погреб за пивом и там проиграла в своем сознании всю свою будущую жизнь с ее бедами и несчастьями, а пиво тем временем вытекло на землю, за что ее жених отказался от такой дурехи. Да, все было бы смешно, если бы не так печально. Смятение актрисы перед несчастьем было поистине трагическим. Забеременев, она выскочила из окна восьмого этажа и разбилась.

Ирма считала, что именно такие женщины в старину считались порчеными. Порча заключается в том, что, сбившись однажды с пути истинного, женщина навсегда теряет веру в счастье. Счастье для нее губительно.

Впрочем, в отношении Варьки и ее суженого Ирма, может быть, не права. Все-таки они принадлежат совсем другому поколению…

Случайный контакт

Но однажды случилось невероятное.

Из Москвы с группой фээргешных немцев приехал приятель моего мужа, довольно известный поэт, и пригласил нас на вернисаж одного левого художника.

Это было в легендарные для нашего искусствоведения времена, когда невинные картинки нескольких отважных художников давили бульдозерами и поливали из брандспойтов.

Скандал с выставкой на пустыре получил мировую огласку. Мировое общественное мнение (кстати, что это такое?) было взволновано. Мировой общественности такого слышать не приходилось. Ее, видите ли, возмутило, что невинные картинки давят чуть ли не танками и заливают водой. Между тем в стране происходили вещи куда более дикие и чудовищные, которые, однако, никого не трогали и не возмущали.

Словом, мировая общественность нажала, наши деятели малость растерялись и спасовали, в результате чего состоялось сразу несколько художественных выставок формалистического направления, куда, разумеется, зрителю попасть было невозможно, потому что надо было стоять в очереди целый день.

Отбор произведений на эти выставки был весьма придирчивый и предвзятый, и многие жаждущие художники туда не попали. Раздосадованные таким небрежным отношением к их талантам, а пуще всего тем, что им не довелось участвовать в погроме на пустыре, не довелось отличиться и пострадать перед лицом мировой общественности и тем самым привлечь к себе ее заботливое участие, эти незадачливые художники решили устраивать себе нелегальные выставки на дому, что всегда весьма преследовалось и запрещалось.

Поначалу на подобную неслыханную дерзость в нашей строго курируемой определенными органами области искусства поглядывали весьма снисходительно — никого не убили и не посадили. То есть прецеденты, конечно, имелись: и убили, и посадили — но не всех.

Художник, к которому мы были приглашены на домашний вернисаж, кажется, принадлежал к ташистскому направлению в живописи. На красиво отработанном фоне он старался нарисовать как можно меньше деталей. К примеру, спиральку, звездочку, кружок или даже точку, — на каждом большом холсте по одному знаку. Выглядело это весьма профессионально и внушительно, но разглядывать там особенно было нечего, поэтому вся публика на подвальном вернисаже преимущественно баловалась чаем и развлекалась сплетнями.

Обстановка была крайне нервозная. Посетители, сбившись тревожными кучками по углам, заговорщически шушукались и подозрительно поглядывали друг на друга. Говорили, что во дворе дежурит милицейский патруль, что ожидается провокация. На лестнице действительно толкались подозрительные субъекты, распивали бормотуху из горла и цеплялись к посетителям выставки. Потом они окончательно надрались и рассосались, забыв под дверьми мастерской одного своего пьяного кореша. Тот сидел на холодных ступеньках и жалобно скулил от холода.

— Ребята, ребята! — плакал он. — Возьмите меня к себе, я свой, ребята! — приставал он к посетителям, когда они перешагивали через его тело. Над ним сжалились и взяли на кухню. От тепла его еще больше развезло, и он поведал публике свою горькую жизнь и заодно проболтался, что их с корешами подрядили у ларька по десятке на рыло, чтобы они сорвали выставку и поизгалялись над художничками.

Потом он заснул, а проснувшись, пытался учинить погром, разбил пару стаканов, обозвал всех контрой, за что был торжественно выдворен обратно на лестницу, где долго кричал и матерился. Потом его забрал дворник и сдал в милицию.

Хозяин мастерской, златокудрый красавец, тоже был пьян и нес околесицу про Бермудский треугольник, откуда он родом, и про тарелки, которые скоро заберут его домой. В пьяном виде было особенно заметно, какой это еще ребенок. Ребенку было страшно, неуютно и тревожно, и он плакал пьяными слезами и просил всех дам его усыновить или хотя бы взять к себе ночевать. Постепенно надрались еще несколько молодых гениев, и только тогда гости стали замечать, что в некоторых стаканах вместо чая находится портвейн.

Верховодила там шикарная стильная девица в темных очках. Еще на ней была черная блуза почти до колен, из-под которой едва выглядывали маленькие штанишки типа узких шорт, и завершали этот невероятный ансамбль черные сапоги выше колен. Держалось это диво крайне надменно и высокомерно. Молча разносило на подносе сомнительный чай и оживилось, только когда появились немцы. Она ловко отобрала у них объемистые пакеты с бутылками и прочей снедью и бойко залопотала что-то по-немецки.

— Немцы с пустыми руками не ходят, — комментировал сцену наш московский приятель. — У них после войны комплекс неполноценности, они теперь в мире самые щедрые.

Загадочная дива между тем приблизилась к нам с подносом граненых стаканов, в которых плескалась какая-то прозрачная жидкость.

— Джин, — сквозь зубы выдавила она.

Ее кукольное личико было так ярко разрисовано перламутровым западным макияжем, что черт было не разобрать.

— Валютная блядь, — со знанием дела шепнул мне на ухо наш москвич.

— Да брось ты, — усомнилась я. — Это же немка. Не видишь, как она с фрицами балакает.

— Ты что, — засмеялся москвич, — немок таких не бывает. — И он обратился к девице с каким-то вопросом. Та невозмутимо выслушала его и беспомощно развела руками, давая понять, что она ни слова не знает по-русски и ничего не понимает из того, что здесь происходит.

Кто она и откуда — никто не знал. Очевидно, молодые дарования подклеили ее где-то для шику и куражу.

Но меня мучили сомнения — с первого взгляда она показалась мне очень знакомой, и целый вечер я тщетно напрягала память, где я могла ее видеть или хотя бы кого она мне напоминает. Таинственная незнакомка не реагировала на мои настойчивые взгляды. Я терялась в догадках.

Ее выдало кольцо с изумрудами. Это было старинное золотое кольцо. С первого взгляда оно выглядело невзрачным и в глаза не бросалось. Можно было спокойно носить его на руке, не опасаясь грабителей. На самом деле ему не было цены, и в свое время я даже подумала, что кольцо это похоже, по сути дела, на свою невзрачную хозяйку. Словом, это была Ирма. Я перехватила ее ладонь и заглянула под очки. Она с досадой вырвала у меня руку, смутилась и поспешила удалиться. Но когда мы собрались уходить, она появилась в прихожей, уже одетая в длинный кожаный плащ, который на черном рынке стоил огромных денег. На голове у нее была черная мужская шляпа, которая окончательно делала ее неузнаваемой. Она молча взяла меня под руку и доверительно пожала.

Мы благополучно выбрались из подвала. Муж и его московский приятель заинтригованно поглядывали на таинственную незнакомку, но та всю дорогу молчала. И даже, когда я пригласила ее к нам домой, она согласилась молча, поблагодарив меня только кивком головы.

Дома мы сообразили выпивку и закусь. Москвич заторчал на Ирме, и та благосклонно принимала знаки его внимания. Она была мне очень благодарна за то, что я помогла ей вовремя смыться из этой сомнительной компании, сказала, что оказалась там случайно…

Выпивали.

— Господи, — возмущалась я, — кому мешают эти художники? Дети не воруют, не хулиганят, они при деле. Ну малюют свои не вполне понятные картинки. За что же их травить и преследовать? Бульдозеры и брандспойты вроде бы позади, но тут одного из них сослали на химию, другого побили, третьего посадили. Зачем, почему? Зачем создавать вокруг этого явления нездоровый шум и ажиотаж? Пусть себе тихо рисуют.

— Да! Да! — горячо подхватила Ирма. — В гитлеровской Германии тоже травили абстракционистов и тоже боролись с формализмом. У меня есть каталог с репродукциями фашистских выставок. Там точно такие же доярки и коровы, рабочие и пионеры, даже есть пограничник в белом тулупе, с автоматом наперевес. И манера исполнения точно как у Пластова или Дейнеки. И нашим оболтусам тоже все эти домашние выставки не сойдут с рук. Дай срок, им все припомнят и отыграются. Ты спрашиваешь — за что? За свободу. Им указали и показали, как надо рисовать, но они, видите ли, так не желают, сопротивляются, бунтуют. Это наивный и беспомощный, но бунт против узаконенных форм жизни и поведения. Им этого не простят. Не они первые, не они последние. Когда-то в России произошла революция. Она происходила в основном в душах и в сердцах людей, что особенно ярко выразилось как раз в живописи: Малевич, Кандинский, Шагал. Эти гениальные революционеры были разогнаны в первую очередь, еще до всеобщих посадок. Весь мир пользуется до сих пор их революционными открытиями, и только у нас они гниют в запасниках Русского музея, а экспозиции забиты самой реакционной живописью. Ну ладно, многие из формалистов эмигрировали, стали идеологическими врагами. Но где, например, Филонов? Он умер от голода в блокаду, все свои работы завещал государству. Недавно две из них впервые выставлялись. Я думала — навсегда, но их тут же сняли и убрали подальше. А ведь это — гений, не чета нашим мальчикам. О чем же после этого говорить?!

Ирма не сказала ничего особенного. Все это были общеизвестные факты. Ничего странного не было в ее речах, разве что тон — горечь, усталость и отвращение были несколько выше нормы. Она говорила, как всегда опустив глаза, ее глуховатый тихий голос волновал и настораживал, она говорила, а не трепалась на общие темы. Ее никто не перебивал, все слушали с непонятной тревогой. Все были заинтригованы, а больше всех, конечно, я сама. Вот тебе и тихая машинисточка! И откуда что берется, откуда этот шарм, значительность, откуда эти драгоценные шмотки и косметика? Тоже мне Золушка, живет себе двойной жизнью. Кто она такая, откуда, почему? Было бессмысленно и даже бестактно приставать к ней с вопросами, и в тот вечер я не узнала ничего нового.

Москвич пошел провожать Ирму и к нам больше не вернулся. Я же потом долго мучилась любопытством, не раз подсаживалась к Ирме в столовой, но она уходила от разговоров, проскакивала мимо меня и даже ни разу не подняла своих потусторонних глаз. Она явно давала понять — ей неприятно мое назойливое внимание и досадно, что ее засекли. Даже свое кольцо она уже больше не носила.

Примерно в то же время в городе было разгромлено где-то тридцать мастерских. Больше половины из них принадлежали вполне официальным и даже маститым художникам, но, несмотря на их жалобы, преступники не были пойманы, что само по себе свидетельствует о полной безнаказанности бандитов. А то, что в числе пострадавших оказались официальные художники, говорит о следующем: органы, которые санкционировали эти погромы, пользовались услугами настолько дремучих подонков, что они уже не могли отличить правую руку от левой, не говоря уже о тонкостях художественных течений.

А художник, которого мы тогда посещали, сгорел при таинственных обстоятельствах в собственной постели. Жена требовала расследования, но что тут может требовать жена, особенно не вполне лояльного художника?

Об этом последнем скандале мне сообщила Ирма на очередной нашей складчине накануне великих праздников. Ее бывший муж, оказывается, был художник.

Она по-прежнему вязала какую-то вещицу для своего ребенка, была тиха и невзрачна, от той шикарной, загадочной незнакомки, что повстречалась мне однажды на выставке, не осталось ничего, кроме очень дорогой шерстяной нити в ее проворных руках.

— Где же ваше кольцо? — поинтересовалась я.

— А где ваше? — уныло вздохнула она.

Я больше не носила своего обручального кольца, оно было в ломбарде. Мы с мужем успели разменять наш единый союз, заглотили отравленную наживку вседозволенности. Мы еще трепыхались, еще гордились и кичились своим падением. Наша боль, наши страдания казались нам формой жизни, на самом деле это была форма умирания. Лихие однодневки, мы горели ярким пламенем, еще не подозревая о собственной гибели.

Мы отрывали от себя лучшие куски и бросали в алчную пасть нашей гидры: талант, здоровье, любовь, честь и совесть — все было отдано ей на съедение. У нас ничего не оставалось. Мы тонули. О творчестве не могло быть и речи. Надо было спасаться поодиночке. Муж покинул меня и уехал на заработки в Москву.

— Как вы живете? — спросила я у Ирмы.

— Я работаю, — устало отвечала она. — А вы?

— Я тону, — сказала я. — Поклажа слишком тяжела для меня, нельзя так много на себя взваливать.

— Не только можно, но и нужно, — возразила Ирма. — Вы не умеете работать профессионально, вас этому не учили. У вас нет профессиональных навыков.

— Вы отделяете себя от нас. Почему? — спросила я.

— Меня научили работать, — отвечала она. — Меня спасает работа.

— Все мы обречены, — сказала я. — Только я погибну от безделья, а вы надорветесь. Вы не умеете халтурить, а всей работы вам не переделать. Чтобы тут выжить, надо не работать, а делать вид, что работаешь. Вы не умеете жить в этой клоаке. У нас восточная психика без восточной религии, темперамента и морали и западные запросы на ширпотреб. Мы полукровки. От Запада и от Востока мы взяли на вооружение только самое худшее. Лживость, лень, развратность Востока и вседозволенность, всеядность, потребительство и холод Запада.

Не знаю, что меня вдруг понесло, — может быть, от вина, а может быть, это была отповедь на те ее пророчества, которые, к сожалению, сбывались.

— Разумеется, вы правы, — покорно согласилась она. — Я стала уставать и понемногу учусь халтурить. Может быть, это начало конца.

Почему-то меня очень огорчил ее покорный тон, мне стало горько и страшно.

— Давайте выпьем, — предложила она.

Мы выпили не чокаясь.

— Что значит такая перемена? — спрашиваю я.

— Это значит, что приближается старость, — отвечает она.

— А мы никогда не попадем на праздник?

— Есть один африканский деликатес, — говорит Ирма. — Берется голодный живой удав и помещается в громадный котел с водой, под которым разводится костер. Пока вода закипает, удава кормят мясом всех сортов вперемешку с орехами, фруктами и овощами. Удав все это заглатывает, а вода тем временем закипает. В результате получается изысканное блюдо — фаршированный удав. Вы никогда не чувствовали себя таким удавом?

Служки культа

Но тут мирный ход нашей застольной беседы был нарушен вторжением новых гостей.

На пороге возникли две старые мымры — партийки-блокадницы: Машенька и Катенька. Пронюхали, значит, что у нас сабантуй намечается, и, как всегда, явились без приглашения, будто невзначай.

— Потянуло на огонек, не обессудьте, — в притворном замешательстве лепечут они, охорашиваясь.

— Незваный гость хуже татарина, — в сердцах выдает Клавка-Танк и грозит кулаком в адрес безропотной и бесполой старой девы Зоси, Катенькиной дочери, существа настолько затравленного, что ни одного шага и жеста она уже не может сделать без риска для собственного здоровья. Она то и дело садится мимо стула и падает буквально на каждом шагу, в результате постоянно сидит на бюллетене с переломанными конечностями.

Появление мамаши, а главное, Клавкина реплика приводят Зосю в такое смятение, что стул под ней зловеще трещит и она всей массой проваливается под стол. Соседи помогают ей подняться, остальные же почти не реагируют — все слишком привыкли к Зосиным падениям. И только Клавка в бешенстве восклицает: «Можно так затрахать человека, что он разучится даже ходить!» Упрек адресован Зосиной матушке, Катерине, но та пропускает его мимо ушей.

Под шумок партийные матроны скромно пристраиваются у краешка стола и почти сразу же из гостей случайных превращаются в почетных гостей, ведь они олицетворяют собой начальство — партийное руководство. И вот они уже восседают не сбоку припека, на краешке стола, а будто во главе его или даже в президиуме.

За них предлагается тост. Они милостиво улыбаются нам и с ханжеской терпимостью пригубляют напиток. Разумеется, они непьющие…

В паре они напоминают комические персонажи из русских народных сказок. Маша — большая, властная баба-командир, барыня-сударыня-дворянка, она настолько привыкла командовать, приказывать и поучать, что пристает даже к посторонним детям, которые играют во дворе. Останавливается, делает замечания и дает советы, как надо играть, — она все знает лучше всех, с ней лучше не спорить.

Катенька, наоборот, вылитая купчиха — круглая, мягкотелая, добродушная, с ласковой улыбочкой на устах и с бесконечными шуточками-прибауточками, которые сыплются из нее, когда Маши нет рядом.

Самое смешное, что все так и есть: Машенька происходит из обнищалых дворян. С детства она жила в людях, зарабатывала свой хлеб сиделкой, компаньонкой и гувернанткой — большей частью у богатых архангельских купцов. Ухаживала, например, за одной купчихой, которую муж из ревности облил кислотой, а когда та умерла, Машеньку щедро вознаградили. Может быть, именно тогда они познакомились и подружились, потому что, как ни странно, Катерина вышла из купеческой среды. Многие годы подруги тщательно скрывали эти криминальные факты своей биографии, но в последнее время малость оттаяли и позволяют себе роскошь проговариваться. К тому же с годами их фамильные черты проявлялись в их внешности с такой наглядной убедительностью…

Деспотичная самодурка Маша до войны была замужем за полковником, но при первом же подозрении на измену выставила чемоданы мужа за дверь. А тут как раз война подоспела. Муж ушел на фронт и не вернулся. И осталась наша Машенька вдовой-полковницей.

В лихие блокадные годы они рука об руку сражались на передовой идеологического фронта, за что были награждены множеством орденов и медалей. Но после «ленинградского дела» партийная карьера наших боевых подруг пошла на спад. Если не считать потерю работы, лимитов, пайков да надбавок, то особым репрессиям они не подвергались. Страху, конечно, натерпелись, но их не расстреляли, не посадили и не выгнали из партии. Со временем им удалось даже выбить себе персональную пенсию республиканского значения. И все. О них забыли. Тут уж властной самодурке Машеньке пришлось смирить свой гордый нрав и отказаться от былых замашек. Из барской квартиры она перебралась в коммуналку. Но духом не пала — принимала активное участие в общественной жизни своей жилконторы и впоследствии на добровольных началах снова просочилась в райком партии, где вновь обрела надежную платформу для своей склочной идеологической деятельности.

За неимением родных и близких, Маша на досуге третирует и тиранит Катерину. Изводит ее всякими капризами, придирками и поучениями. Что бы ни случилось — международный скандал или потеря носового платка, — во всем виновата Катерина. Та безропотно терпит, смиренно выслушивает нравоучения, но поступает всегда по-своему. Это тихое, непреклонное упрямство, как видно, и служит причиной их постоянных раздоров. Машенька то и дело взрывается и объявляет Катерине бойкот. Та не возражает — она сама рада отдохнуть от деспотичной подруги. У нее дочь — ей есть кого притеснять и тиранить.

Кругленькая и уютненькая Катенька, разумеется, любит покушать и поэтому увлекается кулинарией. Она часто угощает нас своими сдобными крендельками и ватрушками, которые почему-то всегда имеют привкус дуста. Многие всерьез опасаются, что Катенька задалась целью нас малость притравить, а поэтому подмешивает в тесто яд. Но самое странное, что даже конфеты из магазина, которыми она нас одаривает, имеют тот же специфический привкус.

А еще «колобок» Катенька любит петь. Она знает массу старинных песен, романсов и с удовольствием их исполняет, опять же когда Маши нет поблизости.

— «Вянет, пропадает красота моя, от лихого мужа увядаю я», — поет Катенька, лукаво заглядывая вам в лицо. Особенно она любит исполнять один романс, про особу, которая любила монаха «красивого». «Я любила его, так любила его, даже землю порой целовала», — распевает она с таинственным, заговорщическим видом.

Вся такая ласковая, опрятненькая, она никогда вам не нахамит, не крикнет, не обругает, но исподволь — намеками, с лукавым укором — она может добиться от вас куда большего, чем грубоватая Маша: легко всучит вам совершенно никчемный журнал или билет на завальную оперетту.

Своей вкрадчивой неумолимой настойчивостью она так затюкала свою престарелую дочь, что та превратилась почти в идиотку. На людях Катя буквально не спускает с дочери своего бдительного ока: то и дело поправляет ей прическу, одергивает юбку, контролирует каждый ее жест, слово, поступок.

Вот и теперь с порога она уже посылает Зосе какие-то сигналы, понятные разве одним глухонемым. Дочь в досаде хватается за рюмку. Катерина делает стойку, в ужасе закатывает глаза, мотает головой, умоляюще прижимает руки к своему животу. Можно подумать, что ее дочь собирается принять яд, в таком она отчаянии. И если, несмотря на ее яростное сопротивление, дочь все-таки выпивает злополучную рюмку, Катерина от гнева вся покрывается красными пятнами, дрожащими руками находит валидол и демонстративно принимает таблетку.

Зося — тихая, образованная дама, вовсе не алкоголичка, хотя вполне могла ею стать благодаря стараниям своей мамаши. Еще в студенческие годы Катерина расстроила ее роман с одним парнишкой из Грузии, которого Зося очень любила. Но старая блокадница не хотела лишаться своего безропотного чада: что-то там наплела, намудрила и для пущей убедительности пролежала с полгода в больнице. Зося выбрала мать и на всю жизнь осталась старой девой. Поговаривали, что она до сих пор переписывается с этим грузином и продолжает его любить. Грустная, апатичная, заторможенная старая дева. Навряд ли ее мать оценила эту жертву.

Машенька и Катенька — скромные рядовые труженицы и грозные беспощадные бойцы на дьявольском идеологическом фронте. Они не работают в нашей конторе, не состоят в штате, они — распространители. Катенька работает в «Союзпечати» и снабжает нас газетами, журналами, книгами, а Машенька служит в театральной кассе и занимается распространением театральных билетов. Они вместе вступили в партию в бог знает каком году, вместе строили социализм, вместе чуть не сели в тридцать седьмом, вместе выдержали блокаду и опять чуть не сели после нее. Обе персональные пенсионерки местного, республиканского значения, чем весьма гордятся, хотя на их пенсию в семьдесят рублей нельзя прокормить даже породистую собаку. Но собаке надо мясо, а наши святоши мяса не едят, оно им не по зубам и не по карману. За свою жизнь им случалось голодать и жить в такой нищете, что нынешние времена кажутся им почти коммунизмом. Они не бедствуют, у них есть все необходимое — много ли им надо. Они уже привыкли жить в коммунальном аду, у них там хорошенькие светелки, все в белых тряпочках. Старые колченогие тумбочки, столики, кроватки покрыты белыми ветхими салфеточками и тюлем, у каждой вещицы своя полочка, этажерочка — нищенский убогий уют. Запах тления заглушен дешевым одеколоном. Цветы на подоконнике. Старый холодильник у дверей тоже задрапирован ветхим тюлем. В недрах его в стерильной чистоте содержится их скудное пропитание — все самое необходимое, ничего лишнего: масло, сырок, колбаска, ветчинка тщательно завернуты в белую бумагу, перетянуты резинкой. На каждом пакетике надписано название содержимого: селедка, шпиг, творог и так далее. Холодильник они именуют «тещей». Впрочем, чтобы их побаловать, им иногда выдают с барского стола скромные пайки республиканского значения. На большие партийные праздники им выделяется немного колбаски твердого копчения, капля икорки, пара банок лосося в собственном соку, пачка индийского чая.

Разумеется, они не бедствуют, все не хуже, чем у людей, даже на дачу ухитряются выезжать, как приличные люди. Вот бы некоторых нытиков сюда, чтобы они подучились у этих бабушек, как надо благоденствовать на семьдесят рублей в месяц.

Под постоянной угрозой репрессий, арестов и даже расстрелов прошла их молодость. Она закалила их тело и душу, любо-мило-дорого на них поглядеть: обе плотные, бодрые, подтянутые, прически всегда в порядке, щечки и губки подмазаны, глазки блестят — ну прямо дамы из благотворительных буржуазных учреждений. Ни за что не подумаешь, что у них за плечами каторжная жизнь. Раньше они тщательно скрывали ее, в последнее же время позволяют себе роскошь проговариваться. В основном про блокаду и лишения.

Вот Машенька в очередной раз рассказывает, как их в блокаду чуть не съели.

Они были посланы на эвакопункты, которые размещались в бывших школах. Там были собраны беженцы из окрестных областей. Люди лежали вповалку на ледяном насте из нечистот, мертвые вперемешку с живыми, те и другие мало чем отличались между собой. Живые давно не двигались, ходили под себя и совсем ничего не соображали, их именовали «дистрофиками».

Нашим партийкам было поручено разобраться в обстановке, то есть отделить трупы и вывезти их, а полуживых вернуть к жизни, то есть поднять на ноги, заставить чистить помещение, а затем сводить в баню, чтобы потом отправить по Дороге жизни на Большую землю. Задача была не из легких, но они с честью выполнили все предписания партии.

В баню должны были идти ночью, но тут поступил сигнал, предупреждающий об опасности быть съеденными. И действительно, потом в одном из запертых банных шкафчиков были найдены человеческие кости — кого-то все-таки съели…

Который раз уже старые блокадницы рассказывают нам эту поучительную историю, и каждый раз они смеются. Смеются над ужасами судьбы, которая их почему-то пощадила. Беспомощный, кошмарный смех над чудовищным абсурдом собственной жизни — защитная реакция черного юмора.

А вот еще веселенькая история о том, как Машенька проспала бомбежку. На собственный день рождения она, видите ли, решила сделать себе подарок и приказала не будить себя ни при каких обстоятельствах. Впервые за долгое время она так крепко спала. Но когда поутру она открыла дверь своего кабинета в коридор, то очутилась на краю провала в три этажа. Оказывается, пока она спала, в учреждение угодила трехтонная бомба. Правда, она почему-то не разорвалась, иначе нашей соне вообще не суждено было проснуться на этом свете.

Маша кричала и звала на помощь, но никто не отзывался, потому что все, кто спустился в бомбоубежище, и Катерина в том числе, оказались заживо погребенными. К тому же бомба, засыпав все выходы, повисла как раз у них над головой, поэтому откапывать их было исключительно сложно, ведь бомба могла взорваться от каждого неосторожного движения. Так и просидели они там, под бомбой, наедине со смертью почти неделю, а когда их наконец вызволили, то многих пришлось прямиком отправлять в психушку.

И эта чудовищная история вызывает у боевых подруг приступ смеха. Смеются фантастические старушки над ужасами блокады, которую они вынесли и победили, смеются и стараются не вспоминать, как их потом «щедро» за все отблагодарили, — ведь почти все партийцы-блокадники были потом посажены, а их высокое руководство так и вовсе пошло под расстрел. Нет, над этим фактом они не смеются, они его постарались забыть. Эти старушки прекрасно знают, что можно, а чего нельзя вспоминать.

Но если человек начал говорить правду, он обязательно проговорится. Не надо было Катерине вспоминать, как в первую блокадную зиму, когда население гибло в основном от холода, партийное руководство запамятовало спустить в низы инструкцию, позволяющую жителям города жечь заборы да сараи. Дисциплина в городе была суровой, а робкое население не проявило инициативы, в результате чего заборы и сараи уцелели за счет многочисленных жертв. Интересно было бы подсчитать, во сколько человеческих жизней обошлась населению города преступная забывчивость их вождей. Но подобная статистика у них не практикуется. До сих пор неизвестно количество погибших в блокадные дни людей. Все конкретные цифры, факты, даты и многие имена у нас на всякий случай принято скрывать.

И напрасно задавать легендарным старушкам конкретные вопросы. В ответ получишь лекцию о международном положении, о трудовой дисциплине, о коварных вылазках врага, диверсиях, шпионаже, мародерстве…

Машенька упивается своим красноречием. Голос у нее зычный — мертвеца разбудит, ведь в прошлом она была штатным лектором-агитатором обкома партии. Так и шпарит как по писаному, с иезуитской ловкостью опытного оратора-пропагандиста обходя все острые углы, всегда увиливая от прямого ответа и оглушая вас фейерверком пустопорожней, низкопробной трепотни. Словарный запас их исключительно скуден и убог, но в самое примитивное слово или термин они ухитряются вкладывать порой такой зловещий смысл, что их оппоненту становится страшно. «Пресловутый» — их излюбленный эпитет. «Пресловутыми» были меньшевики, эсеры и троцкисты, а затем Зощенко, Ахматова и Шостакович; «пресловутыми» могли оказаться музыка, поэзия, архитектура, а также мода, танцы, прически. Если они что-либо хотят разоблачить и заклеймить, они всегда пользуются этим убийственным эпитетом. (Откроем словарь Ожегова: «Мировой кризис целиком опрокидывает пресловутую теорию „организованного капитализма“», — Киров. «Широко известное своими сомнительными отрицательными качествами пресловутое буржуазное процветание». Он же.)

А Машенька между тем делает беглый обзор мрачной и кровавой российской истории, смакует ужасы опричнины при Иване Грозном, анализирует суровые реформы Петра I и Кровавое воскресенье при Николае II. Оказывается, в России всегда было голодно, холодно и кровь лилась рекой. Начитавшись Пикуля, наша агитаторша как-то ловко увязывает грозную российскую историю с культовскими расстрелами, лагерями и репрессиями — все складывает, умножает, перетасовывает и приводит к общему доказательству собственной невиновности и неуязвимости. И как это они все так ловко передергивают!

Даже перед собственной совестью не сознаются в преступлениях. Исступленно, самозабвенно будут махать кулаками, защищая свое правое дело, свои лживые лозунги, свою грязную идеологию. Вопреки логике, вопреки здравому смыслу, вопреки любой шкале нравственности. В этом явлении уже есть что-то от сектантства с его слепым фанатизмом, тупым упрямством и мракобесием. Будто их организмы, как магнитные стрелки, подчиняются только одному магнитному полю. Партия велит идти направо — идут, даже если на пути пропасть. Нет такого безумства и такой подлости, которых они не совершили по приказу своей партии. Велят — будут сеять кок-сагыз на болоте и кукурузу на вечной мерзлоте, уничтожать культуру, взрывать церкви, отменять целые отрасли науки — те же биологию и кибернетику. Будут гореть и чадить в своем мракобесии, пока не изведут в стране все живое и сами не загнутся от копоти и вони.

Задорными, бойкими девчатами вступили они в ряды своей партии. Их молодой энтузиазм поднимал усталых людей в атаку на разруху, голод и врага; кричали с трибун зажигательные лозунги. И люди верили им и шли за ними, не замечая, что идут не в ту сторону. Заново переделывали мир, кроили и перекраивали, черт знает по какому образу и подобию, ведь кроме своих зажигательных лозунгов и молодого энтузиазма они ничего за душой не имели. Темные и невежественные, наделенные громадной властью и неограниченными полномочиями, свято уверовавшие в свое высокое предназначение, они беззастенчиво совали нос в любые сферы знаний, руководили, отпускали резолюции, директивы и в рекордно короткие сроки разваливали и растлевали все на пути своего триумфального шествия.

— Имеющиеся ошибки мы будем искоренять самым беспощадным образом, — торжественно и грозно возвещает Маша и садится в полной тишине. Все молчат, все поняли этот зловещий намек, никто не возражает. Как провинившиеся дети, мы притихли — осознаем свои ошибки. Тревожная, напряженная тишина висит над столом.

«Имеющиеся ошибки». Вслушайтесь, вдумайтесь, вживитесь в это невинное слово «имеющиеся». Они никогда не скажут просто и смиренно: наши ошибки, потому что никаких своих ошибок они никогда не признавали и признавать не намерены. Они — праведники без страха и упрека, а ошибки — это происки их врагов, вредителей, с которыми они борются и будут бороться самым беспощадным образом.

Вслушайтесь в интонацию, с какой произносится это слово — «имеющиеся». Сколько в нем принципиально партийной непримиримости, как сурово и жестоко поджимают они губы, прежде чем такое произнести, какое делают скорбно-беспощадное лицо. Ну просто как перед расстрелом за праведное дело! Всем своим видом они подчеркивают свое партийное отношение к этим ошибкам, которые портят картину общего благоденствия, оскверняют чистоту идей. Их партийная совесть не позволяет им умалчивать, что такие ошибки имеются, не позволяет им закрывать глаза на такой вопиющий факт. Да, они честно и прямо признают, что ошибки у нас еще имеются, но — «мы будем их сурово искоренять».

— А почему до сих пор не искоренили? — Настырная Варька опять лезет с неуместными вопросами, но на нее шикают — никому не хочется продолжать эту опасную склоку. Лучше не касаться некоторых вопросов. Только праздник испортишь.

И по сей день не такие уж они безобидные, эти старые мымры. Это они сидят внештатными и даже бесплатными инструкторами в исполкомах и райкомах партии, мучат своим бдительным контролем всевозможные предприятия, разбирают доносы, анонимки и кляузы, проверяют, мешают совслужащим спокойно работать. Они организуют гнусные кампании по борьбе с молодежью, чтобы та, не дай бог, не возомнила себя свободной — не носила длинных волос и нестандартных брюк. Они дают рекомендации для вступления в ряды КПСС, а потом на собраниях разбирают очередную жертву по косточкам, выявляя ее истинное лицо. Они изводят людей перед поездкой за рубеж всякими каверзными, изощренными вопросами. Лютуют, издеваются над людьми во имя высоких идей.

Недавно одна моя знакомая собиралась поехать на отдых в Болгарию, так ее так замордовали, что она на собеседовании в райкоме партии забыла даже год рождения собственной дочери. Да и кто из нормальных людей может без запинки ответить на вопросы типа: в чем заключается доктрина Картера, когда были приняты и смысл всех наших конституций, что сказал Л. И. Брежнев на пятом пленуме ЦК КПСС, какие страны входят в НАТО, в СЭВ? И так далее.

Да и где их только нет, этих добровольных склочниц-партиек. Ни малейшего порядка они нигде не навели и навести не могут. Везде они сеют только смуту, хаос, нервотрепку и бестолочь. И все это на добровольных началах, на чистом энтузиазме.

За преданность правому делу им, разумеется, кое-что перепадает с барского стола, но по мелочам, ведь они мелкие шавки — много ли им надо. А за их многочисленные ордена и медали им и вовсе ничего не платили. Здесь щедро раздают бесплатные знаки отличия, которые уже настолько себя дискредитировали, что их осмеливаются носить на груди только выжившие из ума маразматики да отпетые алкоголики. Наши боевые старушки не надевают их даже по большим праздникам.

К персональным пенсиям им еще положены кое-какие льготы: бесплатный проезд в городском транспорте, пятьдесят процентов скидки на квартплату, которая и так им ничего не стоит, потому что квартиры у них нет, еще — бесплатная, один раз в год, путевка в дом отдыха или санаторий, достать которую весьма сложно, кроме того, одноразовый проездной билет в любую точку Советского Союза, которым тоже не очень-то можно воспользоваться при их многочисленных болезнях. Здоровье свое они порядком поистратили — держатся на одном своем партийном энтузиазме. Старые, нищие развалины, они заглушают свою немощь и склероз привычными лозунгами — привычно воюют, привычно склочничают, привычно доносят на соседей, по привычке, во имя общего дела, мешают людям жить. Что же это за дело такое, которое так искалечило жизнь всей страны?

— Все, баста! — кричит Клавка-Танк. — Заседание окончено! Прошу всех танцевать! — И она первая выскакивает на середину комнаты и пускается в пляс под странную песенку, которую она трубит зычно, как паровоз:

Мы жили в деревне, метелки вязали,
метелки вязали, метелки вязали.
Метелки вязали, в Москву отправляли,
в Москву, в Москву, в Москву отправляли.
В Москву отправляли и там продавали,
и там продавали, и там продавали.
И там продавали, деньгу зашибали,
деньгу зашибали, деньгу зашибали.
Деньгу зашибали и все пропивали,
деньгу зашибали и все пропивали.
И все, и все, и все пропивали,
и все, и все пропивали, и все пропивали,
И все пропивали — в деревню езжали,
в деревню езжали — метелки вязали…

Клавка усердно топочет перед каждым из нас, зазывая к танцу. Все хохочут и отмахиваются от нее. Потом вскакивает Варька-Бандитка и под ту же мелодию пытается исполнять нам рок-н-ролл.

Недурно получается. К ним присоединяется еще несколько баб, и вот уже — дым коромыслом: в центре комнаты Варька корчится в судорогах современного танца, а вокруг русским хороводом приплясывают остальные. Все хором горланят дикий Клавкин напев. Зрелище что надо!

Машенька в ужасе закатывает глаза и пытается удержать Катерину, которой тоже охота поплясать.

Но тут приходит снизу хмурый вахтер, которого с ходу ублажают стаканчиком водки, и он на глазах добреет и даже пытается заигрывать с Клавкой, а та с комической застенчивостью отбивается от ухажера, кокетливо закатывает глаза, а потом вдруг хватает его в охапку и, стиснув в железных объятиях, торжественно выносит за дверь под громовые раскаты хохота.

Когда она возвращается, ее встречают аплодисментами. Она раскланивается.

— «Все! Хорошенького понемножку», — сказала бабушка, вылезая из-под трамвая! — Клавка в изнеможении плюхается на стул и тянется за бутылкой. Произносится тост в ее честь, и все с удовольствием выпивают, закусывают и расслабляются.

Но не успели отдышаться, как наши неугомонные пропагандисты снова подкинули нам тему для обсуждения, которая только что дебатировалась на сессии Верховного Совета.

Слушаем и ушам своим не верим. Это же надо такое придумать! В то время, когда вся страна почти голодает, а большинство населения отродясь не видело на прилавках магазинов мяса, колбасы и прочих продуктов питания, эти полудурки всерьез обсуждают проблему помощи иностранным специалистам, которые, видите ли, потеряв работу, повсеместно кончают с собой. Зачитывается даже письмо одной сиротки, которая только что потеряла своего папочку. Любят они впутывать в свои сомнительные махинации детишек.

Было время, когда молодежные журналы были набиты доносами детей на своих родителей. Но они не помнят таких времен, они ничего не помнят, память их удивительно услужлива и однобока.

— Наша общественность горячо сочувствует несчастным безработным. Пусть приезжают к нам — работы у нас найдется на всех! Везде, куда ни сунься, нужны рабочие руки. Пусть приезжают, милости просим, добро пожаловать, — вещают старые партийки. Они дрожат от праведного гнева, заходятся от собственного великодушия, протестуют, требуют, негодуют по подсказке Верховного Совета. Они начисто забывают, что наши родимые специалисты привыкли работать почти бесплатно, а на столе, за которым мы нынче празднуем свой очередной юбилей, все продукты питания вывезены из вражеского лагеря: хлеб из Канады, масло, сыр, мясо аж из Новой Зеландии, яички и куры из соседних государств — Венгрии, Финляндии, Голландии и так далее… Негодуют праведные патриотки, готовы помогать кому угодно, только не себе. Мутная волна вдохновения подхватила их и несет опять невесть куда. На них со всех сторон сыплются провокационные вопросы: «Где будете размещать иностранных специалистов? Чем кормить? Они, наверное, привыкли иметь помимо квартиры да машины еще виллу на море и яхту. Да и травятся, поди, только потому, что временно вынуждены отказаться от прислуги или от матросов на яхте? А что они будут есть в городах второй и третьей категории — Новосибирске, Новокузнецке, Новочеркасске, Челябинске, Воронеже, Пскове, Новгороде, Мурманске? А не послать ли этих безработных психопатов прямиком в Сибирь, на Колыму, в Магадан, на Соловки, чтобы они там раз и навсегда избавились от своих депрессий».

Крик, гам, хохот — ничего уже не слышно, ничего не разберешь, — каждый кричит свое и не слышит соседа, у всех наболело, все хотят что-то высказать, все ищут правды.

— Да что они нас, за идиотов считают, что ли?

— Выпьем, выпьем за нашу сиротскую долю! — кричит Клавка.

Все дружно выпивают.

— «Гвозди бы делать из этих людей. В мире бы не было крепче гвоздей», — декламирует Ирма.

Партийная клуша

Этой осенью Ирма внезапно вступила в конфликт с нашим коллективом. Это же надо, сидеть столько лет тише воды, ниже травы и в одночасье перессориться сразу со всеми!

У Ирмы при всех ее добродетелях были крупные недостатки: она была горда и упряма. Положим, гордость, за отсутствием религии и особенно ориентируясь по нашей шкале духовных ценностей, уже к порокам относить не приходится. Но вот упряма Ирма была чудовищно, а это качество даже у нас к добродетелям никак не отнесешь, потому что никому от него не может быть никакой пользы. Скажете, что из гордости ничего хорошего не проистекает? Но нет, гордость порождает чувство собственного достоинства, честность и независимость суждений, смелость и решительность, да и много еще хороших качеств происходят из гордости. Правда, качества эти в нашем мире не особенно приветствуются, и все-таки гордый человек может уважать себя, и окружающие его невольно уважают. А вот упрямство всегда вредно и самому человеку, и его окружению. И хоть принадлежат они к одному виду пороков, все-таки упрямство — как бы дикий, сорняковый вид той же, впоследствии культивированной, гордости. Упрямство порождает в человеке спесь, непримиримость, тупость и жестокость. Упрямство — тупая разновидность гордости.

К сожалению, Ирма была подчас упряма как осел.

И как обычно бывает, обе стороны были не правы. Просто маленькое, частное упрямство Ирмы вступило в поединок с крупнокалиберным упрямством начальницы, которое у нас принято обозначать партийной принципиальностью. Короче говоря, нашла коса на камень.

Наша начальница Евгения Федоровна в целом была неплохой бабой. Сильная, здоровая, разумная и в общем-то справедливая, она редко с кем вступала в конфликты. От природы — хозяйка и мать, спокойная, домовитая тетка-клуша. Стоило поглядеть, какие завтраки она с собой приносила, завернутые в холщовые салфеточки; с каким аппетитом поглощала пирожки и пончики собственного изготовления, кулебяки, блинчики, ватрушки, запивая чайком из термоса! Однажды мне довелось попробовать эту кулебяку с чайком, и у меня от зависти заныло сердце. Конечно, я могла при желании сварганить нечто подобное, но это было бы только подобие по сравнению с ее подлинниками.

И вот черт попутал такую отличную кухарку выбиться в начальницы. Нелегко ей было управлять нашим вздорным коллективом: и дисциплину поддерживать, и продукцию гнать, и к тому же соблюдать субординацию. Порой можно было заметить, что ее так и подмывает влезть в какую-нибудь бабскую склоку или просто поболтать на извечные бабские темы, но приходилось сдерживаться, напускать на себя важность, делать замечания. В результате она начала сдавать, нервничать, придираться по мелочам, стала мнительной и подозрительной.

Родом она была из Кобоны, что на Ладоге. Во время блокады через село проходила Дорога жизни. Население села Кобона, основанного еще Петром I, в основном промышляло рыбной ловлей. Там жил сильный, смелый и решительный народ. До войны село было крупное, богатое, с большой каменной церковью и хорошей школой. Церковь разрушили, хотя во время блокады она уцелела, там скрывали раненых и беженцев. Школу закрыли ввиду отсутствия детей. Население разбежалось и спилось. Село захирело.

У нашей Евгении в Кобоне сохранился небольшой домик, и однажды она возила нас туда за грибами. Мне очень понравилось это село, пересеченное во всех направлениях многочисленными петровскими каналами, но еще больше мне понравилась там сама Евгения. Кобона была ее родиной, отчим домом. Вырвавшись из города, из своего канцелярско-партийного плена, наша начальница расцвела и преобразилась. Господи, с каким удовольствием она хозяйничала в своей избушке, с каким аппетитом варила обед и угощала всех нас. Как она знала и чуяла лес, каждую его кочку! Она не искала грибы, ей не надо было искать — она точно знала, где они должны расти, и они там действительно росли! Какой ухой она нас угощала! Но главное, как сама радовалась всему этому. Она была такая счастливая, что невольно делалось понятно, как же ей неуютно и скучно в городе.

Но сама Евгения не разделяла этого моего сожаления, она была убеждена, что сделала блестящую карьеру, многого в жизни добилась и преуспела. Она искренне гордилась своей жизнью и ни о чем не жалела. И может быть, именно за это неосознанное предательство своей родины жизнь ее потом сурово наказала.

Не исключено, что Евгения порой сожалела о покинутой деревне, только не хотела в этом признаваться, особенно своим подчиненным. Тем более что сделала она это не по доброй воле, а так уж сложилась ее судьба. Ведь человек судьбу не выбирает, особенно при социализме, особенно во время войны.

Девчушкой шестнадцати лет наша Женечка стояла на льду Ладожского озера: в руке у нее был флажок, которым она направляла машины с дистрофиками из блокадного Ленинграда и обратно — с продуктами для голодающих. Одинокая фигурка в ледяной пустыне, она служила живой вехой на опасной дороге и отличной мишенью для вражеских снайперов и самолетов.

Спасая детей и старух из полузатонувшей трехтонки, Женя сама провалилась под лед и чуть не замерзла. Знакомый шофер подобрал ее, взял к себе в кабину. Но машина шла в Ленинград, и таким образом Женя оказалась в военном госпитале, где ее с трудом отходили.

После выздоровления Женя была так слаба, что не могла добраться до Кобоны и временно поселилась у своей дальней родственницы. Старуха скоро умерла, и Женя осталась одна в большой нетопленой квартире. Она совсем пала духом и опять же чуть не умерла с голоду. Потом, до конца войны, девушка работала в типографии и жила в общежитии. Там она стала секретарем комсомольской организации, с чего и началась ее партийная карьера.

Эта суровая школа войны, голода и опасностей научила нашу Евгению любить и ценить жизнь. И впоследствии она часто удивляла молодых своей энергией и жизнелюбием. Я долго считала, что Евгению закалила война. На самом деле война просто произвела естественный отбор: сильнейшие выжили, а слабые погибли. Евгения от природы была сильным, цельным и мужественным человеком. Война, лишения и смерть научили сильных любить и ценить любые формы жизни, а далеко не все ее формы достойны любви.

После войны, когда парней ее возраста осталось маловато, Евгения удачно вышла замуж за еврея. Нет, сначала она родила неизвестно от кого мальчика, а потом вышла замуж за еврея и, в благодарность за то, что он взял ее с ребенком, была предана ему всю жизнь.

Этот муж тоже был хорошим человеком. Он работал на крупном заводе начальником цеха. Рабочие его уважали и даже любили. Он с самого начала усыновил ребенка Евгении, что потом дорого обошлось этому мальчику, потому что когда тот надумал поступать в университет, евреев туда уже не брали. Но вернемся к нашему конфликту.

Итак, начальница Евгения Федоровна многие годы отлично руководила нашим склочным коллективом. Но у нее был один крупный комплекс: она не имела высшего образования, то есть диплома, и поэтому весьма подозрительно относилась к проявлениям чужой воли, независимости и даже порой могла углядеть своеволие там, где его вовсе не было. Она легко прощала подчиненным более крупные недостатки и порой покрывала наших баб с их прогулами, опозданиями, пьянками только потому, что они были ей понятны.

Другое дело — Ирма. Машинистка сразу насторожила нашу Евгешу какой-то своей отрешенностью, независимостью и неуязвимостью. Ирма молча, с непроницаемым видом выслушивала все руководящие указания начальства, но делала всегда по-своему. Делала, конечно, неплохо, с этим трудно было не согласиться, но сам почерк ее безупречной работы почему-то настораживал Евгению. За свою долгую службу ей не приходилось встречать таких безотказных работниц, и где-то подспудно она понимала, что их просто не может быть в нашей системе производства. Машинистка не давала Евгении покоя. Кто она такая, откуда взялась и что собой представляет? Ознакомившись с анкетными данными, она узнала кое-какие факты биографии Ирмы, которые еще больше ее насторожили. Что-то тут было не так, начальница чувствовала это всем своим классовым чутьем. Она привыкла доверять этому чутью, которое ее обычно не подводило. Недаром она была выдвинута и посажена в начальственное кресло, недаром столько лет прочно сидела на своем месте. Собственно говоря, для того и была выдвинута, чтобы бдительно следить за идеологическим обликом подчиненных и своевременно выявлять всякие чуждые элементы и настроения.

У нашей партийной тетки не было диплома и не было профессии, у нее ничего не было, кроме партбилета. Не лишенная здравого смысла, она, наверное, и сама подозревала, что не вправе командовать людьми более образованными. Впрочем, люди, наделенные властью, редко сомневаются в ее законности; наше партийное руководство так свято почитало свою власть, будто она им дана не иначе как от Бога.

В понятие власти я вкладываю не только неограниченные права и привилегии, но и столь же великую ответственность за подчиненных. Я имею в виду разумную власть, где права оправданы превосходством и обязанностями; власть высокосознательную, обремененную неустанными заботами о благе и пользе подчиненных, власть гуманную, принципиальную и справедливую. Власть, о которой один мудрец сказал: «Тот, кто знает, как тяжел царский скипетр, не стал бы его поднимать, когда бы нашел его валяющимся на земле» (Плутарх).

Человек, не по праву захвативший власть, всегда ослеплен ею, и вместо того, чтобы использовать ее в разумных целях и заботиться о подчиненных, он занят только тем, что без конца выверяет ее возможности и размеры. Человек ограниченный, мелкий и злой не в состоянии позаботиться о нуждах подчиненных не только в силу своих пороков, но и потому, что он не ведает этих нужд. Он получил власть даром, не дорос и недостоин ее. Подчиненным, которые находятся на более высокой ступени развития, такая власть поистине оскорбительна. Она изматывает, растлевает, опустошает их души, убивает самосознание и, доведя до отчаяния, в конце концов направляет все их полезные душевные силы к одной узкоограниченной цели — избавиться, освободиться и свергнуть тирана. И льется кровь, которой этот тиран поистине недостоин.

Короче говоря, наша Евгения прекрасно отдавала себе отчет, что тихая машинистка стоит пяти бойких бездельниц. К тому же она чуяла, что этот твердый орешек ей не по зубам, чуяла, но не могла не придираться по мелочам.

Долгое время Ирма безропотно сносила все эти придирки и замечания, но однажды вдруг приняла вызов и оказала сопротивление. Так началась эта напряженная баталия, которую мы наблюдали в течение нескольких месяцев.

В тот день Евгения была не в духе (кажется, ее сын провалил какие-то экзамены) и сделала Ирме замечание в довольно резкой форме. Конечно, она с таким же успехом могла сделать замечание кому угодно. Но остальных наших баб лучше не трогать, они такие склочные и горластые, что к ним придираться — себе дороже выйдет. Вот и подвернулась Ирма, этакая достойная жертва, — такие всегда попадаются под горячую руку. Повторяю, начальница ценила производственные навыки Ирмы и разрешала ей халтурить в обеденный перерыв и даже в свободное рабочее время. Она благоразумно закрывала на это глаза. Но в тот день, будучи не в духе, сделала Ирме резкое замечание.

После обеденного перерыва прошло пятнадцать минут, но Ирма, видимо, не успела за обед допечатать левую работу. Начальница усекла, что Ирма гонит халтуру. В принципе это было грубое нарушение рабочей дисциплины, но Ирма могла себе такое позволить. Евгения же взъелась и учинила Ирме сцену перед всем коллективом.

Каково же было ее удивление, когда Ирма и на другой день прихватила пятнадцать минут рабочего времени для своей халтуры. Начальница накричала на Ирму и на летучке устроила ей серьезную проработку.

И тогда Ирма перестала пользоваться рабочим временем для личных нужд, зато начала вязать. То есть каждый раз, когда наши курильщицы выходили в коридор, Ирма доставала спицы и вязала. Начальнице она спокойно объяснила, что курить, к сожалению, не может, но при ее напряженной работе ей тоже необходима передышка, поэтому она имеет полное право, пока остальные курят, немного повязать. Все это она объяснила начальнице ровным, смиренным тоном, не поднимая глаз от вязанья, а начальницу от такой наглости чуть не хватил удар. Она побурела и лишилась дара речи.

Конечно, и самой Ирме было стыдно и досадно, что ее застукали на месте преступления. По ее словам, она только что вступила на этот скользкий путь халтуры и еще не заматерела во грехе. Совесть ее еще была уязвима. Именно поэтому она, наверное, так взъерепенилась.

Все мы следили за стычкой затаив дыхание. Бедная Евгения совсем растерялась. Она даже не имела права жаловаться и возмущаться открыто, потому что такое дерзкое неповиновение начисто зачеркивало ее власть над подчиненными. Признать столь вопиющий факт было все равно что расписаться в собственной беспомощности и несостоятельности.

Шли дни, Ирма преспокойно вязала в рабочее время, а бедная Евгения с горя взяла бюллетень и недели на две исчезла из виду. Поговаривали, что у нее предынфарктное состояние и она собирается подать заявление об уходе. Многие сослуживцы жалели ее: все-таки она была им ближе и понятнее, чем Ирма с ее тихим упрямством.

В конце концов дело дошло до большого начальства, и обеих вызвали на ковер. Что там произошло, мы так и не узнали. Ирма по-прежнему молчала, начальница же вернулась с заплаканными глазами и с тех пор перестала обращать на Ирму внимание.

Как я узнала позднее, благодаря этому инциденту Ирме пришлось подать документы на допуск, то есть на право работать в секретном отделе, что было ей крайне нежелательно, потому что она собиралась поехать по приглашению в Германию, а засекреченных людей за рубеж не выпускают. Но на Ирму нажали, и она подала заявление, надеясь втайне, что не пройдет засекречивание, потому что была в оккупации и в плену.

Но скандал на этом не заглох. Наша общественность в лице Клавки и ей подобных была возмущена тихим нахальством машинистки. Ее железное сопротивление властям сбивало с толку и обескураживало. Да кто она такая и как смеет?! Рушились все их представления о служебной субординации, порядках и устоях, уже мерещились анархия, произвол и контра. Нет, во что бы то ни стало машинистку надо было поставить на место. И тут они с возмущением вспомнили, что Ирма никогда не посещала политучебу, политинформации, летучки, митинги в защиту и прочие общественно-политические мероприятия, которыми принято морочить нам голову после рабочего дня. Она не отпрашивалась, не оправдывалась, она откровенно игнорировала все мероприятия подобного рода и просто смывалась. Конечно, такое поведение бесило и начальство, и подчиненных. Ирме не раз приходилось писать объяснительные записки. Она всегда мотивировала свой побег фактом, что она мать-одиночка и спешит к сыну. Подобная мотивировка была не вполне убедительна не только для начальства, но и для наших баб, которых дома ждали те же самые дети и заботы, а вот они вынуждены маяться на этих дурацких собраниях. Естественно, бабы злились.

Кроме того, Ирма никогда не брала на себя никаких общественных нагрузок, что тоже раздражало нашу общественность.

— Мы тут, как дураки, уродуемся, — возмущались сотрудники, — а она знай себе похиляла!

И вот однажды перед очередной политинформацией наша воинственная Клавка встала в дверях и загородила их своей железобетонной конструкцией. Дело пахло скандалом, и зрители следили затаив дыхание. Ирма, ничего не подозревая, направилась к дверям. По дороге заглянула в зеркало возле раздевалки, поправила шапочку, надела перчатки и, сделав несколько шагов, натолкнулась на препятствие. И тут случилось непредвиденное. Ирма подошла вплотную, подняла свою тонкую руку и отстранила Клавку с дороги, точно та была нежной веточкой, которая могла задеть ее по лицу.

Ирма ушла, а Клавка осталась стоять возле дверей, точно пугало огородное — такое у нее было выражение лица.

Мы изумленно разглядывали эту нелепую фигуру. Кто-то фыркнул. Клавка зачем-то достала пудреницу и стала разглядывать собственное отражение, тут уже многие расхохотались. Брошкина не выдержала, подлетела к ней и выхватила пудреницу.

— Ну, что такое? — спросила она Клавку. — Что случилось, почему ты ее пропустила?

— Глаза, — хмуро отозвалась Клавка. — Она так на меня поглядела… Она могла меня раздавить.

— Ну это ты брось, чтобы такая мышь раздавила такое сооружение, — не поверила Брошкина.

— Сооружение! — обиделась Клавка. — Сама ты сооружение. Глаза у нее змеиные. Может быть, она гипнотизер… Я и подумать ничего не успела… Нет, с такими лучше не связываться. Может, она припадочная или того хуже…

Клавка села на стул и долго занималась марафетом: красила ресницы, мазала губы, хмурилась и пыхтела, точно борясь с собственным отражением. Почему-то на этот раз оно ее особенно не устраивало.

Мне уже довелось заглянуть в эти суровые, неподвижные и глубокие, как омут, глаза, и я поняла смятение Клавки. Ирма недаром старалась их не поднимать, а если поднимала, то глядела вскользь, украдкой, из-под ресниц. Многие полагали, что она косоглазая, другие утверждали, что у нее разный цвет глаз. Ничего подобного, глаза были одинаковые и довольно красивые, но какие-то опасные. Они напоминали глаза затравленного зверя, который в припадке отчаяния может вцепиться вам в глотку. На таком невзрачном лице они выглядели просто зловеще.

Разъяренные бабы приняли решение бойкотировать Ирму, не разговаривать с ней (будто она с ними когда-либо разговаривала) и не приглашать на наши праздники. Может быть, Ирма не заметила бойкота или ей доставляло определенное удовольствие дразнить наших дур, но на очередном сабантуе она как ни в чем не бывало сидела на своем месте на дальнем кончике стола, сидела и спокойно вязала под разъяренными взглядами своих противниц. И те ничего не могли с ней поделать. Похоже, они начинали ее побаиваться.

Меня лично забавляло наблюдать эту тихую войну. Ирма была неуязвима для них и недосягаема. Она тихо ускользала из их неуклюжих лап и продолжала жить и поступать по-своему. Ослепленному гневом сознанию это тихое сопротивление казалось почти зловещим.

— С ней лучше не связываться, у нее дурной глаз, — говорили те, кому довелось заглянуть в Ирмины глаза.

И разом вспыхнула и распустилась пышным цветом эпидемия черной магии, которая время от времени посещает наш бредовый коллектив.

— Род лукавый и прелюбодейный знамение ищет, но знамение не дается ему, — говорила Ирма.

Да почти все наши дамы верили в черные силы, в дурной глаз, в порчу, в колдунов и знахарей. Более образованные называли эти явления парапсихологией. Все дружно обвинили Ирму в связи с потусторонними силами, а Брошкина, которую однажды Ирма случайно удостоила взглядом по причине лилового парика, тут же заявила, что ее сглазили, и, борясь с порчей, надыбала где-то старичка-знахаря, который запретил ей носить драгоценности, прописал сыроедение и холодный душ. Драгоценностей у Брошкиной, к счастью, никогда не было, как не было и душа в их злачном доме, пришлось ограничиться сыроедением. Целыми днями она смачно жевала сырые овощи, гречу, овес и уверяла всех, что чувствует себя прекрасно. Но потом внезапно запила, и все лечение пошло насмарку.

Потом еще несколько дурех стали жевать сырой овес и гречу, из чего можно было сделать вывод, что они тоже обращались к старику. Потом все сразу вдруг увлеклись сосанием постного масла, которое якобы помогает от всех болезней. Этим постным маслом увлекалась тогда вся страна и сосала его до тех пор, пока по радио не запретили это делать. Почему запретили столь категорически, тоже не вполне понятно.

Потом все стали глотать холодную воду из-под крана маленькими глотками, потом еще были аутотренинг, йога, иглоукалывание, телепатия, парапсихология, общение с душами умерших, которое неожиданно завершилось поголовным увлечением мочой.

Господи, чем только не увлекались эти безбожники, на какие только темные силы не уповали в своем отчаянии! Но никогда, даже случайно, не поминалось имя Божие. Будто бы они поклялись общаться только с черными силами. А может быть, здесь и вправду давно воцарился антихрист? Вполне может быть…

Разумеется, все мы тут больны и поэтому помешаны на здоровье. Мы обречены и поэтому стараемся выжить любой ценой. Мы безумны и поэтому особенно яростно требуем нормальности друг от друга. Манера держаться, тон, повадки и мнения каждого назидательны и поучительны. Больные, затравленные люди учат всех вокруг нормам и правилам жизни, полагая за эталон собственную персону. Они учат ближнего есть, спать, ходить, мыться, сморкаться. Каждый убежден, что делает это лучше всех, и навязывает окружающим свои рецепты выживания. Эти постоянные придирки и нравоучения порождают массу недоразумений, конфликтов и вражды. Поэтому взаимоотношения в наших коллективах крайне напряженные и запутанные.

Но вернемся на землю и поедем дальше. (Развалится когда-нибудь моя шаткая колымага, развалится от перегрузок. Не вывезти ей всю эту бредовую информацию на свет и суд Божий. Ох, не вывезти!)

Добралась-таки жизнь и до нашей твердолобой партийной тетки, еще как добралась.

Я уже говорила, что Евгения верно служила своему тихому мужу, но по-настоящему она любила только своего драгоценного отпрыска.

Она его не просто любила, она его обожала, боготворила, холила и лелеяла как одержимая. Всеми правдами и неправдами, всем своим каторжным, героическим трудом, жертвами и лишениями она создавала своему наследнику безмятежное детство, обеспечивая его не только всем необходимым, но и предметами роскоши, которые не могли себе позволить даже более благополучные семьи.

Евгения освоила у нас профессию копировщицы. Эта кропотливая, плохо оплачиваемая работа требовала большого терпения. Но, помню, с какой жадностью Евгения порой выхватывала у других эту неблагодарную халтуру и корпела над ней до поздней ночи, чтобы только купить своему сынуле горнолыжное снаряжение. Когда сослуживцы узнали, сколько стоят одни ботинки, они решили, что Евгеша безумна.

— Да что он у вас, принц, что ли? Не мог выбрать себе спорт подешевле? — возмущались они.

— Мой ребенок должен иметь детство не хуже, чем у любого принца, — невозмутимо отвечала Евгения.

— А если он машину потребует? — вопрошали настырные дамы.

— Я куплю ему машину, — отвечала она. — Только он ее не потребует, он — хороший… — Начальница улыбалась про себя нежной, застенчивой улыбкой, которой ни разу не был удостоен никто из сослуживцев, потому что она предназначалась только сыну.

Вся жизнь Евгении была посвящена ему одному. Она снимала для него самую дорогую дачу только потому, что рядом проживали знаменитости, с детьми которых ему пристало водить компанию. Она нанимала самых дорогих учителей, чтобы он знал языки, музыку, рисование. Она могла всю ночь простоять в очереди за билетом на какой-нибудь модный спектакль. Не было такой жертвы и такого подвига, которого бы она не совершила ради своего возлюбленного дитяти.

Много у нас таких героических матерей, которые ежедневно совершают подвиги во имя своих детей. Наша Евгеша в этом смысле ничем не отличалась от остальных. Она выделялась только силой своих материнских чувств, той неистовой, деспотичной любовью, которая подчас близка к патологии и безумию. Я хочу сказать, что наша Евгения не просто любила своего сына, она была одержима безнадежной, всепоглощающей страстью к нему. Эта слепая страсть сжигала ее всю жизнь, не давала спокойно спать, есть и работать. Никогда не остывала раскаленная нить высоковольтной передачи, которая постоянно соединяла бедную труженицу с ее сыном. Каждую секунду жизни она должна была получать от него невидимые сигналы и ловить их своим ненасытным сердцем. Она всегда знала, где он находится, а если не знала, то тут же начинала сходить с ума. Не дай бог, если в течение дня сын не позвонил ей, не дал о себе знать. Тут Евгении сразу начинали мерещиться всякие кошмары. Воображение ее в этом плане не знало границ.

Евгения и сама прекрасно понимала дикую абсурдность своих домыслов и кошмаров, но страсть ее была сильнее логики и здравого смысла. Она ничего не могла с ней поделать. Эта дикая страсть давно сорвала все предохранители в сознании бедной женщины, захлестнула его и отравила своей необузданной стихийной силой.

За спиной начальницы мы не раз сплетничали на эту тему и единодушно приходили к выводу, что ее сын никогда не найдет себе достойной пары, а если рискнет найти, то Евгеша все равно сживет невестку со света.

Я знаю много случаев такой деспотической, всепожирающей материнской страсти. Кончаются они обычно весьма плачевно. Живут такие одержимые мамаши почему-то очень долго и подчас переживают своих детей, будто сосут их жизненные силы и питают ими свой безумный организм. Сыновья этих одержимых обычно никогда не обзаводятся семьями. Многие из них спиваются и гибнут.

Я думаю, подобная злая участь ожидала и отпрыска нашей Евгении, если бы он не предпочел вовремя смыться из этого мира. Другого способа вырваться из судорожных объятий матери, я полагаю, у него не было. Когда объятия эти стали его душить, он решил уйти самовольно. Не обвиняйте меня в жестокости и злобе, я знаю, что говорю. Еще при жизни этого обреченного мальчика можно было предвидеть его судьбу. Помню, одно происшествие открыло мне глаза на его горькую участь.

Дело было летом, на даче. Одна из соседок насплетничала Евгении, что ее сын вместе с другими ребятами развлекается тем, что прыгает на ходу из поезда. Евгения, разумеется, помертвела и наотрез отказалась поверить соседке. Но сплетня не давала ей покоя, она стала следить за сыном, напала на след и застукала их однажды на месте преступления с поличным. Они действительно прыгали из электрички на песчаный откос и катились потом по нему, гогоча от счастья. Поезд в том месте делал резкий поворот и поэтому несколько замедлял скорость. Откос был из сыпучего рыхлого песка, но Евгению эта картина сразила наповал. От ужаса она малость помешалась и решила лучше убить сына собственными руками, чем позволить ему так вот запросто сломать себе шею.

Это было настоящее умопомрачение. Она лупила сына чем попало, пока сама не потеряла сознание. По ее словам, она на самом деле хотела его убить. Кто знает, может быть, именно тогда она выбила из него или сломила в нем какой-то основной жизненный стержень, некую душевную цельность, потому что, когда нам удалось с ним познакомиться, он уже скорей напоминал девочку, чем мальчика.

Это и впрямь был прелестный ребенок стройный, высокий, с прекрасными голубыми глазами, с русыми кудрями до плеч, угловато-грациозный, с обворожительной кокетливой улыбкой, — им нельзя было не любоваться. Пожалуй, он превзошел все наши ожидания, и приходилось только удивляться, как наша курица вывела вдруг столь породистого птенца. Настораживала разве только какая-то его изнеженность, беспомощность, слишком откровенный инфантилизм.

Но он был еще слишком молод, ему не исполнилось и семнадцати лет. Он только что с отличием окончил школу и собирался поступать в университет на биофак.

На его беду, как раз в это время наша биология очнулась от многолетней спячки и даже успела войти в моду, затмив своей престижностью и геологию с ее культовской романтикой, и даже физику. Конкурс на биофак был чудовищный, и в первое свое поступление мальчик не добрал баллов.

Но мать с сыном не пали духом, они мобилизовали все свои энергетические ресурсы, кое-что продали, кое-что заложили, мать с новым рвением набросилась на работу. И сын получил возможность заниматься весь год у опытных университетских педагогов. Фамилию поменяли на русскую. Мать вспомнила кое-какие свои партийные связи. И во втором заходе сын оправдал надежды, прорвался наконец в священные стены храма.

Правда, с самого начала их счастье было омрачено довольно-таки зловещим событием. Всех счастливчиков, зачисленных на биофак, тут же погнали в колхоз на картошку, и там пьяный шофер, который вез на грузовике новоиспеченных студентов, попал в аварию, и добрая половина детей погибла. Оставшиеся в живых, разумеется, были сильно травмированы как физически, так и морально.

Наш мальчик отделался легкими ушибами, но долго переживал эту трагедию. Может быть, благодаря всем этим треволнениям мать и сын в то время особенно сблизились. Почти каждый день сын встречал Евгению с работы, чтобы помочь донести до дома сумки с провизией, которую она добывала во время обеденного перерыва.

Тогда мы имели возможность разглядеть его поближе. В этом очаровательном ребенке появился элемент грусти, даже какой-то скорби, он стал будто малость чудаковатым и рассеянным, отвечал невпопад. Его будто угнетала тайная мысль, которую он не в силах был для себя сформулировать.

Иногда, ожидая конца рабочего дня, он сидел в кресле для посетителей, и я не раз ловила на себе его пристальный, тревожный взгляд, который он тут же переводил на другую сотрудницу и разглядывал ее так же пытливо, будто перед ним был вовсе не человек, а некая загадка природы, которая его удручает. Что он видел перед собой и о чем думал при этом?

Но по-прежнему это был очаровательный мальчик, и все мы от души полюбили его и даже к Евгении стали относиться более внимательно и серьезно. Ведь это именно она произвела на свет и вырастила столь прекрасного принца. Даже стерва Варька не устояла.

— Да, лакомый кусочек, — плотоядно облизнулась она.

— Лакомый-то лакомый, — ехидно заметила Клавка. — Только тебе не по зубам. Такой далеко пойдет, ему везде зеленая улица.

Варька обозлилась и сказала, что много видела таких маменькиных сынков. Они обычно плохо кончают, потому что не знают, где живут.

Варьке никто не поверил, потому что трудно было предположить, что эта вертихвостка владеет каким-то новым опытом, нам уже по возрасту недоступным.

Тут, разумеется, не обошлось без Брошкиной, которая, по своему обыкновению, влюбилась с первого взгляда и тут же сломя голову бросилась на штурм этой твердыни. Но крепость была для Брошкиной недосягаема, и, быстро убедившись, что приступом ее не взять, она сменила тактику и перешла к длительной осаде. Всеми правдами и неправдами она пыталась втереться в доверие к Евгеше и проникнуть к ней в дом.

Евгеша милостиво принимала знаки внимания, услуги и даже подношения, но не подпускала к себе Брошкину на пушечный выстрел. А когда та стала особо назойливой, Евгения приняла меры, то есть сообщила своему отпрыску всю подноготную Брошкиной. Прекрасный принц, который поначалу взирал на фурию с определенной дозой изумленного любопытства, как на редкостного зверька, после наставления матери уже не мог видеть ее без смеха. Он фыркал от каждого жеста своей поклонницы и шарахался от нее, как от клоуна. Брошкина же толковала все эти знаки внимания в свою пользу, а эти фырканья и шараханья приписывала застенчивости, неопытности и беспомощности своего юного избранника и обольщалась пуще прежнего. Она уже не знала, как одарить и чем ублажить его…

И тут по случаю ей откуда-то перепала чудесная ушанка из рыжей лисицы. Это было то, что надо. Брошкина была на седьмом небе. Наконец-то в руках у нее был подарок, достойный избранника. Справедливо полагая, что перед чудесной шапкой не устоит ни один мальчишка, она начисто упустила из вида его мамашу и все дипломатические тонкости, с ней связанные.

Как угорелая, с шапкой в зубах, она ворвалась к нам в конце рабочего дня и тут же с ходу вручила свой драгоценный подарок обалдевшему мальчишке.

Сцена получилась нелепая. Мальчишка с ходу вцепился в шапку и весь зарделся от радости. Но тут мать грозной тучей надвинулась на него, вырвала шапку из его рук и отпасовала обратно Брошкиной. Та от неожиданности и обиды залопотала нечто туманное о своих правах и возможностях. С безумным видом она протягивала шапку обратно мальчишке, который в смятении топтался у дверей и умоляюще смотрел на мать. Его руки сами собой тянулись к вожделенной шапке. От этого жаркого взгляда сердце матери дрогнуло, она растерянно оглянулась на Брошкину и смущенно предложила ей деньги… Только на этот раз оскорбилась Брошкина, она вовсе не была заинтересована в деньгах и не считала нужным скрывать это. Она гневно отвергла предложение матери, гордо заявив при этом, что за свои подарки денег не берет. На это разгневанная Евгеша довольно ехидно заметила, что она сыном не торгует. При этом она обозвала Брошкину «грязной шваброй», на что разъяренная Брошкина обозвала Евгению «слепой курицей» и запустила шапкой ей в физиономию. Евгеша в свою очередь отпасовала шапку в физиономию Брошкиной и кинулась к телефону вызывать вахтера.

Дело принимало серьезный оборот. Все повскакали с мест, загалдели и повисли на Брошкиной, которая в ярости уже замахнулась на Евгешу настольной лампой…

Но тут внезапно погас свет. А когда его включили, мы обнаружили, что мальчик под шумок смылся вместе с шапкой. Евгеша закричала, что убьет сына, потом вдруг опомнилась и стала утверждать, что Брошкина припрятала где-то шапку, а теперь возводит на ее сына напраслину, потому что он не мог так поступить. Брошкина победоносно ухмылялась — она чувствовала себя на высоте положения и поэтому молчала. Евгеша все больше накалялась, краснела — назревал очередной скандал.

Но тут слово взяла Клавка-Танк. Широко улыбаясь, она объявила, что во время затемнения собственноручно напялила шапку на башку мальчика и выставила его за дверь.

Последовала немая сцена. Все таращились друг на друга и не знали, что сказать. Потом Евгеша схватила свою сумку, вытащила оттуда сто рублей и вручила их Клавке. Брошкина что-то заверещала, но Клавка спокойно взяла деньги и отправила к себе в карман. Нам она объяснила, что берет деньги в счет долга, который Брошкина давно собиралась ей отдать. Брошкина зашлась от ярости и закричала, что должна всего семьдесят рублей. Клавка спокойно кивнула, заявив при этом, что на разницу купит сапожки ребенку Брошкиной. После этого заявления Брошкина убежала рыдать в уборную, а Евгеша снова обратилась в начальницу и приказала всем вернуться к прерванной работе.

Только скандал на этом не заглох. На другой день Брошкина не вышла на работу. Она ударилась в запой, в течение которого преследовала бедного мальчишку, изводила его бестолковыми телефонными объяснениями и даже подлавливала возле университета, а однажды ворвалась в квартиру и стояла перед ним на коленях, умоляя простить ее и одновременно угрожая отравиться. Мальчишка из деликатности, а может быть просто боясь скандала, своевременно не донес матери, терпеливо сносил эти бестолковые преследования и даже будто бы предлагал вернуть злополучную шапку.

Но однажды, возвращаясь со службы, Евгеша обнаружила Брошкину на собственной лестнице. Она спала там сидя на подоконнике, и от нее разило спиртным. Разгневанная Евгеша бесцеремонно растолкала спящую и потребовала объяснений, но Брошкина только поводила очумелыми глазами и бормотала проклятия. Разъяренная Евгеша чуть было не вызвала милицию, но мальчишка вступился за Брошкину, и они вдвоем притащили пьяную к себе домой и кое-как привели в чувство. Евгеша учинила Брошкиной настоящую головомойку и пригрозила выгнать ее со службы, невзирая на ее липовые бюллетени.

В результате этой проработки Брошкина на другой день вышла на работу, но еще долго не могла успокоиться, проклинала и поносила Евгешу последними словами, явно и грубо клеветала на нее, сочиняла всякие зловещие истории. Например, мы с удивлением узнали, что Евгеша морит сына голодом, бьет и травит его, что дома у них настоящий бардак: грязь, вонь, клопы и тараканы (это у нашей-то чистюли!), а муж втихаря хлещет водку, развратничает и пишет на всех доносы. Ни капли не считаясь с очевидной реальностью и даже не особо заботясь о правдоподобии своих выдумок, Брошкина целыми днями пичкала нас этой бредовой информацией, а стоило кому-нибудь усомниться, как он автоматически превращался в «злобного прихвостня». Постепенно все мы разделились на два враждующих лагеря: с одним Брошкина таинственно шушукалась, на другой злобно шипела, наделяя всевозможными пороками. Ей и в голову не приходило, что ведет она себя мало сказать неприлично — непорядочно. Она не ведала иных норм поведения, ей их никто не сообщил, поэтому можно считать, что она вела себя естественно. Раздираемая низкими страстями, алкоголем и безумием, она и сама свято верила во все свои выдумки. Ни малейшего урока из своих бестолковых романов и зловонных скандалов Брошкина не извлекала. Всякий раз я была уверена, что на сей раз Брошкина уж точно костей не соберет и не миновать ей психушки. Но, к моему удивлению, каждый раз все каким-то чудом обходилось, утрясалось, и наша фурия как ни в чем не бывало возвращалась к мирным трудовым будням.

Только потом я поняла, что ничего особо безумного в этом явлении не было. Именно таков почерк жизни всей нашей страны. Именно так все мы тут живем, мечемся по жизни, как собаки, потерявшие след, и давно не отвечаем за свои поступки. Давно разрушены все человеческие критерии и намертво перепутаны все причинно-следственные связи…

Прошло года полтора, и внезапно Евгению словно подменили. Для начала она сцепилась с Ирмой, а затем замкнулась в тревожном ожесточении. Стала мрачной, раздражительной и злой. Сразу было видно, что дома у нее не все обстоит благополучно. Высказывались догадки и предположения, но толком никто ничего не знал. Начальница свято берегла свою тайну, на все вопросы отвечала сухо и холодно.

Эта партийная курица пуще всего боялась выносить сор из избы, и только злая необходимость заставила ее в конце концов это сделать и поделиться со мной своими домашними бедами. Этой женщине просто не к кому было обратиться за советом. За свою долгую жизнь у нее не было времени обзавестись друзьями. Перед лицом опасности она оказалась совершенно одинокой и беспомощной. Горько было видеть, с каким трудом давалось ей признание, как мучительно стыдно было обращаться ко мне, как она заранее ненавидела меня за свое унижение.

Почему она обратилась именно ко мне? Я и сама поняла это не сразу. Однажды она задержалась после рабочего дня (я гнала халтуру) и долго маялась у меня за спиной. Я еще ничего не подозревала. И потом, слушая ее сбивчивый рассказ, все еще пребывала в недоумении, при чем тут я и что ей от меня надо.

Мальчик окончил первый курс отлично, но в начале второго года обучения стал заметно дурить.

— Нет, не подумайте чего плохого, просто он стал малость заговариваться… задавать плохие вопросы…

Я посмотрела на нее с недоумением. Она побледнела под моим взглядом, и я, видя ее мучения, поспешила отвести его.

— Мальчик разлюбил университет, стал много спать, плохо есть, капризничать. В учебники даже не заглядывает, а все больше спит или просто лежит носом к стене… — Тут бедная женщина стала всхлипывать.

Я, грешным делом, подумала, не подхватил ли ее мальчик какую-нибудь венерическую болезнь. Но дело обстояло куда серьезнее.

В среде, где я вращалась благодаря моему мужу, было много психов. На службе я часто рассказывала про их многочисленные чудачества и даже упоминала про серьезного молодого психиатра, который при случае может дать полезный совет или просто устроить в клинику.

Начальница хотела показать этому психиатру своего мальчика.

— Нет, ради бога, не подумайте чего дурного. Может быть, он просто влюбился… Была у него одна вертихвостка, я ее выгнала. Может быть, просто поэтому…

«Просто?! — отметила я про себя. — Просто выгнала?»

Я стала расспрашивать ее подробнее, но ничего определенного она мне сказать не хотела. По ее словам, мальчик просто дурил, хандрил и ленился. Правда, у него начисто пропал аппетит и он никого не хочет видеть, но… Она испуганно глянула на меня и замолкла.

— Обыкновенная юношеская депрессия, все через это проходят, — сказала я. — Может быть, надо потерпеть, и само собой все образуется.

— Как? Что вы сказали? Какая еще депрессия? — Бедная женщина впервые в жизни слышала, что такое бывает.

— У них свои трудности, — перебила я. — Им тоже порой несладко приходится.

— Нет! — Евгения начисто отказывалась меня понимать. — Нет у них никаких трудностей! С жиру бесятся!

И она долго рассказывала мне про свою жизнь. Я ее знала наизусть. Меня только удивляло, почему это все они вспоминают всегда одно и то же. Неужели жизнь их была такой похожей, или просто они раз и навсегда усвоили этот предложенный им штамп воспоминаний и боятся от него отступить, как бы не наболтать чего лишнего? Все они были мужественные и героические натуры, но ничего индивидуального, личностного, ничего определенного вы не узнаете. Из сбивчивого рассказа Евгеши даже нельзя было понять, кто был отцом ребенка. Это почему-то тщательно скрывалось. Как видно, он не влезал в узкие рамки штампа, чем-то не соответствовал образу простого советского человека, скромного труженика, мужа и отца.

Она замолчала, и по ее тяжелому молчанию я поняла всю меру ее отчаяния. Мне стало жаль ее, и я предложила компромиссный вариант. На очередную нашу складчину она приведет своего сына, а я приглашу своего знакомого психиатра. Пусть они поболтают между собой, может, что и прояснится.

Не то чтобы мой вариант Евгении понравился, скорей она не могла придумать ничего лучшего. Ее больше всего пугало, как бы наши сотрудники не заподозрили чего дурного. Я поклялась, что все останется между нами, и она нехотя согласилась.

Потом состоялся очередной сабантуй, где я свела этого злополучного принца с не менее злополучным психиатром, о чем сожалею до сих пор. Чуяло мое сердце, что мне не надо было встревать в эту историю.

Диагноз был довольно суровый: психопатическая депрессия. Врач посоветовал бедной матери набраться терпения, не спорить с сыном, не перечить ему, не давить на него, прекратить упреки, скандалы, подозрения. А главное — не принуждать его к деятельности, на которую он все равно сейчас не способен.

Мать не поверила. Психиатр показался ей сомнительным и несолидным шарлатаном.

— Вы только подумайте! — возмущалась она. — Я, значит, должна потакать всей этой лени, разгильдяйству и разложению! Он прогуливает лекции, а я должна смотреть на это сквозь пальцы!

Нет, она никогда не сталкивалась с такими проблемами. В советской литературе, в кино и по телевизору ни разу даже не упоминались подобные случаи. Там все было просто. Достаточно было со всей строгой принципиальностью поговорить с таким лодырем по душам, и он тут же возвращался к нормальной трудовой жизни. Где уж было знать этой партийной вороне, что ни одной самой ничтожной подлинной проблеме никогда не прорваться в эфир, в печать, в кино.

Спорить с ней было бессмысленно.

— Тяжелый случай, — сказал мне потом психиатр. — Впрочем, довольно распространенный. Но при такой мамаше шансы на выздоровление мизерные.

Я испугалась не на шутку и стала расспрашивать подробнее. Психиатр отвечал крайне неохотно, он был недоволен, что его втравили в эту историю.

— Инфантилизм, — нехотя отвечал он. — Затянувшееся детство, запоздалое развитие. Следствие лживого идеализма. Иногда мне кажется, что эти дети только что свалились с луны, где они до сих пор паслись в райских кущах. Первое социальное столкновение, первая же неудача в любви приводит их к гибели… — Психиатр профессионально недоговаривал социальной причины этого заболевания.

— У мальчика неудачная любовь? — спросила я.

— Хуже. — Он задумчиво рассматривал витрины, мимо которых мы проходили.

Мы с ним не были достаточно близки, и он привык скрывать свои профессиональные тайны.

— Недавно такой же мальчик повесился на собственном шарфе. Он был из добротной партийной семьи, не без способностей, писал стихи и даже снялся в кино. Видимо, там, на студии, у него на многое открылись глаза. Оставил записку: «Не скрывайте правду от сестренки». Была у него маленькая сестренка.

— Какую правду? — как дура, переспросила я.

— Вот и я сам думаю — какую? — неопределенно усмехнулся психиатр.

— Вы думаете, что с нашим мальчиком нечто подобное? — спросила я.

— Вы хорошо знаете его мамашу?

— Не то чтобы… — замялась я. — По-моему, нормальная тетка. Сына обожает, ради него она готова на все.

— Вот именно на все — на любую подлость.

И он рассказал мне историю, которая потрясла меня своей нелепостью и тупой жестокостью.

Наш милый мальчик полюбил свою сокурсницу, девочку из другой, более интеллигентной семьи. Пока Евгения была на службе, они проводили время у них дома. Слушали пластинки, курили, читали стихи одного поэта-изгнанника. Соседи донесли матери. Она ворвалась домой посреди дня. Ничего особо страшного она там не обнаружила, разве что было накурено. Но нашей мамаше этого было достаточно, чтобы спустить девочку с лестницы. Мальчик убежал следом и не ночевал дома. Евгения подняла на ноги милицию. Мальчика нашли в университете. Он вернулся домой сконфуженный, но не стал просить у матери прощения, потому что не чувствовал за собой никакой вины. Он наивно полагал, что мать сама должна извиниться перед девочкой и вернуть ее в дом. Но мать наотрез отказалась это сделать. В отсутствие сына она нашла в его столе книжку злополучного поэта-изгнанника. В стихах она ничего не поняла, но, к своему ужасу, обнаружила, что книжка издана в Нью-Йорке. Недолго думая она настряпала письмо в университет, где обвиняла эту девочку в совращении ее сына. Она запечатала письмо вместе с книгой в конверт и отнесла в деканат. Девочку, разумеется, тут же выгнали, а мальчика еще долго прорабатывали на всевозможных собраниях. Этот случай открыл глаза нашему герою, он стал видеть все в другом свете. Мир, только что безмятежно розовый, вдруг обернулся угрожающе тупым и зловещим.

— Мальчик нормальный, и реакция у него нормальная, но я за него не ручаюсь, — закончил свой рассказ психиатр.

Я поняла его прозрачный намек.

— Неужели нельзя ничего поделать? — воскликнула я. — Надо выручать ребенка, на то вы и психиатр.

— Что я могу поделать! — проворчал врач. — Причины для депрессии вполне конкретные. Я их устранить не в силах. Конечно, его можно на время усыпить. Может быть, проспится. Но сделать это можно только официально, через диспансер. Ведь ему нужен бюллетень. А диспансер — тоже вещь чреватая. Если наш герой расскажет там половину своих разумных доводов, им заинтересуется уже не только психиатрия. Вы меня понимаете?

— А что такого особенного мог сказать этот цыпленок? — поинтересовалась я.

— Профессиональная тайна, — горько усмехнулся психиатр. — Он мне сказал, что в этой стране уравниловка осуществляется по самой низкой мерке, путем уничтожения самых умных, честных и талантливых людей. Поэтому мы порождаем только преступников и негодяев. Вот самое невинное, что он мне успел сказать. Об остальном лучше умолчать.

— Бедный ребенок, до чего он еще додумается! — вздохнула я. — Неужели ему никак нельзя помочь?

— Я посоветовал ему начать пить водку, — невозмутимо заявил психиатр.

— Господи, этого только не хватало! — невольно вырвалось у меня.

— А что вы думаете, в подобных случаях очень даже помогает. Проверял на собственном опыте.

— Вы тоже депрессант?

— Зачем бы тогда я полез в это грязное дело? — фыркнул он. — Я вам все сказал. Думайте сами, что тут можно поделать. Поговорите с его мамашей, убедите ее, что необходимо взять академический отпуск и отослать сына куда-нибудь от себя подальше. Он ее сейчас видеть не может. Только осторожнее, такие особы на все способны, побежит жаловаться, а у меня и без нее неприятностей достаточно…

Психиатр был отказником-неотъезженцем.

Потом я тщетно пыталась поговорить с Евгенией. Она не стала меня слушать. Эта глупая курица была настроена крайне враждебно. Она холодно отвергла мою помощь и участие, гордо заявив, что ни в ком больше не нуждается, что у нее дома все обстоит вполне благополучно. Как видно, она догадалась по моему тону, что я узнала о той роковой роли, которую она сыграла в судьбе сына, узнала о ее подлом, бездушном предательстве. Она не хотела иметь со мной ничего общего.

А через пару месяцев ее сын выбросился с пятого этажа и разбился насмерть.

На мать было страшно смотреть, она просто одичала с горя. Она приходила на службу и выполняла свои обязанности, но смотреть на нее было невыносимо. Она сидела на своем стуле, будто этот стул был раскаленным. Героическим усилием воли она сдерживала себя, чтобы истошно не завопить, не броситься в смертельной звериной тоске на нас, своих палачей, не вцепиться нам в глотку… С ней страшно было находиться в одной комнате.

Нет, она не поняла, что случилось, не желала понимать. Всех, кто принимал участие в судьбе ее сына, она возненавидела лютой ненавистью. Она была убеждена, что все мы совратили и погубили его. Ведь не могла же она сомневаться в собственной любви к сыну, как не могла подвергать сомнению качества и свойства своей партийной морали. Для этого ей надо было бы зачеркнуть всю свою жизнь, а это для нее было равнозначно самоубийству. Она ничего не поняла и не признала своей роковой ошибки.

Она принадлежала к тому поколению людей, которые никогда не признавали своих ошибок. И если, бывало, их тыкали носом, они набрасывались на обличителей с такой бешеной яростью, что от врага скоро оставалось мокрое место. Только эта слепая ненависть выдавала их бессилие перед лицом правды, но они изловчились и возвели эту ненависть в разряд праведной.

Тот же самый механизм сработал в сознании несчастной матери. Она сначала возненавидела меня, потом объявила диссиденткой и стала клеймить, изобличать, искоренять путем бесконечных доносов в партком и так далее. На психиатра она тоже написала обличительный донос. Но ему уже было все равно: он собрался уезжать, и доносы так или иначе шли на него косяком.

Я уже подала было заявление об уходе, но все неожиданно переигралось. Оказалось, что Евгения Федоровна покидает нас в связи с уходом на другую работу. Зная мои обстоятельства, меня попросили остаться, и я согласилась.

Она ушла от нас даже не попрощавшись. Просто однажды не вышла на работу, и больше мы ее не видели.

История ее сына долго не выходила у меня из головы. Подрастали дети моих знакомых, и очень многие из них заработали тот же самый психиатрический диагноз. Некоторые из них в результате лечения стали наркоманами, многие пытались покончить с собой, нескольким это удалось. Все они были красивые, породистые, умные дети. Долгие годы я ломала себе голову над этим явлением, пока не поняла, что явление это для нашей реальности более типическое, чем все бравые молодые строители социализма. За свою жизнь я не встретила ни одного такого полноценного строителя.

И все-таки это было загадочное явление. Почему-то неожиданно наши одичалые, затравленные наседки произвели на свет целый выводок прекрасных породистых птенцов. Больше того, каким-то чудом эти самоотверженные клуши ухитрялись не только выкормить своих благородных детенышей, но и дать им подобающее воспитание. И чудесные пришельцы, наделенные всевозможными талантами, вымахали в реальность, которая не только в них не нуждалась, но была им прямо противопоказана. Конечно, они не могли прижиться и приспособиться на этой свалке человеческих нечистот. Они были обречены и, сознавая это, стали самовольно покидать мир: уходили из него, как уходит рыба, улетает птица и гибнет зверье. Началась эпидемия детских самоубийств. Психиатры сбились с ног, пытаясь классифицировать это стихийное бедствие. Они срочно изобрели новый диагноз — депрессивный психоз. Таким образом, наклеив ярлык, они пытались узаконить беду, бороться с которой были не в силах, как не в силах были изменить реальность, которая так неумолимо отторгает от себя все самое лучшее и прекрасное. Они пытались глушить их снотворным, но это только порождало лекарственную наркоманию.

Один психиатр договорился до того, что назвал, разумеется для себя, всех этих депрессантов пушечным мясом. Мол, рождено это мясо не для жизни, а для войны, поэтому оно столь нежизнеспособно. Но в таком случае возникает вопрос: зачем это мясо было создано столь прекрасным, оно вполне могло быть попроще?

А может быть, это была робкая, наивная попытка природы возродить к жизни искорененный аристократический элемент, звено в цепи, без которого, по утверждению генетиков, вся нация обречена не только на вырождение, но даже на физическое вымирание.

Мне возразят, что аристократия вовсе не была такой уж хилой и изнеженной и даже, напротив, проявляла удивительную жизнестойкость. Согласна, но то была наследная аристократия, выращенная естественным путем, на благоприятной для нее почве.

Аристократия по Платону — «это когда правят не богатые, не бедные, не знаменитые, но первенство принадлежит лучшим людям в государстве». Когда же отбор на власть происходит из самых низких, лживых и бездарных — подобный отбор, естественно, исключает всякую аристократию. И наивные попытки природы возродить ее к жизни обречены на провал.

Через месяц на месте нашей Евгении сидела точно такая же партийная тетка. Добротная, принципиальная, с такой же нелегкой судьбой, с таким же тихим, затюканным мужем и баловнем ребенком, который, слава богу, был не депрессантом, а хулиганом. В конце концов он сел за изнасилование.

После скандала эта тетка быстро покинула нас, а на ее месте вдруг возник бравый майор-отставник, мастер спорта по стрельбе. Этот с ходу стал гонять нас в подвал, где учил стрелять по мишеням. Зачем ему это понадобилось и почему его к нам назначили — ума не приложу. Однако бабонькам очень понравилось это новое развлечение. Многие влюбились в удалого стрелка, а двое (как мне потом донесли) даже пытались от него рожать, но из этого ничего не вышло, потому что майор, оказывается, уже пять раз был женат и имел уйму детей.

И все-таки они его изрядно затюкали и заморочили, наши бабоньки, потому что, когда подоспело шестидесятилетие нашей власти, на одной юбилейной монографии была набрана шапка, поздравляющая трудящихся с пятидесятилетием. Это было переиздание, вот и забыли сменить лозунги, — впрочем, лозунги у нас никогда не меняются и не читаются, поэтому и забыли сменить цифры. В результате нашего бравого вояку вызвали для объяснений на ковер к большому начальству.

Клавка присутствовала на этом совещании в качестве буфетчицы — она сервировала чай. По ее рассказам, они там все время оговаривались, вместо пятидесяти называли шестьдесят и наоборот, и так друг друга заморочили, что это выглядело уже какой-то клоунадой. И Клавка убежала смеяться в уборную. Да и как тут было не смеяться, когда сидят пожилые люди и глубокомысленно выясняют то, что всем давно понятно. Произошла досадная опечатка, и теперь весь тираж пойдет под нож, но отвечать за данную опечатку почему-то должен мастер спорта по стрельбе…

Такие дела…

Сучкоруб

У Ирмы дома я была всего один раз и при довольно странных обстоятельствах.

Перед Новым годом нас гоняли на курсы противоатомной обороны. Зима в том году ударила ранняя, с декабря стояли тридцатиградусные морозы, которые, разумеется, нагрянули, застав всех врасплох, — город не был подготовлен к зиме: во многих домах полопались трубы парового отопления, а в некоторых новостройках, кроме того, были отключены вода, газ и свет. Жильцы существовали в блокадных условиях, и многие инвалиды и больные замерзли в своих квартирах. Более энергичные жители жгли на улицах костры и плясали вокруг в одеялах, как одичалая армия Наполеона. Кроме того, свирепствовала эпидемия гриппа, школы и прочие детские учреждения не работали. Беспризорные дети сидели по домам, а матери психовали на службе, справедливо опасаясь, что ребенок в холодной квартире обязательно включит газ.

В нашей конторе работали одни женщины, у многих были дети, и матери по целым дням висели на телефоне. А тут еще эти дурацкие курсы. Прись на другой конец города и выслушивай там всякую околесицу, которую с большим пафосом несет убогий инвалид в подвале старого дома, где под ногами вода, что само по себе указывает на неподготовленность города не только к атомной, но и вообще ни к какой обороне.

Мы слушали эту ахинею почти каждый год, тщательно конспектировали всякие предписания, инструкции к правилам пользования средствами защиты и способам эвакуации населения при помощи метро. Нас учили пользоваться индивидуальными пакетами первой помощи, которые почему-то должны находиться при каждом пострадавшем, но которых мы не видели ни разу и даже не представляли себе, откуда они берутся. Предполагалось, что какие-то всесильные духи в мгновение ока разом снабдят население города этими пакетами и мы без паники будем приходить друг другу на помощь в строгом соответствии с инструкцией. Словом, из всех мер противоатомной обороны я усвоила только одно — при взрыве бомбы надо ложиться под батарею парового отопления и лежать там, пока не придут тебе на помощь.

И вот мы после рабочего дня — голодные, холодные и усталые — едем на край света, спускаемся в гнилое бомбоубежище, залитое водой, и там, балансируя по кирпичикам, пробираемся в темных катакомбах, ориентируясь на тусклый свет единственной уцелевшей лампочки, под которой бронированная дверь с лязгом отпирается, и нас ослепляет наглый, жесткий свет голых ламп.

В мрачном зловонном каземате все стены завешаны красочными плакатами, на которых неуклюжие зловещие существа в прозрачных комбинезонах осуществляют меры противоатомной обороны. На замызганных столах и лавках — слои доисторической пыли. На окнах решетки, как в камере пыток.

Колченогий инвалид с восторгом потомственного идиота, дорвавшегося до власти, осуществляет над нами меры подготовки населения к атомной войне. Он торчит из трибуны, которая притулилась там в красном, правом, углу под бюстом Брежнева, явно выполненным для какого-то громадного зала и настолько непропорциональным в данном подвале, что невольно ломаешь голову: как же его сюда втащили и запихали?

Косноязычием инвалид — под стать своему вождю и учителю. Только что он изрек свою сокровенную мысль об атомной войне, которая сводится к тому, что мы не должны предаваться панике, если услышим хлюпающий звук паф!

— Паф! — вкрадчиво и нежно повторяет инвалид. — Паф! — произносит он угрожающе. — Паф! — патетически заключает он.

Вот именно: паф! паф! паф! Ничего более существенного он нам сообщить не может. Он потерял нить повествования и теперь лихорадочно роется в своих конспектах.

— Великий борец за мир… — бормочет он в поисках цитаты. — Друг и учитель, брат…

— Товарищ Сталин, — подсказывает кто-то.

Лицо инвалида озаряется ласковой, непроизвольной улыбкой, будто он внезапно услышал объяснение в любви. Он заматерелый сталинист, и бабы любят раскручивать его в этом плане. Но на этот раз нам не удается потолковать с ним по душам.

— Хватит! Довольно издеваться над людьми! — исступленно произносит Ирма. — Паф! — Она оглушительно бьет кулаком по столу. — Город не подготовлен к зиме, а вы — паф! У меня дома ребенок замерзает, а вы — паф! Уже неделю нет горячей воды — паф! В доме от мороза полопались трубы — паф! То и дело отключают газ и свет, а вы тут морочите людям голову! И не стыдно вам?! Осушите сначала подвал, а потом читайте ваши дурацкие лекции! Ваш подвал не годится даже под картофельный склад, а вы — противоатомная оборона! Уж лучше бы на овощебазу гоняли — и то больше толку!

Ирма решительно направляется к выходу.

— Очень нервная гражданка, — трясется инвалид. — В свое время я бы ей нервишки подлечил, схлопотала бы она у меня пятьдесят восьмую, — клокочет он, с головой выдавая свое тюремно-лагерное происхождение.

Но тут возмущаются все остальные, на злосчастного инвалида набрасываются всей кодлой: шум, гам, бестолочь…

Я втихаря смываюсь вслед за Ирмой и настигаю ее на автобусной остановке, где она одиноко трепещет под фонарем возле аптеки и почему-то напоминает блоковскую Незнакомку. Да и сам пустынный блоковский город будто оцепенел от мороза и замер в предчувствии катастрофы.

Вокруг ни души.

— Как после нейтронной бомбы, — говорю я. — Материальные ценности уцелели, но людей не стало.

Тревожная зыбкая тень шарахнулась в подворотню.

— Автобусы не ходят! — выкрикнула она. — Идите в метро.

И мы, как одинокие странники, побрели по вымершему городу, но вскоре поняли, что до метро нам не добраться. Чтобы не замерзнуть в пути, пришлось зайти в кафе при второсортной гостинице. Швейцар окинул нас пренебрежительным взглядом. Его похмельная, мятая рожа исказилась подобием улыбки.

— В кафе? — Он озадаченно ковырнул в носу, мучительно соображая, к чему бы придраться в целях вымогательства. — Вы же у нас не проживаете?

— Проживаем, проживаем, все мы тут не живем, а проживаем, — отрезала Ирма, решительно обходя швейцара на вираже.

В зале было пусто и холодно. Официанты пировали за отдельным столиком возле кухни. Они смерили нас ленивыми взглядами и отвернулись, явно недовольные увиденным.

— Хамы, сейчас начнут кобениться, — процедила сквозь зубы Ирма, решительно устраиваясь за столиком подальше от окна.

И действительно, один халдей резво устремился в нашу сторону.

— Вы что, не видите, тут флажок стоит, — заговорил он на ходу и вдруг осекся под пристальным взглядом Ирмы.

— Извините, что вы сказали, я глуховата? — вежливо поинтересовалась она.

— Я говорю, что тут флажок, — сдерживая раздражение, повторил лакей.

— Я вижу, — невозмутимо согласилась Ирма. — Что дальше?

— Это значит, что столик забронирован делегацией, — с ненавистью процедил дубина и, возмущенно развернувшись, направился к своей компании.

— Хамское отродье! — процедила Ирма ему вдогонку. — Это ворье очень обидчивое. Они хотят, чтобы в них видели людей. Они беззастенчиво доят эту нищую, облезлую клячу, нагло пользуются ее безалаберностью и беспринципностью и еще требуют уважения к себе подобным. Ненавижу! Холуи!

Халдеи, вальяжно развалившись на стульях, перебрасывались ленивыми репликами и дерзко поглядывали в нашу сторону. Ирма побледнела, ее квадратные глаза полыхнули изумрудной яростью. Она взяла со стола флажок и стала бренчать им о стеклянную вазочку с бумажными салфетками. Назревал скандал.

Но тут дверь, ведущая в гостиницу, широко распахнулась, и на пороге возникло существо, настолько нелепое и комичное, что мы от изумления забыли про халдеев. Все на нем было скособочено, перекошено и перекручено. Защитного цвета армейская рубаха заправлена в юбчонку, явно перешитую из солдатских штанов, да и пиджачок тоже очень смахивал на старый китель. На голове — пакля свалявшейся «шестимесячной», на ногах — стоптанные мужские полуботинки. Так одевались сироты-подростки в голодное послевоенное время, да еще в больницах можно было встретить таких испитых и полубезумных санитарок и уборщиц — последних представительниц вымирающего сословия профессиональных санитарок и сиделок. Личико ее было мятое, красное, будто прихваченное морозом, а затем оттаявшее, как недозрелое яблоко.

Существо стояло на пороге, дико озираясь по сторонам, а к ней уже наперегонки спешили халдеи… В предчувствии гадкой сцены мы переглянулись, но халдеи, к нашему изумлению, вдруг повели себя на редкость галантно и предупредительно.

Они обступили гостью и наперебой стали предлагать ей свои услуги. Она рассеянно принимала знаки их внимания и очумело озиралась по сторонам. К сожалению, мы оказались в поле ее зрения, и она прямиком направилась в нашу сторону. Не спросив разрешения, села за наш столик и сделала знак халдеям, которые, не принимая заказа, тут же устремились на кухню. На столе в мгновение ока появились водка, шампанское, селедка и грибочки, черная икра и севрюга.

Существо по-хозяйски оглядело стол и, обнаружив какие-то неполадки, тихо матюгнулось, вскочило и со всех ног помчалось на кухню. На нас с Ирмой она не обращала ни малейшего внимания, даже не глядела в нашу сторону, как будто нас и не было.

— У тебя такое выражение лица, словно ты повстречала гремучую змею, — проворчала Ирма.

— У тебя не лучше, — огрызнулась я.

— По-моему, пора рвать когти, — сказала Ирма. — Влипнем мы здесь в историю. Как пить дать влипнем.

— Ой, погоди, я умираю от любопытства, — взмолилась я. — Чего это халдеи вокруг нее пляшут, что это за птица?

— Тише ты, возвращается, — буркнула Ирма.

Между тем странное создание основательно устраивалось во главе стола, а халдеи приволокли приборы и вежливо расставили их для нас. Хозяйка стола взяла бутылку водки, разлила по трем рюмкам и впервые окинула нас приветливым взглядом.

— Будем знакомы, — хриплым, утробным голосом пророкотала она. — Зинка Косорукова — сучкоруб из Сибири. Да вы закусывайте, закусывайте, не стесняйтесь, за все заплачено. Я разве не вижу, как эти гады обходят вас стороной. Они завсегда таких скромниц обходят да обсчитывают, но со мной не пропадете. Мы им цену знаем, — приговаривала она, затравленно и в то же время грозно озираясь и поглощая при этом чудесную закуску. Подумать только, она даже селедку брала руками, и руки ее походили на заскорузлые обмороженные клешни — на левой не хватало двух пальцев. — Добрая закусь. Дерут, конечно, гады, но раз в году можно себе позволить. А то мы там в лесу все больше снежком, снежком закусываем. Опрокинешь спиртяги — и снежком. — Она наглядно продемонстрировала, как закидывается в пасть снежок.

Ирма засмеялась и взяла в руку рюмку водки.

— Ну давно бы так, а то сидят будто на именинах, — радостно заверещала хозяйка стола.

— За знакомство! — Ирма представилась и опрокинула в рот водку. Я последовала ее примеру.

— Со свиданьицем, со свиданьицем, — всполошилась хозяйка, щедро наваливая в наши тарелки шикарную закусь. Черты ее лица разгладились, она перестала вертеться на стуле. — Хавайте, не пужайтесь, эти гады вас не тронут, за все заплачено, — приговаривала она.

Постепенно застолье наладилось, и картина прояснилась. Зина Косорукова, бывший зэк, работала в лесах Сибири дровосеком или, точнее, сучкорубом. Работала она в крепкой артели и деньги получала немалые. Вот только тратить их там, в лесу, было некуда, и она наловчилась раз в году брать дармовую профсоюзную путевку в столицу или на курорт — «людей повидать да прибарахлиться заодно». На этот раз сучкоруб намеревался купить себе шубу — «мутоновую, каракулевую, норковую или какую там придется». Деньги она всегда носила при себе — они у нее были зашиты в трусах.

— Он мне треху предлагал, — возмущалась она. — Будто мне треха — цена. Да я его с потрохами могу купить, его самого вместе с дружками!

— Вы бы положили деньги на аккредитив, — уговаривала ее Ирма. — А то обчистят вас эти гады, обдерут как липу.

— Ахритив? — Наша подружка подозрительно насторожилась — новое слово ей явно не понравилось. — Не, моя денежка всегда при мне. А вот вы, коли такие добрые, помогите мне шубу купить.

— А что тут помогать? Пошла да купила, — засмеялась Ирма.

— Э-э-э, какие вы неблагодарные… К вам по-человечески, а вы…

А я вдруг вспомнила, что прошлый раз, возвращаясь с атомных учений, видела в местном универмаге шикарные каракулевые манто за пять тысяч. Я сообщила эти сведения своим собутыльницам, и те очень оживились.

— Щас бежим, — горячо предложил сучкоруб и снова лихорадочно завертелся на стуле.

— Только этого нам не хватало, — проворчала Ирма. — Там мороз под сорок, мы и так чуть не околели…

— А ты выпей, выпей! Никакой мороз тебя не возьмет!

И мы выпили и снова налили…

— Купим шубу, а потом возьмем такси и маханем к вам обмывать.

— Ко мне нельзя, — возразила я. — У меня тесно: муж, мать, ребенок.

— У меня зато просторно, — проворчала Ирма. — гуляй — не хочу.

Но уже было очевидно, что покупки шубы нам не избежать.

— Только мне еще за бельем в прачечную надо заехать, — твердо заявила Ирма.

— Заедем, заедем, не волнуйся, — уговаривал нас сучкоруб. — У тебя кто будет — мальчик или девочка? Мальчик, говоришь? Это хорошо. Вот и твоему мальчику мы что-нибудь купим. Ну хочешь, возьмем лектрический камин? Присмотрела я там: красивый — закачаешься.

— А он греет или только для красоты? — заинтересовалась Ирма. И стало заметно, что она уже порядком нагрузилась…

Словом, в универмаге в меховой отдел нас даже не хотели пускать, даже предлагали вызвать милицию, но сучкоруб, задрав подол, достал большую пачку денег, и мы стали их считать под ошалелыми взглядами продавщиц. Магазин уже закрывался, нас торопили, и поэтому мы все время путались и сбивались. Потом нам пытались всучить слишком маленький размер, и пришлось вызвать заведующую. Меня разморило, и я чуть не заснула в примерочной кабинке. Зина материлась, а Ирма заливалась заразительным пьяным хохотом. Хорошо еще, что заведующая попалась благодушная, а то бы не миновать нам вытрезвителя.

Потом мы ловили такси и пили в нем шампанское, которое Зина прихватила с собой из ресторана вместе с целым ворохом закусок. Она утопала в громадном манто, и мы опасались, что ее тщедушное тело ненароком выскользнет из драгоценной упаковки и где-нибудь потеряется по дороге… Мы так галдели, что таксист чуть не попал в аварию.

— Ну, бабоньки, вы даете! — то и дело приговаривал он.

Мы предлагали взять его с собой, но он заартачился, ему, видите ли, надо было сдавать смену.

Так я впервые попала к Ирме домой, но этот визит оставил у меня довольно туманные воспоминания. Помню стерильную чистоту помещений и больничный запах дезинфекции.

На газовой плите стоял бак для кипячения белья, который Ирма подожгла в первую очередь и, не разбирая, стала пихать в него полотенца, белье и какие-то тряпки. Я еще очень удивилась, когда в бак полетели мальчишеские школьные брюки, шарф, носки, а затем Ирмин рабочий халат, чулки, трусы и прочие предметы туалета, которые она яростно срывала с себя и тут же отправляла в общее варево.

— Но оно там все полиняет и закрасится! — возмутилась я.

— Ничего не закрасится — оно уже сто раз варилось, — пьяным голосом возразила Ирма, и стало понятно, что она делает это каждый день, то есть каждый день кипятит свою и детскую одежду, белье и прочие предметы домашнего обихода. Отсюда такой едкий больничный запах…

— Да ты ненормальная! — закричала я, вырывая у нее из рук свой шарф, который она тоже пыталась запихнуть в бак.

Между тем наша собутыльница заснула на табурете возле дверей. Новая шуба стояла колом, и Зина осела в ней, как в футляре, ушла вниз с головой. Получилась странная, формальная скульптура, и Ирма походя прислонила ее к стене.

Потом мы проверили ребенка, который спал на полу в спальном мешке.

— Обычно он спит в лоджии, но сейчас слишком холодно, — объяснила Ирма.

— То есть как в лоджии? — удивилась я.

— Да он любит там жить. Как на корабле, говорит. Зато у него не бывает простуд. Так закалился, что даже гриппом не болеет.

Мне показалось это диким: я никогда не слышала, чтобы ребенок жил в лоджии.

— Но там же застекленная веранда, — объяснила Ирма. — К тому же у сына пуховый спальный мешок, и вообще он увлекается альпинизмом.

В комнате было очень чисто, но крайне неуютно. Вся мебель стояла в ряд, как в гостинице. Никаких безделушек, вазочек и салфеток, а лишь стерильный больничный порядок. Впрочем, в углу за дверью я заметила очень дорогой музыкальный комбайн «Грюндиг».

Потом мы пили на кухне джин. На следующий день была суббота, и мы протрепались почти всю ночь.

Проснулась я на тахте вместе с Ирмой. Этажом ниже, на полу, спал сучкоруб, закатавшись в каракулевое манто. Прелестный сынуля приготовил нам завтрак, мы опохмелялись и пропили весь день до вечера. Сучкоруб Зина все время считала свои деньги и все время недосчитывалась. То у нее не хватало трехи, то полтинника, а то вдруг целой тысячи. Мы подарили ей альбом, чтобы было куда записывать расходы, и Ирма своей твердой рукой вписала туда шубу за пять тысяч и такси за десятку. Сколько стоил ужин, сучкоруб не знал, но мы, прикинув, оценили его в пятьдесят рублей. Сучкоруб еще вспомнил туалетную воду «Утро», которой накануне опохмелялся, но больше уж точно не помнил ничего. Сложили, подытожили — и получилось, что не хватает рублей пятьсот. Но шуба была налицо, и сучкоруб скоро утешился, тем более что мы его хорошо приодели. У Ирмы оказалось много всяких импортных шмоток. Прозрачный нейлон особенно потряс воображение сучкоруба, и за халат небесного цвета он отвалил Ирме целых сто рублей. Потом мы его как следует помыли, постригли и покрасили, в результате чего наш дровосек стал просто неузнаваем и даже боялся возвращаться в таком виде в гостиницу и прожил у Ирмы еще пару дней.

И, как водится среди баб, разговор постоянно вертелся вокруг любовных проблем.

— Неужели на свете ее нет! — невольно вырвалось у меня.

— Любовь, — усмехнулась Ирма. — Откуда бы? Ты еще молодая и, конечно, мечтаешь, что она тебе вдруг подвернется.

Меня неприятно задел этот издевательский тон.

— Чего не бывает в этом мире, — возразила я. — Что я, хуже всех?

— Видишь, ты все-таки убеждена, что кое-кому любовь перепадает, — поймала она меня на слове. — Как же вас, бедных, заморочили с этой любовью.

— Нет, — упрямо сопротивлялась я. — Любовь живет в нас от рождения, она суть всего живого. Этот драгоценный подарок природы матери…

— А кто был отец? — нетерпеливо перебила Ирма.

Я молчала.

— Кто оплодотворил эту вашу мать-природу, от кого рождается любовь? Где отец, я тебя спрашиваю?

— Бог, что ли? — неуверенно отвечала я.

Ирма уничтожающе вздохнула:

— Без Святого Отца не может породить любовь даже природа-мать. Без него она зачахнет в девках или будет расхищена, опоганена, изнасилована коллективно, после чего не сможет рожать не только любовь, но даже клопов и тараканов. Ее, природу, не обманешь глупыми лозунгами, она от них не понесет.

Расстались мы друзьями, а через месяц получили из Сибири громадную посылку с клюквой, брусникой и сушеными грибами. Сучкоруб писал, что благодаря нашим стараниям тут же вышел замуж и теперь ждет ребенка.

Ирма была уверена, что засекречивания, то есть допуска в первый отдел, ей не получить никогда, но в органах КГБ, как видно, царил такой же бардак, как везде. Летом Ирме удалось съездить по путевке в Германию. Вернулась она оттуда еще более мрачная и замкнутая… и тут пришел допуск. Когда об этом сообщили, ей стало плохо с сердцем. Впервые за долгое время она вскинула на меня свои чужеродные глаза и попросила валидол.

— Мне капут, — прошептала она, и глаза у нее стали такие, будто она услышала свой смертный приговор. Очевидно, она собиралась отвалить в германию, но теперь это стало практически невозможным.

У Елки

Ту осень мы пропили целиком и полностью, до Нового года включительно. Надвигалась очень суровая зима, и, может быть, наши изношенные организмы загодя учуяли ее приближение, запаниковали, сбились с ритма и поспешили заправиться горючим.

Пьянка началась на овощной базе, куда нас гоняли перебирать гнилой картофель.

В этих мрачных катакомбах было грязно, холодно и тускло. Какая-то особая промозглая сырость пронизывала до костей.

— Трупом пахнет, — приговаривала Ирма. — Они здесь где-то труп закопали.

Я не знала, как пахнут трупы, но воняло действительно чудовищно.

Постоянный обслуживающий персонал, то есть хозяева базы — рабочий класс, — был невменяем. Первую половину дня эти ханурики не понимали ничего вокруг и даже не узнавали друг друга. Они еще пребывали совсем в другой реальности, то есть вовсе вне всякой реальности, а в некоем промежуточном состоянии похмелья — в алкогольных парах и кошмарах.

Эти угловатые грязные призраки копошились по темным углам, точно крысы. К ним бессмысленно было обращаться с вопросами, они уже не понимали человеческой речи, а если реагировали, то крайне агрессивно, злобно и коварно. Они были опасны: могли случайно уронить вам ящик на голову, неожиданно открыть заслонку, чтобы завалить вас картофелем, или просто пырнуть ножом, приняв в своем похмельном бреду за кровного врага. Ножей тут было предостаточно.

Один несчастный мужик с лицом уголовника спал на ходу и работал не просыпаясь. Он подносил нам пустые ящики. Глаза его были широко открыты, но в них отражались только тусклые лампочки. Из приоткрытого рта текла слюна. Но каждый раз, когда хлопала дверь на тугой пружине, эта сомнамбула вскрикивала, будто в нее угодила шальная пуля, роняла ящики себе на ноги и, проснувшись от боли, очумело озиралась вокруг, а потом еще долго монотонно материлась, постепенно засыпая под собственное бормотание. Звали его на итальянский манер — Кобелино.

Командовала ими лихая пропитая бабенка с елочными украшениями в пышно взбитых обесцвеченных волосах. Ее так и звали: Елка. Она тут верховодила, была откровенно довольна собой и собственной жизнью, ерничала, материлась, грубо заигрывала с мужиками и откровенно презирала нас, совслужащих. Раньше она была приемщицей стеклотары в местном винно-водочном центре и поэтому хорошо знала всю эту алкогольную братию и умела ими руководить. Поговаривали, что она миллионерша.

— Моя клиентура любит елочные игрушки. Они у меня как дети. Детский садик, — зловеще ухмылялась она.

К обеду все они заметно оживали. Елка собирала деньги, командировала кого-нибудь в магазин, а потом собственноручно делила содержимое «фаустов» — разливала по стаканам ядовитый портвейн, бормотуху. Руки у нее не дрожали, глазомер был железным, и часто ее специально разыскивали, чтобы она разделила содержимое бутылки на три, четыре или пять равных частей.

— Как в аптеке, — восторженно приговаривала клиентура, принимая от Елки стаканы жадными, трясущимися руками. Многие с трудом подносили стакан к губам, он бился у них в руках, как живой, и зубы клацали о стекло. Некоторые и этого не могли, а лишь плакали, глядя на свой стакан, не решаясь даже дотронуться до него. Елка приходила на помощь, она как младенца обнимала этого дистрофика за шею и бережно подносила к его посинелым губам ядовитое лекарство.

— Если в него не влить, он загнуться может, — объясняла она непосвященным.

В результате возлияний весь этот сброд заметно оживал. Из раздевалки, где они обедали, доносились смех, мат и звуки алкогольного гимна, который они могли орать бесконечно долго.

Приморили, гады, приморили.
Погубили молодость мою,
Золотые кудри поседели,
Я над краем пропасти стою, —

скорбно пели они. Затем вдруг резко меняли интонацию и повторяли то же самое на залихватский манер, с присвистом и надрывом. Интонаций было великое множество — все они были артистами и в поисках аудитории под свой зловещий гимн маршировали на нашу половину.

— Мы люди вольных профессий. Свободные художники! — представился нам живописный уголовничек по кличке Ухо — бандит с раскосыми, шальными глазами и золотыми зубами в ослепительной окаянной улыбке. Он был у них вроде конферансье, ловко провоцировал любую склоку и драку, умело разжигал страсти и мастерски раскалывал на выпивку наших незадачливых баб. Щучке Аллочке он продал однажды икону в серебряном окладе, а потом признался, что она краденая, но тут же в утешение добавил, что концов за иконой не может быть, так как она изъята от жида-отьезженца, который, разумеется, не станет жаловаться. Щучка Аллочка с перепугу чуть не окочурилась, однако икону не вернула, хоть он предлагал ей обменять икону на золотой нательный крест такого же происхождения. Он так заморочил эту несчастную, что она с перепугу с ним даже переспала, после чего долго лечилась от триппера. Этот Ухо был мастер травить всякие байки и анекдоты. Когда потом он в лицах излагал нам историю этой иконы, а также злоключения нашей дуры Аллочки, мы хохотали до упаду. Прекрасно понимая, что в этой гнусной истории, по сути дела, нет ничего смешного, а на месте незадачливой Аллочки могла быть каждая из нас, мы хохотали, не могли не хохотать: уж больно смешно было все это преподано.

Существует мнение, что юмором владеют люди, которые дошли в своих изысканиях до конца, заглянули в бездну, обнаружили, что там ничего нет, и вернулись обратно. Действительно, юмористы подчас народ грустный и желчный. Но тот вид юмора, о котором я говорю — непотребный юмор висельников, — произошел обратным путем. Эти простые советские заключенные ничего не искали и никуда не стремились, и к бездне они приблизились не по доброй воле, да и заглядывать в нее вовсе не хотели, — им совсем не это было нужно от жизни. Не хотели, но их носом ткнули в эту бездну. Она сама пришла к ним под окна, разверзлась вдруг у них под ногами, так что хочешь не хочешь — пришлось заглянуть. А бездна была та же самая, в которую заглядывали гении, чтобы набраться юмора. Она наделяла юмором каждого, кто в нее заглядывал, не спрашивая согласия на столь сомнительный дар. Эти люди не хотели смеяться — им было не до смеха, — но он проник в них, как зараза. Они душили в себе смех, но он рвался наружу и, как фонтан, однажды прорывал все препоны. Разумеется, это не был свежий и прозрачный фонтан очищенного, творческого юмора, зато он был насыщеннее по концентрации. Этот дьявольски горький, хлесткий, утробно-зловещий, непотребно-алкогольный народный юмор беспощадно крушил все морально-этические ценности, но заодно — ханжество, лицемерие, тупость и возвышенные принципы нашей лживой пропаганды.

— За нас с вами, и за… с ними, — тост.

— Чтоб у тебя на пятке… вырос, ссать — сапоги снимать.

— Ой, мамочка, мамуля, роди меня обратно! — визжал от восторга ярко-розовый гном по кличке Аптека. Он был среди них особо смешливым, и порой от смеха с ним даже случались конвульсии, он падал на пол, стонал и хрюкал, как поросенок, пока кто-нибудь из его могучих друзей не хватал его в охапку и не уносил прочь.

Этот человек неопределенного возраста — от пятнадцати до пятидесяти, — с восторженным выражением голубоватых, выцветших от алкоголя глазенок, в прошлом был художником, но спился настолько, что уже не мог видеть дневного света и поэтому никогда не вылезал на поверхность земли, а так и жил там, в мрачных катакомбах, по его заверениям, уже лет пять.

Наши сердобольные бабы, разумеется, ужасались и приставали к нему с увещеваниями и советами изменить образ жизни, угрожали болезнями, пугали микробами и миазмами, которыми пропитана вся атмосфера этой преисподней.

— Я человек проспиртованный изнутри, меня зараза не берет! — неизменно отвечал Аптека.

Он боялся дневного света, потому что был уверен, что, если солнечный луч упадет на него, он тут же распадется на составные элементы.

— А может даже взрыв произойти, — сообщал он таинственным шепотом.

В конце рабочего дня Аптека оставался лежать на лавке в раздевалке. На него было принято сваливать спецодежду, чтобы ему было там потеплее и помягче.

Там он и был найден однажды утром мертвым, но это случилось уже после нас.

Камикадзе-Аптека, конечно, отравился, но не сознательно, нет. Просто в его обязанности входило пробовать всякую гадость вроде денатурата, политуры или средства от перхоти. Если Аптека не умирал, то получал право пить со всеми на равных бесплатно.

Однажды под большим секретом, за определенную мзду, он выдал нам тайну употребления гуталина. В начале рабочего дня он намазал на тонкий кусок хлеба толстый слой гуталина и положил его на батарею парового отопления, а под ним поставил баночку из-под майонеза. К концу дня в баночку накапало изрядное количество черной жидкости, которую Аптека выпил у нас на глазах, предварительно перекрестившись.

Некоторые наши бабы побежали блевать.

Аптека же поведал нам, как раньше тут работали актерки из музея (кто такие, мы так и не поняли), так вот одна, особо шустрая, все пыталась их «шокировать». Понравился ей тут один из бывших, вот она и пыталась его шокировать. Ее напоили и изнасиловали коллективно. Правда, потом ей дали десятку на такси, она и укатила. Все шито-крыто, никому ни гугу… Даже не пожаловалась. Куда ей жаловаться? Сама напросилась.

— А труп в картошку закопали? — спросила Ирма.

— Чего? — отпрянул Аптека. — Какой еще труп?! Нет тут никакого трупа. — Он весь зашелся в праведном гневе. — Ты это… брось… намеки-то намекивать… С ними… а оне… — Он пятился от Ирмы и сверлил нас оскорбленным взглядом. Он искренне думал развлечь нас, а мы вон какие неблагодарные.

— Заинтриговал! — проворчала Ирма, когда дверь за Аптекой захлопнулась. Ей никто не ответил.

— А что, — задумчиво сказала Клавка, — в молодости меня тоже часто насиловали.

— Ну и как? — засмеялась Брошкина. — Приятно вспомнить?

— Приятно не приятно, но я думаю, что бабу не так-то просто изнасиловать. Даже коллективно, — проворчала Клавка.

— Смотря какую бабу, — усмехнулась Брошкина.

— Конечно, не такую, что сама не прочь, — огрызнулась Клавка. — Есть такие, что и сами кого угодно изнасилуют.

— Тише, девочки, не будем переходить на личности. — В дверях стояла Елка и с интересом слушала нашу перебранку. — Мои мальчики никого не насилуют. У меня мальчики тихие, спокойные. К ним по-человечески — и они по-человечески. Да они ради настоящей любви на все способны, — заключила Елка.

— Убить, зарезать, изнасиловать? — уточнила Ирма.

Елка подошла к ней вплотную и остановилась. Не спуская с Ирмы ласковых глаз, она медленно снимала свои перчатки. Сняла громадные резиновые, потом аккуратно и нежно стянула тонкие шерстяные. Мы все замерли, затаив дыхание. Ирма подняла свои опасные глаза, и взгляды их встретились. Столь продолжительными взглядами обмениваются одни только одичалые мартовские кошки. Елка первой опустила глаза, взгляд ее упал на собственные руки, она усмехнулась и вдруг резко выкинула пухлую лапу прямо под нос Ирме.

— Смотри, падла! — прошипела она. — Твои хахали тебе такого не дарят.

Рука была усыпана, то есть все пальцы унизаны драгоценными кольцами.

Бабы так и ахнули.

— С трупов снимают, — уточнила Ирма.

Елка отдернула руку и злобно передернулась.

— А мне что за дело — золото не пахнет, — нагло засмеялась она и направилась к дверям, вызывающе покачивая своей толстой жопой. Но в дверях неожиданно обернулась и, окинув нас высокомерным взглядом своих нахальных, продажных глаз, произнесла тоном ленивым и благодушным:

— И вот еще, бабоньки, добром советую, купите себе выпивон, иначе все вы тут окочуритесь. У нас иначе работать нельзя, тут без горючего пропадешь.

— Чтобы легче было изнасиловать? — не унималась Ирма.

Елка обиженно надула губы.

— Уймите вы эту свою! Что она у вас, шибанутая, что ли? — капризно молвила она и, послав Ирме воздушный поцелуй, скрылась на своей половине.

Когда Елка удалилась, все наши набросились на Ирму с упреками.

— Вы что, не видите, что у них здесь творится? — огрызнулась она. — Ведь это — зона, лагерь, а эта падла — профессиональная капо, надсмотрщица. В иное время я бы зубов не досчиталась — прошлись бы ее колечки по моим зубам.

Больше она ничего не сказала, да и бесполезно было говорить. Общественное мнение склонялось в пользу Елки. Она была всем ближе и понятнее, к тому же была сильна, богата, нахальна, весела. А правда здесь — на стороне нахальных и продажных.

В одном пункте Елка оказалась безусловно права: работать в этом застенке без горючего было опасно, и все, кто последовал ее доброму совету, с честью выдержали испытание. Мы же с Ирмой поначалу не пили, и к концу второй недели она загремела в больницу с почками, у меня же начались приступы бронхиальной астмы.

Остальные же как-то прижились в этом подвале, уже делили стол с алкоголиками и с молчаливого потворства Елки таскали домой сетками картошку, яблоки, сухофрукты и даже бананы. Что еще может пожелать себе нищий совслужащий?

Кое-кто настолько увлекся этим доходным промыслом, что перешел туда работать, отыскав вскорости там приличных мужей. Одну из них муж тут же чуть было не укокошил, и она осталась на всю жизнь калекой. Зато другая, Нелли, вылечила своего благоверного от алкоголизма, и теперь оба они промышляют бутылками и копят деньги на дачу. Машина у них уже есть.

Отлично помню, как, следуя мудрым рекомендациям Елки, мы купили в обед первую партию спиртного.

И понеслось… Как-то удивительно резво наши бабоньки взяли разгон и, лихо наращивая скорость, устремились вдогонку за своими опытными проводниками. Несколько дней еще соблюдалась какая-то дистанция в отношениях с хозяевами, но потом все смешалось и перепуталось настолько, что уже через неделю нельзя было понять, где свои и где чужие.

С легкой руки Аптеки разговоры постоянно крутились вокруг случаев изнасилования. Оказалось, что почти всех в жизни насиловали в какой-то степени, а некоторых даже неоднократно. Никогда прежде мне не доводилось слышать столько эротических подробностей, деталей и анекдотов из сексуальной практики. Порой создавалось впечатление, что многие не прочь были пострадать в очередной раз.

Некоторые уклонялись от этих эротических откровений, ханжески поджимали губы, укоризненно покачивали головами: мол, с нами почему-то такого не случалось, но и они в поток не встревали и не сопротивлялись ему. Во-первых, им любопытно было послушать, не каждый день услышишь такое. Во-вторых, каждая с ужасом обнаружила в своих воспоминаниях, тщательно похороненных и затоптанных намертво, какие-то детали, обрывки чего-то подобного.

До чего же услужливо человеческое сознание, особенно женское: что хочет — помнит, что не надо — забывает. С другой стороны, не будь оно такое услужливое, все мы давно лишились бы его совсем. Но защитные свойства нашего бронебойного сознания зачастую приводят к полному омертвлению всего организма. Ничто живое нас уже не трогает, все органы чувств атрофированы, запаяны и задраены намертво. И живет такая замурованная мумия вопреки, назло и во вред всей человеческой природе естества. Шум дождя для нее — все равно что звук пилы, щебет птиц до нее не доходит, а чистый воздух даже вреден. Правда и ложь, чистота и грязь, добро и зло — всего лишь пустые звуки, прошлогодняя капель.

Сужу по себе. Я давно не чувствую вкуса пищи, заглатываю ее впопыхах, хоть и спешить-то мне в последнее время особенно некуда: весеннее солнце вызывает у меня аллергию, любое домашнее животное — тоже. Детские голоса для меня хуже грохота машин, а друзей мне не надо никаких, и любви тоже…

Но тогда на овощной базе я была еще помоложе и посильнее. Звуки жизни меня еще доставали. Поначалу я чувствовала себя неловко в этом вертепе, среди наших распоясавшихся баб. По совести говоря, зрелище было довольно зловещее и даже, наверное, омерзительное, и я невольно держалась возле Ирмы, под крылом ее нейтралитета. Но исподтишка я жадно прислушивалась к этим непристойным дебатам, и, буду честной, они меня порядком развлекали. Не считая Варьки, я была тут самая молодая, к тому же начинала писать, и все эти экзотические непристойности меня только смешили, и я тайком записывала их, чтобы при случае щегольнуть в своих довольно снобистских сочинениях. Молодости все идет на пользу, любые непотребства, она все схавает и переварит, перешагнет и пойдет дальше якобы своим путем. Ей неведомо еще, что идет она проторенной дорожкой. И мой путь казался мне тогда индивидуальным и единственным, и я шла по нему, гордая и независимая, чтобы всего через несколько лет обнаружить себя в той же точке пути и в том же качестве, то есть в тех же злачных морально-этических катакомбах, в бессилии и в тоске, с той же беспомощной и защитной реакцией черного юмора, что царила тогда среди наших несчастных баб на овощном складе, куда нас гоняли перебирать гнилой картофель.

Понадобилось лет семь, чтобы переварить все эти впечатления, и опыт, накопленный за эти годы, не лез ни в какие рамки. Любое искусство — это форма жизни. А наш опыт уничтожает любые формы жизни, поэтому, наверное, о нас ничего никому не известно. Вторую половину жизни мы проводим в мире загробном, который никогда не выдает своих тайн.

Но тогда я еще с живым интересом прислушивалась и приглядывалась к пьяной вакханалии и, если бы не Ирма, наверняка бы приняла в ней более активное участие.

Со мной заигрывал один романтический уголовничек (тогда еще водились такие гордые и застенчивые), и я бы с удовольствием с ним потолковала, но холодное отчуждение Ирмы не позволяло мне перейти в их лагерь. Я стеснялась Ирмы. В результате моего уголовничка прибрала к рукам одна стерва из типографии, старше его лет на десять, и они теперь все время уединялись. Где-то в этом подвальном лабиринте было «двухспальное купе» — так эта братия обозначала место своих свиданок. Меня раздирало любопытство, их откровенный загул был весьма заразным. Там, глубоко под землей, царила какая-то особая разнузданная атмосфера вседозволенности. «Пир во время чумы», — усмехалась Ирма.

И действительно, стоило просидеть восемь положенных часов в этом зловонии, в тусклом мерцании люминесцентных ламп, среди этого люмпен-сброда, насквозь проспиртованного, стоило просидеть там неделю, другую — в шкале сознания происходил определенный сдвиг, и уже нереальным казался внешний мир с его ценностями и бытовым реализмом. Почему-то начинало казаться, что внешний мир давно уничтожен, а мы тут последние, чудом уцелевшие люди. Я думаю, что именно отсюда и происходил эффект вседозволенности. Чтобы проверить это соображение, я как-то специально вылезла из подвала первой. И точно: наше бабье, вынырнув на свет, ошалело озиралось и тут же в панике разбегалось во все стороны, как тараканы, не глядя друг на друга, не прощаясь. Их обалделые лица привлекали внимание прохожих, на них оглядывались, но они бежали прочь, бежали до самого дома, бежали и не могли убежать. А наутро возвращались в похмельном кошмаре и головой вниз ныряли в спасительный мрак подземелья. Там они лихорадочно набрасывались на работу и шуровали вплоть до открытия магазинов, когда их собутыльнички начинали возрождаться к жизни. Тогда они вместе подсчитывали ресурсы и снаряжали в магазин «командировочного». Тут они совпадали по фазе, их амплитуды пересекались, чтобы снова разойтись в разные стороны, потому что, опохмелившись, наши бабы соловели, расслаблялись, в то время как местные, наоборот, оживали и брались за работу.

К обеду они снова приближались друг к другу по фазам и начинали готовиться к более солидному, основательному возлиянию. Накрывали стол, готовили закусь, мылись, чистились, причесывались, наводили марафет. Начиналось шумное застолье с песнями, плясками, слезами и поцелуями.

Парочки уединялись по очереди в таинственном «купе». Их провожали непотребными шутками, просили не занимать «салон» слишком долго и не опаздывать на работу. В этот краткий миг совпадения алкогольных фаз воплощалась в жизнь животрепещущая мечта нашего руководства — слияние совслужащих с рабочим классом. Единственная возможная жизненная форма этого запрограммированного совокупления происходила на моих глазах во время обеденного перерыва на овощном складе.

И это было прекрасно, потому что наконец-то честно и органично сплелись и форма, и содержание. Обстановка была соответствующая. Слушать их было одно удовольствие, все они владели чудовищным жизненным опытом, и этот опыт, сконцентрированный в них под давлением в несколько сотен атмосфер, вдруг прорывался наружу. Фонтанировал стихийный фонтан, сметавший все запреты, заслоны и преграды. Никогда никакими силами не передать мне на бумаге этот многокрасочный роскошный букет алкогольно-народного юмора. Нет таких красок в природе, чтобы его запечатлеть. Может быть, они имеются в аду.

Мы с Ирмой не принимали активного участия в общем загуле, не принимали, но присутствовали, и никто не только не стеснялся и не избегал нас, но даже наоборот, мы нужны были им как посторонние зрители, публика, перед которой можно покрасоваться. Кроме того, им нужен был трезвый наблюдатель, беспристрастный судья в склоках и конфликтах, которые то и дело возникали между участниками запоя. В какой-то мере мы даже прикрывали их непристойное поведение: звонили вместо них на службу и к ним домой, когда сами они уже не могли этого сделать, выполняли их мелкие поручения, если, конечно, нам было по пути.

Первое время Ирма никак не выдавала себя и не проявляла своего отношения к этой вакханалии, сидела себе тихая, безучастная, и мне казалось, что она возмущена, уязвлена. Я страдала за нее. Мне хотелось удалить ее из этого грязного подземелья, защитить, оградить от оскорблений ее нежный слух. Мне казалось, что она создана иначе, выросла в среде интеллигентов, чистюль, что у нее другие запросы и потребности. Словом, рождена она для другой жизни. Я даже предлагала замолвить слово перед начальницей, чтобы та освободила Ирму от этой грязной, явно непосильной для нее работы. Когда кто-либо из аборигенов приближался к Ирме, я вся вытягивалась в струну, трепетала от страха за нее, такую нежную и слабую. Я шипела на этих недоносков, огрызалась, возмущалась, с трепетом ждала неизбежного скандала, когда мне придется сражаться за Ирму всерьез и отбивать ее от этих негодяев.

Такого рода заблуждения преследуют, наверное, почти все население в нашей системе координат. Всем нам втайне кажется, что только нам лично так не повезло в жизни и только с нами случаются всякие подлости и пошлости. А где-то рядом существует здоровая, чистая, полноценная жизнь, и только нам не удалось попасть на праздник.

Об этом постоянно твердят все средства массовой информации и пропаганды: телевидение, кино, радио — о небывалом благополучии и невероятных возможностях для развития и процветания любой индивидуальности. В этом отношении мы недалеко ушли от бесконфликтности, потому что любое безобразие до сих пор рассматривается у нас как недоразумение — частный случай. Преступник неизбежно изобличается и наказывается, а добро неизбежно торжествует. Все вокруг цветет и благоухает, только данному индивидууму почему-то не повезло, и живет он смертельно обиженный. «Чем я хуже других?» Он знает, что он не хуже и что ему положено не меньше. Но вот чего именно ему положено, чего ему не хватает, что ему по вкусу — он не знает, потому что у него нет никакого вкуса, он не знает своих возможностей и потребностей, он ни разу в жизни не заглядывал в себя: ему просто подавай то, что есть у соседа, которому он всегда завидует. И люди, предъявляя друг к другу немыслимые претензии, ничего не требуют от себя.

В самом конце нашего пребывания в этом чистилище была организована пышная свадьба, с тостами, поцелуями и подарками. Ирма к тому времени уже лежала в больнице, и мне ничто не мешало побывать на этой свадьбе. Нельзя сказать, чтобы мне там особо понравилось, хочу только отметить, что данная свадьба не показалась мне более непотребной и безобразной, чем все прочие свадьбы, которые мне довелось посещать. Даже и от моей собственной эта свадьба мало чем отличалась.

Все было как положено, все как не у людей. Надрались, погалдели, повыли, поплясали. Никто даже не подрался. Надо отдать должное, Елка проявила себя отличным организатором и щедрой, расторопной хозяйкой. На столе было множество дефицитных консервов и даже бананы. А наутро гостям был выставлен ящик пива. Такую предусмотрительность встретишь не на всякой свадьбе.

Невеста, наша бездарная Нелли, как все невесты мира, кажется, принимала эту свадьбу всерьез, застенчиво краснела и волновалась. Женихом был приземистый мужик, мрачноватый и угловатый. Но похоже, что и он решил начать новую жизнь, во всяком случае на свадьбе держался молодцом и даже особо не надрался. В свое время он был большим начальником, крупным партийным воротилой, что называется номенклатурным работником. Он заведовал многими солидными предприятиями, а в хрущевские времена был переброшен на бойню, тоже, разумеется, в качестве директора.

История падения этого партийного воротилы с такой наглядностью изобличает нашу систему хозяйствования, что ее стоит рассказать. Итак, эта рождественская история произошла в конце хрущевской эпохи, когда мы чуть было не догнали Америку по производству мяса и молока, в результате чего весь молодняк в стране был уничтожен и внезапно кончилось в закромах все зерно, и если бы Америка не пришла к нам на помощь и не спасла нас от голода, то… ну да ладно…

В те легендарные времена наш воротила тихо руководил своей бойней, которая за отсутствием скота работала вяло, но все же работала. Как известно, на бойне бьют скот, чтобы потом превратить его в мясо, кожу и другие предметы первой необходимости. Скот поступает на бойню порой из довольно отдаленных концов нашей необъятной родины. В пути этот скот, разумеется, тощает, теряет вес, но его пускают под нож сразу же по прибытии. А между тем этот отощалый в дороге скот удивительно быстро может восстановить свой прежний вес, только для этого нужны корма. Пустых помещений в то время на бойне было предостаточно. А вот корма? Наш партийный воротила в те далекие времена еще горел кое-каким энтузиазмом и, как всякий хозяйственник (к тому же он был мужиком из деревни), долго не мог смириться с таким бездарным положением вещей. Он не раз писал докладные записки во всевозможные инстанции и даже в ЦК, где популярно излагал свои проблемы и требовал фондов на покупку кормов. Но всем было не до него, все были озабочены проблемами большой политики, и нашему скотобою никто не сочувствовал. Наконец сердце хозяйственника-мужика не выдержало такого преступного равнодушия к проблемам питания, и он купил корма за собственный счет. И деньги тут же хлынули ему в карман такой мощной струей, что он даже зашатался. Через месяц он был уже богатым человеком, через полгода — миллионером. А деньги продолжали прибывать, будто каша из волшебного горшочка. И как сказочная девочка, которая забыла заветное слово, наш воротила уже не в силах был остановить эту лавину. В этой праведной авантюре участвовало еще несколько компаньонов, и все они уже были завалены деньгами по шею, а поток все прибывал и грозил затопить их дома и даже улицы перед домами. Уже соседи испуганно шарахались от наших бизнесменов — многие чувствовали неладное. А лавина знай нарастала, ее уже было не утаить, не скрыть, не спрятать…

И как все русские перед неразрешимой проблемой, наши коммерсанты спасовали, ушли в кусты, то есть запили горькую. Они пили полгода без передыху, пропили все свое здоровье, но денег не убавлялось.

Что было делать? И вот, собрав деньги в громадный мешок, наш бизнесмен надел белый тулуп охранника, валенки, взвалил мешок на плечи и пошел сдавать. Конечно же, он выпил для храбрости, а может быть, уже малость подъехал от беспробудного пьянства, только выглядело это его странствие довольно дико.

Он шел пешком, кажется из Колпина, целую неделю. Был канун Нового года. Он заходил к друзьям и знакомым и, как настоящий Дед Мороз, одаривал всех крупными суммами денег. Некоторые с перепугу отказывались, другие брали.

Потом, во время процесса, эти розданные деньги пытались собрать, но наш Дед Мороз то ли забыл по пьянке, кому их роздал, то ли не хотел выдавать своих друзей. Говорят, что этот пунктик особенно раздражал судей. Наверное, им было обидно, что Дед Мороз обошел их в новогоднюю ночь своими подарками.

Он шел, горланя песни, заходил в кабаки, поил там всех подряд. У одной бойкой бабенки он чуть было не поселился, но она, обнаружив мешок с деньгами, так перетрухала, что вышвырнула его за порог вместе с мешком. Бедняга решила, что перед ней фальшивомонетчик.

Это рождественское странствие окончилось в новогоднюю ночь в проходной одного из райкомов партии, куда наш воротила ввалился в грязном тулупе и с мешком за плечами. Прежде чем его успели арестовать, он высыпал содержимое мешка в загончик проходной, где сидела дежурная, прямо ей на голову… И захохотал.

Для начала его упрятали в психушку. Но и на процессе наш бизнесмен все время хихикал. Он не перестал смеяться даже тогда, когда, в связи с указом о крупных хищениях, ему грозила вышка. Он хихикал на следствии и смеялся на суде, в результате чего был признан невменяемым и вместо вышки получил срок. Но и над приговором он тоже смеялся. Да и впрямь, что может быть смешнее этой абсурдной истории?

Не знаю, где он утратил свой юмор, только когда мы с ним познакомились, это был угрюмый и опасный пропойца, мрачный, вспыльчивый и злой, он постоянно находился в конфликтах даже со своими собутыльниками. И только воспоминание о том, как он был Дедом Морозом, могло выжать из него подобие улыбки. А улыбка у него была ничего себе, хорошая была улыбка. И женился он на полном серьезе.

Мне рассказали эту историю за свадебным столом, и даже ради одной ее стоило там побывать.

Но вернемся к невесте.

Невеста, Нелли Колесникова, по местному обычаю была разукрашена елочными игрушками, но на палец ей было надето настоящее золотое кольцо, которое она предусмотрительно тут же спрятала в сумочку, справедливо опасаясь, как бы ее с этим кольцом не арестовали.

Венчала новобрачных Елка. Как всегда, ерничая и откровенно презирая нас, она выдала новобрачным напутственное слово, и, мне кажется, если бы невеста последовала Елкиным советам, то жизнь ее с новым мужем наладилась бы получше.

— Милые бабоньки, — ленивым и похабным тоном вещала Елка. — Все мы на этой земле случайные гости, поэтому надо жить мирно: петь, плясать и веселиться. Я знаю, вы не послушаетесь меня, и напрасно. Я вам желаю добра. Я ваша ровесница, бабоньки, но я несколько сильнее, веселее и счастливее вас. Потому что умнее. И не только умнее, но еще добрее вас, потому что хочу научить вас быть счастливыми. Мне хочется сделать вам ценный подарок. Если вы не погнушаетесь принять его, то будете мне благодарны всю жизнь. Итак, слушайте сюда, бабоньки! Я дарю вам две основные заповеди, два девиза, которые сделали меня счастливой и богатой. Первая заповедь: «Клиент всегда прав!» Если вы усвоите эту заповедь, у вас никогда не будет неприятностей с вашими благоверными и они вас будут носить на руках. Вторая заповедь посложнее, она касается всего мира в целом, но если вы усвоите и ее, у вас вообще не будет в жизни хлопот. «Не суетись под клиентом!» Итак, сделайте эти заповеди девизом своей жизни, и счастье вам будет обеспечено. Я дарю вам их от чистого сердца. Только вы побрезгуете принять мой скромный подарок.

Высказав свои напутствия и пожелания, Елка пригласила всех гостей к столу. Она умело руководила застольем, зорко следила за порядком, ловко пресекала склоки и конфликты, увещевала пьяных, а также подливала трезвым. Сама она пила много, но почему-то не косела, такой уж закаленный был у нее организм.

— Горько! — то и дело кричали гости и жадно наблюдали, как целуются новобрачные.

Новобрачные умели целоваться, и многие гости от зависти хватались за рюмку.

В конце вечера новобрачных торжественно проводили в опочивальню. «Купе» на этот раз было ярко разукрашено елочными игрушками. На чистой койке сидел розовый пупс. Когда дверь закрылась за новобрачными, многие из гостей даже прослезились от умиления. Правда, одна бестия шепнула мне на ухо, что там, в стенке, имеется щель, через которую можно полюбоваться на счастье новобрачных, но почему-то тогда это сообщение меня даже не шокировало. Я сделала вид, что не поняла намека.

Между тем застолье благополучно завершалось. Многие разбежались, многие уже валялись под столом, и мы с Елкой их там заперли, а помещение опечатали.

На следующее утро пришлось долго прибираться и приводить в чувство гостей, для чего очень пригодился выставленный Елкой ящик пива. Одна слезливая баба, из запертых, утверждала, что ее все-таки изнасиловали.

— Кто именно? — озабоченно поинтересовалась Елка. — А, не знаешь? Ну и нечего тут сопли размазывать! Дала по пьянке кому придется — делов-то. С каждым может случиться. — И Елка заботливо напоила пострадавшую пивом.

«Скучно на этом свете, господа», — сказал поэт.

Жить всегда скучно и стыдно. Как говорила Ирма, все живое разлагается и смердит.

Успокойтесь, милые бабоньки, я слышу ваш возмущенный вой. Разумеется, не с вас я списала все эти милые образы, а с себя самой. Никаких преимуществ я за собой не чувствую и ничем не отличаюсь от вас.

Честно говоря, я тоже надралась на этой подпольной собачьей свадьбе, и я была заперта и опечатана в этой преисподней в теплой компании себе подобных. А честно признаться — не такая уж пьяная я была и при желании вполне могла бы добраться до дома. Но то-то и оно, что у меня не было подобного желания: мне давно обрыдла моя семейная жизнь, надоело изо дня в день, без выходных, тянуть эту каторжную лямку работы, семейных нагрузок, магазинов, кухни да стирки, а по ночам еще исправно исполнять свой супружеский долг. Скажем прямо, я с удовольствием бы переспала с тем живописным уголовничком, хотя бы для разнообразия.

Сиделые люди тогда были в моде. С легкой руки наших борзописцев блатной элемент был окружен этаким романтическим ореолом, и многие бабы хавали эту дешевую наживку. Я и сама при случае могла бы влюбиться в подобного ублюдка и всерьез заняться вопросом его перевоспитания.

Но, к счастью, моему избраннику было не до меня: его всю ночь осаждали черти, с которыми он сражался, то бишь отбивался от них острыми ножами, бутылками и другими тяжелыми предметами, которые подворачивались ему под руку. Встревать в этот цирковой каскад летающих предметов было бы опасно для жизни, и поэтому я заперла бесноватого в отдельном отсеке, откуда потом всю ночь доносился яростный мат, порой переходящий в жалобные стоны и причитания.

А поутру, когда мы отпаивали его пивом, он, рыдая, подробно описал нам внешний вид своих врагов. Они были маленькие и зелененькие, прыгали на несчастного с потолка и ссали ему в рожу.

Что касается изнасилованной, то это, как всегда, была сердобольная Брошкина. Пока я мучилась с этим одержимым бесами хануриком, она кемарила где-то в холодке. Но стоило мне прилечь, она очнулась от стонов и в похмельном бреду возомнила себя не иначе как прекрасной спасительницей не менее прекрасного узника. Эта донкихотствующая особа обладала какой-то неистребимой потребностью выручать из беды всяких подонков, за что уже не раз была справедливо наказана, однако, в силу своего клинического слабоумия, не воспринимала преподанных ей жизнью уроков.

Вот и теперь, не успела я заснуть, как неугомонная Брошкина вызволила из-под замка буйнопомешанного, тут же получила по кумполу бутылкой и, как всегда, завопила, что ее насилуют.

Трудно описать, что тут поднялось. Освобожденный затворник, с ножом в руке, как смерч пронесся по всем помещениям: выдернул из постели новобрачных, перебил всю посуду, чуть не пригвоздил меня ножом к стене и даже выкопал из картошки гнома Аптеку, который никогда не приходил в себя раньше полудня. Некоторое время мы все неслись куда-то в жутком хороводе, спотыкались, падали и вопили, как полоумные, пока бывалая Клавка не изловчилась набросить на одержимого мешок из-под картошки. Тут уж мы навалились всем скопом и порядком помяли ему бока, выколачивая из него бесов.

Потом еще долго колобродил некстати разбуженный Аптека, пока разъяренный жених не закопал его обратно в картошку. И жених, в свою очередь, тоже пробовал выступать, но искушенная невеста быстро погасила его пыл громадным ковшом пива, после чего он распластался под столом и захрапел.

Когда все утихомирились, мы с бабами уединились в нашей раздевалке и набросились на пиво. Невеста в подвенечной ночной сорочке, Клавка в изодранном платье, Брошкина с перевязанной грязным полотенцем башкой и я, истерзанная, казалось, на мелкие кусочки, — мы все, охая, крякая и матерясь, заливали свои беды кисло-сладкой мочой, которую вряд ли можно было назвать пивом, и вели вялые дебаты на извечные бабские темы, и тут на меня внезапно нашел обличительный синдром, и я высказала им все, что думаю насчет нашей бабской участи.

Я сказала им, что ни в одной стране света нет и никогда не было такого затраханного, заезженного, замордованного, обезличенного, оболваненного и обездоленного женского населения.

Конечно, во многие периоды развития человечества, на всех широтах женская участь была далеко не завидной. Ее общественный статус колебался от матриархата до гарема. И по сей день эта амплитуда колебаний весьма обширна — от премьер-министра Англии до зачадренных женщин Востока. Но во все времена положение женщины в обществе было строго регламентировано домашним очагом, детьми, религией, национальными обычаями. Помимо мужа, призванного защищать ее интересы, за женщиной стояли класс, среда, общество, которые гарантировали ей стабильность и в случае нужды не только приходили ей на помощь, но также страховали ее от падений и формировали ее нравственный облик. Таким образом, в любой системе координат женщина являлась хранительницей не только домашнего очага, но также системы нравственности класса. И только наши оголтелые, одичалые бабы, совращенные и развращенные всеобщей трудовой повинностью, оболваненные эмансипацией, заезженные нищетой и бесправием, начисто лишены своего законного места в жизни. В единоборстве с природой, семьей и обществом наша трудящаяся женщина (чувствуете ущербность эпитета?) давно обратилась в замызганную и заезженную трудовую скотину, бесполую и безответную клячу, с которой обращаются хуже, чем с животным. И не в том смысле, что ее как-то изощренно бьют, тиранят или морят голодом (хоть и такое случается) — никто здесь над животными особо не издевается, их теперь мало, они уже вызывают умиление и сострадание даже у самых злобных старух. Нет, к бабам тут давно относятся хуже, чем к животным, а если и есть сходство, то оно заключается в том, что с теми и другими можно совершенно не считаться, ну абсолютно не стесняться перед ними в выборе слов и поступков, не стыдиться своих скотских наклонностей и пороков, можно опускаться до любой низости и даже доводить до самоубийства. И никто не осудит живодера, никто не заступится за безответное животное, никто не лишит подонка своей дружбы, и общественное мнение не всколыхнется в гневе и не заклеймит позором извращенца. Потому что нет такого общественного мнения, ибо нет самого общества, класса или среды, которое это мнение формирует. И никому не докажет несчастная жертва, что жила с подонком, ублюдком, вором, лжецом и преступником. Потому что некому доказывать.

Тише, милые бабоньки! Не толкайтесь и не галдите! Знаю, что вы не жалуетесь и всем довольны. Довольны подневольным, каторжным трудом, за который вам почти не платят, довольны трущобными коммуналками, в которых ютятся ваши семьи, довольны зловонными яслями и детсадами, где травят и морят голодом ваших детей, довольны школами, где из них растят преступников, довольны всей сферой коммунального обслуживания, где вам хамят и вас надувают, довольны преступной лживостью ваших вождей и, конечно, особенно довольны вашими драгоценными супружниками, от которых вы не получаете ничего, кроме издевательств и подзатыльников. Вы довольны, но я — нет. Поэтому не затыкайте мне рот, я буду говорить от вашего лица, от лица женского населения страны, от этого безликого, бесформенного нацбольшинства!..

Ой, бабоньки, да вы совсем озверели! Знаю! Слышу! «Мы не рабы, рабы не мы!» Да, мы не рабы, мы — рабочая скотина, которую употребляют на самой грязной, тяжелой, гнусной работе. На всех без исключения стройках трудятся одни женщины, на железных дорогах бабы кладут шпалы и вколачивают костыли, бабы работают геологами, откатчиками вагонов в шахтах и даже чернорабочими и грузчиками, уж не говоря о трудоемких сельскохозяйственных работах, где сплошь одни бабы. Законом, хотя бы на бумаге, охраняются уже почти все виды животных, рыб и растений, но только не женщины.

Ах, вы не грузите эшелоны и не таскаете мешки с цементом? Поздравляю, зато вы всю жизнь прете сумки такой тяжести, что почти у каждой из вас опущение внутренних органов. Может быть, вы этого не знаете? Да посмотрите вы на себя, на что вы похожи! Вы не живете, а боретесь с жизнью и всегда терпите поражение. Навряд ли в вашей биографии был хотя бы один не то чтобы счастливый, а просто тихий и спокойный день. Вы отдыхаете только в абортарии.

Что же такое с вами случилось, что вас так искалечило, перекосило, заездило, опустошило и оболванило, в какую мясорубку вы вдруг угодили, чтобы дойти до такого кошмарного, первобытного непотребства? Что лишило вас семьи и домашнего очага, что обрекло вас на одиночество, навсегда лишив мужского доверия и участия, что вообще стоит между всеми нами, не позволяя нам протянуть друг другу руку помощи, любви, дружбы, братства и взаимопонимания? Вы не знаете эту коварную, злую и похотливую разлучницу, не узнаете ее лица? Да потому что она давно сидит внутри вас, просочилась в ваш организм, как солитер, и питается вашей плотью и кровью, поражая ваш мозг своими ядовитыми отправлениями и парализуя вашу волю безумием и депрессиями. И не вас вовсе я пытаюсь клеймить и разоблачать — вы тут ни при чем, — вы всего лишь пища и жертва гнусного паразита, который высосал из вас все лучшие соки. Этот паразит сидит в каждом, уродуя нас до неузнаваемости. Так вот, меня интересуют именно эти злокачественные язвы, интересуют как косвенные улики, оставленные преступником на теле жертвы, эти вещественные доказательства преступления, по которым можно определить лицо и характер убийцы.

Только путем саморазоблачения мы можем очистить от скверны наш мозг и внести ясность и четкость в процесс мышления. Алкоголь, успокаивая наш измученный мозг и утешая нашу опустошенную душу, в то же время начисто вытравливает из нас все моральные категории. Мораль — высочайшее качество человеческого сознания и самая возвышенная функция человеческой личности. У ребенка ее нет, нет у душевнобольного, почти нет у глубокого старика и скучающего человека. Мы больны, мы аморальны…

Словом, меня понесло, я погорячилась и наговорила много лишнего. Хорошо еще, что все были пьяны и никто ничего не понял. Только Клавка на мгновение насторожилась и тут же сделала свои выводы.

— Знаю, откуда ветер дует, — тоном следователя заметила она. — Запудрила тебе мозги наша машинистка. Ее работа. Контра!

Я оторопела от ее слов и вдруг смутилась, с удивлением обнаружив, что Клавка по-своему права. Действительно, я подсознательно уже мыслила Ирмиными категориями, пользовалась ее терминологией и повторяла ее формулировки. Хамоватая Клавка поймала меня на слове. Я подивилась ее прозорливости и социальной бдительности, которая не дремала даже в похмельном угаре. Я даже малость испугалась и зареклась никогда впредь не говорить при Клавке сомнительных речей.

— Да бросьте вы! — внезапно вмешалась в разговор томная и полусонная невеста Нелли. — Я вот всю дорогу думаю: какое нынче число и день недели? Пятница или суббота?

Все озадаченно переглянулись — никто не знал. Хором стали подсчитывать, но так и не пришли к общему выводу. Проблема осложнилась тем, что, в случае если нынче суббота, глумливая Елка могла сыграть с нами злую шутку и запечатать нас в помещении вплоть до понедельника. С нее станется.

— А что, подруги, пивом мы обеспечены, закусь тоже найдется — как-нибудь перезимуем! — хохотала Клавка, но мне лично было не до смеха. Пропасть из дома на два дня — нет, мой бешеный муж мне такого не простит никогда в жизни.

Единственный телефон в проходной был отрезан от нас бронированной дверью. Стучать было бессмысленно — вокруг не было ни души. Словом, хоть подыхай — до понедельника никто тебя здесь не обнаружит.

А под утро, когда я на мгновение забылась тревожным сном, мне было странное видение апокалиптического характера.

Я вдруг оказалась на круглой площади незнакомого мне южного города. Разъяренный народ толпился тут в великой тесноте и тревоге. Он возбужденно клокотал и гудел, изредка выкрикивая непонятные мне проклятия и угрожая небесам кулаками. Этот митинг носил явно стихийный характер, но отнюдь не политический. У жителей города давно что-то пропало, их будто обсчитали или надули — словом, нарушили привычный ритм их мирных будней. Казалось, они и сами не знают, кому адресованы их угрозы и проклятия, поэтому обращаются прямо к небу, к бездонной пустоте у себя над головой.

— Вер-нуть! Вер-нуть! Вер-нуть! — скандировала группа молодежи в трусах и майках.

— Безобразие! Произвол! Насилие! — возмущенно гудела толпа.

— Мы им не подопытные кролики! — прямо мне в ухо заревел мужской голос. Я отпрянула от мужчины, оглянулась и с изумлением обнаружила, что у него в руках удочки, на голове мотоциклетный шлем, а на ногах болотные сапоги. Как видно, он собирался на рыбалку, но в последний момент что-то отвлекло его, и он примчался сюда на площадь прямо в кальсонах.

— Что случилось? — спросила я у него. — У вас… у нас что-то пропало?

Он окинул меня злобным, воспаленным взглядом:

— Ты откуда свалилась, тетка? Ты что, не слышала сегодня утром радио?

— У меня нет радио, — испуганно пролепетала я.

— Ну и катись отсюда! — яростно прорычал мужик. — Тут и ежу понятно, кто сыграл с нами эту шутку! Они нас давно за людей не считают! Вернуть! — вдруг бешено заорал он в бездонную высоту у себя над головой.

Я проследила за его взглядом и ничего там не обнаружила. Небо было на месте и по-прежнему безмолвствовало. Даже захудалого вертолетика я там не нашла. У меня мелькнуло лихорадочное соображение, что-то о вражеских спутниках и супербомбах, которыми в одночасье свели с ума все население города. Потом я вспомнила о летающих тарелках.

— Может, это все тарелки наделали, — вслух подумала я.

— Тарелки? Какие еще тарелки? — Он оторопело уставился на меня.

— Ну эти, летающие НЛО, — в смятении пролепетала я.

— Ну, скажешь тоже! При чем здесь тарелки? Зачем им это понадобилось?

— Чтобы панику посеять, что ли…

Он озадаченно разглядывал меня.

— Ты, может быть, не знаешь, какое нынче число и какой день недели?

Я действительно не знала этого, но вопрос показался мне неуместным, и я обиделась.

— Может быть. Я болела и поэтому долго не выходила из дома. Объясни мне наконец, что тут у вас происходит.

Он все еще буравил меня тяжелым подозрительным взглядом, когда откуда-то сбоку в наш разговор врезалась толстая распаренная тетка в домашнем халате и с бигуди на голове.

— День пропал, день! У нас украли целый день! — как паровоз, пыхтя и отдуваясь, затараторила она. — Вчера была суббота, в воскресенье я спозаранку собиралась на рынок. Втыкаю радио, чувствую, что-то не то. Меня аж пот прошиб. Вместо воскресной программы там производственная гимнастика, а потом эта девка, ну которая верещит по утрам для детей. Она верещит, а я стою столбом и ничего не понимаю. Была бы забастовка, я бы первая узнала — я ведь член профкома. А потом еще этот правительственный диктор выступил с призывами не впадать в панику, — мол, произошло недоразумение. Хорошенькое дельце — украли день и еще чего-то там тебе вкручивают!

Мне кажется, я что-то начинаю понимать.

— Может быть, перенесли день? Поработаете в воскресенье вместо понедельника, а в следующую пятницу будете гулять вместо воскресенья. У нас в предпраздничные дни часто так поступают.

— Это какие еще праздники? — раздраженно огрызается она.

— Никто ничего не переносил. Вчера все мы заснули в субботу, а воскресенье у нас просто украли. Оно пропало, исчезло, сгинуло без следа!

— Но может быть, вы его проспали…

— Все не могли проспать, — резонно возражает она.

И тут я вдруг прозрела и все поняла. Только мне показалось, что дошла я до этого прозрения не своим умом, а по подсказке кого-то свыше. Мне больше не надо было ломать голову над их проблемами, я точно знала, что тут произошло.

Да, у этих безбожников действительно изъяли целый день, но они не сошли от этого с ума, не смирились и даже не испугались тех высших сил, которые таким образом заявили о себе. Нет, они ни во что не поверили и не почувствовали ничего, кроме слепого гнева и злобной ярости. Они бесновались тут, на площади, и, потрясая кулаками, требовали свой законный день. Они не поняли знамения — они давно забыли о предопределении. Они не подозревали, что это начало конца, того самого конца света, который был обещан им без малого две тысячи лет тому назад.

Казалось, я одна тут могу все понимать, и я тут же оказываюсь на трибуне и кричу в оголтелую толпу гневные упреки и пророчества. И откуда только берутся слова! Но я знаю, что это не мои слова, а некто свыше говорит моими устами.

— Жалкое, озверелое стадо! Вы давно сбились с истинного пути, давно проиграли и растранжирили свою ничтожную жизнь. Уже поздно взывать к справедливости, и помощи требовать не от кого. Вам был дан шанс на спасение, но вы не использовали его. Молитесь! Наступил конец света! Пробил ваш смертный час! Молитесь, пока не поздно!

Но силы мои вдруг иссякают, голос слабеет, слова вянут и теряют смысл. Я еще говорю о любви к ближнему, но это лишь пустой звук — использованное, затасканное, мертвое слово, — косноязычное, беспомощное бормотание. Я в смятении умолкаю и молчу вместе со всеми, тревожно прислушиваясь к тишине. Я вижу, как люди открывают рот, но не могут издать ни звука. Они ловят пустым ртом воздух и в ужасе глядят в небо.

И тут меня опять посещает откровение, и я постигаю промысел Божий. Только что у меня на глазах наступила вторая стадия конца света — у людей было отнято слово. И все слова, которыми они злоупотребляли всю жизнь — изношенные, затасканные до неприличия, — теперь у них отняты.

Внезапно меркнет свет, площадь погружается во мрак. В густых сумерках я вижу, как люди покидают ее. Тихо и покорно, с опущенными лицами они бредут куда-то во тьму. Я знаю, что они уходят умирать. Измученное сознание гаснет — я проваливаюсь в небытие…

Не знаю, сколько прошло времени: секунда или эпоха, но вдруг пахнуло тропическим жаром, перегноем и грозой. Площадь исчезла — передо мной открылся туманный безбрежный простор. Он весь дышал, вздыхал и шевелился, будто силясь проснуться. Оранжевый диск солнца таял в туманном мареве на горизонте, как потухающий светильник, изредка взрываясь огненными шарами. Пахло озоном. Хилая растительность у меня под ногами на глазах завяла, тут же превращаясь в перегной, в рыхлую плодородную почву, на которой уже ничего не произрастало. Земля под ногами тихо шевелилась, постепенно выравнивалась сама собой. Она еще дышала какое-то время, но потом замерла в полной глухой тишине.

Я стояла в центре безбрежной неподвижной равнины. Сумрачный теплый туман клубился вокруг меня…

Вдруг земля передо мной приподнялась и зашевелилась. Возник бугорок, который на глазах превращался в холм, из недр которого на поверхность явно пробивалось какое-то громадное тело, блестящий чешуйчатый снаряд, который медленно расщеплялся на конце, и оттуда вылезало нечто живое… Вот оно сделало усилие и обратилось в громадную голову ископаемого чудовища… Медленно открывались стеклянные створки глаз, и длинные усы распрямлялись, как локаторы. Вслед за головой появилось членистоногое туловище. Оно все дрожало от внутреннего напряжения, и какая-то черная мантия клубилась вокруг него.

Чудовище выбралось на поверхность земли, приподнялось на слабых, тонких лапках, содрогнулось всем телом и внезапно расправило два черных бархатных крыла, которые затмили все небо. Надо мной возвышалась гигантская бабочка, и бабочка эта была возмездием… или, может быть, забвением… Я точно знала, что это такое, но в нашем языке не было слова, определяющего это явление.

Я обмерла под ее взглядом, оцепенела и вдруг поняла, что эти мертвые, использованные и затасканные слова внезапно обернулись чем-то живым и могучим. Я тихо и сладко умирала под ее взглядом, но сама она не была смерть — умирала я от собственных грехов.

Между тем готовились новые превращения. Что-то грозное творилось в атмосфере. Бабочка пыталась взлететь, но не могла этого сделать. Ее тело дрожало от напряжения, и черный бархат трепыхался у меня над головой. Мне хотелось, чтобы она намертво прикрыла меня своим крылом, но она вдруг сложила крылья, лишив меня своего покровительства.

Я одна перед лицом грозных сил Вселенной. Минуту? Вечность? Затылком чувствую ее холодное дыхание, и мои наэлектризованные волосы поднимаются над головой шевелящимся нимбом. Космос входит в меня. Я понимаю, что еще мгновение — и мне откроется суть мироздания.

Но ужас перед близким концом света парализует мой мозг. Я ничего больше не желаю видеть, слышать и постигать. Я бросаюсь на землю, зарываюсь в ее влажное, живое тепло…

И бабочка забвения тихо накрывает меня своим нежным бархатным крылом.

Часть вторая

Страшный Суд

Прошло лет десять, и постепенно я стала забывать тебя, Ирма. Жизнь замотала меня намертво. Не было сил заниматься чужими трагедиями — собственных не расхлебать. Семейные дрязги, развод, кухня, стирка, магазины и ремонты, возвращения мужа в семью и его побеги, несколько бестолковых романов, болезни и смерти близких… и работа…

Не успеешь оглянуться, а на дворе опять весна, и надо собираться на дачу, таща на своем хребте безразмерный воз всяческой домашней утвари и поклажи. Не успеешь опомниться, а на пороге Новый год. Куда девались неделя, месяц, десять лет? После тридцати лет годы стали мелькать, как часы.

Я барахталась в бешеном круговороте дней и даже еще гордилась помаленьку своей отвагой и выносливостью. Я была еще молода и самонадеянна, еще жила в непрерывном времени, и все мои страсти, поражения и победы казались мне исключительными и уникальными. Я жила свою единственную жизнь и в эгоизме самоутверждения беспощадно отсекала иные формы и нормы жизни — все они казались мне примитивными и халтурными. Я жила впервые и удивлялась чудовищным виражам, пинкам и подзатыльникам, которые так щедро выпадали на мою долю.

Я продолжала заниматься литературой, но писателя из меня, разумеется, не получилось. Меня не печатали, но бросить это занятие уже было почему-то невозможно.

Официальный путь быстро изжил себя. В издательство, где потихоньку шла моя книга, на пост главного редактора был назначен колченогий полковник Окачурин, который, потея и краснея от маразматических приливов подлости, заявил мне, что я «не наш человек». Спорить с ним было бесполезно, как бессмысленно уточнять, что конкретно имеется в виду, какие обвинения мне предъявляются, — наверняка он и сам не знал этого. Просто подобным ярлыком у них было принято клеймить неугодных им авторов, до более вразумительного объяснения с которыми уже можно было не снисходить. Они к тому времени уже полностью сплотились, спрессовались в непрошибаемый монолитный организм, у которого классовое чутье заменило все прочие органы чувств. В их системе координат для меня не было места. Печатали они в основном только самих себя. К ним лучше было не соваться.

Уже не имело никакого значения, что в моих рукописях не было ни малейшей антисоветчины, — требовались более существенные знаки верноподданничества, более активный вид тупости, лживости и подлости. Шел курс на понижение уровня в любом виде творчества. Мы уже приближались к идеалу, которым служил наш главный писатель — парализованный генсек с его вороватой свитой.

К ним уже невозможно было подладиться и приспособиться. Если ты стоял хоть на ступеньку выше узаконенного уровня, ты невольно выдавал себя случайно оброненным красочным эпитетом, сомнительной метафорой или заблудшим бесполым междометием, которое их неизвестно почему настораживало. И бесполезно было доказывать, что ты не верблюд — все места были распределены, — поезд давно ушел без тебя.

Итак, я проживала свою единственную жизнь особняком, на отшибе. Мои издательские дела остановились на десять лет. Муж сбежал в Москву, и средства к существованию были на исходе. Он еще немного помогал нам с ребенком, так что с голоду мы не помирали, но завтрашнего дня у нас не было. Впрочем, мы уже не имели привычки туда заглядывать — жили себе по инерции сегодняшним днем, если можно назвать жизнью то вялое прозябание.

Я чувствовала себя в мире как отставший от скорого поезда пассажир. На глухом, заброшенном полустанке я растерянно озиралась по сторонам, приставала с робкими вопросами к случайным прохожим, но всем было не до меня, никто не хотел меня знать.

От нечего делать на досуге я еще кропала свой готический роман, потихоньку строила свой сказочный замок с привидениями, вампирами и прекрасными обреченными наследниками вековых традиций, которые жили на собственной земле в замкнутом мире, которому реальное соседство всяких потусторонних сил сообщало экзотическую прелесть. Писать такой роман было легко и приятно, интересно было находиться в заколдованном замке среди моих волшебных героев, и я не спешила вытравить оттуда вампира, потому что знала — только он один спасает наследников от нашествия праздной толпы обывателей, которые вмиг растащат и опошлят все фамильные реликвии.

Новогодняя ночь на этот раз опять не удалась, как не удавалась ни разу в жизни. Вместо тихого, семейного праздника, на который мы тратим последние, остаточные силы и средства, подсознательно ожидая от него хотя бы небольшого праздничного подарка, — вместо этого опять целый дом пьяной, приблудной нечисти: грязных и непотребных гениев-самородков, способных вмиг осквернить любую святыню, а заодно перебить в доме всю посуду, украсть любимые книги, а также последнее столовое серебро.

Я сражалась с ними всю ночь напролет, проклиная своего беспутного мужа, который напрочь застрял в Москве и, похоже, обзавелся там новой семьей. Он так меня измотал, что я почти рада была от него избавиться, но уж больно обидно было прийти к сорокалетнему рубежу таким банкротом, что даже Новый год встретить было не с кем.

А под утро меня разбудил телефонный звонок, и дерзкий юношеский голос предложил мне, нет, скорей, приказал в шесть часов вечера спуститься вниз к почтовому ящику и вынуть из него письмо, которое он не может послать по почте.

Похмельная тревога стремительно перерастала в панику, и в ожидании назначенного часа я в смятении металась по постылой, после вчерашнего, квартире. Почему-то я была убеждена, что ничего отрадного мне это письмо не сулит.

Однако ровно в шесть часов вечера, как мне было приказано, я спустилась вниз к почтовому ящику, отперла его и достала письмо. Обратного адреса не было, не было и штемпеля на конверте, да и сам конверт из грубой оберточной бумаги, бандерольного размера, был какой-то гадкий, серый, канцелярский.

Я еще вертела письмо в руках, когда дверь на улицу широко распахнулась и в ярком дверном проеме возникла мужская фигура. Как зверь, загипнотизированный светом фар, я замерла в косых лучах заходящего солнца, ослепленная, обалделая от ужаса. Я сразу же поняла, что меня заманили в ловушку, поджидали и караулили тут, чтобы…

Как видно, у меня был еще тот вид, потому что молодой человек вдруг рассмеялся и сделал шаг навстречу.

— Не бойся. Это тебе от Ирмы Соколовой, — быстро сказал он.

И тут я узнала его. Это был твой сын. Но факт этот почему-то еще больше ошеломил меня. Все перемешалось в моем похмельном сознании. Почему-то показалось, что ты жива и пишешь мне теперь из Германии. Ведь я не была на твоих похоронах и не видела тебя в гробу. Они вполне могли распустить ложные слухи о твоей смерти — с отъезжающими людьми всегда старались сыграть какую-нибудь злую шутку… Но в таком случае почему твой сын оказался тут? Может быть, он не уехал вместе с тобой, попал в дурную историю и нуждается в моей помощи?

— Прочти письмо, и ты все поймешь, — сказал он в ответ на мой затравленный взгляд. — Возьми! — Он сунул мне в руки объемистый пакет, завернутый в старые газеты.

— Значит, она жива? Ты пришел от нее?

Он ничего не ответил и только в дверях оглянулся, окинул меня последним оценивающим взглядом, открыл дверь и разом вдруг растаял, исчез в солнечном сиянии, как звездный мальчик.

— Господи! Что же это делается, Господи? — в смятении простонала я, разглядывая пакет.

Потом я вдруг подумала, что твой сын начал писать и поэтому придумал такой хитроумный ход, чтобы всучить мне для ознакомления свою рукопись.

Нетерпеливо разрывая газету на пакете, я поднималась по лестнице, и тут меня ждал очередной сюрприз — дверь в мою квартиру была распахнута настежь. Не сразу вспомнив, что сама оставила ее в таком положении всего десять минут назад (мне казалось, прошло несколько часов), я вся покрылась холодной испариной и уже готова была засунуть злополучный пакет в ближайшее ведро для отходов, чтобы милиция, которая производит обыск в моей квартире, не поймала меня с наркотиками… Позднее (всего через полчаса), прочитав твое письмо, я поняла, что страхи мои были не напрасны. С момента, как я взяла в руки твое письмо с того света, дверь ловушки автоматически захлопнулась за мной, захлопнулась на долгие годы…

Вот это письмо. Оно напечатано тобой на нашей канцелярской машинке.

«Дорогая моя подруга по несчастью! Ты получишь это письмо 1 января 1982 года. Не раньше и не позже. Так я распорядилась, потому что мне было важно, чтобы к моменту получения письма ты догнала меня по возрасту. Мне хотелось, чтобы ты самостоятельно прошла по всему этапу нашего каторжного пути вплоть до сорокалетнего рубежа, когда я лично поставила точку. Мне важно, чтобы, прежде чем ты прочтешь мои записки, ты повторила мой путь. Только догнав меня по возрасту, ты сумеешь разобраться в них, понять меня и мою цель. Мне не хотелось раньше времени навязывать тебе свою волю и свою эстафету.

Я буду разговаривать с тобой с того света. Можно сказать, что и пишу я тебе сейчас с того света, потому что уже давно, безнадежно и необратимо мертва, как мертв и весь мир вокруг меня. Мне жаль тебя, я прекрасно отдаю себе отчет, какую жуткую ношу взваливаю на твои плечи, но мне больше не к кому обратиться. Не удивляйся, что поначалу мои записки адресованы не тебе. Да, вовсе не с тобой я разговаривала, не к тебе обращала свою исповедь. Но по мере того как я углублялась в наши дебри, становилось очевидным, что адресат мой ошибочен. Незачем перегружать информацией немощную старуху, особенно иностранную. Все равно она ничего не поймет в нашей реальности, только зря перепугается. А для меня важно, чтобы моя рукопись не погибла и нашла хотя бы одного читателя.

Тебе, только тебе я передаю эстафету своей жизни и смерти. Я надорвалась от этой непосильной ноши, и, наверное, ты тоже надорвешься, но, может быть, вдвоем нам удастся донести ее до цели. Знаю, тебя напугает мой страшный дар, но мужайся и не ропщи. Если ты взяла в руки перо, у тебя нет другого выхода, как помочь мне, — это твой долг, долг твоей гражданской совести, иначе и твоя, и моя жизнь будут напрасны. Мужайся. Отбрось в сторону свои насущные дела, любимые рукописи и помоги мне донести мои записки до читателя. Я сознаю, что проделала только половину пути, но сил больше нет — я умираю. Заверши труд моей жизни, тогда смерть моя будет оправданна и ты сможешь спать спокойно. Только навряд ли сон твой уже и теперь спокоен. Прости меня, заранее прости. Господи, помоги нам! Прости и помилуй!

P. S. Большая часть рукописи адресована лично тебе. Догадайся, в какой точке я поменяла адресата. — Ехидный смешок с того света. — Мертвецы тоже имеют право на свой загробный юмор.

„Страшный Суд“ — черная тетрадь, можешь рассматривать ее как попытку художественного осмысления нашей реальности. Отдаю себе отчет, что с материалом я не справилась, хоть все это вовсе не материал и не сон. Дарю тебе этот загробный сюжет. Но от вас — мой мир загробный, от нас загробным является как раз ваш — зеркальное отражение. Помнится, мы с тобой как-то говорили об этом.

Если возьмешь мою эстафету, то заклинаю тебя не делать из этого материала литературное произведение. Это документ, и должен оставаться только документом. Не вся правда нашей жизни может стать предметом литературы — многие пласты туда не лезут. Если наша жизнь стала такой грязной, страшной и вонючей, то нельзя поднимать ее до уровня литературы. Мы погрязли с головой в болоте лжи, пьянства и блядства. Только жесткая, суровая и трезвая правда, как твердь земная, может нас спасти. Литература тут ни при чем.»

Вот какой подарок я однажды получила от тебя с того света. Подарок, который не то чтобы перевернул мою жизнь, точнее, направил ее по твоим рельсам, по твоей колее. Да, он заставил меня свернуть, отклониться от собственной жизненной траектории. Я тащусь по ней до сих пор и, проклиная тебя за подвох и насилие, никак не могу из нее выбраться.

Наверное, когда мне удастся настигнуть тебя, мне тоже не будет пути из загробного мира обратно. Но уже поздно пятиться, спасти меня может только завершенное дело. Когда я полностью обработаю твои записки, переведу тебя живую и мертвую в литературный ряд, когда рукопись наша дойдет до читателя, тогда придет освобождение, только тогда я избавлюсь от эстафеты, которую ты мне так коварно всучила. Только когда я передам эту эстафету другим людям, я буду полностью свободна и смогу вернуться к собственным замыслам и помыслам, которые помогут мне выбраться из этой преисподней на свет Божий. Но навряд ли этот номер мне удастся — из загробного мира живыми не возвращаются. А если все-таки вырулю, то… Но пока что об этом рано даже мечтать. Пока я обязана буксовать на твоей колее и ломать голову на твоих виражах. Согласна, это долг моей гражданской совести. И клянусь тебе, пусть ноша мне и не по силам, я донесу ее до людей во что бы то ни стало.

Я иду по твоим стопам, и нет конца пути. Я вязну в глубоком грязном снегу. В глухую морозную ночь я вышла из дома и бреду за тобой вдогонку где-то в районе новостроек, между проспектом Стойкости и улицей Счастливой. Транспорт давно не ходит, и прохожие исчезли, и все темно вокруг. Как бы мне не замерзнуть в пути.

Это были три общие тетради — черная, зеленая и голубая. Они были пронумерованы, но цвет, я думаю, не имел значения. Бегло ознакомившись с их содержанием, я поняла, что все они велись параллельно. Это не было последовательное изложение материала ее жизни, и на дневник это тоже не походило.

Все три рукописи отличались по форме и по содержанию.

Первой значилась черная тетрадь под заглавием «Страшный Суд». В ней Ирма пыталась осмыслить факт собственной гибели. Рукопись была невнятной и сумбурной, как сновидение, и я долго ломала голову над ее расшифровкой. По логике вещей смерть должна стоять в конце жизни. И если даже Ирма получала какие-то сигналы с того света в виде вещих снов и откровений, то все равно им уместнее находиться в конце рукописи.

Зеленая тетрадь — номер два — содержала в себе автобиографию Ирмы.

В голубую тетрадь — номер три — вошли письма к Грете, в основном с описанием трудовых будней конторы, где мы вместе работали.

Внимательно прочитав все три тетради, я пришла в отчаяние, близкое к умоисступлению. Мне физически стало жутко. Не то что обрабатывать, но даже держать дома подобные записи было опасно, и первым моим побуждением было немедленно избавиться от них.

Можно было отдать их обратно дерзкому мальчишке, который так высокомерно поглядывал на меня с высоты своего олимпийского замка. (Интересно, ознакомился ли он с содержанием тетрадей? Навряд ли. Иначе не был бы таким спесивым.)

Если тщательно поискать каналы, можно было отправить это загробное наследие призрачной Гретхен. В конце концов, именно ей они посвящены и ей адресованы. Пусть хранятся там, на дне бабушкиного сундука, до поры до времени, пока судьба, случай, рок не распорядится ими по своему усмотрению… Но мне уже было жалко расставаться с тетрадями, жалко отдавать их инородной старухе, которая вряд ли настолько изучила русский язык, чтобы разобраться в этих записях; а если даже изучила, то хватит ли у нее мужества поверить и принять нашу фантастическую реальность.

До сих пор жалею, что не поддалась искушению избавиться от тетрадей. Стыдно признаться, но жалею. Хотя в свое оправдание могу сказать, что даже мысли уничтожить их совсем — к примеру, сжечь в печке — у меня не было. Больше того, я не отдала их никому из опасения, как бы этот некто с перепугу или по злому умыслу не уничтожил их…

Некоторое время я думала только о том, где прятать, где хранить эту бомбу замедленного действия. Поначалу не нашла ничего лучшего, как засунуть ее к себе под матрац. Но спать на таком подрывном материале было невозможно. По ночам я доставала рукопись и читала ее. Я спорила с Ирмой, возмущалась, плакала, порой даже смеялась. Целые хороводы образов, воспоминания всю ночь плясали вокруг меня, и поутру голова моя гудела хуже, чем с любого похмелья; я вся покрывалась аллергической сыпью, а потом весь день бродила, как в чужом кошмаре. Да, именно в чужом кошмаре, потому что с самого начала я подпала под твое влияние и стала видеть мир твоими глазами.

Чтобы избавиться от этого наваждения, я перевезла рукопись на дачу и спрятала там на чердаке среди хлама, где она пролежала целый год. Но я уже не могла отделаться от тебя.

Я, Ирма…

Я, Ирма, умерла 7 ноября 1967 года.

Не спорь со мной — мне лучше знать, когда именно я умерла.

Итак, меня убили в ночь на восьмое ноября, в ночь победы, пятидесятилетнего юбилея победы нашего режима над всеми общественными нормами и биологическими законами, которые формируют человека на пути его восхождения по лестнице эволюции. Уже недалек тот час, когда лестница эта будет разрушена до основания и нашему одичалому населению придется снова опуститься на четвереньки и завыть, зареветь, завизжать по-звериному.

Несколько раз в году оно именно так и поступает. Особенно в день победы. Наш несчастный народ почему-то особенно звереет именно в этот день. Выйди вечером на Невский проспект, когда толпа валит с салюта, и ты убедишься в этом на практике.

В тот день меня чуть не затоптали. Со мной был немец, и, может быть, именно этот фактор обострил мое восприятие, но зрелище, которому мы были свидетелями, показалось мне чудовищным до неприличия.

Мы ехали в троллейбусе по Невскому проспекту и были остановлены толпой, которая валила с салюта. Эта толпа, содрогая землю, мчалась по улице с ревом, воем и визгом озверелого скота, который гонят на бойню. Они уже не кричали свое «ура» и не пели революционные гимны — они уже не издавали ни одного членораздельного звука. Они блеяли, хрюкали, мычали, выли, ревели, визжали и улюлюкали; они настолько потеряли свои национальные черты и человеческое достоинство, что невольно делалось стыдно и страшно за свое настоящее и будущее. Господи, в какое бесполое, бесформенное быдло обратили наш народ, до какого скотского состояния его довели! Ни в одной части земного шара нет и не может быть такой дикой, непотребной в своей низости народной массы — ни одного человеческого лица, ни одной национальной детали. Казалось, даже русский язык они стали забывать.

Это преступное одичание народных масс — результат, итог долгого искусственного отбора, отбора по самому низкому, пошлому, тупому и злобному уровню. Вот он — победивший класс, гегемон революции. За полвека своего правления он добился полного собственного уничтожения.

Хрупкая скорлупка троллейбуса содрогалась и дрожала под натиском ревущей толпы. Мой немец сидел с низко опущенной головой. В темном салоне троллейбуса на него никто не обращал внимания, но я чувствовала, что он дрожит от страха. Может быть, его ужас передался мне, но тогда впервые в жизни меня скрутил, парализовал тот припадок дикой, космической тоски и отчаяния, который позднее стал повторяться с угрожающей регулярностью.

Припадки всегда начинаются с безумного напряжения в каждой клетке моего организма, который весь дрожит от этого напряжения, потом судорожная тупая боль начинает подниматься по позвоночнику в голову, она ползет тупой, глухой волной, и по мере ее восхождения растет эта смертельная звериная тоска, от которой хочется выть по-волчьи, кататься и кусаться. И если говорят, что человек перед смертью в одно мгновение просматривает всю свою жизнь, то во время этих припадков я умираю каждый раз, потому что моя жуткая жизнь каждый раз встает передо мной с такой жестокой, беспощадной наглядностью, что у меня буквально перехватывает дыхание, сводит кишки и хочется покончить с собой.

Позднее я обнаружила кое-какие лекарства, которые смягчают эти припадки, но полностью избавиться от них мне не удавалось никогда. Именно в борьбе с этими припадками я засела однажды писать. Мне казалось, что, если я смогу даже частично излить на бумаге свою душу, я отделаюсь хотя бы от сотой доли того безумного опыта, который сводит меня с ума.

Но тогда, в троллейбусе, когда подобный приступ скрутил меня впервые, я просто обезумела. С отчаянием самоубийцы, как в прорубь, я выбросилась прочь из троллейбуса в этот мутный, злобный человеческий поток, чтобы он меня растоптал, смял и обратил в прах, чтобы меня наконец не стало.

Меня подхватило, понесло и порядком помяло. Я видела, как толпа легко спихнула с пьедестала полуабстрактную скульптуру, зачем-то воздвигнутую на углу возле Гостиного двора. Скульптура, падая, кого-то покалечила, вой и рев толпы оглушили меня, но все равно это было восхитительное зрелище, и я, забыв себя, уже ликовала вместе с толпой — мне вдруг захотелось бить витрины и крушить все на своем пути…

Потом я вдруг оказалась в одной непотребной компании на улице Рубинштейна.

Впрочем, это не был бардак или притон. Гнусным было то, что со многими из присутствующих я хоть однажды переспала.

«Нет, я его не знаю, я с ним не спала», — любила говорить Брошкина.

Я бы много в жизни отдала, чтобы иметь право сказать, что я не знаю эту нечисть, но, к сожалению, это не так — я спала с ними и поэтому слишком хорошо их знаю. Где, как не в постели, так предельно обнажается человек? Разве что еще перед лицом смерти.

Стыда или смятения по этому поводу я не ощущала, потому что ни в грош не ставила этих людей и не считалась с ними точно так же, как они не считались со мной. Однако приступ отчаянной тоски, который настиг меня в троллейбусе и от которого я так ловко отделалась, растворившись в стихийной ярости толпы, снова настиг меня в этой паскудной компании. Я еще бодренько здоровалась с присутствующими, обменивалась с ними любезными улыбками, а силы между тем стремительно покидали меня. Еще мгновение — и я бы грохнулась в обморок. Хорошо, Рудик — добрая душа — вовремя пришел мне на помощь. Мы с ним всегда находили общий язык.

Познакомились мы при довольно странных обстоятельствах.

Однажды, когда я навещала семью моего беглого мужа, мне навстречу из парадной вышел длинный, похожий на циркуль молодой человек. Не обращая на меня внимания, он на ходу застегивал ширинку. По лицу его блуждала рассеянная, почти мечтательная улыбка — мысли явно витали в каких-то приятных высших сферах. Он так привык опорожняться в парадных, что делал это почти машинально, ни капли не стесняясь.

Я окликнула его, напрямик спросив, зачем он использует нашу лестницу в качестве сортира. Он засмеялся и с обезоруживающей непосредственностью популярно объяснил мне, что подобная дурная привычка выработалась у него в силу того, что он сам проживает в центре, с извечными кучами и лужами под дверьми квартир, которые бесили его до тех пор, пока однажды в подпитии он сам не нагадил под собственной дверью. С тех пор он раз и навсегда перестал заводиться и больше не комплексует на данную тему. В конце он предложил мне воспользоваться его опытом.

Все эти доводы он изложил мне с такой обескураживающей откровенностью, что я не могла сдержать смех. Я смеюсь над ним до сих пор — более естественного, органического порождения нашей системы нельзя было выдумать. Никакие буржуазные пережитки и догматы уже не отягощали его совесть ввиду полного ее отсутствия. Бедное заблудшее дитя двадцатого века — никогда в жизни я не встречала столь откровенного, почти антично-сатириконовского, непотребства. Казалось, он родился еще до новой эры и никто не сообщил ему основных евангелических заповедей. Но, несмотря на полную беспардонность, это был благодушный малый — этакое явление природы, которому было бессмысленно предъявлять человеческие требования и претензии.

Он был мастером спорта по волейболу.

Мы удивительно быстро нашли общий язык, а также множество общих знакомых. Оказывается, он приходил к моему бывшему мужу, который остался ему должен пять рублей. Мне всегда было с ним легко и весело, и я совершенно не понимаю, кому и зачем понадобилось впутывать его в эту зловещую историю. Но об этом позднее…

Оживленно болтая какие-то глупости, Рудик проводил меня к столу и с ходу влил в меня штрафной фужер какой-то дряни. Мне нельзя было пить — я была после аборта, и, наверное, поэтому меня сразу же развезло, и я вся обмякла на своем стуле, с ужасом прислушиваясь к процессам в недрах своего организма. Но к счастью, ничего страшного не случилось. Припадок отпустил меня.

Атмосфера вокруг меня будто малость разрядилась, и окружающие рожи уже не казались мне такими скверными. Я с любопытством оглядывалась по сторонам, недоумевая, какой же черт согнал всю эту нечисть в одну кучу. Все они принадлежали к разным взаимоисключающим друг друга компаниям, снобистская непримиримость которых была известна всему городу.

Многие из присутствующих были в свое время приятелями и собутыльниками моего блудного мужа. Некоторых он на прощание крепко достал своими дикими выходками, и потом они домогались меня в основном ему в отместку. Но к сожалению, я поняла это слишком поздно.

Заметив, что я оттаяла, ко мне сразу же подвалил хозяин дома по кличке Джойс — диссидентствующий прозаик. Он гневным жестом отмел с пути оробевшего Рудика, фамильярно облапил меня и с ходу сделал мне предложение руки и сердца, которое делал уже множество раз — и не мне одной, а всем бабам подряд без исключения. Инфантильный громила с повадками прапорщика, он страдал от избытка физических сил и, афишируя их, предлагал всем и каждому помочь уничтожить врага, передвинуть рояль или вышибить ногой капитальную стену. На самом деле он давно пропил свою легендарную потенцию и не в силах был справиться даже с мясорубкой, чтобы сделать фарш для котлет, которые я однажды собиралась жарить в его честь.

С первого взгляда было очевидно, что ничего, кроме пакостей, от него ждать не приходится, и я зареклась пускать его в дом, но он изловчился брать у меня по пьянке три рубля. Брал и отдавал, брал и отдавал. А потом, тоже по пьянке, я ненароком оказалась с ним в постели, о чем на другой же день знали все наши общие знакомые: «Хорошая машинистка — натурой берет».

Он вообще отличался бабским недержанием речи. Изо рта у него, как у кита, постоянно бил фонтан мутных, пошлых и лживых словоизвержений.

В его инфантильной голове постоянно гулял сквозняк, точнее, циркулировал какой-то замкнутый вихрь романтического бреда, заземлявшийся на любой даме, которая подворачивалась ему под руку. Не то чтобы это был новый Казанова или сексуальный маньяк. Просто бабы были единственной реальностью в его пустой и праздной жизни.

Все его мысли, чувства, страдания были фальшивы, потому что все они были чужими и черпались в основном из богатейшего наследия русской дворянской литературы, которой эти несчастные были задавлены от рождения.

Данный негодяй-полукровка был от природы «удачным ребенком». Он легко схватывал и усваивал чужие мысли, чувства, настроения. А если порой этот чужой опыт, например официальная идеология, был настолько низкопробен, то он развивался от противного, но не в противоположную сторону общей подлости, а уходил вбок, в кусты. Короче говоря, если он видел, что ему предлагается заведомая ложь, он не становился от этого правдолюбом и правдоискателем, а лишь боялся остаться в дураках и поэтому спешил первым надуть ближнего в меру своих природных возможностей и талантов.

Показательна история, как он заработал свою партийную кличку Джойс. В то время наши провинциальные снобы потихоньку отрекались от наследия русских классиков и брали на вооружение мировые стандарты. Джойс, Джеймс, Пруст, Камю и Кафка — как заклятие твердили они. Однажды на многолюдном обсуждении своих произведений наш незадачливый герой, решив щегольнуть своей эрудицией, разом выпалил всю обойму элитарных имен и тут же был уличен во лжи, потому что иностранными языками не владел, а Джойс на русском языке не печатался.

Наш Джойс весь состоял из цитат, красивых жестов и поз, которыми пользовался крайне неуклюже. Вообще он был громоздок, тяжеловесен и нелеп, как неуместная в данном интерьере мебель, которая всегда стоит на пути и доставляет окружающим массу неприятностей.

Впоследствии, когда я буду уже мертва, он слиняет за рубеж, где будет обливать помоями оставшихся на несчастной родине горемычных собутыльников. Вот, оказывается, зачем нужна была свобода нашему правоборцу. Ну ничего, нам не привыкать. На чужой территории наш герой все равно рано или поздно обанкротится.

Я еще смеялась над французским анекдотом, который рассказал Джойс:

— Бабушка, что такое любовь? — спрашивает внучка.

— Это русские придумали, чтобы денег не платить, — отмахивается бабушка.

Я смеялась над анекдотом, а сама краем глаза следила за Ладо и ломала голову: как же вдруг он тут очутился?

Он на всякий случай делал вид, что мы не знакомы, — меня лично это вполне устраивало.

Застолье давно распалось, но он сидел во главе разгромленного стола с видом тамады и силился произнести заветный тост, держа в оттопыренной по-гусарски руке фужер с каким-то зельем. Приглядевшись, я поняла, что он не видит меня, как не видит ничего вокруг. Его оглушенный алкоголем взор заземлялся на самом себе, будто он сосредоточенно разглядывал нечто на дне своей опустошенной души. Картинно-вальяжный, седовласый и внушительный, как римский император, он свято верил в собственную избранность и высокое предназначение, а выражение лица у него постоянно было такое, будто он сидит во главе стола. Явное присутствие грузинской крови давало ему возможность считать себя князем, и он старательно исполнял эту роль, которая вполне сходила ему с рук в Северной Пальмире — так он величал наш город.

Нашим худосочным дамам, не привыкшим получать от своих хахалей ничего, кроме подзатыльников, он поначалу внушал доверие и симпатию. Он подкупал их мелкими подарками, сулил сказочную поездку в горы Кавказа — точно и хитро вычислял момент уязвимости очередной жертвы, и стоило той заглотить его дешевую наживку, тут же терял к ней всякий интерес, переключаясь на ближайшую подругу.

Сжимая в правой руке воображаемый рог, он в левой машинально теребил увесистый золотой крест на своей вечно распахнутой седовласой груди. С этим символом веры его связывали какие-то непостижимые отношения: он одновременно скрывал его и в то же время украдкой демонстрировал. Ходили слухи, что в свое время князь влип в дурную историю, связанную с убийством, в результате чего получил вышку и, отсидев месяц в камере смертников, дал обет веры, после чего был неожиданно оправдан. Выйдя на свободу, он с ходу окрестился, приобрел по случаю золотой крест и Библию, но дальше дело не пошло — его сознание не удостоилось небесной благодати. В поисках более действенных форм спасения оно было обречено метаться между христианством и йогой, голоданием по Брэггу и пьянством по-черному, вегетарианством и блядством. Однажды в какой-то престольный праздник поминовения усопших он затащил меня в церковь. Каково же было мое изумление, когда я обнаружила, что мой князь ставит свечки исключительно за самого себя. О какой вере тут могла идти речь, если ближний вообще не попадал в поле его зрения.

Смешно было наблюдать, сколь непосильна для него эта ноша. В постели он застенчиво прятал свой позолоченный крест под подушку, поутру забывал о нем, а потом мы вместе лихорадочно разыскивали крест по всей квартире, и я то и дело ловила на себе его подозрительные взгляды. До сих пор жалею, что я не присвоила этот крест, чтобы освободить князя от излишних комплексов и мучений, уж больно много хлопот доставлял ему этот символ веры.

Какой-то его сценарий притчевого содержания ставился на Ленфильме, поэтому года два он околачивался в нашем городе и однажды летом, когда ребенок был на даче, с неделю прожил у меня в квартире, изведя меня до полусмерти своими причудами и капризами. Никогда в жизни я не встречала столь бдительного, пристрастного внимания к собственному организму. Помимо постоянных хлопот с несчастным крестом такие же загадочные отношения были у него с электробритвой, в результате чего он постоянно ходил небритым. К тому же он оказался вегетарианцем — не ел мяса и молочных продуктов. Отсутствием аппетита он не страдал, и поэтому все время приходилось ломать голову над проблемами его питания. Водку потреблял в изрядном количестве, но опять же втихаря, ненароком, потому что вполне искренне презирал алкоголизм, и мне порой не давал выпить ни рюмки. А стоило ему перебрать, он заваливался в постель и начинал умирать от цирроза печени или от инфаркта, который он у себя подозревал даже в трезвом виде. Вообще он обладал исключительной мнительностью и находил у себя абсолютно все болезни, в результате чего выработал для своего организма великое множество запретов, диет и предписаний. К примеру, он не спал в нормальной постели, а лишь на досках, то есть на полу, не носил капроновых носков, а лишь шерстяные, не пил сырой воды — лишь минеральную, принципиально не сдавал винной посуды, не дарил дамам цветов, не курил в постели. Подобных заморочек у него было бесконечное множество, и всеми он весьма гордился, крайне уважая себя за столь обширные принципы.

Меня он определенно считал стервой, которая задалась целью его расколоть, размотать и надуть. Поэтому в отношениях со мной он был крайне осторожен, хитер и труслив. Чего конкретно он боялся мне передать, сказать не берусь, но он постоянно что-то про себя вычислял, выгадывал, крутил да утаивал. С ним было крайне тошно, стыдно и унизительно. Я была рада от него избавиться и почти сразу же забыла о его существовании.

Да, он считал меня стервой только потому, что я не позволяла ему издеваться над собой, не прощала хамства и пошлости, не допускала фамильярности и точно обозначила допустимый предел нашей близости, который, наученная горьким опытом, уже почти никогда не переступала.

Многие считали меня стервой. Может быть, я уже таковой и была. Вот и шизоидный гений Опенкин при моем появлении шарахнулся в соседнюю комнату. Несколько его поклонниц потянулись за ним следом, и они там все вместе занялись музицированием. Кто-то терзал рояль, и могучий бас Опенкина (в юности он даже пел в церковном хоре) пытался исполнять русские романсы и арии из опер. Но его уже пропитой голос не слушался исполнителя, то и дело срывался на высоких нотах — пускал петуха под оглушительный хохот слушательниц.

— Не пробуждай воспоминаний минувших дней, минувших дней… В душе моей одни страданья, а не любовь разбудишь ты… — перевирая слова, вопил Опенкин.

В соседней комнате обычно жила строгая старушка-мама, которая уж никак бы не позволила в своем присутствии подобных бесчинств. Я спросила у Джойса, куда он ее подевал, и тот мне популярно объяснил, что мама с его сестрой недавно перебрались в Америку, а он вот задержался на время, потому что по пьянке нахамил какому-то партийному чинуше, который даже пытался упрятать его в психушку, но врачи не захотели с ним связываться. Русский паспорт в этих передрягах он потерял, с работы уволился и теперь живет тут на птичьих правах, потихоньку пропивая мамино наследство. Мы выпили за здоровье его мамы, и Джойс с горя даже прослезился.

— Уймитесь волнения страсти, — с новой силой завопил Опенкин и опять сорвался под взрывы смеха. Тогда он решил сменить репертуар и запел арию Демона: — Не плачь, дитя, не плачь напрасно. Твоя слеза на мир безгласный живой росой не упадет… — Он снова забыл текст.

Меня лично его пение даже умиляло. Я вообще люблю, когда люди поют, ведь часами просиживать за столом, выслушивая всякую околесицу, довольно муторно. Если даже плохо поют, то можно послушать слова. Тексты наших романсов всегда замечательные, к сожалению, их все перевирают.

— Ну что ж, это твоя последняя роковая страсть, — говорил он в постели.

Я содрогалась от пошлости этих сентенций и отвечала ему в тон:

— У женщин последней любви не бывает — все предпоследние.

Он не реагировал на мою шутку, у него вообще не было чувства юмора. Но надо признаться, он был недалек от истины. Если бы он сломал себе шею, попал под машину, я была бы только счастлива. Но хотела я его безусловно последнего. Вот только страстишка эта была так низменна, что постоянно приходилось бороться с нею, как с дурной болезнью. И если порой я теряла голову и сдавалась на волю победителя, уступала я не ему, а собственной вонючей биологии, которую презирала, ненавидела и боялась. Я всегда боролась с собственной природой, но порой уступала ей, чтобы задобрить, обмануть мелкими подачками, дабы она успокоилась и невзначай не взбунтовалась.

Но помнится, у меня водились к нему и теплые чувства, жалость например, на которую так падки наши бабы. Его было за что пожалеть. Всю жизнь он находился в разного рода процессах, склоках и раздорах со всем миром и, надо сказать, сам очень страдал от этого, потому что вполне искренне почитал себя святым.

На моей памяти его бесконечно преследовала ГБ, травила родня, предавали друзья… Да и меня саму он не раз доводил до полного умопомрачения, что служило причиной многих скандалов, даже мордобоев. Впрочем, он был совсем не обидчив и быстро прощал все побои, а может быть, и нуждался в них для подогрева своей потенции.

Может быть, он был мазохистом, а может быть, скандал и драка являлись единственно убедительной для него формой проявления чувств, но он любил и умел доводить баб до полного умоисступления, после чего вдруг делался кротким и нежным, особенно в постели. Так уж он был воспитан своими коммунальными святошами, но без скандала он не мог жить ни секунды.

Безусловно трогательна была его приверженность русской дворянской поэзии. Он знал ее почти всю наизусть. Но в роскошных барственных наделах золотого века нашей литературы он был даже не выскочка-разночинец, а безродный подкидыш, кухаркин сын.

Наш роман, как и следовало ожидать, кончился большим скандалом. Этот трагикомический финал характерен для всей системы совдеповских сексуальных взаимоотношений.

Однажды в начале марта, может быть на склочный Женский день, мы с подругой в обществе нашего поэта в течение пары суток глушили аперитив «Степной». Кто не пробовал сей зловещий напиток и незнаком с разлагающим воздействием этой дряни на организм, тот не поймет дальнейших диких событий.

Такие зловонные аперитивы, ромы, настойки появились в продаже в результате указа, запрещающего торговлю крепкими спиртными напитками после семи часов вечера и по воскресеньям. Поэтому градусов в этой дряни было чуть поменьше, чем в водке, но зато ядов и канцерогенов во много раз больше. Человек дурел от них куда сильнее, чем от водки.

Ну так вот, мы втроем долгое время глушили этот злокачественный аперитив, в результате чего наш Опенкин вообразил себя лордом Байроном. Он постоянно воображал себя кем-либо знаменитым. Это мог быть Лермонтов, Блок и даже Митя Карамазов. На правомерные упреки баб он обычно прибегал в свое оправдание к этим авторитетам.

Как будто Лермонтов поступал дурно только потому, что дурно поступал Пушкин. А уж Мити Карамазова и вообще в живых не было — это плод чужой фантазии. Этот довод я ему однажды преподнесла, но он не услышал его. Говорил он обычно только сам и, как тетерев на току, не слышал никаких замечаний, возражений и даже опасностей.

Таким образом, не было ничего странного, что наш поэт вообразил себя лордом Байроном, он мог себе это позволить даже без тлетворного воздействия аперитива «Степной».

Подруга моя к тому времени отключилась, а вот я лично и впрямь малость поехала и до сих пор не могу вспоминать дальнейшие события без утробно-истерического хохотка.

Итак, наш поэт рассказывал, как лорда Байрона чуть было не короновали в Греции, он очень гордился этим фактом, презирал нас в нашем пьяном ничтожестве и все выше возносился над нами… А на столе стоял тазик с квашеной капустой, и в тот момент, когда наш лорд уже совсем было оторвался от земли и воспарил, я взяла таз и надела ему на голову. Капуста облепила его с головы до ног, рассол ручьями тек за шиворот, только наш Байрон не вдруг пришел в себя и долго еще не замечал присутствия таза у себя на голове. Он так высоко занесся, что совсем потерял нас из вида… Когда же факт поругания наконец дошел до его сознания, он, разумеется, разгневался не на шутку, схватил свое пальто и бросился наутек.

Моя подруга, которая к тому времени малость очухалась, вдруг страшно расстроилась и зарыдала. Да и мне самой в моем пьяном угаре уже было страшно оставаться без нашего оракула. Словом, мы припустили вслед за беглецом, а собака с громким лаем припустила за нами следом. В таком диком виде — растрепанные, полуодетые, в капусте, с визгом и лаем — мы выскочили на главную магистраль нашего района, где трезвые люди с удивлением обступили нас.

И тут я почувствовала чудовищную боль в ноге. Был март месяц, гололед, и в азарте погони я сама не заметила, как сломала левую ногу. Наш поэт, конечно же, усмотрел в этом факте Божий промысел, наказание и возмездие. Впервые я готова была с ним согласиться. Впрочем, с тех пор мы больше не виделись.

Погруженная в свои воспоминания, я почти не слушала нашего поэта. Почему-то вдруг мне стало очень холодно — заледенели, занемели руки и ноги, ледяные мурашки поднимались по всему телу, подбирались к сердцу. Меня прошибли озноб и тоска. Жуткая, космическая тоска обручем сжала грудь. Что же это такое? — думала я. Что же это может быть? И вдруг поняла. Это был стыд, промозглый, леденящий душу стыд, стыд в чистом виде, какой-то сгусток, концентрат стыда. Будто ядовитая стрела внезапно пронзила мое сердце и парализовала его. Навряд ли я до сих пор была бесстыжей, но тот живительный горячий стыд, который мне случалось испытывать в жизни, стыд, подогретый гневом, злостью, отчаянием и раскаянием наконец, — тот стыд, бывало, обновлял и воскрешал меня, очищал от скверны. Нет, это был последний, холодный, роковой стыд, после которого больше нельзя было жить, нельзя было подняться, оглянуться вокруг, нельзя было даже просто пошевелиться.

Вот она, плата за жизнь, — самая жуткая, суровая плата. Вот оно, возмездие, — поняла я.

Меня вдруг всю скрутило, сломало — я уткнулась головой в собственные колени, обхватив руками холодные ноги.

Но тут в прихожей начался какой-то скандал, и в комнату, сметая на своем пути все препятствия, ворвался Эдик К. с небольшой свитой, состоящей из пары стукачей-любителей. Один величал себя «Вовка-морковка»; второй прославился тем, что очень походил внешне на одного известного художника. Была еще парочка хануриков с повадками непризнанных гениев. Вся эта шобла под чутким руководством Эдика К. стремительно спивалась и деградировала. Некоторые не раз побывали в психушках и уже плохо различали даже время суток. Почти все они были нечисты на руку: промышляли книгами, а также с ходу выпивали в доме все духи и лосьоны. Помню, один из них два дня угощал всю честную компанию шампанским, а потом выяснилось, что он крал с полки хозяйские книги, продавал их тут же за углом, а на вырученные деньги покупал шампанское. Попался он, когда пытался вынести из дома увесистый трехтомник Гнедича, но, дотащив только до порога, потерял сознание. Кстати, он был совсем неплохим художником.

А физик, бывший глава отдела, вечно звонивший по телефону, опускался буквально на глазах. По этому поводу я, помнится, сделала вывод об удивительной живучести и выносливости творческих работников. И впрямь, всякий чужеродный элемент, который случайно попадал на их орбиту, разлагался и деградировал почти мгновенно.

Принято считать, что богема разлагающе действует на простых людей, совращает их, бедных, и растлевает. Богема и впрямь ведет нездоровый образ жизни, безалаберный и угарный, но, кстати, сама по себе она проявляет удивительную живучесть. Простой смертный не выдерживает и месяца той жизни, которую творческие работники ведут из года в год. На моей памяти загнулось множество людей, которых случайно угораздило встрять в богемную компанию. Я думаю, что талантливые люди от природы наделены не только особыми способностями, но и незаурядным здоровьем для реализации этих способностей. А посягательство на роль Творца никому не обходилось даром.

Я очень обрадовалась Эдику, наверное, потому, что никогда не спала с ним. А знаю его очень давно, еще по ресторану «Восточный», где Эдик был завсегдатаем и где его обожали, несмотря на пьяные дебоши. В период хрущевской оттепели этот ресторан, можно сказать, был почти клубом для всей творческой интеллигенции города. Цены там были удивительно доступные и официанты на редкость либеральные — богема обожала этот ресторан. Изредка я посещала его с моим первым хахалем-гебистом, который курировал данное заведение по своему ведомству. Надо было видеть, с какой лихой наглостью Эдик почти каждый раз разматывал и спаивал моего мерзавца, за что я ему особенно благодарна. Порой Эдик выдавал себя за майора КГБ, другой раз за князя Нарышкина. Негодяй он, конечно, был уникальный, но в отличие от многих никогда не скрывал этого, не придуривался и не прикидывался. При вечном пьянстве он действовал на редкость трезво, четко и лихо, в результате чего с милицией и властями всегда находил общий язык и не раз сухим выходил из воды. По сути дела, он был единственным свободным индивидуумом в этом царстве пошлости. Эта разнузданная, дикая свобода, разумеется, не обходилась ему даром: из бравого, лихого гусара он постепенно превращался в замызганного плешивого алкаша, но при этом никогда не терял присутствия духа, не жаловался на судьбу, не ныл, а с неумолимым упорством продолжал прожигать остатки своей бренной плоти и незаурядных талантов.

Он владел невероятным обаянием, и даже такие мерзавцы, как мой хахаль-гебист, питали к нему определенную слабость и многое ему прощали.

Однажды в подпитии мой гебист рассказал занятную историю, очень характерную для Эдика.

Как-то после смерти Сталина в наш закрытый город пришел с дружественным визитом первый иностранный корабль (кажется, это были шведы). Потрясенная молодежь с трепетом созерцала пришельцев из-за железного занавеса, которые так независимо разгуливали по набережным, с дикими помпонами на матросских шапочках. В КГБ сбились с ног и вербовали на службу кого попало, чем посеяли изрядную смуту среди либералов, многие из которых гордо отвергли всякие посягательства органов на свою мнимую свободу, о чем во всеуслышание заявили своим друзьям. Однако Эдик, к которому в панике обратились, с готовностью принял сомнительное предложение, в результате чего был откомандирован прямо на корабль в числе молодежной делегации, состоявшей, разумеется, из одних стукачей.

На корабле им был устроен шикарный прием с выпивкой и закуской. Мероприятие шло по плану до поры, пока не было обнаружено исчезновение Эдика, и паника прошла по рядам делегатов. Искали прилежно и наконец обнаружили в каюте мертвецки пьяного Эдика с молодой иностранкой. Они спали в одной койке, и понадобилось немало сил, чтобы разъять их железные объятия и удалить бездыханное тело новоиспеченного сотрудника с иностранной территории.

Больше к услугам Эдика не прибегали, но он еще долго травил мнительных либералов своей якобы причастностью к органам государственной безопасности.

Я не идеализирую Эдика, я знаю ему цену. В наше время романтического зла не бывает. Наше зло всегда глупо, пошло и бездарно. Эдик, как принято, тоже крал книги и серебряные ложки, вымогал деньги, брюхатил наших дур, но делал все это настолько вызывающе откровенно и, я бы сказала, программно, что с этим уже приходилось считаться. К тому же он платил за свой образ жизни ценой всей своей жизни, ничего не выгадывая и не утаивая впрок. Он не устраивался комфортабельно на этой свалке человеческих нечистот, он честно проматывал свою жизнь и принципиально не желал ничего лучшего.

Однажды, например, его с большим скандалом выкинули из моего дома за пьяный дебош. Каково же было мое удивление, когда поутру, идя на работу, я обнаружила Эдика на собственном дворе с лопатой в руках. Он помогал дворничихам сгребать снег, и они были вполне счастливы обществом друг друга.

Да, Эдик не щадил себя, не носился с собственной персоной, не гордился собственными испражнениями, но по-своему он был куда вреднее и опаснее всех прочих ублюдков и недоносков. Он обладал редкой способностью поднимать, украшать и романтизировать зло, и в этом смысле его тлетворное воздействие на окружающих было поистине грандиозным. Не дай вам бог ненароком впустить его в свой дом: вам не вырваться потом из его цепких объятий, пока он вас не размотает до нитки, не доведет до полного маразма, до полного этического и финансового банкротства. Я знала множество людей, которые случайно однажды угодили в его лапы, — они промотались с ним до основания, обанкротились, опустились, спились и деградировали в рекордно короткий срок, почти мгновенно.

Вот и над моим бедным мужем Эдик в свое время поработал изрядно. Как многие маменькины сынки, тот всю жизнь тянулся к подонкам и заигрывал с ними. Он всегда завидовал их легкости и небрежности в отношениях с миром. Короче говоря, он страстно хотел научиться быть подонком, но знания эти давались ему с большим трудом. Как ни странно, подлости научиться не так легко, если ты не владеешь этим даром от рождения. Даже пить водку, как они, муж никогда не научился. Его разматывали постоянно, и он бесконечно падал, разбиваясь в лепешку. Потом, размазывая по лицу кровавые сопли и слезы отчаяния, он обвинял меня в своих падениях.

Как я могла ему помочь? Защитить его от подонков я не могла, как не могла научить его быть подонком.

Он твердил, что я никогда не должна была предавать его. Что значит «предавать»? До знакомства с ним я уже была завалена таким возом отрицательного опыта, что мне самой нужна была помощь, чтобы выкарабкаться. Мы обречены были тонуть и топить друг друга. Бесконечные скандалы, мордобои, милицейские приводы, бесконечные бездарные романы на стороне, романы мне назло — злостные, ничтожные, жалкие, — все это, вместе взятое, так меня измотало, что порой я была убеждена: не дожить до завтрашнего дня, ни за что не дожить.

Но видимо, так уж распорядилась моя злая судьба. И все же, невзирая ни на что, в добре и зле, в прошлом и будущем, ты навсегда останешься со мной, разве что в настоящем времени тебя уже никогда не будет. А вот в мыслях и сердце моем ты останешься со мной до конца, и никакими силами мне уже от тебя не избавиться. Наверное, это и есть судьба.

Что же стояло между нами, почему наш брак оказался несостоятельным? Я смогла ответить на этот вопрос только много лет спустя. Между нами стояла Совдепия. Эта фурия всегда стоит на пути любви, доверия, взаимопонимания. Она одна, подлая, сеет между людьми недоверие и вражду.

Вторжение Эдика с новым запасом горючего малость отвлекло меня от унылых воспоминаний и изрядно взбаламутило наше вялое застолье. Последовал обмен любезностями — Эдик с ходу умудрился обосрать разом всех присутствующих, заявив, что они «кухаркины дети, которые украли у барчука букварь и полюбили его». Это изречение принадлежало одному известному прозаику, и все это хорошо знали, но Эдик уже давно присвоил эту мысль, взял на вооружение и не мог отказать себе в удовольствии повторять при каждом удобном случае, за что его частенько поколачивали. И на этот раз назревала драка, но тут поэт Опенкин стал читать свою поэму «Христос», в которой утверждалось, что Мессия был пришельцем.

Потом я плясала с Рудиком твист, а после мы целовалась в прихожей, в результате чего я долго блевала в сортире. Затем отключилась, и мои бренные останки свалили на раскладушку в углу маминой комнаты…

Ночью я очнулась в небольшом казенном помещении и долго не могла понять, где я и что со мной. Было так тошно и скверно, что просто не стоило приходить в себя. Самочувствие было такое, будто меня извлекли, полумертвую, из выгребной ямы, извлекли напрасно: все равно я уже не жилец на этом свете, потому что я насквозь, до мозга костей пропитана и отравлена нечистотами.

В подобном состоянии, прежде чем открыть глаза, я обычно мечтаю исчезнуть: не умереть, не забыться, не уйти в другую жизнь, а именно исчезнуть, будто меня и не было, исчезнуть полностью, без следа, чтобы даже памяти обо мне не осталось. Но так как это нереально, я начинаю перебирать в голове возможные способы самоубийства, но все они очень громоздки и утомительны: надо что-то с собой делать, куда-то тащиться, а потом еще обременять и травмировать своей смертью близких. Конечно, можно сгореть — пробраться на какой-нибудь сталепрокатный завод и броситься в печь. Да, сгореть все-таки достойнее и приличнее, хоть трупа не будет, не надо будет с ним возиться, но все равно останется память об акте самоубийства. Она будет мучить и терзать близких, особенно ребенка. Нет, моему сыну я такую гадость сделать не могу, он ведь еще живой, ему будет плохо, очень плохо, даже хуже, чем мне теперь. И хотя я убеждена, что без меня он проживет даже лучше, чем со мной, все равно исчезнуть я должна тихо и мирно, будто меня и не было… Говорят, если нырнуть в негашеную известь, то от тебя ничего не останется, растворишься целиком и полностью. Но где она есть и как туда попасть незаметно?

Между тем сознание постепенно возвращалось ко мне.

Это было небольшое отделение милиции — участок. Но вот скамейка, на которой я сидела, была почему-то железнодорожная. Это была массивная деревянная лавка с высокой спинкой. Такие лавки до сих пор сохранились на полустанках в зале ожидания. На спинке стояло железнодорожное клеймо МПС.

Да и большая круглая печка справа от меня была такая же, как на полустанках. Зимой они топятся дровами. Да и все помещение было какое-то убогое, замызганное, явно не городского типа. От печки шло тепло, и то, что я не помню, какое теперь время года, несколько озадачило меня. К тому же я была босиком и в плаще на голое тело. Этот факт поразил меня настолько, что я на всякий случай снова прикрыла глаза и решила пока что не подавать признаков жизни.

Дело в том, что в помещении было довольно много народу. Что это были за люди и зачем тут скопились — я определить не успела, но какое-то неясное тревожное чувство подсказало мне, что они имеют отношение ко мне. Откуда взялась подобная уверенность, я не знаю. Ни одного лица мне видно не было, а лишь спины да затылки. Все эти люди стояли в ряд возле плотной деревянной перегородки, которая пересекала помещение посредине, разделяя его на две равные части. За таким непроницаемым коричневым барьером обычно находится дежурный офицер, а все задержанные и пострадавшие, доставленные сюда милицией или дружинниками, располагаются по другую сторону от барьера, то есть висят на нем, вцепившись в него руками и уверяя в своей безгрешности дежурное начальство, которое удобно разместилось за барьером на своей законной территории.

Таким же образом это выглядело и теперь. Люди висели на перегородке, спиной ко мне. Их внимание было обращено туда, за барьер, и они что-то там наперебой бубнили. На меня никто не обращал внимания, и я снова приоткрыла глаза.

В помещении будто что-то малость изменилось, во всяком случае я обнаружила массу новых деталей. Возле маленького тусклого окошка слева от меня зачем-то висело зеркало в темной деревянной раме.

Сонно гудела люминесцентная лампа, наполняя помещение неверным, дрожащим светом. Этот холодный свет, отражаясь в зеркале, тревожно мерцал на его поверхности, создавая эффект глубины, тусклой и бесконечной. Рябая серебристая пленка зеркала будто дрожала от внутреннего напряжения, угрожая вот-вот лопнуть и разорваться, обнаружив под собой темную глубинную пустоту. Зеркало манило меня с непонятной силой. Но я еще боялась выдавать себя и поэтому решила сидеть смирно.

С трудом оторвав взгляд от зеркала, я посмотрела вправо и увидала на соседней скамейке два живых существа. Первое с трудом можно было причислить к живым.

На противоположном конце лавки в свободной и живописной позе спал ханыга. Одет он был в какие-то лохмотья, прикрытые на груди громадным передником из клеенки того типа, какие подстилают в кровати маленьким детям. На поясе поверх клеенки была прикреплена спираль из проволоки и алюминиевая кружка. Это были нехитрые приспособления политурщика, то есть алкоголика, который пьет политуру. При помощи железной проволоки из вязкой политуры каким-то образом вытягивается, наматываясь на нее, густая составная часть этого химического вещества, ну а жидкость, оставшаяся в бутылке после этой манипуляции, представляет собой ядовитый спирт. Этот ядовитый напиток выпивается, после чего политурщик старается приблизиться к ближайшему отделению милиции, где его уже хорошо знают, и если не прогонят, то, может быть, успеют в нужный момент вызвать «скорую помощь».

В бытность мою замужем я не раз дежурила в отделении милиции, где изволил проводить ночи мой благоверный, и успела ознакомиться с их нравами и с этими камикадзе-политурщиками, которые сами доставляли в участок свои бренные останки. Они всегда находились в отличном настроении и потешали окружающих своим алкогольно-утробным юмором. Если они никого не обижали и не причиняли милиции особых хлопот, то к моменту их отключки дежурный милиционер успевал вызвать «скорую помощь», и политурщика увозили в реанимационное отделение ближайшей больницы.

Этот политурщик, видимо, ожидал свою карету, потому что, пока я разглядывала его, из-за печки появился молоденький милиционер и, взяв безжизненную руку политурщика, с осоловелым видом стал искать на ней пульс. При появлении милиционера я поспешно закрыла глаза, но тот не обратил на меня никакого внимания. Пощупав пульс, он лениво подошел к барьеру, облокотился на него спиной и, не спуская с политурщика сонных глаз, погрузился в оцепенение.

Сквозь ресницы я заметила, что милиционер почему-то не обращает на меня никакого внимания, точно не видит или не хочет видеть. Мне это не очень понравилось, и некоторое время я в упор глядела на него, но он не удостоил меня даже взглядом.

На его беспородном лице застыло дежурное выражение принадлежности милицейскому сословию. Этот ребенок с гнилыми глазами осоловело и в то же время с напряжением прислушивался к допросу, который вел его непосредственный начальник, скрытый за непроницаемой перегородкой.

Вопросы до меня не долетали, но вот некоторые ответы людей по эту сторону барьера настораживали. Во-первых, все голоса были мне очень знакомы, но почему-то я не могла определить, кому именно они принадлежат. Они звучали будто в полусне, когда какой-либо отчаянно знакомый голос вдруг громко окликает тебя по имени, и ты просыпаешься от этого окрика, но почему-то никак не можешь определить, кому именно этот голос принадлежит. Во-вторых, все эти голоса были очень испуганные, тревожные и серьезные. Какой-то напряженный, сдавленный страх сквозил в этом большей частью косноязычном бормотании, в этих обрывках фраз с ватой ужаса во рту.

Прислушиваясь вместе с милиционером, с которого я все еще не спускала глаз, я старалась по его лицу определить, что же там происходит, но тот глядел на политурщика, и только порой какой-то нервный тик пробегал по его невзрачным чертам, будто что-то отвлекало его внимание, что-то мешало сосредоточиться, и он нетерпеливым движением головы отгонял это что-то, точно комара или муху. Постепенно до меня дошло, что этим комаром была я, мое присутствие, мой упорный, настойчивый взгляд тревожил милиционера, и он непроизвольно отмахивался от него, как от насекомого. В то же время он ни разу прямо не взглянул на меня, словно глядеть на меня ему было недозволено.

Не требовалось особой сообразительности, чтобы уяснить для себя, что накануне мы крепко надрались, в результате чего и оказались в этом задрипанном участке. Но вот что именно мы натворили, я, хоть убей, не могла вспомнить, почему-то это начисто выпало из моей памяти. Честно говоря, и самой попойки я почему-то не запомнила, а вычислила ее, исходя из собственного самочувствия, весьма характерного, точнее, из ужасного собственного похмелья. Столь ужасного, что впервые в жизни я не помнила даже начала пьянки — как, где и почему она состоялась, то есть практически я не помнила ровным счетом ничего. Но похмелье было налицо, и с этим фактом приходилось считаться. Значит, все мы, то есть присутствующие, исключая, конечно, милиционеров, накануне или сегодня ночью где-то крепко надрались, после чего я отключилась, заснула и не участвовала в дальнейших событиях. Но зачем же в таком случае меня притащили сюда, притащили без сознания, к тому же босиком и полуголую? Какая была в этом необходимость? Кому все это понадобилось? Нет, как видно, я отключилась не полностью, бессознательно продолжала действовать и участвовать в каких-то ужасных событиях. Но каких? Что случилось? По всей вероятности, дело швах, кашу мы заварили изрядную, и нечего увиливать и прикидываться спящей, пора принять участие в общей заварушке, — может, что и прояснится. И я выпрямилась на своей скамейке, поправила волосы и плащ, под которым оказалась только ночная рубаха, пошевелила затекшими босыми ногами, но встать и подойти к барьеру не решилась из-за этого мальчишки-милиционера, который впервые поглядел в моем направлении, но поглядел так странно, будто прислушиваясь к чему-то. Этот настороженный взгляд прошил меня насквозь и пригвоздил к спинке скамейки. Не в силах истолковать иначе, я поняла его как приказ оставаться на месте и не рыпаться. И я осталась, но с удвоенным вниманием занялась изучением людей, вернее, спин, которые висели на барьере. Я узнавала отдельные детали одежды, прически и даже обуви, но вот имя их владельца почему-то ускользало от меня. Я выбирала себе объект, прилежно разглядывала его, с трудом определяла, кто же это такой, мучительно вспоминала его имя и фамилию, но когда переходила к следующему, тут же забывала предыдущего.

Тогда я решила, что мое сознание слишком травмировано пьянкой, нервы сдают, в голове все путается, поэтому надо вначале взять себя в руки и подойти к делу обстоятельно, то есть не метаться глазами по объектам, а выбрать себе один определенный и разглядеть его тщательно и досконально.

Я выбрала крайнего слева, но тут же с удивлением обнаружила, что количество спин передо мной заметно возросло. Не позволяя себе отвлекаться на этот странный феномен, приписав его опять же своему расстроенному воображению, я сосредоточила свое внимание на крайнем слева.

Я прилежно разглядывала его потертые джинсы и бархатный пиджак, его голову правильной формы с поседелыми волосами, туфли-кроссовки, шерстяные носки — и постепенно передо мной возникло лицо римского императора, не лишенное привлекательности, но пустое, подозрительное и лживое. С брезгливой досадой я вспоминала его седую волосатую грудь и большой золотой крест на ней.

Разглядывая его и слушая невнятную, уклончивую речь, я недоумевала, как он сюда попал и что все это значит. Он бубнил нечто о моей патологической чувственности, иначе говоря — похоти, якобы меня сгубившей. Услышать такое от человека, которого я, прямо скажем, терпеть не могла, было довольно странно, и я чуть было не сорвалась и не вцепилась в его античный загривок, но вовремя сдержалась. Что-то тут было не так, что-то сбивало с толку, настораживало.

Где-то отчаянно завизжал ребенок; все вздрогнули и переглянулись.

— Это кошки, — сказал голос из-за барьера. — Кошачья свадьба, — скрипуче уточнил он.

Все облегченно перевели дух, малость расслабились, зашевелились, и напряжение, которое до сего момента висело в помещении, разрядилось. Кто-то нервно хихикнул, но на него зашикали.

Тут что-то случилось с моим зрением: я с удивлением обнаружила, что количество спин передо мной заметно возросло, но все они стали одинаковыми. Все один и тот же римский загривок, размноженный во много раз, уходил в бесконечность. Идея равенства материализовалась во плоти.

«Ничего странного, — утешила я себя. — Человек — венец творения, но зачем же наделано столько копий?» Я не могла вспомнить, кто это сказал.

Я вдруг очень устала и, закрыв глаза, стала прислушиваться. Знакомый голос — с кашей ужаса во рту — невнятно бормотал что-то о собственной непричастности к преступлению. Он, мол, там оказался случайно, его даже не приглашали, он зашел после работы, он был трезвый и усталый, сразу опьянел, заснул и больше ничего не помнит. Меня он почти не знает (было названо мое имя), его привел К., которого он тоже не знает, точнее, видел пару раз…

Я узнала его по голосу. Это был омерзительно гнусный тип, шакал-трупоед, который исподволь проникал в любую компанию, ел и пил там всегда за чужой счет, а также пользовал баб, которые потеряли голову от пьянки или с отчаяния. Кривой, прыщавый и паскудный, как ядовитая поганка, он был о себе довольно высокого мнения и тоже, как все они, самоутверждался за счет баб. Я вообще не встречала в нашем обществе мужика, даже самого захудалого и задрипанного, который не почитал бы себя великим знатоком и покорителем женских сердец.

…Какой-то призрачный белесый свет лез в окно и, сливаясь с голубоватым светом люминесцентной лампы, наполнял помещение мерцающими бликами. Воняло мочой, масляной краской и табаком. Старое зеркало по-прежнему поблескивало в углу таинственно и заманчиво.

Голос будто переменился, стал более отчетливым и знакомым. Это был Рудик. Ничего нового и существенного он не сообщил. Он тоже отнекивался да отрекался от меня и от всех присутствующих. Я еще подумала, что и в самом деле они плохо знают друг друга, потому что объединяла их, собственно, я одна, а по сути, это люди совершенно разных слоев и категорий.

Но тут один вопрос насторожил мое внимание.

— Почему вы боялись света? — донеслось из-за перегородки.

Впервые услышав этот голос, я содрогнулась от омерзения. Он был сиплый, будто простуженный, с каким-то странным акустическим эффектом, будто из колодца, да, из обыкновенного сырого глубокого колодца. Мне показалось, что за перегородкой нет человека, а установлен аппарат вроде такого справочного оконца на вокзалах, ответ из которого так ошеломляет, что смысл редко доходит до вопрошающего и он в смятении спешит прочь в поисках живого человека, чтобы задать свой вопрос.

— Почему вы боялись света?

И я опять вздрогнула от звуков этого голоса и отметила про себя, что если даже за перегородкой установлен аппарат и человек находится совсем в другом помещении, то и тогда навряд ли этот человек нормальный и полноценный. Такой голос не может принадлежать обыкновенному человеку, а лишь уроду или калеке.

— Нет, нет, — сдавленно и поспешно залопотал Рудик. — Я не боялся… Просто не хотел… Мне казалось… Я не знаю…

— Вы были одни?

Рудик молчал.

— Когда проснулись, в постели вы были один?

— Да-да, конечно, — подхватил Рудик. — Я спал на полу на ковре, совершенно один!

— Тогда почему вы боялись электрического света?

— Я не электричества боялся, — жалобно взвыл Рудик. — Я просто так боялся…

— Чего вы боялись?

— Не знаю, — пролепетал Рудик. И вдруг заговорил поспешно, косноязычно, взахлеб: — Я уже проснулся от страха… Он был там, в комнате, я знал… Я уже знал, что он там есть. Я знал, что должно случиться, боялся пошевелиться и ждал.

— Чего вы боялись? Что вам приснилось? Это был какой-нибудь звук?

— Нет, нет, нет, — выдохнул Рудик. — Ничего не было. Ничего такого не было. Наоборот, было очень тихо, слишком тихо, будто все боялись дышать, никто даже не храпел и не сопел… будто все проснулись и лежали тихо, очень тихо…

— Вы чувствовали за собой вину и поэтому боялись?

— Нет! Нет! — пролепетал Рудик. — Это был страх, другой… Было темно и душно, шторы были задернуты, но мне показалось…

Последовала пауза. Все ждали затаив дыхание.

— Мне показалось, — Рудик перешел на шепот, — что все проснулись вместе со мной, лежат в темноте и боятся пошевельнуться.

— Что, по-вашему, разбудило остальных? Шум, шорох, крик?

— Страх, — очень тихо сказал Рудик.

— Что вы хотите сказать? Что от страха в один момент проснулось в комнате десять человек?

— Да, от страха.

— Страха чего? Что было в комнате?

— Смерть, — выдохнул Рудик.

Будто сквозняк ворвался в помещение, дрогнул свет люминесцентной лампы, пахнуло навозом, хлопнула дверь, и все снова затихло.

— Вы хотите сказать, что убийство уже произошло?

— Нет, это бы-ло по-том, — по слогам выдавил Рудик. — Но… но смерть уже была там… в комнате… между нами… это знают все!

И Рудик уронил голову на барьер и зарыдал. Так плачут маленькие дети после утомительного дня, плачут от полного нервного истощения и бессилия. Потом он внезапно затих — повис на барьере, точно надломленный кронциркуль. Похоже, он потерял сознание.

До меня начало кое-что доходить. Выходит, мы по пьянке кого-то укокошили, и теперь они почему-то пытаются свалить на меня всю вину. Кто же это может быть? Неужели Джойс — то-то его не видать среди присутствующих. Но при чем тут я? Не мог же Рудик укокошить Джойса из-за меня. Этого только не хватало. Однако недаром же он такой перепуганный.

«Бедный ребенок, — подумала я. — Жалкое ничтожество, я знала, что ты плохо кончишь. Но что бы там ни случилось, ты не виноват, виноват не ты. Напрасно ты заигрывал с этими людьми, напрасно пил с ними, я тебя предупреждала, я говорила, что это тебе не сойдет с рук. Но ты зарвался, тебе все было нипочем. Ты привык побеждать на своей олимпийской дорожке, ты привык нравиться, ты был кокетливый и балованный мальчик и не мог поверить, что тебя скушают. Эдик К. и не таких заглатывал. С самого начала ты был для него желанной жертвой. Презирая тебя, они уже самоутверждались за твой счет и понемногу кушали тебя. В отместку ты спал с их женами и думал, что вы квиты. Как бы не так! Сам того не подозревая, ты щедро делился с ними своей молодостью, силой и красотой. Ты был их донором. Доигрался, миленький. Даже инстинкт самосохранения в тебе был уже атрофирован. Шкодливый щенок больше подготовлен к жизни, чем ты. Не твоя вина и не твоя заслуга, что родился ты без души. Забавные игры в поддавки, которыми ты так увлекался, не сойдут тебе даром. Ты думаешь, Его нет? Как бы не так. Однако что же мы натворили?»

— Капитан, оставьте мальчишку в покое, — раздался четкий голос Эдика К. — Вы не там ищете. Мальчишка не виноват. Я хочу сделать заявление.

— Ваши документы.

Эдик достал документы и протянул их за перегородку. Очевидно, там все-таки был человек, и мне вдруг очень захотелось увидеть его, но почему-то я была убеждена, что мне не стоит заявлять о себе. Я закрыла глаза и приготовилась слушать дальше. Почему-то я лучше слышала закрыв глаза.

Что готовится потеха, в этом я не сомневаюсь. Такой уж это был человек — Эдик К., голыми руками его не возьмешь. Из всего на свете он умел устроить классный спектакль. Не было в его жизни ситуации, для него невыигрышной, самую рискованную он ловко и блестяще обыгрывал.

— Эдуард К.? — донеслось из-за перегородки.

— Имею честь представиться. — Эдик щелкнул каблуками и одарил присутствующих своей ослепительной улыбкой.

— Вы хотели нам что-то сообщить?

Эдик встрепенулся, гордо тряхнул головой.

— Граждане судьи… — с пафосом начал он, — защитники, полузащитники, нападающие, — повторил Эдик свою коронную фразу, которую впервые выдал года три тому назад на суде за неуплату алиментов, после чего пребывал года три в местах не столь отдаленных, где ему, кстати, очень понравилось: и воздух, и рыбалка, и охота, и вообще. — Итак, я хочу заявить, — продолжал он, — что косвенной причиной данных событий являюсь я.

— Говорите, — бесстрастно донеслось из-за барьера.

Эдик театрально прокашлялся, сделал значительную паузу, будто собираясь с силами.

— Да, — глубокомысленно начал он. — Эту кашу, по совести говоря, заварил я. Все началось со щипцов, обыкновенных щипцов для колки орехов. В прошлом месяце я зашел в этот дом по делу. — (Одно дело — сгоношить на выпивку, невольно усмехнулась я.) — Хозяйка встретила меня неласково и даже не хотела пускать в помещение, но я прорвал все заслоны и понял, что меня не пускали, потому что там находился бывший муж хозяйки. Она не хотела, чтобы мы встречались, потому что считала, что я на него плохо влияю. Но я проник в комнату, и мы встретились. Он сидел за обеденным столом и раскладывал пасьянс. Мы поздоровались, я сел напротив и дал несколько руководящих указаний насчет дамы пик. Он отвечал, что червонец мне не даст, потому что я в прошлый раз увел у сына библиотечную книжку. Я сказал, что точно, данная книжка находится у меня, мне ее подарил Дима С., и, если она нужна, я непременно верну ее на днях. Хозяйка следила за нашей беседой и сама тем временем пыталась расколоть грецкий орех. Орех не раскалывался, и я взял у нее щипцы и тут же расколол данный орех. Хозяйка очень удивилась и дала мне целую вазу таких же каменных орешков. Я расколол еще с десяток, — правда, внутри они были пустые или гнилые, но хозяйка все равно восхищалась моей силой, потому что никто до меня эти орехи расколоть не мог. Я посоветовал им дать мне за это десятку, но меня никто не послушал. Хозяйка выглянула в окно и сказала, что меня на скамейке ожидает какой-то гопник. Я отверг это гнусное предположение и продолжал колоть орехи. Но тут хозяйка сильно заартачилась и стала меня срочно выпроваживать. Я сказал, что вот доколю последние орехи и пойду. Но тут щипцы вдруг сломались. Хозяйка очень расстроилась и сказала, что без ущерба для дома от меня не отделаешься. Но я заверил ее, что завтра же достану ей новые щипцы.

Назавтра я позвонил хозяйке и объявил ей, что новые щипцы для орехов у меня в заднем кармане.

«Где спер?» — не очень-то любезно спросила она.

Я поклялся, что не крал данных щипцов, что вчера вечером мне их подарили в одном приличном доме. Я их попросил, и мне отвечали, чтобы я забрал все, что угодно, и отваливал. Ну я взял щипцы.

«Я чувствую, что эти проклятые щипцы мне дорого обойдутся», — сказала хозяйка.

Я отвечал, что в любом случае щипцы за мной. Они у меня и теперь в заднем кармане, совершенно новенькие, с этикеткой. Хотите, покажу? Я знал, капитан, что они вас заинтересуют.

Эдик полез в нагрудный карман и достал оттуда небольшую хрустальную стопочку.

— Прочитайте, капитан, там забавная надпись по ободку: «Саше от Ляли с почтением». Грандиозная надпись, не так ли? Там много было таких стопочек, но только одна уцелела. Нет, что вы, я никогда не дерусь, капитан. Нет, дело было вполне невинное. Ну да ладно, это к делу не относится.

Словом, поутру со щипцами в кармане являюсь прямо к Ирме (впервые было названо мое имя). И знаете, кого я там обнаружил? Этого мальчишку Рудика. Они сидели за столом и пили водку. Ну я сразу подключился и погнал этого злополучного Рудика в магазин, а сам сделал Ирме подобающее внушение за плохой вкус. Нет, я никогда не был ее любовником — вначале она была замужем, а затем уже предпочитала мальчиков, я для нее слишком стар. Но мы остались друзьями, и вот, на правах дружбы, я заявил ей, что не согласен с ее выбором. На это она мне отвечала, что лучше молодое тело, чем старый дурак. По-своему она была, пожалуй, и права. Только я сразу же отметил, что она уж больно взвинчена чем-то. Потом вернулся Рудик с двумя полбанками и тремя блядями. Одна из них была ничего себе, и я сосредоточил на ней свое внимание. Откуда ни возьмись появилась пропасть народу, и понеслось… Потом все малость приутихли. Я закатался в ковер и заснул.

В процессе этой дурацкой исповеди я несколько раз вскакивала, пытаясь вставить слово. Я не верила собственным ушам. Все, что рассказал Эдик, случилось в прошлом году. Не иначе как он рехнулся.

Последовала томительная пауза. Эдик молчал. О главном не было сказано ни слова.

— И это все? — донеслось из-за барьера.

— Я все сказал, капитан, — самым беспечным тоном подхватил Эдик. — Потом меня разбудили и проводили сюда к вам. Больше я ничего не знаю. Я все проспал.

— И вы не просыпались среди ночи и ничего не слышали?

Квакающий металлический голос из колодца будто знал все изначально и вопросами своими вовсе не добивался истины, а лишь формально служил бюрократической машине.

— Итак, вы проснулись среди ночи от страха? — бесстрастно вопрошал голос.

Эдик молчал.

— Вам приснился дурной сон… — продолжал голос.

— Я снов не смотрю, все какую-то дрянь показывают, — лихо отпарировал Эдик.

— Вам приснился дурной сон, и вы проснулись от страха, — бесстрастно повторил голос. — И, лежа в темноте, услыхали…

— Довольно, капитан! — дерзко прервал Эдик. — Я не нуждаюсь в ваших импровизациях. Если на то пошло, я действительно проснулся среди ночи, но вовсе не от страха, а оттого, что чуть не задохнулся в этом проклятом ковре. Я решил, что меня накануне связали… И сон тоже был препакостный, но я снов не рассказываю принципиально. Да, был какой-то шум, возня… даже крики, но все быстро затихло, и я заснул снова. Это все. Больше вы из меня не вытянете ни слова. Я убежденный материалист, капитан, и всей этой мистики не признаю. Преступление совершено, вот и разбирайтесь в нем, ищите виновного, а что там кому почудилось или приснилось — это не ваше дело. Нечего наводить тень на плетень. Переходите к следующему. Вот вам хотя бы поэт Опенкин, поэт метафизический, эстет, он с удовольствием побеседует с вами.

Поэт начал издалека. Он картинно потупился, вздохнул и для начала прочитал свой стих на тему смерти и Летучего Голландца.

Эдик демонстративно зааплодировал, на него зашикали.

— Вы узнаете массу любопытного, капитан, — воскликнул Эдик. — Только не на заданную тему.

Я молча с ним согласилась. «До чего же самодовольные ублюдки всю жизнь окружали меня, — думала я. — Даже перед лицом смерти, перед лицом любой катастрофы они всегда будут любоваться собой, своими испражнениями, и черта с два вы добьетесь от них чего-либо конкретного. На любой вопрос они будут толковать о своем дурном пищеварении, плохом настроении и читать стихи».

…За печкой заскулил щенок. Задрожал свет люминесцентной лампы, пошел бликами по лицам и предметам… И будто сквознячок ворвался в затхлое помещение милицейской дежурки. Я узнала его — это был запах первого снега.

Это и был первый снег. Я стояла на пустынной набережной возле решетки Ботанического сада. Пушистый белый ковер покрывал землю. Смеркалось, а может быть, еще не вполне рассвело. Было очень тихо. От земли в темное небо шел мягкий свет, и темноватый воздух над садом поглощал его. Вокруг меня не было никаких следов, и было неясно, как могла я здесь оказаться.

Прилетела синица и стала купаться в снегу. Она ныряла в снег вниз головой, барахталась в нем и трепыхалась… Ей было весело. Ворона, сидя на заборе в профиль, разглядывала синицу одним задумчивым глазом. Я пересекла дорогу по направлению к реке и оглянулась. Следов за мной по-прежнему не было. Пологий травяной спуск к реке был покрыт снежным ковром, но гранитный парапет у воды и сама вода чернели тусклым, матовым блеском. От воды шел пар и я почему-то была уверена, что вода теплая: стоит раздеться и войти в нее — можно будет долго плыть по течению в тишине и покое.

По тротуару тихо двигался заторможенный и сонный мальчик. Он задумчиво толкал ногой, гнал перед собой по снегу свой увесистый портфель. Портфель скользил по асфальту, оставляя за собой черную глянцевую дорожку. Мальчик флегматично прошаркал мимо, и я пристроилась к нему в фарватер. Мы задумчиво двигались вдоль по набережной, поглядывая вниз, под откос, на густую теплую воду.

Это был мой сын. (Как же давно я потеряла его из виду в суете и дрязгах жизни.) Он тихо брел своей дорогой, случайно заброшенный в мир, где никому до него не было дела. Одинокий, печальный, уязвимый для всей мировой подлости, он брел в сумерках дня, машинально толкая перед собой свой тяжелый портфель. Несколько раз он оборачивался, но по его рассеянному лицу я поняла, что он не видит меня. Мне хотелось броситься к нему, схватить, прижать к себе, но я не могла этого сделать.

На противоположном берегу реки размещался громадный комплекс больницы Эрисмана. На набережную выходили всякие подсобные помещения: кочегарки, склады, морг. Мальчик брел, изредка поглядывая в сторону морга.

В конце набережной, у моста, одиноко маячила бледная тень моей матушки. Переминаясь с ноги на ногу, она с нетерпением ждала внука, почему-то не решаясь идти ему навстречу. Запоздалый, как всегда при жизни, порыв нежности, боли и сострадания горьким комком подкатил к горлу. Ну почему же, почему нам не дано было понять друг друга? Что стояло между нами? Страх. Впервые я поняла, как же моя бедная матушка всю жизнь боялась за меня — глупую, упрямую, жестокую. Мы жили в аду.

— Страх за детей доконает нас, — сказала она однажды. — Ты поймешь это, когда будешь иметь собственного ребенка.

Внезапно из воды высунулась волосатая рука и, поставив на парапет пивную кружку, снова исчезла под водой. Я решила, что все это мне только снится. Но просыпаться вновь в грязном милицейском отделении не хотелось, и я продолжала двигаться за мальчиком в тихих сумерках, вдоль теплой воды, по черной тропинке, которую расчищал для нас в первом снегу тяжелый школьный портфель…

Я знала, что когда решетка Ботанического сада кончится, пора будет просыпаться или скорей перебираться из одного сна в другой.

И еще я предчувствовала, что окончательно проснуться мне уже не удастся. И если даже я выберусь однажды из этого лабиринта миражей и окажусь в нашей шарашке за пишущей машинкой, все равно реальность данного мира никогда больше не станет для меня безусловной, потому что при всей ее абсурдности и нелепости она уже никогда не затмит фантастического мира моих сновидений. И уже недалек тот час, когда я полностью рассчитаюсь с нашей убогой реальностью и засну навсегда.

…Пока я прогуливалась по снегу, наш поэт кончил читать поэму и перешел к изложению собственной биографии.

Когда я подключилась, поэт излагал свою родословную, из которой вытекало, что он был воспитан православной церковью в целях исключительных и в детстве почитался чуть ли не мессией. В доказательство своих слов он вкратце изложил историю православия и опять настойчиво коснулся своего высокого предопределения… Потом внезапно он перебросился на тему Бермудского треугольника и обнаружил незаурядные познания в этом вопросе. Затем дал беглый обзор положения нашей эмиграции в Америке, Париже и клятвенно заверил собрание, что сам лично никуда уезжать не намерен. Кстати, пожаловался на ГБ, которая его травит понапрасну, потому что он самый что ни на есть русский народный поэт, как Пушкин или Блок. Неожиданно перемахнул на проблемы полового воспитания девочек в Японии, которые каким-то непостижимым образом связал с проблемами гомосексуализма в Дании, попутно начисто отверг клевету о своей причастности к этим делам… Потом, как видно, устал и пожаловался на собственную нищету, голодание, болезни…

В детстве он переболел менингитом, чуть не умер, но в результате приобрел странное и сомнительное дарование — абсолютную память, благодаря которой навсегда запоминал любую информацию, которая когда-либо нечаянно поступила в его голову. Эта лишняя информация, естественно, распирала его, а страсть поэта к публичным выступлениям, неудовлетворенная за отсутствием аудитории, привела к тому, что он мог вещать целый день напролет и даже несколько дней подряд. Слушать его было интересно, и все заметно приободрились. Но главный вопрос, который мучил всех присутствующих, каким-то таинственным образом ускользал из его речей. Зато в этой речи, тоже каким-то чудом, красной нитью прошивалось утверждение о моей якобы дикой страсти к его персоне.

…Наконец-то я поняла, что объединяло людей, сосредоточенных в этом помещении: их объединяли мой стыд и позор. Да, этот бесконечный ряд спин (недаром они не показывали мне своих лиц) олицетворял собой весь стыд и позор моей жизни. Разве можно было жить среди всего этого смрада, разве можно было принимать это за жизнь? А если не принимала, никогда не принимала, то зачем было мараться?

Я оглядываюсь на себя прежнюю и не узнаю. Пропасть разделяет нас. В самом начале пути, ущербный, упрямый ребенок, ты уже знала, что в этой пустыне нет жизни. Что же погнало тебя вперед? Неужели тебя обманули миражи соблазнов? Ты ведь прекрасно понимала, что это всего лишь миражи и не твоими жалкими силами вдохнуть в них жизнь. Жалкий, хилый ребенок, перегруженный отрицательным опытом, ты робко ринулась вперед, вдогонку за остальными. Ты тащилась за ними следом и прилежно училась их способам выживания. Тебе казалось: еще немного — и ты научишься жить в пустыне. Тебя гнала надежда на чудо. Почему человек так жаждет чуда, откуда в нем берется эта безумная мечта?

Каждую минуту издыхая от жажды, ужаса и отчаяния, то и дело оглядываясь назад, ты тащилась через пустыню, тащилась из последних сил, и силы оставляли тебя. Да и где тебе было знать, что из той страшной сказки можно выбраться только не оглядываясь?

Но вот пустыня с ее миражами и могилками осталась позади. Ты стоишь на противоположном ее конце в таком же смятении, тоске, как и двадцать лет назад, стоишь, в недоумении разглядывая свой пагубный маршрут. Даже намека на чудо не встретилось на твоем пути…

Внезапно решительный голос Эдика снова выдернул меня на поверхность и вернул к реальности.

— С меня довольно, капитан! Мне надоело слушать эту дребедень! — дерзко заявил Эдик. — Сейчас я расскажу вам, как было дело, и пойду восвояси. По рукам, капитан?

За барьером что-то проскрипело.

— Значит, по рукам, капитан?

— Клянусь говорить правду, только правду и ничего, кроме правды, — торжественно начал он. Кто-то хихикнул. — Молчать, падла! — резко приказал Эдик. — Молчать, пока я говорю!

Эдик сделал торжественную паузу, грозно оглядел собравшихся:

— Итак, я проснулся среди ночи вместе со всеми от страха. Страха смерти! Да, я почувствовал Ее, Она была уже там, в комнате. Я ощутил Ее дыхание и в этом нет никакой метафизики, — смерть чуют даже кошки и собаки. Ее чуют все, кроме левацких поэтов, которые посвящают Ей свои стихи. — Он ткнул Опенкина локтем под ребро и злорадно усмехнулся, когда тот застонал. — Итак, никто из присутствующих не виноват. Смерть сама пришла к нам. Она могла выбрать любого из нас. Я лично отчетливо почуял, как Она заглянула мне в лицо. Я даже перестал дышать и притворился мертвым, ну, знаете, как будто перед медведем. Но Она меня не тронула, потому что приходила на сей раз не за мной. Вот только за кем именно Она явилась, я долго не мог понять. А когда понял, было уже поздно, слишком поздно…

Смерть приходила за Ирмой. Именно за Ирмой. Она не хотела жить, я это давно заметил. Она не любила жизнь и ненавидела всех, кто пытается выживать. Да, согласен, живем мы неважно, паскудно живем, но нам ведь тоже несладко приходится. Нечего нас презирать, мы тоже не виноваты, что нас так передавило и раскурочило. Ничего особо плохого мы Ирме не делали, просто у нее кончился завод. Есть мнение, что даже количество наших вздохов и выдохов предопределено. Ну так вот, Ирма больше не могла жить, она хотела умереть, и смерть пришла за ней. Никакой фантасмагории тут нет, все элементарно. Смерть приглашали, Она пришла и взяла свое… А Рудик тут ни при чем, он не виноват, что смерть выбрала его своим орудием. Он всегда был тупым орудием. Да и сами посудите, капитан, разве можно убить человека только за то, что он хочет зажечь в комнате свет? Тем более что ничего страшного в помещении не было и скрывать там было решительно нечего. Да, я бывал в бардаках, где действительно страшно зажечь свет, но тут, смею вас заверить, не было ничего подобного. Ну Опенкин, как всегда, обхаживал какую-то швабру. Да и она к тому времени слиняла. Кто она? Этого вам не скажу, капитан. Я вам не какая-то лагерная шестерка, я человек свободный, что хочу, то и говорю. Кроме того, данная швабра тут и вовсе ни при чем, поверьте мне на слово, капитан, иначе мы никогда не доберемся до истины.

Итак, виновата только Ирма, одна лишь Ирма. Она давно звала смерть, а та вдруг возьми и явись на ее зов. Это факт. Я все сказал. Адью, капитан! — Эдик лихо щелкнул каблуками, браво развернулся и зашагал к выходу.

Его никто не останавливал, и только я рванулась за ним вдогонку. Я вдруг поняла, в чем дело, мне так много хотелось у него спросить.

— Постой! Погоди! Остановите его! — во всю глотку кричала я. Но Эдик даже не оглянулся. Он не заметил меня и не услышал, как не заметил и не услышал никто из присутствующих.

Когда дверь захлопнулась за Эдиком, я понуро побрела назад к своей скамейке. Итак, они убили меня, убили случайно, ненароком, только за то, что я хотела зажечь свет, а это кому-то было неугодно. Нет, Рудик тут ни при чем, ему нечего было скрывать, да и страстей таких, чтобы убить человека, в нем никогда не было…

Растерянная, жалкая, босиком, я брела по грязным половицам, и факт моей смерти постепенно доходил до меня. Взгляд мой случайно упал на зеркало, и я поняла, почему его тусклая поверхность с самого начала так привлекала меня. Приближаясь к зеркалу, я уже знала, что там увижу, знала точно…

Да, меня не было в зеркале, я больше не отражалась в его тусклой поверхности, потому что материальной, телесной, меня не было в этом помещении… Не было! Подумать только, не было!

Вместо меня в зеркале, висевшем косо, отражался только спящий политурщик. С каким-то особым вниманием я разглядывала в зеркале его безжизненное лицо и гадала: где же он находится в данный момент времени, на том свете или на этом, и виден ли он всем остальным или только мне одной? А если он умер только что, на этой скамейке, то я лично могла бы это заметить. Впрочем, тоже неизвестно, — может быть, мертвые души общаются между собой еще меньше, чем живые.

И тут вдруг со мной случилась какая-то невероятная легкость, почти невесомость, какое-то шальное, окаянное веселье внезапно подхватило меня и понесло кругами, будто осенний лист на сквозняке. Мне вдруг дико захотелось пройтись по потолку и с громким смехом вылететь в форточку. Я уже знала, что теперь-то могу себе это позволить. Только жаль, что этого никто не увидит. Еще мне захотелось устроить им дикий скандал, перевернуть все вверх дном, дергать за носы, щипать, щекотать до полусмерти. Хохот распирал меня, и, покружившись под потолком, я плюхнулась на свою скамейку рядом с политурщиком, и злобный истерический хохот взорвал все это замызганное помещение. Я хохотала над своей просранной жизнью и ее гнусным концом, хохотала над этими ублюдками, которые так бездарно укокошили меня и теперь вынуждены расхлебывать эту заваруху. Отчаянная, шальная радость, что я так ловко улизнула от них, смылась, обошла на вираже, оставила с носом, буквально душила меня. Я хохотала громко, взахлеб, самозабвенно, одержимо, как ни разу не смеялась при жизни…

Мне вдруг показалось, что надо разбить зеркало, и, продолжая хохотать, я приблизилась к нему и уже занесла руку, но тут с удивлением обнаружила какую-то рябь в его тусклой глубине… Через мгновение там появилось мое размытое изображение, оно проявлялось в зеркале, как проявляется в ванночке отпечатанная фотография. Я очень удивилась, но не могла унять своего непотребного хохота, и поэтому изображение в зеркале плясало, и я не могла как следует его разглядеть… Зато я вдруг явственно услышала собственный хохот. Будто у меня перед этим были заложены уши, а теперь вдруг открылись.

Мой дикий, загробный хохот оглушил меня саму. Мне казалось, он растет, ширится… И вдруг будто судорога прошла по ряду спин там, на барьере. Все они тревожно задвигались, переглянулись и вдруг разом повернулись и уставились на мое изображение в зеркале. Их ошалелые бледные физиономии выражали такой неподдельный ужас, что это и впрямь было очень смешно. Но самое смешное — они вдруг начали креститься. Подумать только, эти ходоки, которые в жизни не верили ни в Бога, ни в черта, вдруг стали креститься — для этого стоило умереть!

Мой хохот достиг апогея, он разрывал меня на части, душил — это был уже не смех… злобное рыдание душило меня… Я еще успела подумать, что при жизни весь этот сброд порой оживал и прикидывался живым. Я оживляла их ценой своей жизни, но жить самостоятельно они не способны, потому что, по сути дела, это всегда был лишь мертвый хлам.

Внезапно посыпались битые зеркальные стекла, будто прорвало сферу, которая отделяла меня от всего мира. Мне в затылок пахнуло горячим навозом. Это дыхание кошмара у меня за спиной испугало меня, я шарахнулась прочь и оказалась на Невском проспекте, возле решетки сада Дворца пионеров. Глубокой зимней ночью я торопливо шла, почти бежала по пустынной улице и не узнавала ее, потому что все вокруг дома — решетка, деревья за ней и даже мостовая под ногами — все было покрыто белой изморозью. В этом сверкающем инее город напоминал негативную фотографию, и была в этом заиндевелом сиянии своя зловещая красота. Будто этот мертворожденный город наконец-то полностью отделался от всех форм жизни и теперь красуется сам по себе, как перед объективом инопланетянина, пустой и свободный. Я даже подумала, что катастрофа позади и бояться мне теперь уже нечего, но тут меня опять стали настигать.

С неумолимостью кошмара накатывала сзади грозная животная сила и уже дышала мне в затылок горячим ужасом. Я рванулась вперед. Заиндевелые кони Аничкова моста уже неслись мне навстречу, и громкий цокот по звонкой мостовой настигал меня, когда на другой стороне Невского, возле аптеки, я заметила неуклюжую фигуру дворника. Он маячил там вдалеке, вполне живой и реальный, и я с надеждой устремилась к нему… Вот он заметил меня и то, что гналось за мной, встрепенулся, достал из кармана милицейский свисток и стал подносить его к губам… Но господи! Он был так безнадежно неуклюж, медлителен и нерасторопен, что я обреченно поняла — трели свистка мне уже услышать не суждено, да и он навряд ли успеет издать эту трель. Кошмар был уже тут, рядом, он настиг меня, и нас уже ничто не могло спасти, как ничто не могло спасти этот замороженный, сонный город. Горячий живой кошмар в облаке навозного пара налетел сзади, он смял и поволок меня навстречу дворнику, который все еще подносил к губам свой дурацкий свисток.

До чего же тупы и неуклюжи люди даже перед лицом смертельной опасности, еще успела подумать я, и… меня не стало.

С тех пор меня нет. Я не существую, не вижу, не слышу, не чувствую. Знаю только, что я — часть какого-то огромного, непостижимого организма, часть, которой не дано сознавать себя отдельно. Это неплохое состояние, если можно назвать состоянием небытие. Но это еще не все.

Изредка (мне не дано знать, через какие промежутки времени) кто-то подключает мое сознание и мне показывают какой-либо эпизод из моей жизни. Этот эпизод демонстрируется мне так четко и выпукло наглядно, в таких мельчайших деталях и подробностях, будто при жизни он был заснят на какой-то стереокиноленте… Я участник событий и одновременно посторонний наблюдатель. С большим любопытством я разглядываю себя со стороны и не узнаю собственные черты — совсем не такой я себе казалась при жизни, не такой себя воображала. В то же время я ни капли не сомневаюсь в достоверности предлагаемых мне событий. С холодным удивлением я просматриваю данный кусок своей биографии, после чего меня внезапно выключают.

Только постепенно до меня стало доходить, что эти эпизоды демонстрируются мне не случайно, а с каким-то тайным, далеко идущим прицелом. Я насторожилась и стала внимательнее присматриваться к своей жизни и серьезнее ее обдумывать.

Но прошло еще много времени, — может, час, а может, пара вечностей. Просмотры уже перевалили на вторую половину моей злосчастной жизни, когда до меня дошла их цель и смысл. От меня, как на худсовете, требовалась единственно точная реакция или, скорее, толкование каждого данного эпизода. Мне дано было понять, что от моих реакций и оценок зависит определение моего бренного духа в дальнейших его существованиях. Мне будто задавались тесты, от которых зависела моя дальнейшая судьба в раю, или в аду, или где там еще… Словом, от моих реакций зависел мой приговор. Тут, признаться, я испугалась не на шутку. Но хоть убей, у меня не было ни одной положительной реакции; хоть убей, я не могла понять, постичь и принять весь этот мертвый хлам моей жизни. С добросовестной, глубокомысленной тупостью я разглядывала материал своей жизни. Но только в самом начале тень чужеродной старухи вызвала в моей душе какой-то проблеск тепла, нежности и благодарности, а затем долгие годы все было пусто, тускло и холодно. Моего мальчика мне почему-то не показывали. Как видно, моя реакция на него была для них очевидна.

Я понимала, что за мной ведется наблюдение, и поначалу еще сдерживалась, чтобы не ругаться, не материться вслух, но потом меня будто прорвало и понесло. От унижения, стыда, гнева и отвращения я не только плакала и материлась, я порой даже плевалась в изображение. Но как только я выдавала подобную отрицательную реакцию, меня сразу же выключали, и весь мир моей жизни, только что такой реальной, ухался вместе со мной в черную бездну небытия.

Только порой мне кажется, что все люди, которых мне показывают, тоже мертвы. Они так халтурно и вяло мне подыгрывают, будто роли им давно надоели, будто весь спектакль был прокручен сотни раз и ничего, кроме скуки, у них не вызывает. И тогда я думаю, что все мы ведем свое вторичное или третичное существование, не ведая и не подозревая о предыдущих своих жизнях. Мы встретились тут как в чистилище или в аду за грехи наших отцов или за собственные грехи. А этот мир не что иное, как материализация нашего адского сознания. Все это настолько очевидно, что я забываюсь и начинаю чувствовать себя вполне живой и ненароком вхожу в круг их интересов, страданий и радостей: спорю, негодую, доказываю. Но они, участники моего спектакля, общаются только с моим изображением, а меня, вполне конкретную и живую, не замечают. И тогда я понимаю, что меня среди них уже нет, как, может быть, не было никогда. И сознание мое тогда отключается, и я с удовольствием проваливаюсь в сладкое забытье. Проваливаюсь с робкой надеждой, что в следующий раз мне покажут что-нибудь более приятное, веселое и осмысленное, чем этот загробный мир.

Иногда мое терпение лопается. Я не в силах больше видеть эту унылую, бездарную жизнь, я ропщу и негодую.

— Я бы лучше посмотрела что-либо из жизни Сократа, Цезаря или товарища Сталина, — ворчу я, и меня опять отключают.

Под конец мне уже стало стыдно своих тупых реакций. Я испугалась, что Они меня Там не так поймут. Я как бы стала оправдываться и даже пыталась толковать для Них историю моей жизни, как я ее понимала. Стараясь не горячиться, говорить внятно и разумно, будто с наивными иностранцами, я терпеливо разъясняла Им детали и подробности нашего образа жизни.

Вот, к примеру, один из таких просмотров. Мы сидим на веранде нашего маленького домика, который так дорого обошелся нашему непутевому отчиму. Летний день перевалил за половину. Мы только что отобедали и ведем ленивую, сытую беседу.

Я строчу на старой машинке «Зингер», шью сыну ковбойку. Мать с двумя подругами-блокадницами гадают друг другу на картах. Все трое еще бодрые старушки — за день они успели переделать массу дел и теперь наслаждаются законным отдыхом, вспоминая свое боевое прошлое. Вспоминают они всегда одно и то же, осторожно и заученно, — не все в их боевой жизни можно безнаказанно вспоминать. Теплые лучи заходящего солнца ласково освещают эту мирную картину.

В отдалении играет музыка.

Шмель жужжит сонным басом и бьется о стекло.

Лето на исходе.

Мать на редкость мирным тоном рассказывает, что машинка, на которой я строчу, всю гражданскую войну вместе со множеством вещей пролежала спрятанной под стогом сена. Хозяйка машинки давно умерла, дети воспитывались в детдоме. Они выросли и пошли работать и даже не знали о существовании этой машинки, когда однажды их нашли совсем незнакомые люди и вручили им машинку и еще много чего припрятанного когда-то их покойной матерью в стогу сена.

Я очень удивилась этой истории и почему-то опечалилась.

Тогда сидевшая тут же за столом другая пожилая женщина рассказала, как ее сестра работала во время гражданской войны в санитарных поездах медсестрой. Она боролась с сыпняком и погибла от него. Каково же было удивление родственников, когда через несколько лет к ним пришла незнакомая женщина и передала им от погибшей все ее письма и фамильные драгоценности.

Я уныло киваю, и отчаяние мое все растет.

Тут же подключается третья женщина, рассказывает, как в блокаду, когда они погибали от голода, к ним в квартиру пришел старик и передал им посылку с Большой земли. Нет, его никто даже не просил передавать эту посылку, просто в доме были две квартиры с одинаковым номером, то есть дом выходил на две улицы, а внутри сообщался дворами, и вот почтальон перепутал и принес посылку не в ту квартиру. Даже не посылку, а бандероль, но бандероль эта состояла из шоколада, килограмма чистого американского шоколада, — это было спасение, это была жизнь. Когда же они решили отблагодарить старика и навестить его, тот уже умер.

Со мной начинается истерика.

Рыдания мои насмерть перепугали фронтовых подруг, но я не могла объяснить им причину своих слез. Я объясняю ее теперь, перед Страшным Судом.

Я ручаюсь, что ни один из фактов, переданных мне старыми фронтовичками, не мог случиться с людьми моего поколения, с моими знакомыми и друзьями, но и вообще ни с кем в нашем мире, потому что в борьбе с искушением безнаказанно воспользоваться чужой собственностью может устоять только верующий человек. Человек который не хотел брать грех на душу, заботился о своей душе. А что такое совесть и честность без веры в Бога? Мне не понятно. Когда каждый готов предать ближнего даже бесплатно и все вокруг держится на одной подлости, откуда взяться совести, к которой они теперь взывают?

Сначала отменили Бога. Душу отменить было сложнее, ведь каждый человек чувствует или подозревает в себе ее наличие, хотя бы потому, что порой душа приносит ему массу хлопот и страданий. Как справиться с душой, как обуздать, как сохранить ее в борьбе с искушениями? Что, кроме религии, может ответить на эти вопросы? А уж коли отменили религию, то и душу, естественно, пришлось отменить. Но так как, повторяю, отменить ее для каждого индивидуума в отдельности не так просто, то пришлось учиться ее проматывать, выпалывать, как сорняк. Как раз этот путь с детства предопределен всем нам. Вся система воспитания и образования дает массу надежных способов борьбы со столь хрупкой, таинственной, однако весьма коварной и опасной для данного общества субстанцией.

Годам к тридцати почти все успешно справляются с этой сложной задачей и выходят в жизнь победителями, свободными, счастливыми и вполне бездушными. Некоторое время они и впрямь живут за счет природных ресурсов организма, не обремененного никакими запретами и ограничениями, живут как животные, вполне довольные своим скотским существованием. Однако годам к сорока почти все обжираются вседозволенными яствами, теряют аппетит, но продолжают жить по инерции, безо всякого удовольствия. Терзает изжога, ноют рубцы, мучат сердечные перебои, половая импотенция, отказывают нервы, надвигается страх старости с неизбежной депрессией. Все эти недомогания некоторое время успешно глушатся алкоголем и всевозможными таблетками, которые убивают уже и память о душе, память о ее позоре и поражении.

К сорока годам все сходят с ума. Перед нами уже не человек, а мешок с дерьмом, все там халтурно, зыбко, грязно и безнадежно перемешано, а главное — мертво. Человек мертв окончательно и безнадежно, мертв душой и телом, ему уже нет спасения. Если он вовремя не сгинул, не загнулся, то ничего, кроме вреда, грязи, лжи и боли, он уже в мир не принесет. Эти калеки-мытари болтаются по свету, халтурно прикидываются живыми, развращают молодежь и смердят. Некоторые монстры, у которых случайно уцелел какой-либо орган, будь то логический ум или половая потенция, еще более опасны. У них больше шансов походить на живых, они изворотливее и подвижнее, они становятся вождями и руководителями, создают эту низкопробную идеологию и лживое искусство — жиреют в самодовольном скотстве и тупости. Все очень просто и очевидно, как дважды два.

Мне скучно наблюдать собственные слезы, они раздражают меня. Я знаю, что уныние — большой грех, но ничего не могу с собой поделать, ведь я безбожница.

Я плачу о своей жизни, о всей нашей жизни в целом. Ни одна маломальская черта не внушает мне надежды. Я не могу взять в руки ни одну хорошую книгу без чувства собственной глубокой обделенности и зависти к ее героям. Я завидую даже их несчастьям, потому что они глубокие и подлинные по сравнению с нашей пустотой. Я знаю, как пишутся книги, как автор материализует свои фантазии, наделяет жизнью порой беспредметные, жалкие обломки ее. Я знаю своеволие и самовластие автора и его неограниченные возможности. Поэтому меня не трогают счастливые судьбы и хорошие концы, я не придаю им значения. Если на то пошло, я вообще не верю в счастье. И никак себе его не представляю. Зато всем человеческим несчастьям я завидую и плачу над ними вовсе не в силу слабоумия и сантимента, а потому, что безусловно верю в подлинность страданий героев и завидую этим страданиям, — так завидует бездомный бродяга всем формам чужой жизни. Я завидую девицам, которые от неудачной любви уходили в монастырь, потому что верю в реальность и девиц, и монастыря; завидую падшим девицам и даже самоубийцам, потому что у них были погубленные души и оскверненное тело; завидую любой точке отсчета, любой конкретной судьбе, потому что наша жизнь не имеет никаких вех.

Да, мы были на панели, но потом выходили замуж и делали вид, что ничего не случилось, мы спали с друзьями дома, и это не имело никакого значения. Нас насиловали все кому не лень, но это никого не интересовало. Потом мы рожали и воспитывали убогих детей, делали всю трудоемкую работу в стране, но ни от кого никогда не видели ни сочувствия, ни поддержки, ни одобрения. О любви, восхищении, уважении и говорить не приходится. Положим, мы их недостойны, но и суда, приговора и порицания мы тоже никогда не удостоились. Не было ни одного факта в нашей жизни, одобренного или осужденного обществом, потому что не было никакого общества.

Как без помощи Божией постичь и принять этот мир? Мы — безбожники, мы — поголовно безумны. Не трогайте нас, не прикасайтесь к нам — мы хуже прокаженных!

Так, постепенно накаляясь и зверея до косноязычия, я пытаюсь объяснить инквизиторам, которые учинили мне Страшный Суд, прописные, азбучные истины нашего бытия. Мне кажется, что меня вот-вот поймут и простят… но вместо этого меня опять внезапно отключают.

Под конец я снова взорвалась.

— Господи! — в отчаянии воскликнула я. — Неужели Вам не стыдно показывать мне всю эту мерзость? Неужели недостаточно, что я все это лично пережила? Зачем же прогонять меня по второму кругу? Оставьте меня в покое! Навсегда оставьте в покое! Я мертва, я так давно мертва, что Вашим адом и раем меня уже не проймешь! Может быть, изначально моя душа была бессмертна, но она явно не была рассчитана на те нагрузки, которые Вы допустили. Если она была бессмертна, зачем Вы позволяли с ней так обращаться? Нет, в наших условиях, от наших перегрузок души стареют и умирают даже раньше тела. А мертвой душе уже совершенно безразлично — в ад или в рай она попадет. Может быть, особо прилежным и послушным мертвым душам Вы уготовили где-нибудь чистилище — тепленькое местечко вроде изолятора, где душа будет прохлаждаться пару вечностей, но меня лично это не волнует. Мертвым душам все равно, где прохлаждаться, может быть, в аду даже интереснее — боль все-таки, хоть что-то с тобой происходит. Нет, после нашего ада Вы нас никакими мучениями не испугаете, мы конченые для Вас души. Свой ад и рай мы проживаем здесь, на земле, а потом мы будем просто мертвы, мертвы — и только, и с этим фактом даже Вы уже ничего не сможете поделать. При такой глубокой смерти весь ад с его ужасами для нас может обернуться раем. Ведь в аду зло находится хотя бы в порядке…

Последние кадры своей жизни я просмотрела с особым любопытством, потому что видела их впервые.

Было темно, но я различала все очень ясно и удивлялась этой мерцающей подсветке без источника света. Она была похожа на сияние белых ночей или на слабое северное сияние.

Грязные остатки попойки на сдвинутом с места столе, масло, размазанное по паркету, окурки… Повсюду мерзость и вонь. Я видела Эдика, замотанного в ковер, Опенкина на диване, Рудика на стульях и еще множество темных фигур по углам — все спали мертвым сном, будто усыпленные волшебной палочкой злой колдуньи. Но больше всего меня поразило, что все цветы — на подоконнике в горшке и на столе в вазе — все они за одну ночь завяли и поникли, будто их прихватило морозом.

С равнодушным любопытством я разглядывала собственное безжизненное тело на раскладушке. Вот оно зашевелилось, село, приподнялось, открыло очумелые с перепоя глаза, облизнуло пересохшие губы и вдруг замерло, тревожно прислушиваясь и вглядываясь в темноту. И действительно, будто вошел кто-то невидимый. Холодный сквозняк прошел через комнату, шевельнул занавесками. Пахнуло навозом… Это был Ее запах, я узнала его.

Тишина была абсолютной, но я знала, что все другие проснулись одновременно со мной и теперь лежат в темноте, затаив дыхание. Еще я знала, что мне надлежит зажечь свет, но именно этого мне сделать не дадут, потому что мне не суждено этого сделать. И все-таки какая-то сила подняла меня с раскладушки и погнала к выключателю. Вытянув вперед руки, я двигалась совершенно бесшумно. Я знала, что одновременно со мной в отдаленном конце комнаты поднялся на ноги мой будущий убийца. Мы вместе тихо пересекали небольшое пространство комнаты, оба двигались по направлению к выключателю, только цели наши были прямо противоположны: мне во что бы то ни стало надо было зажечь свет — он должен был помешать мне это сделать. Мы оба двигались, как сомнамбулы, в полусне, подчиняясь какой-то чужой воле, наваждению, злому року. Я ручаюсь, что мы оба уже знали свою роль, участь, судьбу. Ему суждено было стать убийцей, мне — жертвой. Я всегда была жертвой в этом мире, но вот он убийцей никогда не был. На какой-то миг мне стало его жалко, потому что я и моя злая судьба спровоцировали это убийство, а он был всего лишь случайно подвернувшимся под руку слепым орудием казни. Но, приближаясь к выключателю, я уже ненавидела его смертельной, лютой ненавистью. И когда наши руки встретились на выключателе и он навалился на меня сзади всей тяжестью и опрокинул на пол, я уже не была человеком, я была яростным зверем, готовым сражаться за свою жизнь до последнего вздоха… Я с трудом сдерживала в горле крик боли и ярости, потому что уже знала, что крик этот будет последним…

Мы долго, молча сражались на грязном полу. Наши движения уже потеряли свою яростную силу, стали замедленными, вялыми, как во сне, в дурном кошмаре… Мне, наблюдающей это сражение со стороны, уже надоело созерцать его, и я нетерпеливо матюгнулась, чтобы меня поскорей выключили…

И тут произошло нечто до того кошмарное, что до сих пор я отказываюсь принять и понять эту метаморфозу. Меня не выключили, как бывало. Я сама и мое изображение внезапно слились в единое целое. И я поняла, мне дано было понять, что мой Страшный Суд завершен. Мне вынесен приговор, и мое дальнейшее существование предопределено: реальность этой жуткой, грязной комнаты навсегда впредь будет моей единственной реальностью.

— Нет! Нет! Нет! Не могу! Не хочу! Не желаю! — заорала я дурным голосом. — Выключайте меня, немедленно выключайте!

Я каталась по полу и вопила так пронзительно, что лишилась голоса. Это была почти детская самозабвенная истерика, когда в припадке отчаяния хотелось выплакать себя до конца, до основания. Я не понимала, не могла понять своей роковой ошибки и не могла смириться с этим страшным приговором. Я вопила, как бесноватая, я решила вопить до конца, пока меня наконец не услышат и не выключат или я сама не выключу себя и разрушу, уничтожу этот мертвый мир к такой-то бабушке. Я вопила так исступленно, жутко, что, наверное, потеряла сознание.

Очнулась я на полу в той же комнате. Серый холодный рассвет проникал в окно, серые похмельные тени шевелились по углам. Холодный ужас этого пробуждения был страшнее всех мук ада. Сейчас могло помочь только пиво, одно лишь пиво.

— Пивка бы… — простонала я. Но меня никто не услышал.

Господи, как медленно они приходили в себя, ворочались, шевелили онемелыми конечностями, протирали осоловелые глазенки, охали, вздыхали, крякали.

— Бегите скорее за пивом! — закричала я. Но меня опять никто не услышал.

— Подъем, падлы, подъем! — что было мочи рявкнула я…

С большим трудом я поднялась с раскладушки. Раскладушка резко заскрипела, и несколько чумных голов с ужасом покосились на эти скрипы. Охая и вздыхая, я пересекла комнату, приблизилась к зеркалу и заглянула в него. Меня там не было. И я поняла все. Мой приговор был окончательный и обжалованию не подлежал. За мою гнусную жизнь, за безверие, злобу, отчаяние я обречена была впредь навсегда оставаться в этой гнусной комнате. Это был конец. Это был мой ад, возмездие, которое я заслужила ценой всей своей проклятой жизни. Я не верила в лучшие миры и получила то, что заслужила.

— И поделом! Поделом! — твердила я себе. — Каждому свое. — И все еще не верила, что это навсегда, навечно, как не верю до сих пор…

Но иногда меня разбирает хохот, и тогда я проявляюсь в зеркалах.

Сколько длился этот сон и сон ли это был? Только за этот промежуток времени передо мной прошла вся моя жизнь. Я охватила ее всю единым взглядом, как поле боя. Это и впрямь было поле боя, поле смерти, где если что и подавало признаки жизни — шевелилось, дышало или дергалось, — то это были судороги агонии. Словом, все вокруг была одна падаль — пища для стервятников.

Может быть, я больна и мои болезненные сновидения сообщили моему отношению к жизни такой безнадежно мрачный оттенок. А может быть, наоборот: беспросветность моей жизни породила эти загробные сновидения. Не знаю. Причинно-следственные связи в моем сознании давно нарушены. Может быть, мне удастся восстановить хоть какой-то порядок или последовательность и докопаться до истины в процессе моих воспоминаний. Навряд ли, но стоит попробовать. Терять мне давно уже нечего.

Все, что ты прочитаешь в дальнейшем, — это всего лишь попытка осмыслить тесты, заданные мне Всевышним для дальнейшего определения моей грешной души в ином из миров. Наверное, вся наша жизнь является испытательным полигоном. От наших реакций и поступков здесь, на земле, зависит все наше дальнейшее существование, а религия — это рука помощи, протянутая нам оттуда, чтобы помочь преодолеть трудности и с честью выдержать испытание.

Свободное падение

Я родилась в тридцать третьем году в Ленинграде, на Васильевском острове, в большой барской квартире, ныне коммуналке.

Моего отца, кадрового офицера, я видела мало, поэтому почти не помню. Знаю только, что он воевал в Испании, потом участвовал в финской кампании и погиб в первые годы войны. Родом он был из обруселых поляков-шляхтичей, чем весьма гордился. Он никогда не скрывал своего дворянского происхождения, потому что, по его утверждениям, был записан в пятой дворянской книге. Такие находились в каждом околотке. Но мне лично кажется — или хочется думать, — что он не желал ничего скрывать просто в силу своей польской спеси и гордячества, а посему был обреченным человеком. Гибель его была предрешена всем ходом истории, да он и не пытался ее избежать. Ему повезло — погиб он все-таки на поле боя, а не в тюрьме.

Родовое имение отца, потерянное в позапрошлом веке, находилось где-то подо Львовом. Оттуда же родом была моя матушка, Надежда Казимировна, поэтому она в шутку называла себя гуцулочкой. Это почти все, что я знаю о происхождении моих родителей, потому что, в отличие от отца, мать тщательно скрывала нашу родословную, ибо делала партийную карьеру. Как видно, не все в биографии родни устраивало ее руководство, поэтому я так никогда и не узнала, кем были мои предки.

Бабка Катерина Адольфовна перебралась в Петроград в годы первой империалистической и работала медсестрой в санитарном поезде, где и погибла от тифа. Ее личные вещи и драгоценности были доставлены отцу убогой старушкой уже после гражданской войны. Этот удивительный факт запоздалой доставки наследства в законные руки служил в семье притчей, олицетворяющей собой высокие морально-этические качества некоторых старушек, и начисто сбрасывалось со счета, что эти добродетели принадлежат к шкале ценностей, давно ими уничтоженной. Подозреваю, что бабка Катерина была замужем за белогвардейским офицером, иначе непонятно, зачем моей матери понадобилось так тщательно скрывать даже имя моего деда. Мне же была предложена версия о матери-одиночке, нагулявшей ребеночка на фронтах мировой войны. Может быть, этот миф и годился для анкетных данных, но меня лично он не устраивал. Трудно было поверить, что мой надменный и спесивый отец, потерявший мать почти в младенчестве, рос беспризорником. Я мало его видела, слабо помню и не успела задать ему надлежащих вопросов, но его облик, отчасти сохраненный памятью, а больше выстроенный из скупых случайных оговорок матери, никоим образом не мог быть сформирован детским домом, улицей и шпаной. И генетической памяти, которой мне приходится довольствоваться, никак не достаточно, чтобы воспитать в себе выправку, манеры, честность, порядочность, благородство, уж не говоря о пагубной приверженности к аристократическому классу с их пресловутой дворянской книгой. Бесспорно, что в воспитании отца принимали участие мощные наследственно-сословные факторы. Но все это мои досужие домыслы, потому что ничего более конкретного мне так и не удалось узнать. Мать в этом вопросе по закоренелой привычке уходила в глухую несознанку. Не исключено, ей было что скрывать, а может быть, она и сама ничего толком не знала и не хотела знать. Браки в те грозные годы заключались далеко не на небесах. Затравленное население, отрекаясь от своих предков, порождало поколение людей, не помнящих родства. На всякий случай скрывалось даже крестьянское происхождение моей матери, ибо крестьяне тоже разные бывают, особенно в Западной Украине. Отец матушки некоторое время подрабатывал на железной дороге кондуктором, что дало ей возможность в анкетных данных перебраться в рабочий класс. Однако породу, будь то даже крестьянское происхождение, скрыть нелегко. Она выдает тебя статью, осанкой и общей красотой всего человеческого облика, поэтому в годы чисток моя пригожая матушка часто подозревалась в дворянском происхождении, на что она лихо отшучивалась: не дворянка, мол, а дворняжка.

Моя матушка Надежда Казимировна к моменту моего рождения успела окончить какой-то железнодорожный рабфак, но по специальности почти не работала, потому что по характеру своему всегда была горячей активисткой и в дальнейшем увлекалась исключительно общественно-политической деятельностью. До войны она была инструктором обкома комсомола. Чем конкретно они там занимались, я плохо себе представляю, но по тем горячим временам это была крайне рискованная и хлопотная работа, и мать возвращалась домой, когда я уже бывала в постели. Она врывалась в квартиру крайне измотанная и взбудораженная, и если я, не дай бог, не успевала к ее приходу заснуть, то под горячую руку попадало и мне, и домработнице. Своего ребенка она предпочитала видеть спящим. Выходных дней у нее не было, поэтому мне редко приходилось с ней встречаться.

Нельзя сказать, что я особенно страдала от отсутствия материнской ласки. Я жила своей вольной дворовой жизнью. Всякие нежные чувства и сантименты тогда были не в моде, мы, дворовые дети, в них не нуждались. В те суровые времена все девчонки мечтали походить на сорванцов-мальчишек, поэтому в куклы почти не играли, а целыми днями носились по дворам с ватагой оголтелых пацанов, стреляли, кричали «ура», брали в плен. Дом был большой, детворы много. Порой любили поиграть в «дочки-матери». Многие дети целыми днями были предоставлены сами себе, и мы забирались в их пустые комнаты и там, в полумраке, втихаря занимались своими эротическими играми. Все жили в тесноте, для детей не была тайной интимная жизнь родителей, и мы, по мере возможности, усердно им подражали. Но особо этим не увлекались — времена были суровые, всякие чувства, и секс в том числе, были не в моде. Мы умели подавлять свои половые инстинкты и при нашей безграничной свободе, при полном отсутствии комплексов и предрассудков оставались сравнительно целомудренными и неиспорченными детьми. Я полагаю, что в этом плане свобода нам даже шла на пользу. Пока взрослые не лезут в интимную жизнь детей, не заостряют их внимание на половых проблемах, среди детей особого разврата быть не может. При отсутствии запретов эротические игры детям так же быстро надоедают, как все прочие. А половые инстинкты, без вмешательства взрослых, дети регулируют куда естественнее, потому что сама природа страхует их от всевозможных извращений и пороков, которые им могут привить только взрослые. Другое дело, что беспризорные дети особо уязвимы для посягательства всякого рода темных преступных элементов и рано или поздно попадаются в их грязные лапы. Но нас было много, мы жили дружно и ловко избегали покушений взрослых на нашу свободу и независимость. Мы были предоставлены сами себе и свято верили в свое счастливое детство, в свободу, равенство и братство. Точкой отсчета всегда служили угнетенные, бесправные и голодные дети буржуазного мира, где беспощадно эксплуатируется детский труд и забитые, одичалые дети все время роются в помойках, воруют и разлагаются. На примере этих несчастных детей нам внушили, навязали убеждение в нашем исключительном благоденствии, и мы свято уверовали в наше счастливое коммунистическое будущее. Да и как было не поверить, если счастье и свободу нам гарантировал великий друг и учитель, защитник детей, горячо любимый Сталин.

Сила слова. Нормы жизни опускаются в народ свыше вместе с директивами съездов. Объявите рабов свободными, и они поверят в свою свободу даже за решеткой. Когда вся страна была задушена сетью лагерей и уже гибли последние проблески не только добродетелей, но даже здравого смысла, дети жили как свободные и верили в свое счастье. Народ — те же дети. Если счастье объявлено нормой, каждый несчастный считает себя неудачником на фоне общего благоденствия.

Мы росли свободными, свободно гуляли по дворам, свободно предавались запретным играм. Никто не эксплуатировал нас, не приобщал к труду. Никто не посягал на нашу свободу. Мы росли преступниками, но еще не подозревали этого. Мы собирались жить при коммунизме, но нас ждала война или тюрьма.

Почему-то отлично помню, как вся страна пышно праздновала почин Стаханова, а портрет крошки Мамлакат на руках у Сталина украшал стены наших школ — наглядное доказательство счастливого детства. И никому не пришло в голову усомниться в правомерности использования детского труда на хлопковых плантациях. А может быть, именно с этой соплюшки начался великий почин использования подневольного женского и детского труда на каторжных работах?

Работа как почин, как геройство, как подвиг. Простая, повседневная работа, даже не творческая, и вдруг возводится в разряд подвига. Зачем вдруг? Почему? Как будто до нас человечество не трудилось миллионы лет. Как будто не труд создал человека — тяжелый, повседневный труд. Почему вдруг его возводят в разряд геройства? Да потому только, что он бесплатный. А бесплатного труда, труда на голом энтузиазме, нет и быть не может. Само понятие «труд» подразумевает трудное усилие, которое надо сделать для достижения какой-либо цели, блага или выгоды. Ни одно живое существо не станет делать этого усилия даром.

Жизнью на земле правят два основных инстинкта: инстинкт самосохранения и инстинкт продолжения рода. Эти первобытные движущие силы обеспечивают продолжение жизни на земле.

Инстинкт самосохранения поддерживает жизнь каждой особи в отдельности. Сама природа борется в нас за нашу жизнь и здоровье. Этот инстинкт так силен, что в моменты опасности превращает человека в жестокого зверя, который может убить и даже съесть себе подобного.

Инстинкт продолжения рода обеспечивает его непрерывность, осуществляет замену с помощью поколений потомков.

Инстинкта труда в человеческой природе нет. Это всего лишь условный рефлекс, навык, привычка, выработанная человеком путем или поощрения, или порицания.

Первый путь — путь поощрения — более совершенен и пригоден для отработки осознанного трудового навыка. Он создал человека на пути его восхождения по лестнице эволюции.

Второй путь — путь порицания — больше годится для борьбы с дурными, животными привычками в человеке, с его преступными наклонностями.

Любое животное может творить чудеса в борьбе за существование, но в сытом и обеспеченном состоянии оно ничего делать не станет. Прирученная скотина работает под палкой или кнутом. Голый энтузиазм неведом ни сытым, ни голодным.

Человек, подгоняемый своим сознанием, может работать на голом энтузиазме некоторое время во имя высокой цели или перспективы. Его энтузиазм подогревается верой и надеждой на светлое будущее, то есть опять же подразумевается награда в будущем для себя или в крайнем случае для потомства.

Таким образом, лень не является пороком и преступлением. Зачем работать, если ты сыт? Лень является грехом, но с отменой религии исчезло понятие греха. Так как же бороться с ленью? Как ее преодолеть, чтобы заставить человека работать, чтобы труд превратился в естественную потребность, в навык и рефлекс? Да все теми же старинными методами, которые практикуются человечеством с самого его зарождения, то есть путем поощрений и порицаний. Эти два метода формируют два прямо противоположных, принципиально отличных отношения к труду.

Есть труд поощряемый, осознанный, свободный. Он создал, создает и будет создавать человека на пути его восхождения по лестнице эволюции.

И есть труд подневольный, каторжный, бесплатный. Он разлагает, унижает и растлевает человека. Каторжный труд — бездарный, халтурный, он не окупает даже усилий на него затраченных, производительность его ничтожна, а качество продукции настолько низкое, что она приходит в негодность прежде, чем ее пытаются использовать по назначению. Тому доказательством служит наша лагерная система, все стройки которой оказались непригодными к эксплуатации и развалились в рекордно короткий срок. Да и теперь не лучше: если в КБ замордованным бабам платить гроши, то не надо удивляться, что плотины, турбины, стройки, даже дома рушатся на глазах.

Раб может построить пирамиду, но только под руководством надсмотрщика. Навряд ли рабы придумали и сконструировали эти пирамиды. Рабу не нужна пирамида. Пирамида понадобилась элитарной верхушке, фараонам и жрецам, у которых хранились элитарные знания о природе вещей, а также методы управления рабами.

Древний раб точно знал свое место в жизни и не обольщался лживыми свободами. У раба была цель — свобода, и он мог ее достигнуть своим трудолюбием, талантами и добродетелями. Раб имел право надеяться.

Но никогда ни одна элитарная верхушка, ни одна аристократия мира не поощряла и не выдвигала раба только за ложь, пустую болтовню, низость, подлость, развращенность. Бездарный, подлый и злобный раб не мог заслужить свободу. Подобная система поощрений впервые в мире восторжествовала только при социализме.

Уже давно ни для кого не является тайной, что вся наша система воспитания и образования не только фиктивна, но и глубоко порочна. Мы растим бездельников и преступников, потому что с самого детства дети развращаются ложью и бездельем. Не будем касаться проблем образования, их слишком много. Поговорим только о воспитании у ребенка трудовых навыков.

В борьбе с детской беспризорностью в свое время стали создаваться юношеские клубы при жилконторах. Один такой клуб под романтическим названием «Алые паруса» находился в подвале дома моей матери.

Юные романтики ознаменовали открытие клуба тем, что для начала содрали и растоптали свою красивую стеклянную вывеску. Затем под горячую руку они напрочь разнесли всю лестницу: сломали перила, подожгли и разгромили почтовые ящики, развесили на потолке окурки, насрали под дверьми квартир, перевернули все бачки с отходами.

Так и повелось. В течение многих лет юные пираты под алыми парусами изощренно измывались над затравленными жильцами дома, а также вдохновенно громили и крушили в щепки всенародное достояние нашего ЖЭКа. Они выломали и распотрошили подряд три электронные сигнализации для автоматического открывания парадной двери, да и сама дверь, сорванная с петель, большей частью стояла отдельно от дверного проема, сиротливо прислонившись к стене.

Почти каждый вечер оголтелые балбесы пили на лестнице водку, курили вонючие самокрутки, плясали, стонали и пели, испражнялись и совокуплялись, мучили кошек, поджигали кладовки, а квартиросъемщики, потомственные блокадники, трепетали, как при воздушном налете, и, вспоминая военные годы, мечтали отбить от озверелой банды свое законное бомбоубежище. Разумеется, они писали в исполком гневные и жалобные петиции, но моложавая бабища, которая заправляла лихими романтиками, дерзко заявила делегации жильцов, что скорее их выселят к чертовой бабушке, чем ее подопечных. Она знала, что говорит, и была уверена в собственной неуязвимости: клуб «Алые паруса» оказался детской комнатой районного отделения милиции, а бабища, соответственно, майором в штатском.

Население дома сдало позиции и затаилось по своим норам. Но тут пришло подкрепление с тыла. Один безумный отставник-десантник, внезапно вспомнив свои боевые заслуги, принял огонь на себя и перешел к боевым действиям. Однажды вечером, когда под его окнами юные дикари жарили шашлык из голубей, он поджег и выкинул им на голову почти все свое имущество. Тряпье повисло, полыхая, на ветвях старого вяза, к неописуемому восторгу дикарей, и юные язычники под алыми парусами теперь каждый вечер с жутким ревом исполняли вокруг горящего дерева свои ритуальные танцы. Прокоптелое население дома тщетно взывало о помощи.

Между тем военные действия нарастали. Десантнику, как видно, привиделась танковая атака, и он стал швыряться из своего окна бутылками с горючей смесью. И неизвестно, чем бы кончилась эта баталия, если бы один хитроумный сосед не догадался наврать милиции, что безумец-вояка выкрикивает из своего окна лозунги антисоветского характера, в том числе призывы к свержению Брежнева. Тут уж сразу примчались и врачи, и гебисты, скрутили десантника и увезли по назначению.

И все эти безобразия происходили не где-то там в отдаленных предместьях, а в самом центре города, в одном квартале от Невского проспекта.

За это время я не раз наведывалась в чертов клуб вместе с делегацией жильцов и неплохо ознакомилась с дикими нравами и обычаями туземцев.

Подвал был тщательно отремонтирован, на окнах висели красивые гардины, стены украшали портреты вождей в добротных рамах. В углу подвала на естественном уступе стены, как на утесе, возвышалась гигантская, под самый потолок, белая голова Ленина. Не бюст, а только голова. Подсвеченная сильными прожекторами, она выглядела не менее зловеще, чем говорящая мертвая голова в поэме Пушкина «Руслан и Людмила». Стол надзирательницы стоял под самой головой, и, ослепленная ярким светом, в темных очках, она была неподвижна, как изваяние Будды.

Зрелище было не для слабонервных, наша хилая делегация растерялась и буквально оцепенела от изумления. Мне стало жутко, вдруг померещилось, что это какое-то святилище подпольной секты, которая по большим праздникам лакомится человечинкой.

Глава нашей делегации что-то глухо бормотал о своих правах и возможностях, а я заторможенно разглядывала жрицу. Скуластая монгольская морда была густо размалевана разноцветными красками, на голове что-то вроде ритуального шлема, кровожадные малиновые губы, под цвет им малиновое платье с блестками и красный галстук на груди, — все в облике этого чудовища было непостижимо. И когда это Оно вдруг пошевелилось, будто очнувшись от забытья, и, прочистив кашлем прокуренное горло, вдруг заговорило, мне стало дурно. «Не хватает еще грохнуться перед этим идолом в обморок», — подумала я, бочком переместилась в задние ряды и выскользнула через боковую дверь в соседнее помещение.

Здесь находился стол для пинг-понга, на котором сладко спал мальчик ангельской наружности.

Несколько девочек, присев у краешка стола, небрежно листали журнал, одна вязала. Я пыталась с ними заговорить, но они вместо ответа только пожимали плечами. Их заторможенность навела на мысль о наркотиках.

Одна девочка охотно продемонстрировала мне печь для обжига керамики, которая бездействовала из-за отсутствия инструктора. В темном закутке за печью вяло, от нечего делать, целовались две парочки.

— Пардон, я вам помешала?

— Сколько времени? — поинтересовались они и, получив ответ, заметно оживились: как видно, кончался срок их заточения.

Я побрела в обратном направлении, попутно вглядываясь в лица аборигенов. На всех без исключения была написана скука. Здоровенные оболтусы откровенно маялись бездельем.

В нашей квартире как раз шел ремонт, было много грязи, и я просто так, для эксперимента, предложила молодым лоботрясам помочь мне вынести штукатурку и вымыть полы, разумеется не бесплатно. На меня взглянули, как на умалишенную.

— Мы не за тем здесь находимся…

— А зачем вы тут находитесь?

Пожали плечами.

В это время кончился срок их заточения, и они рванули к выходу. В дверях образовалась пробка, ее выбили. С ревом, воем, круша все вокруг, они неслись через двор. Они вырвались на свободу и бежали прочь без оглядки по домам и притонам, где их заждались заветные дружки и подружки.

Надзирательница, безучастно глядя им вдогонку, раздраженно выпроваживала нашу делегацию. Ее заносчивый вид взбесил меня, и опять, просто так, для куража, я попросила ее командировать к нам в квартиру парочку ее подопечных.

От удивления она лишилась дара речи.

— Давать им деньги? Да вы с ума сошли! — в сердцах воскликнула она. — Они же водку купят!

— А так разве не покупают? — поинтересовалась я.

— Это уж не нашего ума дело, — огрызнулась она.

— Водка покупается на ворованные деньги, — сказала я, — а деньги, честно заработанные, они, может быть, пожалеют пропивать.

— Не пожалеют, — проворчала она. — Да и не станут они на вас работать!

Она-то знала, что каждый из этих балбесов доживает на свободе свои последние дни. Скоро их упрячут за решетку, в колонию малолетних преступников, где будут лечить подневольным бесплатным трудом, который окончательно развратит их и уже навсегда привьет отвращение к работе.

Так почему же, почему было изначально не приучать их к осмысленному, оплачиваемому труду?

Нельзя. Детям нельзя давать деньги, это неэтично, непедагогично, возмутительно, безнравственно, преступно.

Да, по нормам нашей этики предложить ребенку деньги может только уголовный элемент. А если родители поощряют своего ребенка денежными вознаграждениями, то из него обязательно вырастет бездушный, расчетливый эгоист, скупердяй, жмот. А почему, собственно, ребенок должен расти белоручкой, не знающим цену деньгам? Почему его предпринимательские инстинкты и энергия должны постоянно подавляться? Ради какой такой высокой цели?

Откуда же взялось в стране победившего пролетариата такое недемократическое отношение к труду?

Впрочем, тоже ничего странного. Раб всегда ненавидел свой подневольный труд и всегда мечтал от него избавиться. Советская власть помогла рабу перебраться в иной класс. Дворянином и интеллигентом он стать не мог, поэтому образовал новое сословие — жлобье: класс хапающий, жрущий, ворующий, блядующий и к тому же чудовищно ленивый.

Раб не может создавать собственные идеалы. Присваивая чужую собственность, он одновременно присваивает чужие формы и нормы жизни. Но, за неумением пользоваться более тонкими структурами идеологии и философии, калечит, извращает, разрушает и то и другое.

Кстати, напрашивается одна небольшая история. Старым большевикам предложили выбрать проект для строительства дома ветеранов революции. Они выбрали барскую усадьбу. Точно такую, какие в дни боевой молодости старым большевикам доводилось поджигать и грабить. Усадьбу построили. На первый взгляд все было по-прежнему, как до революции: колонны, камины, балконы — настоящее дворянское гнездо. Вот только внутри что-то намудрили с отоплением. Может быть, понадеялись на камины, — словом, внутри было довольно прохладно, и большевики поголовно простужались. К тому же они не догадались вырастить себе сердобольных монашек и милосердных сестер. А хамоватая прислуга, которая шла туда работать в основном ради прописки, была воспитана на принципах свободы, равенства и блядства. Она гнушалась и брезговала ухаживать за стариками. Понятие милосердия было вытравлено из ее сознания большевистской идеологией. В результате старые ветераны в своем дворянском гнезде отбывали на тот свет в рекордно короткие сроки.

Демократические, гуманные идеи выдумал не раб, а интеллигенция. Но раб, уничтожив их создателей, присвоил себе чужую идеологию, а затем, получив свое дармовое образование, перерядился в барское платье и возомнил себя интеллигентом. На самом деле он как был, так и остался темной скотиной и кровожадным лодырем, которым руководит один принцип: хапать и жрать.

Аристократия же, которую большевистская пропаганда наделила всякого рода пороками, «эти белоручки, неженки и разложенцы», на самом деле давала своим детям отличное трудовое воспитание. Даже члены царской семьи воспитывали своих детей в труде и воздержании. Самые аристократические дамы не гнушались работать в госпиталях медсестрами, и многие из них погибли в санитарных поездах. Великий князь в детстве плавал юнгой на корабле. А молодые принцессы жаловались на постоянное недоедание. Те редкие аристократические особи, которые чудом уцелели и всю жизнь провели в лагерях, потом, под старость, поражали окружающих удивительной моложавостью, твердостью духа, ясностью мысли, жизнелюбием и трудоспособностью.

А из нас, как из тех, что много позже объединились под «Алыми парусами» в том же старом доме, растили именно преступников, достойную смену зэков. Но мы еще не знали этого, мы долго оставались беспечными и даже не подозревали, что за каждым нашим шагом бдительно следит недремлющее око нашего великого учителя и любимого отца всех времен и народов.

В первые дни войны вышел указ о «малолетках». По этому новому указу полагалось хватать и сажать детей даже за непреднамеренное преступление, то есть судить несмышленышей без всякого послабления, наравне со взрослыми.

Война застала меня на хуторе в Западной Украине, куда меня отправили после окончания второго класса на летние каникулы. Там жила сестра моей бабки с многочисленной родней. Эти не совсем русские люди говорили на каком-то странном наречии, которое я не понимала. Какой только крови в них не было понамешано: польская, румынская и даже итальянская. За целый год я так и не могла разобраться, кем они приходятся друг другу, а главное — мне самой.

Жили небогато, но довольно красиво. Белые стены мазанок изнутри, а порой даже снаружи были расписаны яркими цветами. Комнаты пестрели всевозможным шитьем и рукоделием, ручники и салфетки, занавески были расшиты чудесными узорами, которые я любила разглядывать. Кровати были застелены пушистыми, яркими паласами, которые женщины ткали вручную долгими зимними вечерами. Мужчин почти не было. Может быть, они ушли на фронт, а может быть, разбежались еще до войны. Детей было много, но мы не понимали друг друга и дичились.

Я жила в отдельной мазанке у тети Пани — суровой и молчаливой женщины. Кем она мне приходилась, я так никогда и не узнала.

У тети Пани была корова, овцы и куры. Все лето мы заготовляли для них сено, отчего у меня началась сенная лихорадка. Я чихала и вся покрылась аллергической сыпью. Дети за это дразнили меня «золотухой» и сторонились. Я часто плакала от обиды и скучала по моим дворовым приятелям. О родителях я почему-то даже не вспоминала.

Когда началась война, взрослые плакали, а дети веселились. Дети всегда радуются любым переменам. Но хутор находился вдалеке от проезжих дорог, и к нам почти никто не заглядывал. Газет не было, радио не было, и мы плохо знали, что происходит в мире. Все думали, что война скоро кончится. Лошадей, правда, отобрали, но коров оставили.

Зимой я научилась прясть шерсть и ткать красивые половики, также научилась доить корову и кормить ее. Корову я полюбила, но деревенская жизнь была мне не по вкусу, у меня на нее была аллергия.

К весне у нас кончились соль, нитки, мыло, спички, керосин. В начале лета, накопив кое-каких продуктов, мы с теткой собрались в местный городок для обмена товарами.

Там я впервые увидела немцев, но они выглядели довольно естественно, потому что сам городок с его домами, церквами и магазинами был совсем нерусский.

На базаре мы попали в облаву, и я потерялась. А может быть, потерялась тетка. Не исключено, что она не прочь была от меня избавиться. Во всяком случае, я не встречала ее больше никогда в жизни.

Странная это была женщина. Она никогда не хвалила меня и не ругала, не обижала и не ласкала, порой она вовсе меня не замечала. Я не входила в круг ее интересов настолько, что она постоянно путала мое имя. Это с ее легкой руки я навсегда стала Ирмой.

Крестьян у нас принято наделять всяческими добродетелями: благодушием, патриархальностью, честностью, трудолюбием, совестью… У меня же сложилось совсем иное впечатление, но мне трудно его как следует сформулировать.

Это были совсем другие, иные люди, и мне не дано было их понять. Я не понимала их языка и образа жизни, жила среди них как иностранка. Но кое-что все-таки уцелело в памяти. Прежде всего это были собственники. Они жили только своим хозяйством и ради хозяйства, но в этом еще нет ничего плохого. Другое дело, что под внешним благодушием и сдержанностью скрывалось глубочайшее равнодушие. Они могли пожалеть падшую скотину, но не человека. Когда забирали лошадей, они плакали, но я убеждена, что ни один из них не пролил даже слезинки по случаю моего исчезновения. Чужая жизнь их ни капли не волновала. Замкнутые, скрытные, суровые, они жили своей обособленной жизнью и чужих к себе не подпускали. Мне всегда среди них было тоскливо, душно и даже страшно. Почему-то всегда казалось, что на этом хуторе совершено убийство, а труп закопан под стеной сарая. Там всегда рылись свиньи и стояла вонь.

До сих пор не люблю деревенских людей и ничего не могу с собой поделать. Темная и тупая сила мне чудится в каждом представителе деревни. По-моему, только религия не позволяла им совершать преступления, и лишить крестьян веры могли только идиоты.

Когда я попала в облаву, я не сообщила немцам адреса хутора, потому что и сама его не знала.

Страха перед немцами и перед войной у меня не было. Дети долго не ведают страха смерти и живут как бессмертные. Это бесстрашие детей часто использовалось партизанами.

Для немцев я прикидывалась малолетней идиоткой. На все вопросы твердила, что я из Ленинграда, в начале войны отстала от поезда и жила потом у добрых людей, которых угнали в Германию. Как называется деревня, где я жила, я не знала. Я на самом деле не знала названия, месторасположения и почтового адреса хутора, где прожила целый год. Кроме того, я не желала туда возвращаться, мне хотелось побывать на войне.

Вспоминать о лагере я не люблю и рассказывать не умею. Будто все это случилось в моем предыдущем рождении, когда я не была еще человеком. Да, мы там были как животные в стаде, которое все время куда-то гонят. Я ничего не видела и не воспринимала вокруг, кроме серых спин перед глазами и земли под ногами. С тех пор я не люблю поднимать глаза — бог знает какую гадость увидишь.

Потом в эшелон попал снаряд и меня контузило. Я долго находилась в бреду, то есть в совсем ином мире. Я думала, что умерла, и радовалась этому. Там, в другом мире, было страшно, но интересно. Какие-то странные существа — не люди — разговаривали со мной. Это не был допрос в прямом смысле, просто они пытались выяснить, чего я хочу, и выполнить мои желания. Но у меня не было никаких желаний, я определенно ничего не хотела. Я только просила, чтобы меня поскорей похоронили. Мне было стыдно лежать мертвой у всех на виду. Им это не понравилось, и они стали развлекать меня всякими цветными узорами, которые порой превращались в животных и растения. Животные были милые и красивые, растения же, наоборот, страшные и хищные. Они перевоплощались друг в друга, а рядом со мной все время сидел маленький облезлый лисенок. Он нервно позевывал и лязгал зубами от голода и тоски. Однажды я вдруг поняла, что лисенок — это я, и начала скулить.

Потом я оказалась в маленькой уютной комнате. На обоях были изображены лисята, множество рыжих пушистых лисят. Это была детская. Возле моей постели на белой тумбочке стояла толстая фаянсовая кружка с молоком. Я выпила его и стала поправляться. Какие-то странные люди ухаживали за мной. Я их видела в перевернутом виде, они зависали надо мной и беззвучно шевелили губами. Я их не слышала и не понимала. До сих пор не знаю, где я была и что со мной было. Я не запомнила там ничего, кроме лисят на обоях.

Воспоминания начинаются с дома Гретхен. Как я туда попала, я не помню, — очевидно, меня перенесли во сне. Мне казалось, что я спала несколько месяцев. Гретхен утверждала, что всего две недели.

Итак, моя сознательная жизнь началась в доме Гретхен. Она спасла мне жизнь и, как добрая волшебница, вернула мне человеческий облик, то есть снова превратила меня из животного в человека. Я недаром считаю ее своей матерью, потому что она не только подарила мне жизнь, но еще научила жить в этом мире и быть человеком.

Грета, милая Гретхен, сколько слез я пролила в разлуке с тобой. Каждую ночь я молю Бога, чтобы он продлил твои дни, чтобы дал мне возможность еще хоть раз увидеть тебя, посидеть на твоей кухне в тишине и покое, перебирая гречу или фасоль. Только тебе одной в этом мире я могу рассказать, что было, что случилось со мной после того, как мы расстались. Ты ничего не поймешь из моих рассказов, но ты поверишь мне и пожалеешь.

Мы жили в маленьком домике на окраине небольшого университетского города возле швейцарской границы. Дом наш с улицы выглядел заброшенным и нежилым: все окна были наглухо закрыты ставнями, парадная дверь заколочена досками. Мы проникали в дом через веранду, которая выходила в небольшой садик, обнесенный железной решеткой. Через этот садик мы попадали на другую улицу. Там в решетке была маленькая калитка, которую при желании можно было перепрыгнуть, но мы каждый вечер запирали ее на большой висячий замок.

Справа наш участок граничил с точно таким же небольшим садиком, в котором находился точно такой же, как у нас, маленький домик где жили такие же тихие и робкие, запуганные войной люди, с которыми мы не знались. Какая-то старинная соседская распря поссорила жильцов дома с моей хозяйкой еще до войны. Дом слева от нас был разрушен, там никто не жил. Летом я пробиралась туда и лакомилась грушами и яблоками из заброшенного сада. Старуха смотрела на мои вылазки сквозь пальцы, но пользоваться плодами из чужого сада наотрез отказалась. Единственное, чем она не брезговала, — это досками и щепками, которые я приносила оттуда. С дровами было туговато.

В первом этаже дома помещалась большая кухня, отделанная кафелем. На кухне была плита, облицованная синими изразцами. Посреди кухни стоял круглый дубовый стол, на котором мы ели. Справа, возле окна в сад, размещался громадный дубовый буфет, похожий на старинный замок с башенками. Возле буфета была маленькая дверца в комнату для прислуги, где было уютно и даже тепло и где я жила. Сама же старуха жила на кухне и спала там же на деревянном ларе с резной спинкой. В этот ларь она на день складывала все свои спальные принадлежности. Днем она никогда не ложилась.

На втором этаже дома размещалась зала, дверь которой была заперта, и две маленькие комнаты для мальчиков. Там было темно и холодно.

Мы жили затворниками.

Поначалу я люто ненавидела эту фашистку и про себя называла ее не иначе как «старуха». Напрямую к ней вообще никак не обращалась. Я слабо знала немецкий язык, кроме того, после контузии плохо слышала, и старухе все время приходилось надрывать свои голосовые связки. Но я упрямо отказывалась ее понимать, и общались мы в основном при помощи жестов и мимики. Эти пантомимы выглядели, наверное, очень комично, потому что в первое время, глядя на меня, старуха то и дело иронически хмыкала и пофыркивала.

Как только я начала поправляться, она стала приучать меня к труду. Сначала это были всякие мелкие хозяйственные дела и заботы: шитье, штопка, вязание. Я ничего не умела делать, всему меня приходилось обучать заново. Старуха, проявляя удивительное терпение, не только очень быстро обучила меня этим рукоделиям, но и привила особый вкус к ним. Еще сидя в постели, я под ее руководством сшила себе целый гардероб. У старухи от сыновей остались красивые детские вещи, многие из которых были мне впору. Но старуха считала, что девочка должна носить платье, и притащила к моей постели множество своих старых нарядов, из которых мы общими усилиями сшили мне несколько великолепных платьев. Особенно удался нам национальный тирольский костюм со множеством бантов, лент и кружев. Я была от него в восторге.

Жаль только, что на девочку я тогда мало походила. Длинноногая и длиннорукая, угловатая, неуклюжая и веснушчатая, я больше была похожа на мальчишку. Даже волосы, отрастая, долго стояли дыбом, и с ними ничего не могли поделать ни гребенка, ни вазелин, ни даже ночная шапочка, которую старуха надевала на меня специально, чтобы пригладить мою непослушную щетину. Платья сидели на мне как не вешалке, все время почему-то сбивались в сторону, спадали с плеч, и даже упрямая старуха в конце концов вынуждена была признать, что мальчишеский костюм мне больше к лицу.

Бедная Гретхен, она всегда мечтала иметь дочку, а у нее рождались одни мальчики. На втором этаже, в зале, в красивых шкафах размещалось множество всевозможных кукол такой невероятной красоты, что если бы даже Гретхен не запрещала мне к ним прикасаться, мне кажется, я бы все равно никогда не осмелилась это сделать. Гретхен собирала их всю жизнь для своей будущей дочки, а мальчишкам не разрешала их трогать.

— Вот когда ты станешь больше похожа на девочку, — говорила она, — я разрешу тебе поиграть этими куклами, а пока ты и на человека не похожа. — И она с опаской и недоумением поглядывала на меня. Уж больно ее удручал мой внешний облик. Но она не позволяла себе унывать и тут же, гордо тряхнув головой и твердо поджав губы, цепко хватала меня за руку, выводила прочь из залы, запирала дверь своим ключом, который тут же исчезал в ее бездонном кармане, и тащила меня вниз, на кухню, где нас ждали наши насущные дела и заботы.

— За работу, за работу, — приговаривала она. — Труд делает человека, только труд. Будешь трудиться — станешь умной и красивой.

Она учила меня вязать. Для этого мы распускали старые шерстяные вещи и потом вязали из них теплые носки. Она говорила, что когда через город идут солдаты, они всегда дают за такие носки что-нибудь хорошее. Но не успела я полюбить это занятие, как она притащила вниз какой-то чемодан и поставила его на тумбочку возле моей постели.

— Вот это пишущая машинка, — сказала она. — Ты будешь учиться на ней печатать. Это хорошее ремесло, и у тебя всегда будет свой кусок хлеба с маслом. Только надо немного подучиться.

Она открыла крышку, показала мне машинку и долго объясняла назначение рычажков, клавиш и демонстрировала ее в действии. Я же, дикий звереныш, глядела с ужасом на этот хитрый механизм и наотрез отказывалась что-либо понимать. Дело кончилось грандиозной истерикой, я билась на полу и визжала, а хозяйка глотала возле буфета какую-то микстуру из толстой рюмки и тихонько бранилась по-немецки. Потом она дала и мне рюмку микстуры, которая оказалась неожиданно вкусной, и я от удивления перестала орать и попросила еще рюмку. Хозяйка молча убрала склянку в буфет, цепко взяла меня за руку и заново подвела к машинке.

— Вот когда кончится урок, — твердо сказала она, — ты получишь еще одну рюмку этой вкусной гадости. Возьми ручку и тетрадку. Заодно будем изучать немецкий язык.

— Я лучше буду вязать! — жалобно взмолилась я. — Я лучше буду шить, штопать, готовить обед, убирать. Я что угодно вам сделаю, только не надо машинки…

— Глупости, — строго перебила меня эта неумолимая фашистка. — Вязание — это для идиотов и стариков, а хозяйством мы будем заниматься вместе в свободное от работы время. Сиди и слушай, что я тебе буду объяснять.

Я подчинилась ей только потому, что твердо решила сбежать от нее в ближайшее время. Кончалась война, город заняли американцы. Это были здоровые, веселые люди, и мне вовсе не улыбалось сидеть на кухне у вредной старухи и учиться печатать на машинке. Я была твердо убеждена, что эту машинку мне не освоить, да и вообще в жизни мне это не пригодится. Что я буду делать в жизни, я не знала, но работать я не хотела категорически.

Два раза я сбегала из дома и пропадала пару суток, но была зима, в городе было холодно и голодно, и никому не было до меня дела. Однажды меня даже запрятали в лагерь для репатриантов, но там мне не понравилось, и я пока вернулась к хозяйке. Старуха не ругалась. Сурово поджав губы, она мыла меня в корыте, стирала завшивевшую одежду. Кормила овсянкой и снова сажала за машинку.

— Мне не нужна глухая неграмотная рабыня, — говорила она. — Я должна сделать из тебя человека, и я это сделаю. Из упрямого и ленивого грязного дворового щенка я сделаю человека, и ты будешь благодарить меня всю жизнь.

Спорить с ней было бесполезно, и я подчинилась. Но, господи, как я ненавидела ее тогда! Так ненавидеть может только одичалый, злобный звереныш. Я мечтала найти где-нибудь мину и взорвать этот зловещий домик к чертовой матери. Старуха, конечно же, подозревала о моих чувствах, но, что самое обидное, они ее ни капли не волновали и не трогали. Она вообще казалась непробиваемой ни для каких чувств — непреклонно и методично она делала свое дело и откровенно не нуждалась в моей любви.

Жили мы по расписанию, которое висело на кухне возле старинного умывальника. На толстой ватманской бумаге готическим парадным шрифтом был расписан по минутам наш трудовой день.

Вставали мы ровно в шесть. Полчаса завтракали овсяной кашей с американским джемом и чаем, заваренным на смородиновом листе. Кашу варили с вечера и на ночь накрывали большой пуховой подушкой. Утром она была еще теплая. Однако чай старуха любила пить свежей заварки, и поэтому, если было электричество, его готовили заново на плитке, а вчерашний чай сливали в большой прозрачный графин и потом пили весь день как целебную воду. Старуха обожала чай из смородинового листа и пила его всю жизнь. Для этого в ее маленьком садике за домом росло несколько одичалых кустов черной смородины. Старуха считала, что смородиновый чай лечит все болезни. Во всяком случае, у меня от него сразу прошли все кожные заболевания.

За завтраком мы не произносили ни слова, болтать поутру старуха считала крайне вредным. Мы молча съедали свой скудный завтрак и в половине седьмого садились за работу.

Работали мы пять часов подряд с десятиминутными перерывами каждый час. В эти переменки старуха учила меня расслабляться, и эта наука мне потом весьма пригодилась. Работа машинистки очень трудоемкая, и умение расслабляться является, наверное, основным секретом моей удивительной для всех тут работоспособности.

Первый час мы занимались немецким языком и грамматикой, второй — я перепечатывала урок на машинке в одиночестве. Хозяйка на кухне занималась своими делами, но стоило мне перестать печатать, она заглядывала в мою комнату и сердито грозила пальцем. Удивительно комичен был этот угрожающий жест, даже меня, измученную, злобную девчонку, он развлекал, и я нарочно иногда переставала печатать, чтобы скрипнула дверь и это озабоченное существо просунуло в щель свою аккуратную головку и, сурово поджав губы, молча погрозило мне пальцем.

В конце второго часа старуха проверяла мою работу с красным карандашом и долго, терпеливо объясняла мне ошибки. Третий час я должна была читать вслух какую-нибудь книгу, а старуха комментировала и объясняла мне прочитанное. Потом она заводила патефон и ставила пластинку с классической музыкой, обычно это был Моцарт или Бах, и я должна была в течение двух часов работать самостоятельно, то есть перепечатывать на машинке только что прочитанный текст.

Хозяйка уходила из дома по делам, и я в одиночестве наслаждалась свободой и покоем. Я старалась побыстрее напечатать заданный урок, а оставшееся время бродила по дому, разглядывала предметы и шкафы с их содержимым, поднималась на второй этаж в комнаты мальчиков и рылась там в игрушках, которые хранились в небольшой кладовке, аккуратно упакованные в ящиках и чемоданах.

Зала запиралась на ключ, но над дверьми было стеклянное окошко. Если подставить табуретку и влезть на нее, можно было заглянуть в комнату, где все предметы казались таинственными и прекрасными, как в заколдованном замке, и лучи солнца, проникая сквозь щели в ставнях, делили пространство на волшебные неправильные отсеки, каждый из которых жил своей самостоятельной жизнью и волновал воображение своей таинственной недоступностью.

Каких только сказок я себе не придумывала, стоя там на табурете и заглядывая в пустую полутемную комнату. Большей частью я воображала себя младшей сестрой двух прекрасных старших братьев. Например, один, сидя за роялем, играет вальс, а другой, помладше, учит меня танцевать.

Старуха любила хвастать, что оба ее сына прекрасно вальсировали. Особенно младший. Он ушел на фронт незадолго до моего появления, в возрасте семнадцати лет, и с тех пор пропал без вести. Хозяйка надеялась, что он где-то жив и по окончании войны обязательно найдется.

Звали его Клаус. На фотографиях он был похож на Тома Сойера: лукавая веснушчатая рожица вся светилась затаенным юмором. Я была влюблена в этого мальчика, и это было одной из причин, почему я терпела издевательства старухи и не убежала от нее.

Заглядывая через окошко в полутемную комнату, я воображала себя хорошенькой резвой девицей и ощущала на себе его влюбленный взгляд. Я мечтала, что когда он вернется, то будет учить меня танцевать вальс в этой затемненной зале. Но он так никогда и не вернулся.

— Пропал без вести, — загадочным тоном сообщала старуха, и казалось, что ее устраивает такое положение вещей. Она могла не терять надежду, до самой смерти ждать и надеяться.

Я же почему-то очень скоро поняла, что моего принца нет в живых. Груз отрицательного опыта был у меня очень велик, он не позволял мне слишком долго обольщаться мечтами, и, проиграв сюжет моей любви до самого конца, до свадьбы, я похоронила моего суженого в снегах России возле глухой деревушки.

Ровно в двенадцать часов старуха возвращалась домой и проверяла мой урок. В это время она старалась разговаривать со мной по-русски. Эта сумасбродка задалась целью выучить на старости лет русский язык, и я должна была ей помогать. Меня смешили ее немецкое произношение и дикие обороты речи, и она добродушно смеялась вместе со мной.

В половине первого старуха шла готовить обед. Я имела право отдыхать или заниматься своими делами, но я ничего не могла делать от усталости, кроме как вязать носки, только вязание приводило меня в чувство. Я так уставала, что порой мне казалось, что вот-вот упаду и рассыплюсь в прах. Я просто ничего не соображала от какого-то нервного истощения, которое уже граничило с идиотизмом.

Однажды, лежа на кровати лицом к стене, я в маразме разрисовала химическим карандашом обои фашистскими знаками. Другой раз в припадке бешенства схватила в кулак все карандаши и со всех сил волчком закрутила ими по напечатанным страницам. За обои мне крепко попало. Но когда старуха увидела мою разрисованную кругами печатную страницу, она сначала изумленно открыла рот, но потом неожиданно вдруг фыркнула, буквально подавилась смехом и стремительно выскочила прочь. Я испуганно глядела ей вдогонку, ее смех казался мне зловещим, и я думала, что теперь-то она меня уже точно прогонит обратно в лагерь. Но за обедом она весело рассказала мне, что когда она училась печатать, то однажды выкинула точно такой же финт. Тогда впервые я усомнилась, что она такая уж железная и невозмутимая, как казалось мне, злому заморышу. Силы ее были невелики, и уставала она точно так же, как я сама.

Только много лет спустя мне стали понятны некоторые ее действия и поступки, которые тогда меня настораживали и даже пугали. Например, она могла битый час запихивать питьевую соду в бутылочку с узким горлышком. Мне, ребенку, было очевидно, что содой из флакона потом очень сложно будет пользоваться, но старуха с дьявольским терпением делала эту бессмысленную работу. Или еще: из остатков шерсти она любила вязать крючком маленькие круглые цветочки, которые складывала потом в наволочку. Было неясно, зачем ей так много цветочков. Действия ее носили явно абсурдный и бессмысленный характер, и я долго пребывала в недоумении. И только теперь, подбираясь к ее возрасту, я поняла, что делала она эти явные нелепости тоже от усталости и полного нервного истощения. В то время ей не было еще и пятидесяти лет.

В час дня мы садились обедать. На обед обычно был суп из концентратов и второе из картошки, которое старуха готовила очень искусно. Тут была и запеканка, и картофельный пудинг, и блинчики, и даже вареники. Наш скромный обед сервировался просто шикарно, мы пользовались красивым фаянсовым сервизом, затейливо расписанным всякими башнями, дворцами и замками. Ложка, нож и вилка лежали на хрустальной подставочке. Посреди стола стоял хрустальный графин, наполненный смородиновой водой, — старуха явно подмешивала туда какую-то настойку, потому что вода эта была очень вкусной. Суп на стол подавался в красивой супнице, на крышке которой было отверстие, и оттуда торчала ручка серебряной поварешки с монограммой. Старуха бдительно следила за моими манерами, и если я нарушала правила хорошего тона, она сурово поджимала губы и стучала ложкой по графину, который издавал необыкновенно мелодичный звук. Она учила меня тщательно пережевывать пищу и терпеливо объясняла, что это залог хорошего пищеварения. После еды полагалось полоскать рот.

Потом мы вместе убирали со стола, мыли посуду и час отдыхали после обеда. Слушали музыку. Я обычно вязала. Старуха же читала вслух учебник русского языка и спрашивала у меня произношение слов.

В три часа мы тщательно одевались и выходили в город. Заходили в церковь. Я имела право оставаться на улице и ожидать там старуху, что я обычно и делала. Потом заходили в продуктовый магазин и отоваривали наши карточки. Затем стояли возле кинотеатра, слушали доносившуюся оттуда музыку и продавали наши поделки. Большую часть нам платили натурой: шоколадом, джемом, галетами. Американские солдаты были веселые, беспечные и щедрые. «Молодая нация, — бубнила под нос старуха. — Дети». И было непонятно, одобряет она эту нацию или осуждает.

Часов в пять мы возвращалась домой и снова работали: повторяли пройденное, потом я печатала под диктовку. С шести до восьми занимались хозяйством. В восемь мы ужинали: пили смородиновый чай с галетами или с джемом, — как правило, с теми продуктами, которые нам удавалось наменять на наши носки и кошельки. После такого ужина всегда очень хотелось есть, и, наверное, поэтому мы выпивали бездну смородинового чая. До девяти часов мы вместе вязали или распускали какую-нибудь старую кофту или шарф. Старуха анализировала прожитый день и ставила за него отметку. Если за день не было срывов и скандалов, я получала пятерку, старуха хвалила меня и торжественно выдавала кусочек шоколада. Если же в течение дня я выкинула что-либо непотребное, старуха ставила мне тройку, однако тут же утешала, — себя или меня? — что тройка тоже неплохая отметка, ее всегда можно исправить. Но шоколад не давала. Она хорошо воспитала своих детей и свято верила в свой метод воспитания. Потеряв своих сыновей, она тут же принялась воспитывать чужеродного, дикого и необузданного ребенка. Почему и зачем она это делала? Я долго ломала себе голову над этим вопросом и не раз спрашивала старуху, и неизменно она отвечала мне, что верует в Бога и обязана этим заниматься, то есть обязана передавать кому-нибудь свой опыт, знание и умение.

— Но почему обязана? — спрашивала я. — Кому обязана?

— Это мой долг перед Богом, — отвечала она.

— А что такое долг? — спрашивала я.

— Долг — это то, что мы должны вернуть Господу за то, что он подарил нам жизнь, — объясняла она.

— Бога нет, нет, нет! — взрывалась я.

— Так может думать только бездушный дикарь, — сердилась она.

— Фашисты придумали Бога, фашисты!

Я не понимала старуху и готовила очередной побег. Наши тихие трудовые будни в маленьком заколоченном домике на краю света бесили меня. У меня было вольное дворовое детство и шпанское воспитание. Я могла быть связной или разведчицей в партизанском отряде, могла закрыть своим телом амбразуру вражеского дзота или броситься с гранатой на танк, но к трудовым будням я была неприспособлена. Я, как все, росла героической натурой, способной на подвиг, на жертву, но абсолютно непригодной к нормальной трудовой деятельности. Это мы не проходили.

Провести свою жизнь на задворках Европы в обществе полудохлой фашистки, целый день стуча на машинке, как канцелярская крыса, — нет, не такой я представляла себе свою жизнь после окончания войны. Я еще не знала тогда, что почти все, кто побывал в немецком плену, после войны прямиком отправились в советские лагеря.

Словом, кончалась война. Я готовила свой последний, решающий побег, но тут дикий и даже смешной случай на время спас меня и отсрочил мое возвращение на родину.

Однажды, когда старуха была в церкви, начался воздушный налет. Улица мгновенно опустела, и я тоже хотела нырнуть в церковь, но вдруг заметила странное явление: по безлюдной улице с жутким визгом мчался поросенок. Сначала я подумала, что за ним кто-то гонится, но потом поняла, что он просто ранен осколком, поэтому так визжит. Налетов воздушных я в своей жизни видела куда больше, чем живых поросят, поэтому я недолго думая припустила за ним следом и настигла в конце пустынной улицы, совсем близко от нашего дома. Из ножки поросенка текла кровь, и я взяла кухонное полотенце, чтобы ее остановить. Опрокинув поросенка на пол, я стала его перевязывать. Поросенок брыкался и визжал так, что я не заметила возвращения старухи. Когда я наконец ее увидела, она сидела на пороге кухни и наблюдала за нами с таким ужасом, будто я притащила в дом гремучую змею.

— Что это? — слабым голосом спросила она.

Я сбивчиво объяснила ей, что поросенок ранен, он бежал по улице и я поймала его, чтобы подлечить.

— Ты украла чужого поросенка? Немедленно верни его на место! — приказала она.

Я повторила, что не знаю, чей это поросенок, что он просто, раненный, бежал по улице… Но старуха не хотела ничего слушать и, возмущаясь моим варварским поступком, тут же помчалась прочь, чтобы немедленно найти хозяев поросенка. Отсутствовала она довольно долго. Я тем временем вытащила из поросенка осколок, залила рану йодом и тщательно перебинтовала. Потом я устроила его спать в большой корзине в прихожей, под вешалкой.

Вернулась старуха совершенно обескураженная — хозяина поросенка найти не удалось, и она не знала, что же теперь делать. Целый вечер мы печатали на машинке объявления о найденном поросенке, которые потом развесили по всему городу. Но хозяин так и не объявился. Тогда мы решили взять поросенка на воспитание. Усыновить, что ли, пока не появится его законный владелец.

Но нам совершенно нечем было его кормить, и тут я догадалась и надоумила старуху сходить в воинскую американскую часть, которую обнаружила в дни своих побегов, и попросить там для нашего поросенка хоть каких-нибудь помоев с кухни. Старуха долго не соглашалась, но поросенок требовал еды, и мы отправились.

До сих пор я смеюсь, вспоминая наш поход и ту бестолковую беседу, которую мы имели с одним американским негром возле ворот воинской части. Старуха малость знала английский, но все равно ей очень тяжело было объяснить этому сытому верзиле, что мы от него хотим. Русский ребенок, поросенок, слабая фрау — он предложил нам хлеба. Мы гордо отказались и продолжали настаивать на своем. Тогда он радостно заявил нам, что с удовольствием съест нашего поросенка. Старуха побледнела и долго терпеливо объясняла победителю, что поросенок вовсе не для еды, что мы взяли его на время, на воспитание, пока не объявится хозяин. Такой довод нашего верзилу почему-то вдруг жутко насмешил. Он хохотал громко и заразительно. Мы терпеливо ждали, когда он насмеется вдоволь, а потом опять терпеливо доказывали свое. В конце этой дискуссии вокруг нас собралось изрядное количество любопытных, и все они хохотали. Мы чуть не плакали от обиды и возмущения. Я ругалась матом, благо почти никто его тут не понимал. В конце концов нам вынесли полведра хороших помоев. Гордые и счастливые, мы вернулись домой. Несколько дней было чем кормить поросенка.

Потом мы снова отправились на промысел в ту же воинскую часть. За прошедшие два дня мы сделались знаменитыми. Поглазеть на нас сбежалось много зрителей. Мы терпеливо излагали им свою историю, они же хохотали.

Я думаю, что хохотали они в основном от нашего лексикона — эта смесь русского, немецкого и английского, наверное, была довольно забавна, — но и сами по себе мы, видимо, представляли колоритную пару. Кроме того, история с поросенком, взятым на воспитание, тоже, наверное, была довольно смешной. А может быть, такой уж жизнерадостный и сытый был этот американский победитель, но хохотали они каждый раз, когда мы приходили за помоями.

Сначала старуха обижалась на этот дикий хохот, но потом она привыкла и перестала обращать внимание. За помои мы приносили им наши красивые кисеты и носки.

В тот месяц мы почти не печатали — так много хлопот было с этим поросенком. К тому же по совету американцев мы решили сажать огород. Они дали нам семена для посадки и немного картошки.

Всю весну мы возились с нашим огородом. Как я уже говорила, за домом был небольшой садик. Там росло несколько старых плодовых деревьев, которые старуха особенно любила и наотрез отказалась спиливать. Зато кусты жасмина, сирени и еще чего-то мы выкорчевали с корнем, оставили только несколько кустов черной смородины на чай. Мы распахали в садике все клумбы и газоны и сделали грядки, на которых посадили свеклу, морковь, укроп, горох, картошку и даже огурцы. Эта возня с огородом очень сблизила нас. Старуха заметно оживилась — стала не такая уж чопорная и суровая — и порой рассказывала мне много интересного из своей жизни. Оказывается, она в молодости была довольно богатая, но вышла замуж по любви за непутевого человека, который быстро промотал ее состояние, к тому же рано умер, оставив ее с двумя детьми.

— Если жизнь делается невыносимой, надо убавить требования к ней, — любила говорить эта мудрая женщина. — И богатые люди бывают несчастны. А если уметь работать, то бедным ты никогда не будешь. Только работа делает человека. Конечно, Господь Бог дарует ему жизнь и много замечательных способностей, но без работы человек быстро дичает и превращается в животное, которое только и думает о плотских утехах и поэтому попадает в лапы к дьяволу, который потом помыкает им, как своим слугой. Из подобия Божия человек превращается в дьявольское подобие и, разумеется, попадает в ад.

Дорвавшись до понятной работы, я с удовольствием слушала старухины туманные разглагольствования. Я была готова пахать землю, корчевать пни, сажать картошку — все мне было в радость, лишь бы не печатать на машинке. Но вредная старуха и здесь не оставляла меня в покое, даже в огороде она заставляла меня спрягать немецкие глаголы и зубрить правила орфографии. До сих пор у меня в ушах звучит ее настырный, въедливый голос: их бин, ду бист, эр-зи-эс бист. Ее логически четкий мозг не знал сомнений: если что-то надо было сделать, она не раздумывая бралась за работу, и приходилось удивляться, как много успевает за день эта немощная, старая женщина. Чтобы не отставать от нее, мне невольно приходилось подтягиваться и повышать требования к себе. И вот за пять лет жизни у старухи я получила и профессию, и воспитание, и образование, а главное — приобрела навык к работе, который позднее не раз спасал меня от отчаяния, падения и нищеты, а в конце концов, наверное, меня погубит.

Огород, к моему разочарованию, мы вспахали и обработали в рекордно короткий срок. Зато как приятно было потом отдыхать вечером на веранде в обществе тощего поросенка и любоваться своей работой. Жужжали пчелы, порхали бабочки, цвели яблони, пели птицы. Косые лучи заходящего солнца уютно согревали землю. После дневных трудов мы буквально пьянели от запаха цветов, от солнечного тепла, тишины и покоя. Мы забывали свое горе и войну, каждая клетка в нас дышала и хотела жить, вопреки голоду, вопреки рассудку. Я думаю, только в дни народных бедствий, когда рядом ходит смерть, так патологически остро ощущается вкус жизни, ее скромные и такие могучие прелести. Истощенные голодом, войной, два одиноких, заброшенных в этом суровом мире существа были так предельно пронзительно счастливы, что даже тогда мне казалось, что второй раз в жизни такого счастья быть не может… И точно, больше оно не повторилось.

В середине лета мы стали подкапывать картошку, и наш поросенок стал заметно толстеть.

Господи, до чего же в первое время я ненавидела и боялась ее, мою Гретхен. Она казалась мне злой тираншей, которой доставляет удовольствие мучить меня и дрессировать.

Позднее она не раз признавалась, что и сама поначалу боялась меня. Да и что, кроме ужаса, мог внушать этой благовоспитанной даме дикий, угрюмый и злой звереныш? У меня сохранилась фотография тех лет: волчий взгляд исподлобья, ожесточенно сжатый рот, рыжеватые волосы стоят дыбом, как щетина. Старуха утверждала, что во время болезни я даже кусалась и царапалась, как волчонок. Когда же она застала меня на полу в обнимку с окровавленным поросенком, она уж точно решила, что я взбесилась и надо срочно вызывать врачей, чтобы меня вязали.

Однако к концу первого года обучения и воспитания, когда я малость освоилась с машинкой, особенно после возни с огородом, наши отношения стали налаживаться. Между нами установилось какое-то тихое взаимопонимание, мы стали меньше друг друга бояться, все чаще беседовали по душам, рассказывали друг другу свои жизни, делились бедами.

Летом сорок пятого года, когда я уже почти освоила машинку и почти прижилась у старухи, я познакомилась с одним парнишкой из Белоруссии. Он работал на ферме и раз в неделю привозил в наш квартал молоко. Постепенно мы подружились. Парень был на пять лет старше меня и звали его Коля Дубрович. Это был красивый и здоровый юноша, простодушный и приветливый. Мало сказать, что я боготворила его. Каждое русское слово в его устах было для меня священным, несмотря на сильный акцент.

Иногда я сбегала от старухи, чтобы покататься на Колиной маленькой серой лошадке, запряженной в тележку. Очень странно и тревожно было снова услышать русскую речь, и, наверное, поэтому на меня такое сильное впечатление производили громкие слова о равенстве, братстве, свободе и наоборот — рабстве, бесправии, угнетении.

Коля на хозяев не жаловался, они вполне прилично с ним обращались: кормили тем же, что ели сами, не грубили, не били. Даже девицы к нему приставали, даже хозяйская дочь, — ведь в Германии тоже мало парней осталось. Вот только вкалывать приходилось с утра до ночи, уж больно немцы люты до работы.

— Прямо не жизнь, а каторга! — сокрушался Коля.

И мы с упоением вспоминали наше вольное дворовое детство, когда можно было целыми днями гонять в футбол, в лапту, в «казаки-разбойники» и никто не заставлял тебя работать. Наша тоска по родине происходила в основном из отвращения к постоянному труду. Мол, и детство у нас отняли, и родителей, и родину, поработили, закрепостили… Мы отдавали себе отчет, сознавали, что хозяйские дети работают наравне с нами. Но Коля утверждал, что они работают на себя, а мы работаем на них. Он объяснял мне, что моя старуха хочет выдрессировать меня, чтобы иметь потом покорную рабыню. Смешно, но я верила ему. Мне и в голову не приходил простой довод: зачем рабыню учить грамоте, музыке, рисованию, хорошим манерам. Да и о каком рабстве шла речь, когда уже кончилась война и мы вольны были распоряжаться своей судьбой по своему усмотрению. Коля имел адрес, по которому всегда мог обратиться с просьбой о возвращении на родину. И мы мечтали о нашей могучей Родине, мечтали исступленно, самозабвенно. Да, мечтать нас в детстве научили неплохо.

Наша тележка, весело бренча пустыми бидонами, беспечно катилась по прямой, обсаженной тополями немецкой дороге, среди ухоженных, несмотря на войну, бесконечных полей. Светило солнце, пели птицы, стрекотали кузнечики. Полуденный зной, казалось, на глазах залечивал язвы раненой земли. Какое-то особое послевоенное безмолвие, вязкая тишина и ленивый покой окутывали землю, как наркоз. Все вокруг будто оцепенело в этом томном целебном мареве, и в глубоком послекризисном сне уже витали миражи мирных будней, счастья и благоденствия.

Мы радостно тряслись в нашей таратайке, и черепичные остроконечные крыши затерянных в зелени ферм казались нам заколдованными замками, где с нетерпением ждали нас, освободителей. Флюгера, жалобно поскрипывая, заманивали нас в свои владения, умоляя спасти от кровожадных людоедов.

И вот однажды на обочине дороги, возле ручья, в тени каштана, нам повстречался Кот в сапогах. В свободной и живописной позе он отдыхал на зеленой траве, закинув ногу на ногу, и глядел в небо. Его большие красные ботфорты стояли тут же на траве. Мы увидели его одновременно, но, пока мы останавливали тележку, кот исчез. На траве валялся только один сапог, который он обронил, убегая. Мы переглянулись, подхватили его и бросились в погоню за котом. Следы привели нас на заброшенную ферму. Дверь дома еще поскрипывала, она не успела захлопнуться за котом, но когда мы добежали до нее, то увидели табличку «Мины!». Однако в заброшенном саду было так много спелых фруктов. Посовещавшись, мы пришли к выводу, что навряд ли кому-нибудь понадобилось минировать сад, и мы наведались туда с большой пользой не только для своих желудков, но еще целую тачку фруктов привезли в город моей Гретхен, чем завалили ее работой на целую неделю и обеспечили себя мармеладом и джемом на всю зиму. И потом, гоняя чаи с вареньем, мы то и дело благодарили Котяру Котофеевича, Кота в сапогах, который заманил нас в свои владения и так щедро одарил своими сокровищами. Только Гретхен в ужасе возводила глаза к небу и что-то бормотала себе под нос. В ее буржуазном сознании никак не умещалось, как это можно залезать в чужие владения, тем более заминированные.

«Бедные дети, — вздыхала она. — Как их искалечила война!» Однако варенье есть не гнушалась.

Мы же только посмеивались. Мы не чувствовали себя жертвами войны и еще не раз потом наведывались в заколдованный, то есть заминированный, сад. Чувство опасности атрофировалось в нас вместе с прочими морально-этическими предрассудками. Мы искренне считали заброшенный сад своей законной территорией и резвились в нем, как настоящие дикари-завоеватели. На чужой земле мы чувствовали себя победителями и опять вспоминали свое вольное дворовое детство, проклинали фашистов и мечтали о возвращении домой. Мы весело катались на своей таратайке по чужой земле, опьяненные своей победой, и бренчание бидонов казалось нам звоном литавров, триумфальным победным маршем в нашу честь. Впервые в жизни нам было даровано необъятное, полновесное счастье, и мы дурели от него и мечтали о счастье еще большем. Нам казалось, что мы в преддверии какого-то вселенского блаженства, какого-то неземного рая, который ждет нас буквально за поворотом, стоит сделать шаг — и мы дома… У нас захватывало дух от восторга перед этим волшебным мгновением. И мы взахлеб мечтали о нашей сказочной Родине, где нет рабов и хозяев, где детей никто не заставляет работать. Господи, как жарко, исступленно и самозабвенно мы умели тогда мечтать.

— Ты представляешь, — горячо возмущался Коля. — Они нас купили, как скотину! Пошли на рынок и купили, будто овцу или курицу. Нас, русских, продавать, как скотину!

Я не знала такого факта, я была больна и не помнила, как меня продавали и покупали, но его возмущение передалось и мне. По возвращении домой я прямо спросила хозяйку, почем она меня купила. Застигнутая врасплох, моя старуха страшно смутилась, побледнела, испуганно залепетала что-то невнятное, а потом вдруг замолчала. Но я твердо стояла на своем и требовала разъяснений.

— Кто тебе это сказал? — горестно прошептала она. — Какие подлые, злые и глупые люди тебе такое сказали?

Я злорадно наблюдала за ней, ее беспомощный лепет выдавал ее с головой, выдавал ее тайные помыслы в отношении меня. Я раскусила ее, вывела на чистую воду, разоблачила, сорвала маску.

Я бросала ей в лицо горькие, обличительные слова. Она не оправдывалась. Я требовала, чтобы меня вернули на родину, она не возражала.

— Да, да, — испуганно кивала она. — Я знала, что это случится. Я знала, что ты покинешь меня, — но нельзя, нельзя быть такой жестокой. Я не хотела тебе зла, и я его не делала. Почему же ты так меня ненавидишь? Я хотела сделать доброе дело. Мы виноваты перед тобой, и я хотела сделать доброе дело!

Но я не верила старухе, не жалела ее и не была ей благодарна. Я одержала над ней победу и упивалась этой победой. И она тихо ушла из дома. Я знала, что она пошла в церковь. «Замаливать свои грехи», — усмехнулась я про себя.

Только через несколько дней состоялось наше решительное объяснение. Собственно, объяснения никакого не было. Просто она усадила меня на стул и строгим, сухим тоном изложила мне свое решение — «свою волю». Да, она готова отправить меня домой и даже навела кое-какие справки. Но она сделает это не раньше, чем вылечит мои уши. Так велит ей долг совести, и она выполнит его во что бы то ни стало. В остальном совесть ее передо мной чиста, и она надеется, что я со временем пойму ее старания сделать из меня человека и оценю ее усилия.

И, не слушая никаких возражений, она снова усадила меня за машинку.

Постепенно наша жизнь вошла в прежнюю колею, наши однообразные трудовые будни уже не так угнетали меня. Я привыкла работать и по-своему привязалась к хозяйке.

Несколько раз она возила меня в другой, более крупный город и показывала врачам. Врачи настаивали на операции. Однажды в приемной, где я ждала мою хозяйку, я случайно услышала разговор одной семьи и поняла из него, сколько стоят эти визиты к врачам и во сколько обойдется моя операция. Я слушала очень внимательно и даже осмелилась переспросить незнакомых людей. Я не верила своим ушам — такая это была громадная сумма. Откуда их возьмет моя старуха?

Я прекрасно знала ее финансовое положение. Мы постоянно экономили каждую копейку, мы почти голодали.

По дороге домой я прямо спросила ее, где она возьмет деньги, чтобы заплатить за мою операцию. Вначале она смутилась, потом рассердилась на мою бестактность, потом вдруг засмеялась озорно и весело.

— А это не твоего ума дело, — сказала она. — Ребенку не положено совать нос в такие дела.

Нет, моя старуха и впрямь была блаженная или святая. Она не только выходила меня, выучила, а теперь еще эта дорогущая операция. Может быть, она хочет таким образом закабалить меня навсегда, чтобы я потом всю жизнь была у нее в долгу и работала на нее, чтобы выплатить долг? Стыдно было задавать этот вопрос. Где-то я уже догадывалась, что мои подозрения несостоятельны. И все-таки спросила. На этот раз старуха не обиделась, а рассердилась:

— А, вот до чего ты додумалась! Поздравляю. Только почему это тебе в голову вечно приходят одни только гадости и гнусности? Я учу тебя добру и разуму, а ты все в лес глядишь. Не волнуйся, отпущу я тебя в твой лес, нагуляешься еще, повоешь по-волчьи. Я-то знаю, что там, на твоей родине, творится. Можешь мне поверить. Мне один ваш человек много чего порассказал. Такие же там лагеря и тюрьмы, как у нас были. Только у нас тут все уже кончилось, а у вас продолжается. Да, я не хочу, чтобы ты туда возвращалась, ничего хорошего тебя там не ждет. Но удерживать силой не стану. Вот сделаешь операцию и поедешь. Даю тебе честное слово. А зачем мне нужна твоя операция? Я обет дала. В церкви… да ты все равно не поймешь.

Коля медлил с отъездом, потому что у него был роман с девушкой-полячкой, которую он очень любил. Меня же старуха все водила к ушному врачу. Она объяснила мне, что в Германии сейчас самые хорошие ушные доктора и никто, кроме немцев, меня не вылечит. К тому времени я привыкла верить ей, и она не обманула меня, но на всю эту канитель с докторами ушел еще год жизни.

Коля тем временем отбыл на родину, и я горячо завидовала ему. Мы договорились, что он сразу же, как приедет, напишет мне письмо. Я нетерпеливо ждала этого письма, но так никогда и не дождалась. Много позднее мне стало известно, что прямо с вокзала на своей любимой родине Коля был взят под локотки и отправлен в далекую холодную Сибирь, где, разумеется, труд был свободным и бесплатным, на вдохновении и энтузиазме, за колючей проволокой, где надсмотрщики были братьями по крови, а о бесправии, угнетении, порабощении уже нельзя было даже подумать.

После операции, которая прошла удачно, ко мне почти полностью вернулся слух, и мы особенно сблизились с моей Гретхен. Была весна, которая в тех краях начиналась довольно рано.

Почти месяц мы не работали. Жили у ее сестры на озере, ловили там рыбу, варили ее на костре. Народу в этой бывшей дачной местности было мало, и мы прекрасно отдохнули, загорели, повеселели, окрепли. Там-то и началось наше сближение. Моя старуха помолодела, повеселела и стала вдруг весьма разговорчивой. Дело в том, что, пока я лежала в больнице, кто-то сказал ей, что видел якобы ее младшего сына в госпитале в Америке, — отсюда причина ее неожиданного оживления.

Я слушала ее открыв рот, такие умные и занимательные вещи она говорила. Я мало что запомнила, но дело не в этом. Я все больше привязывалась к ней, все больше понимала ее. Мое уважение к ней и доверие к тому времени было полным и безоговорочным, и уже никакие внешние силы не могли бы подорвать его.

Именно она так доходчиво и популярно объяснила мне тогда трагедию своей нации.

— Мы, немцы, всегда больше всего в жизни ценили порядок, мечтали насадить его в мире любой ценой, пусть даже путем оружия. Мы идеалисты, мы не можем жить в грязи и всегда будем мечтать об идеальном обществе. Почти вся идеалистическая философия тоже создана нами. Даже ваши Маркс и Энгельс были немцами, и они тоже заведут вас в тупик. Нельзя было брать их на вооружение, они идеалисты-утописты и мечтатели, как все наши философы. Мы поверили Гитлеру и пошли за ним только потому, что ему удалось навести в нашей стране порядок. У нас тут до фюрера бог знает что творилось: развал, инфляция, голод и разврат. Гитлер национализировал тяжелую промышленность, закрыл публичные дома, дисциплинировал молодежь. Мы не знали, что он сумасшедший. Мы ничего не знали про наши лагеря, как вы ничего не знаете про ваши. Я сама разговаривала с одним вашим пленным, он прошел по всем вашим лагерям; там не лучше, чем в наших, даже хуже, потому что мы уничтожали в основном другие нации, а вы уничтожаете своих, причем самых лучших, умных, талантливых. За свои преступления мы получили свое возмездие, нас судили, прокляли всем миром, а вы даже до этого не дошли. Ваши преступники безнаказанно хозяйничают в вашей стране, и вам еще долго предстоит страдать от них. И никакие союзники уже не освободят вас.

Как часто потом я вспоминала вещие слова моей старухи. Все в моей стране оказалось даже хуже, чем она предсказывала. До сих пор не судились и не были наказаны наши преступники, которые развратили, унизили и уничтожили всю нацию. До сих пор они могут в любое время ворваться к вам в дом и взять вас под локотки только за то, что вы мыслите и знаете правду о них. До сих пор беспощадно уничтожается в нации все лучшее, живое и талантливое. И этому нет конца.

Тогда же на озере я дала себе зарок не покидать мою старуху до тех пор, пока не вернется домой ее младший сын.

Незаметно прошел еще год, наполненный большим трудом и маленькими радостями. Я уже свободно печатала на машинке, и даже весьма грамотно. Между делом я научилась шить, вязать, готовить, научилась слушать и понимать серьезную музыку, рисовать и даже немного играть на рояле.

Но главное — научилась работать, работать не напрягаясь, легко, свободно и спокойно, так, как в нашей стране уже, наверное, полностью разучились. Здесь работают лихорадочно и бестолково — в панике, авралами — и потому очень устают, надрываются, но чаще вовсе не работают, а валяют дурака, тянут резину и ничего не умеют делать профессионально.

Старуха между тем уже неплохо говорила по-русски, очень гордилась этим и радовалась, что теперь может в подлинниках читать великую русскую литературу. Как ни странно, она особо почитала Достоевского.

И все-таки существовал некий предел в нашей близости, некая дистанция, которую мы никогда не нарушали. Тогда еще я не могла понять, что дистанция эта исходит от нее, от ее осторожной, логической мудрости. Если бы она захотела и позволила, я бы могла ее полюбить, но ей не нужна была моя любовь. Она была мудра, трезва, чиста и горда. Она делала для меня все возможное. Ей нужна была преданная деятельная дружба, человеческая поддержка и немного благодарности. Сейчас я понимаю, что именно это и называется любовью. Но тогда я была ребенком, русским ребенком. Мне не хватало тепла, нежности и ласки. И, узнав, что моя настоящая мать жива, я сильно затосковала по материнской любви.

Грета, моя Гретхен!.. В немецких сказках, которые мы с тобой читали по вечерам, часто встречался сюжет похищения людей всякими феями, троллями и прочими волшебными персонажами. Многие годы человек томится в неволе, служа своему поработителю, чтобы потом вернуться в мир людей одаренным чудесными талантами и добродетелями. Нечто подобное случилось и со мной. Моя строгая фея Гретхен! Помню твое вечно озабоченное, сосредоточенное лицо, сурово поджатые губы, строгий, поверх очков, взгляд, тщательно уложенные плойками седые волосы. Мне казалось, что ты носишь парик, такая аккуратная у тебя была головка. Горе состарило тебя, и только редкая очаровательная улыбка выдавала твой истинный возраст. Так ребенок улыбается сквозь слезы: нежно и застенчиво, недоверчиво и беспомощно, — эта улыбка выдавала не только твой возраст, но еще твою прекрасную женскую душу… Плакать ты не умела.

— Чтобы полюбить человека, — говорила ты, — надо вложить в него очень много труда, забот и страданий. Только тогда человек может стать тебе близким, дорогим и понятным.

Ты не верила в любовь с первого взгляда. Бурные бестолковые страсти и переживания ты считала досужим вымыслом и брезгливо обходила стороной. При всем том ты была очень доброй женщиной и в случае нужды могла отдать ближнему последнее.

— Ты возвращаешься с войны, и тебе положено иметь трофей, — с горькой иронией сказала ты и подарила мне пишущую машинку, на которой я училась печатать, а также целый ворох всевозможного тряпья, который мы вместе нарыли у тебя на чердаке.

Помню, там была чернобурая лисица, из которой потом мне сделали шапку; была громадная файдешиновая ночная сорочка, из которой мать сшила свое любимое платье, было много детских вещей, которые мы выгодно продали.

Уже перед самым расставанием ты сняла с пальца и надела мне на руку кольцо с изумрудом. Оно показалось мне невзрачным, но ты сказала, что оно старинное и очень ценное и чтобы я с ним никогда не расставалась. Впоследствии невзрачность этого кольца спасла его от продажи и похищения: никто никогда не подозревал о его истинной ценности.

Провожая меня на родину, ты сказала:

— Если тебе будет плохо — работай. Никогда не теряй навыка работы. Человечество на земле — это посев Божий. Надо уметь отдавать больше, чем потребляешь, тогда жизнь на земле не прекратится. Не надо ничего требовать от людей, надо уметь отдавать, и тогда тебе воздастся сполна… А если будет совсем плохо — возвращайся. Твое место в моем сердце всегда будет свободным. И между прочим… — ты лукаво усмехнулась, — не хотела тебе говорить, но, наверное, надо. Я не только тебя купила, но и удочерила. Если не вернутся мои сыновья, ты останешься единственной наследницей моего крохотного состояния. Домик мой совсем неплох, и в нем отлично можно провести остаток дней своих. Особенно хорошо нянчить в нем внуков… Я так мечтала об этом…

Как часто теперь мне снится этот домик. Будто я добираюсь туда по дорогам войны, среди голода, страха и разрухи, бреду из последних сил, тащу за руку своего маленького ребенка. Кругом мрак нищета, ужас, но мы едем к своей цели, у нас есть цель… И сразу вдруг изразцовая кухня, резной буфет, тепло, тихо — мы дома.

Неужели никогда нам не добраться туда? Никогда не сбудется этот сон?

Как страшно!

Голос крови, зов предков, родина! Как же я мечтала о возвращении домой, как тосковала по родному слову, пейзажу, как не хватало мне там, на чужбине, любви, ласки, сочувствия, наших слез, поцелуев, улыбок, этих национальных душевных порывов, которыми так славится моя страна.

Да и что говорить, мечты меня не подвели — чего-чего, а всевозможных эмоций, чувств и страстей я получила тут сполна, мне в Германии такое и не снилось. Здесь, дома, все отношения держались на одних чувствах и все поступки диктовались исключительно эмоциями. Никакой логики не было в этой стихии чувств, никаких законов. Бешеные страсти бушевали на коммунальной кухне, где вас запросто могли пришибить за любую мелочь. На бурных эмоциях готовилась пища, стиралось белье, мылись полы. Под настроение влюблялись и разводились. В угаре необузданных страстей судились и рожали порочных детей.

И почти все чувства, которые обрушились на меня в нашей стране, носили алкогольный характер. Дружба и вражда, любовь и ненависть, уважение и презрение, доброта и жестокость, даже отношение к детям — все диктовалось алкогольными импульсами.

Родина! Господи, в какой зловонный коммунальный ад я угодила на твоей священной земле!

Громадная барская квартира, ныне коммуналка, имела две ванные комнаты, две уборные, два выхода, на черную и парадную лестницы, большую кухню и десять жилых помещений, многие из них были поделены фанерными перегородками на несколько отсеков, в которых ютились четыре десятка душ одичалого населения.

Наша обширная зала с лепным потолком и карнизами, с венецианскими окнами, беломраморным камином и узорчатым паркетом была разделена перегородкой на три неравные части. В одной — метров двадцать — размещались мы с матерью, в другой — узкой и длинной — проживал лихой алкаш Петька, а возле дверей был отгорожен маленький аппендикс, что-то вроде нашей, на пару с Петькой, личной прихожей. Там стоял старинный мраморный умывальник с овальным зеркалом и бронзовыми краниками. Раковина была завалена всякой дрянью, в шкафчике под ней мы держали наше личное помойное ведро, еще там жили мыши. Этот бесхозный шикарный умывальник, как видно, остался тут на память от бывших владельцев квартиры. Он был настолько инороден для нынешних ее жильцов, что на него даже никто никогда не претендовал и даже не подозревал, что это самая ценная и красивая вещь в их убогом быте. Этот изысканный «мойдодыр» почему-то всегда напоминал мне мою Гретхен, и как же велико было мое разочарование, когда однажды в мое отсутствие эти варвары выбросили его на помойку.

Наш прямой сосед, колоритный уголовничек Петька, к моменту моего возвращения был сожителем матери. Она не особенно это скрывала, но предпочитала не афишировать. Для нее, партийной барыни, это было крупным падением.

В пору моего дворового детства мы, одичалые щенята, дружной стаей набрасывались на любого ребенка, который случайно забрел в наши владения. «Ты не с нашего двора!» — кричали мы и щипали безответную жертву, которая ничего не могла противопоставить нашим доводам.

Наш сосед Петька был как раз с нашего двора. Это он обучил нас красть арбузы на задворках овощного магазина, а также мату и примитивной эротике. Подобные романтические уголовники до сих пор пышным цветом произрастают на унавоженной для них почве. Разве что раньше они были чуть более артистичны, бесшабашны и талантливы. Ныне преступления пошли тупые, нелепые, стрессовые.

За вычетом войны сей скромный труженик всю свою жизнь провел в лагерях. В первый раз еще не вполне совершеннолетним он сел за кражу с железнодорожной насыпи ведра каменного угля, который просыпался с товарного состава.

Наш великий друг детей и заключенных перед войной чутко следил и заботился о судьбах малолетних преступников. За ведро угля юный рецидивист получил семь лет. Но в тяжелые для страны военные годы почти весь приблатненный элемент был досрочно освобожден и отправлен на передовую. Страна нуждалась в отважных вояках и никогда особо не гнушалась уголовщины. Именно подобные отчаянные натуры оголтело бросались вместо собак под танки или прикрывали своим телом амбразуру вражеского дзота. Не оплошал и Петька — на фронте из него получился лихой разведчик.

Но в сорок третьем ему не повезло: он попал в плен, бежал и по возвращении на родину угодил опять же в лагерь, откуда его неожиданно быстро выпустили, вернули ленинградскую прописку и даже разрешили жить в черте города. «Я везучий», — хвастался он под пьяную лавочку. Похоже, он даже не подозревал, что жизнь его могла сложиться иначе.

Пластичный, дерзкий и щедрый, он нравился бабам и, по-моему, большей частью жил за их счет. (Послевоенный дефицит на мужиков.) Трепло, балагур и повеса, он бахвалился, что ни одна баба не устоит перед ним, и, наверное, поэтому приставал ко всем без разбора, даже к полоумной старухе Коксагыз. Я, получившая прививку чистоплотности у немцев, возненавидела его с первого взгляда. В пьяном виде он не обходил меня своим вниманием, но, встречая сопротивление, обижался, обзывал «фашистской подстилкой» и даже натравливал на меня соседей, которые в свою очередь, тоже чувствуя мое брезгливое высокомерие, не прочь были швырнуть в меня камень.

Он работал в нашей жилконторе столяром и слесарем-сантехником, но заставить его работать на свободе было практически невозможно. В течение дня он то и дело забегал со своими дружками, чтобы раздавить «Плодово-ягодного» на двоих-троих-четверых. Пьяный, он обычно толковал про лагеря, пел под гитару блатные песни и рассказывал всякие байки из тюремной практики. Он там был всегда на хорошем счету. Сидел он почти всю жизнь. На свободе ему было дико и неуютно, он не привык к свободе и не умел распоряжаться своей жизнью самостоятельно. Не зная, куда девать себя, свое время и силы, он пил, дебоширил и снова садился. Ненавидел немцев, евреев, грузин, хохлов. Ненавидел всех, кого не боялся. Боялся начальства и старался ему угодить.

Петька по-своему любил мою мать, уважал и боялся ее, как начальства. Он искренне хотел ей помочь, принести хоть какую-то пользу. В искренности его чувств сомневаться не приходилось, но работать было выше его сил.

Однажды по пьянке он решил отремонтировать нашу комнату. Это была фантасмагория! Ремонт длился месяц и обошелся нам весьма дорого. Мать утверждала, что за такие деньги можно было сделать пять ремонтов. Любой инструмент держался в его руках только пару часов в сутки, после утренней опохмелки. Эти часы он работал лихорадочно быстро и успевал сделать довольно много. Но потом шла очередная поддача, в результате которой он портил уже сделанное. При этом он все время вымогал у матери деньги на материалы, которые тут же пропивал.

Помимо нас с Петькой в нашей коммуналке проживали или, скорее, были прописаны (добрая половина жильцов постоянно где-то пропадала) два колченогих инвалида, один из них вскоре сгорел от водки; три матери-одиночки с ненасытным полчищем ребятни всех возрастов; три тщедушные бывшие интеллектуалки (одна из них была помешана на интимной жизни Пушкина и считала себя его потомком), бравый отставник семидесяти лет, исповедующий культ собственного здоровья, шесть алкоголиков (из них трое несовершеннолетних), три старые злобные стервы из потомственных ленинградок, полоумная старуха Коксагыз с сыном и невесткой, благообразная старая дама из бывших жильцов квартиры и небольшая еврейская община, которая жила особняком и в общественной жизни почти не участвовала.

Ответственным квартиросъемщиком единогласно была избрана моя матушка, которая умела руководить народными массами. Правда, данный коллектив она к народу не причисляла. Под святым понятием «народ» им всегда мерещилось нечто туманное, грозное и мифическое. Больше всего они боялись, как бы этот народ опять не сплотился.

Еще в квартире проживала еврейская такса Зита. Потом она исчезла. Поговаривали, что ее съели как верное средство от чахотки. Три кошки с неизменными котятами (блокадницы поглядывали на них с вожделением) и полчища крыс, тараканов и клопов.

Тетка Липка, Олимпиада Гавриловна, потомственная портниха, была горячей общественницей, то есть злосчастной склочницей, сплетницей и провокатором. Она вечно мельтешила на кухне и в прихожей возле телефона. Дверь в ее комнату всегда была приоткрыта, чтобы слышать все, что происходит в квартире: кто пришел, кого привел, кого вызывают к телефону и зачем. Это шустрое, востроносое существо, с нелепой претензией на интеллект, почитало себя потомственной ленинградкой.

Трусливо пятясь к собственным дверям, она, как дворняжка из-под забора, тявкала и больно кусала вас в самые уязвимые места, а доведя до бешенства, ловко юркала в свою нору и, захлопнув дверь у вас под носом, злорадно хихикала там в безопасности.

Но главные баталии бушевали вокруг унитаза и электросчетчика. Эти приборы были основной страстью нашей ехидны. Они гипнотизировали ее, сводили с ума, лишали сна и покоя. Она точно знала, какой запах оставляет в уборной каждый из жильцов квартиры, и поэтому безошибочно могла определить, кто там нагадил.

Ну а счетчик был прямо-таки ее роковой страстью, и часто можно было видеть в полутемном коридоре призрачную тень, которая, поднявшись на цыпочки, завороженно следила за мельканием цифр в крохотном оконце или ласково стирала с него пыль чистой тряпочкой. Когда же приходил срок снимать со счетчика показатели, тут Липка приходила в такое исступление, что страшно было находиться поблизости. Она вся дрожала, трепетала, заикалась, руки у нее тряслись, а мысли путались… Она не была скупердяйкой и жила не хуже других, но из-за каждой копейки происходили настоящие сражения с угрозами, проклятиями и даже жалобами в суд. Я знала людей более положительных и уравновешенных, которые за двадцать копеек в подобных электроскандалах готовы были перегрызть друг другу глотку. И это явление можно объяснить разве что заразной общественно-коммунальной психопатией.

В конце концов эта страсть погубила тетку Липку — в одной электробаталии ей проломили черепушку.

Главными врагами тетки Липки было семейство Корноуховых: мать — дебелая телка с целым выводком поджарых, кусачих волчат в возрасте от трех до двенадцати лет (потом они, как правило, переселялись в детскую колонию), разномастных — от рыжего до жгуче-черного. Эта вечно голодная одичалая стая сама добывала себе пропитание, и поэтому на кухне ни на минуту нельзя было ничего оставить — из супа пропадало мясо, исчезало масло со стола, а также соль, спички, нож. Могли уволочь и все вместе: их было много — пять или шесть. К тому же они постоянно притаскивали со двора своих дружков-корешей.

Они не только крали все подряд, они могли подложить вам в кастрюлю любую пакость. Одной соседке они подкинули в суп живую мышь, другой горсть тараканов, а в варенье третьей — гвозди. Мне кажется, что подобные диверсии учиняли не только они, просто на них удобнее было списать. Почему-то отлично помню, как рыдали в отчаянии эти рецидивисты, когда целый таз варенья был спущен в унитаз им назло. Им так не терпелось отведать этого варенья. В отместку они потом взорвали газ в духовке плиты. Никто не пострадал, кроме духовки, которой уже нельзя было пользоваться. Их мамаша, волоокая дебилка, бывшая официантка, впоследствии перебазировалась в зоопарк, где и прижилась. Наш Петька утверждал, что младшего — черномазого — она понесла не иначе как от гориллы. Этот каверзный, юркий чертенок и впрямь походил на обезьянку. Русского языка не понимал, объяснялся исключительно знаками, кривлялся, корчил рожи и только изредка матерился. Любил ходить по коридору на руках и висеть в ванной на трубе вниз головой.

Питалась вся эта одичалая стая в основном звериными кормами, которые их мамаша таскала из зоопарка, отчего по квартире постоянно гуляли всяческие экзотические терпкие запахи — конины, желудей, чечевицы, потрохов, зловонной рыбы. Громадная кастрюля с вонючей похлебкой постоянно красовалась на их кухонном столе, и волчата хлебали из нее холодную бурду тут же, на кухне, стоя, впопыхах — они всегда куда-то спешили. Меня они дразнили, щипали и заглядывали под юбку. Я их боялась…

Звали ее, кажется, Василисой, но у нас в квартире она обитала под кличкой Коксагыз. Это была убогая старуха. Зимой и летом она ходила босиком и без трусов, что охотно демонстрировала всякий раз как доказательство своей нищеты, когда у нее требовали плату за электроэнергию и газ.

Днем она бродила по квартире и крала все, что попадало под руку, ночью же выбрасывала наворованное обратно в коридор. По ее громким выкрикам становилось понятно, что она перебрасывает имущество «на ту сторону реки», родственникам, которые погибли еще в гражданскую войну.

Общалась она в основном с потусторонними силами: с чертями, мертвецами, привидениями и прочей нечистью, из которой особо ненавидела чертей, жидов и рыжих, что в ее представлении было одно и то же. Она сражалась с этими врагами рода человеческого с поистине рыцарской отвагой, вот только средства для борьбы были далеко не рыцарские. Она крестилась, материлась, плевалась, дралась и боялась только одного заветного слова: кок-сагыз.

Стоило произнести это заклятие — ведьму как ветром сдувало.

По словам ее спившегося сына, Василису выперли из колхоза, где она проработала всю жизнь, за вражескую агитацию и пропаганду, а точнее, именно за этот злополучный кок-сагыз.

После войны, в годы великих Планов Преобразования Природы, была такая кок-сагызовая кампания. Директивами свыше было приказано сажать вместо картофеля, льна и ржи кок-сагыз. Это было задолго до кукурузной кампании, и можно себе представить, какой ужас навела на деревню эта ядовитая азиатская культура. Немудрено, что Василиса, которая благодаря военным передрягам была уже сильно не в себе, сразу же узрела в «кок-сагызной» кампании происки дьявола и не только наотрез отказалась участвовать в этой затее, но даже агитировала против нее односельчан. Под горячую руку ее обвинили во вредительстве, мракобесии, начетничестве, диверсии и шпионаже — словом, во всех грехах, которыми было принято клеймить инакомыслящих в те легендарные времена. Посадить не посадили, но выперли прочь из деревни — к сыну, в город.

В городе Василиса окончательно поехала и, воюя с чертями, жидами и прочей нечистью, пыталась свести с ума всех нас.

За свою злополучную жизнь Василиса заработала пенсию в размере семнадцати рублей с копейками, поэтому жила в основном на сдачу стеклотары, то есть винно-водочных бутылок, которые местные алкаши оставляли в парадных и скверах. Может быть, благодаря этому она постоянно ошивалась на лестнице и в прихожей.

Василисин сын — автослесарь — был тихим, задумчивым алкашом с мечтательным есенинским взором блекло-голубых, вытравленных алкоголем глазенок. Женился он почти каждый месяц, и каждый месяц его вынимали из петли в уборной. Но однажды вынуть не успели, после чего бабка Коксагыз бесследно исчезла, а ее комнату в скором времени заняла мать-одиночка с двенадцатилетней девочкой, которую тут же чуть не изнасиловали волчата.

Еврейская община жила особняком в угловой разделенной комнате напротив парадных дверей. Остальные жильцы пользовались черным ходом, благодаря чему прихожая как бы отходила во владение этой общины. Там, на их территории, была своя уборная с раковиной, свой счетчик, свой телефон и своя кухонька с электроплитками, — таким образом, у них получилась фактически отдельная квартира со всеми удобствами, однако, чтобы узаконить ее официально, требовалось согласие всех жильцов, получить которое было практически невозможно.

Евреев там было много, но жили они обособленно и тихо, поэтому жильцов квартиры устраивало такое положение вещей и на прихожую никто не претендовал, однако когда дело доходило до разрешения на раздел, то многие увиливали, отлынивали, кивали друг на друга, мол, что — я, я не против, если все прочие согласны, я не против, и даже для пущей убедительности ставили свои подписи на документе. Но то-то и оно, что подписи эти надо было заверять у паспортистки в жилконторе, а заманить их туда уже было невозможно ни за какие деньги — кто-то внезапно терял свой паспорт, другой исчезал, третий пребывал в агрессивном запое…

Бравый отставник Вознесенский был откровенным антисемитом. Как все бывалые люди, он евреев побаивался и на откровенную вражду с ними не шел, но уступать им тоже не собирался.

Он ненавидел евреев, но, пожалуй, еще больше ненавидел баб. «Бабье вонючее», — цедил он сквозь зубы вдогонку какой-нибудь шлюшке и для пущей убедительности плевал себе на руку и отвешивал ей воображаемый подзатыльник. Ему было за семьдесят, и он был помешан на собственном здоровье, занимался рыбной ловлей и культуризмом, а любые болезни выгонял из себя исключительно голодовкой. Соседи утверждали, что, когда ему удаляли камни из почек, он заодно попросил себя кастрировать. Статный и высокий, он раза три был женат, имел несколько детей, которых не признавал и долгое время всячески уклонялся от уплаты алиментов, за что два раза побывал в местах Крайнего Севера. Кстати, он садился как алиментщик всякий раз, когда других сажали по идеологическим соображениям.

Он выдавал себя за крестьянского сына, но писал совершенно грамотно, четким, каллиграфическим почерком и не особо скрывал, что перед революцией окончил классическую гимназию, после чего пошел на фронт добровольцем. Значит, уже в первую мировую он был в чине прапорщика.

За свою жизнь он прошел все пять войн, включая даже японскую, имел множество орденов и медалей, однако не выслужился выше капитанского чина и пенсию имел довольно мизерную. На Ленфильме, где он снимался в массовках и даже эпизодах, он, как правило, изображал крупных сановников, генералов и аристократов.

В клокочущем аду коммуналки он жил среди нас не таясь — допотопное чудовище, монстр доисторической эпохи. Я думаю, что выжил он подсознательно, потому что сама природа заботится о выживаемости вида, она исподволь готовит своих детей к будущим катаклизмам, и данный экземпляр уцелел благодаря врожденным дефектам и порокам своего организма, уцелел в силу врожденной низости. Ископаемый ящер, чудовище, он изначально родился уродом и монстром. Покрытый мхом и лишайником, замаскированный ватником, он пережил потоп и оледенение и остался единственным ящером среди млекопитающих. Без друзей, единомышленников, он презирал окружающую его фауну.

«Падла… быдло… мразь… говно…» — цедил он нам в спину. Мы не обращали внимания, мы привыкли к хамству и терпеливо сносили его откровенное презрение и порой даже террор. Мы все его боялись, даже волчата. Поговаривали, что он стукач, провокатор и доносчик. К нему и в самом деле порой наведывались странные настороженные личности с цепким взглядом и вкрадчивыми манерами. Не исключено, что он подрабатывал осведомительством, — он бы не погнушался.

Он единственный никогда не делал коммунальных уборок, не выносил помойного ведра, не платил за общественную электроэнергию и даже не боялся напачкать в уборной. А когда Липка однажды после него шмыгнула в сортир, чтобы проверить, он запер ее на щеколду с пожеланием: «Просрись, сука!» И она сидела там паинькой, пока он не соблаговолил ее выпустить, а потом даже не осмелилась скандалить.

Он единственный свободно пользовался коммунальной кухней, не боялся оставлять там кастрюлю с супом, хлеб и соль. Животный ужас, который он внушал волчатам, невозможно было даже как следует объяснить.

На его кухонном столе громоздились горы пустых консервных банок, которые он хранил для червей, а также целые вороха клочков грязной бумаги, которыми он пользовался вместо тряпок и полотенец. Над этими нечистотами роились тучи мух, но никто не смел сделать ему замечание.

По утрам он принимал водные процедуры, для чего грел на плите громадный закоптелый чайник и вместе с ним удалялся в разгромленную ванную, где долго плескался, совершенно голый, при открытых дверях, и если забывал в своей комнате полотенце или белье, то в таком же виде шествовал через весь коридор. Встречные с визгом разбегались, он же не обращал на них внимания. Пока он плескался в ванной или готовил себе пищу на кухне, дверь его комнаты была распахнута настежь — так он проветривал свое помещение. В этом логове царил смрад и мрак запустения, на всех предметах громоздились высокие кучи старых пожелтелых газет, пол был заставлен пустыми банками и бутылками, и смердило оттуда чудовищно.

Однажды я была свидетелем, как один из приблудных волчат сунул нос в пещеру и был тут же пойман с поличным. Не знаю, каким чутьем наш ящер унюхал диверсию, но он стремительно выскочил из ванной. Громоздкая голая тень метнулась мне наперерез, и я невольно обратила внимание, что все его тело покрыто ровным коричневым загаром, — как видно, он был нудистом. Я испуганно юркнула в свою комнату, однако успела заметить, как, ухватив за шкирку несчастного пацана, ящер поволок его в свою пещеру и закрыл дверь на ключ. Мне показалось, что жертва при виде голого ящера просто потеряла сознание от ужаса, потому что, сколько я ни прислушивалась, никаких признаков борьбы или скандала из зловонной пещеры не доносилось. Не исключено, что открытая настежь дверь была своего рода западней, ловушкой для глупых жертв. В смятении я моталась по коридору, но мне так и не удалось дождаться момента, когда же наш ящер выпустил свою жертву. Похоже, он схавал ее целиком.

На другой день я осторожно наблюдала за ним, и он засек мой пытливый взгляд, подкараулил в коридоре и преградил дорогу.

— Видела? — спросил он.

— Видела, — призналась я, почему-то не в силах отвести от него взгляда. Он сделал из пальцев вилку и ткнул мне в глаза. Лицо его полыхнуло такой лютой яростью, что меня точно ударом тока шарахнуло об стенку, где я и осталась стоять, будто пришпиленная к ее шершавой поверхности.

Тогда я впервые постигла всю меру его ярости, и она ужаснула меня, но в то же время почему-то восхитила. Я прекрасно понимаю, что злобу и ненависть никак нельзя считать качествами положительными, но снисхождение мое тоже иссякло. В этом блеющем стаде парнокопытных, наследных алкашей, деградантов, слабоумных дистрофиков, начисто потерявших собственное лицо со всеми его качествами и свойствами, как положительными, так и отрицательными, трезвая злоба — явление уже уникальное. Каждый народ заслужил своих палачей.

Буфетчица школьной столовой Зина жила в образе широкой размашистой натуры. Подобные натуры до сих пор весьма популярны в нашей стране, но не надо думать, что они кому-либо помогают или делают что-либо полезное ближнему. Напротив, от них нельзя ждать ничего, кроме неприятностей.

Ни капли не заботясь о завтрашнем дне, они пропивают с кем придется свои и чужие деньги, щедро выставляют на стол все свои запасы жратвы, обрекая семью на жизнь впроголодь. Под горячую руку могут раздарить первому встречному семейные реликвии и заодно последнюю рубаху, а также любимые вещи мужа и ребенка. Так же щедро они разбазаривают и свое время, женят, судят, разводят соседей. Понятие о совести, долге, морали у них весьма приблизительное, потому что ориентируются они в своих поступках на таких же, как они; мнением соседей дорожат больше всего на свете. Они ловко умеют любой гнусный факт своей биографии вывернуть наизнанку и подтасовать так, что даже в собственном сознании живут в образе честных, щедрых и даже возвышенных натур.

Воруют они также стихийно, безалаберно, почти инстинктивно. «Не пойман — не вор» — любимое их изречение, но и пойманный за руку — не стыдится и не раскаивается, а, напротив, в праведном гневе, вопреки очевидности и здравому смыслу, истово доказывает свою невиновность. Когда же дело доходит до суда и возмездия, у них всегда виноват кто-то другой, какой-то мифический злодей, который их подвел. Они же, бедные, всегда невинно страдают из-за своей исключительной доверчивости. Словом, крадут они всегда бездарно, бестолково и почти всегда попадаются, но никогда не раскаиваются и не перестают красть.

В нашей коммуналке воровством промышляли почти все поголовно. Одна тащила звериный корм в зоопраке, другая — детские завтраки в школе, медсестра в больнице крала постельное белье и посуду, из жилконторы несли раковины, унитазы, стройматериалы, крали овощи, фрукты, игрушки, приборы, мыло, колбасу — словом, крали все.

Липка тащила лоскутки материи, предназначенные для экранов радиоприемников, и стегала из них ватные одеяла.

Однажды на кухне семейка волчат что-то кипятила в громадных баках. Оказывается, они сперли по случаю рулон дефицитного наждачного материала и потом отмывали шершавое покрытие, чтобы сделать простыни.

Очередная невестка Василисы работала на заводе, где штампуют пластмассу. Вся ее комната была завалена ярким пластмассовым ширпотребом: вазочки, статуэтки, мыльницы, полочки, игрушки, этажерки, люстры, посуда, хлебницы, — мы ходили в ее комнату, как в музей. Там особенно поражал воображение какой-то продолговатый розовый предмет, совершенный по форме, но абсолютно непонятного назначения. Он оказался деталью самолета, которую эта баба сперла в запарке.

Только одна семейка заматерелых в грехе воров-торгашей крала профессионально: вкрадчиво, аккуратно, скромно. Они никому не позволяли заглядывать в свою комнату, и лишь запахи жратвы, которые доносились оттуда, изобличали их с головой. И еще их спесивая красавица дочь, разодетая как павлин, так откровенно презирала всех нас, как только выскочка из воровской среды может презирать ближнего.

Нашим правоверным партийцам на их идеологическом фронте красть было абсолютно нечего, и они законно гордились своей кристальной честностью и возводили это себе в заслугу. Но, мне кажется, этот фактор пагубно сказывался на их психике. Постоянно лгать и никогда не красть — этакое противоестественное раздвоение, этакая половинчатость наверняка разрушала их нервную систему. Поэтому они начали красть на законных основаниях — посредством пайков и распределителей они узаконили свое воровство.

Мне казалось — я схожу с ума. Я и впрямь сходила с ума от беспомощных попыток как-то отрегулировать наше взаимопонимание. Но хоть убей, я уже не могла соответствовать образу жизни моих соплеменников, и в этом смысле они были по-своему правы: немцы совратили и подменили меня, научили трезвости, трудолюбию, чистоплотности, сдержанности и честности.

Но все эти тяжким трудом приобретенные в Германии добродетели здесь автоматически обращались в пороки. Меня подозревали в хитрости, коварстве, скрытности, жадности и яростно боролись с этими мнимыми пороками. То и дело мне учинялись бестолковые скандалы, меня оскорбляли, поносили, называли «немецкой подстилкой, выблядком, фашистским выкормышем». «Здесь тебе не Германия», — говорили они по любому поводу. Причем в заслугу себе возводились даже откровенные пороки, такие, как хамство под личиной откровенности, черное пьянство под маской загула, блядство под лозунгом свободы. В их представлении все эти свинские качества обладали какой-то притягательной силой, без которой невозможен непостижимый и загадочный русский характер. Да и кто только выдумал этот загадочный русский характер, который давно состоит из одних пороков? Неужели пороки столь загадочны?

Но бог с ними, дело не в соседях. Не так уж они меня травили и не очень-то могли затравить. Все-таки не с луны я к ним свалилась и не из пансиона благородных девиц. У меня за спиной были ужасы по-круче. Беда в том, что моя матушка оказалась их верной союзницей.

Поначалу, беспомощно барахтаясь в этом море страстей, я вполне искренне полагала, что моя мать — женщина невероятного темперамента и великой души. Меня очень угнетала собственная малахольность. Я страдала от невозможности ответить матери столь же горячими, искренними чувствами — уйти в эту стихию чувств и начисто раствориться в ней. Но постепенно я возненавидела привычку жить только чувствами, в основном случайными и низкопробными. Эта привычка являлась следствием всего лишь дурного воспитания, порождением вывихнутой психики и вконец разболтанной нервной системы.

Случай с моей матушкой был уже клиническим. Не подозревая того, она уже в то время страдала тяжелой формой базедовой болезни, которая выражается в истерии, слезливости, раздражительности, обидчивости. Война, блокада и прочие невзгоды сорвали ей щитовидную железу. Но даже когда болезнь определилась, сочувствовать ей было практически невозможно. В таких диких надрывных и злобных формах выражалось это заболевание, что даже родные не в силах были ее жалеть. Наблюдая симптомы этой болезни в разных стадиях, я не могла избавиться от ощущения, что не только война искалечила психику моей бедной матушки и сорвала ей щитовидку, но в основном ее дражайшая партия, благодаря которой лживость, лицемерие и ханжество вошли в ее плоть и кровь, а злобный надрыв и отчаяние — результат и следствие постоянного страха, который накапливался в ее организме, как радиация, пока не полетели предохранители: сердечные клапаны, щитовидка, мозговые сосуды и так далее…

Болезнь прогрессировала, и мать стала особенно мнительна и обидчива — слезы буквально лились ручьем, бурные слезы жалости к самой себе, так несправедливо и жестоко обездоленной, униженной и непонятой даже собственной дочерью. Безумно жалея себя и никогда других, она требовала какой-то особой чуткости и деликатности по отношению к себе.

Ее надтреснутый голос вибрировал, дрожал и, срываясь на высоких нотах, переходил в крик. Злобный надрыв был в каждом ее жесте и поступке.

Я не клевещу на свою мать и не осуждаю ее. Я пытаюсь разобраться в причинах, благодаря которым я лишилась материнской любви, и ненавижу силы, которые породили эти причины. Две одинокие близкие души, чудом уцелевшие на полигонах войны, подарком судьбы возвращенные друг другу — мать и дочь, — нам ли было не ценить этого подарка, не благодарить провидение, сохранившее каждой из нас самого близкого человека. Как я мечтала о такой близости в плену, на чужбине. Вдвоем мы еще могли бы продержаться, могли бы понять и полюбить друг друга.

От природы моя матушка была совсем неплохой женщиной: сильная, смелая, красивая — она была рождена для нормальной, здоровой жизни и запросто могла составить счастье мужа и ребенка. На что же она угробила свои силы, на что потратила свою жизнь, кому заложила свою душу и что получила взамен? Бескорыстное служение делу партии, бессмысленная жертва бесчувственным глиняным идолам…

Еще не поздно было опомниться, подлечиться, смириться с поражением и обратить свою душу, открыть свое сердце для единственного существа, которое в ней нуждалось. Но об этом не могло быть и речи.

Я понимаю, у матери были основания не доверять никому на свете: ведь она была свидетелем, чуть ли не организатором того великого почина, который начался с Павлика Морозова и кончился массовыми доносами детей на своих родителей, доносами, которые беззастенчиво печатались во всех молодежных журналах и газетах.

У них были основания не доверять своим детям и воспитанникам. Но добро бы просто не доверять, с этим еще можно было бы смириться и, может быть, даже со временем завоевать их доверие. Нет, верноподданность моей матушки носила активный, я бы сказала даже — агрессивный характер. Всеми правдами и неправдами она пыталась внушить мне, вколотить в мое сознание идею, что нам выпало счастье родиться и жить в самом справедливом, свободном и безупречном государстве на свете.

— До революции ты была бы прачкой, прислугой, судомойкой и даже проституткой, — патетически вещала она. — Об тебя вытирали бы ноги, тебя бы унижали, травили на чердаках и в подвалах…

— А что теперь? — робко спрашивала я и окидывала удивленным взглядом нашу убогую обстановку… Но тут же увесистая оплеуха пресекала мои провокационные намеки.

Со временем я нашла более веские доводы. Когда мать слишком донимала меня своей агитацией и пропагандой, я отвечала ей, что она всю жизнь была идеологической прислугой и ни с одной прислугой так плохо не обращались, как с ними — партийками. И опять получала по шее.

Такие примитивные дискуссии вспыхивали по любому поводу, а то и вовсе без повода, и все завершалось ритуальным скандалом.

За какой-нибудь год такой веселой жизни, под чутким руководством моей матушки, из подтянутой и энергичной девицы я обратилась в тихую, заторможенную кретинку. Все мои с таким трудом приобретенные добродетели таяли на глазах, я уже ничего не могла делать по-человечески, все валилось у меня из рук.

Теперь я могу признаться: это было хуже лагеря, страшнее плена, там хотя бы никто не лез тебе в душу и не ковырялся в ней. Моя же любезная матушка умела создавать атмосферу, в которой не только невозможно было жить, но главное — не хотелось жить.

Разумеется, годы блокады были чудовищным испытанием. Людям, пережившим ее, есть что вспомнить. Эти лихие времена, в отличие от других этапных лет, мы знаем неплохо.

Голод, холод, ужас, болезни, смерть — многие партийцы с честью выдержали это суровое испытание. Благодаря их неустанной бдительности город избежал грабежей и мародерства, не было паники и саботажа. Но… голодные швеи в модном ателье «Невский, 12» всю блокаду шили для жен высшего партийного руководства…

Но не будем слишком предаваться запоздалым сетованиям и горьким упрекам. Кто нас рассудит?

Ленинград называют «городом мужества». Что такое мужество? Это приличное поведение в тяжелых условиях. И действительно, мужества нам не занимать. Кто пережил ленинградскую зиму, уже потенциальный блокадник он не только подготовлен — ему прямо-таки на роду написано пережить блокаду. Мне говорят о стратегии и тактике войны, но я знаю, что блокада могла случиться только с ленинградцами. Потому что ни один народ, кроме ленинградцев, просто не стал бы ее переживать. Для любого другого народа куда естественнее погибнуть в героической и неравной борьбе. Но люди, которые по полгода, а то и больше совсем не видят солнца, всегда готовы к блокаде, потому что их мирные будни — уже акт мужества и выносливости. Холодно, строго и расчетливо работает их организм, здесь нет места особым страстям и прочим излишествам, жить здесь не данность, а задача. Вы не увидите здесь радостно хохочущей женщины, если, конечно, она не пьяна или же не в истерике. Логика — основная ценность и страсть ленинградцев. Последовательно жить — или последовательно умирать в этой жизни. Формы жизни бывают разные, форма смерти единственна для всех: тишина, покой и достоинство.

После снятия блокады жизнь матери заметно наладилась. Она работала освобожденным секретарем на шоколадной фабрике, получала пайки, лимиты и прочее. Партийцев тогда подкармливали и баловали — посылки шли со всего мира, даже из Америки. А шоколада было столько, что, по словам матери, даже домработница не могла его видеть. Страна еще голодала, но им были созданы особые условия. Подношения, юбилеи, банкеты шли косяком, партийцы на законных основаниях праздновали свою победу и гужевались.

Мать тогда была еще молода и красива, она быстро отъелась, расцвела. Отца уже не было в живых, и мать внезапно вышла замуж за крупного партийного босса. Тут уж и вовсе началась полная вакханалия: квартира — пять комнат, с хрустальной люстрой и коврами, домработницей, личная машина.

Но не успели они как следует насладиться благоденствием, как грянуло возмездие. Сталин всегда недолюбливал питерскую колыбель, и он никогда особо не дорожил своими кадрами. Как сказал один сталинист на похоронах своего азиатского коллеги: «Спи спокойно, дорогой товарищ, таких работников, как ты, мы всегда найдем!»

По делу Попкова, Кузнецова и Вознесенского было много «невинно пострадавших», в том числе и мой неведомый отчим, которого, по словам матери, все очень уважали и любили, потому что «он был человеком кристальной честности». Очень благородным человеком был этот великомученик. Мне всегда было любопытно узнать, что у них имеется в виду под понятием «благородство».

— Его так все жалели, так жалели. Он людям много добра сделал! — запальчиво кричала мать. — Многие обязаны ему жизнью, он многих спасал!

Спасал, выручал — это хорошо, это благородно. Вот только непонятно, от кого это они все время спасали невинных людей? Не от себя ли самих?

Итак, мой «благородный» отчим канул в вечность, не оставив мне даже фотографии, потому что все портреты репрессированных положено было сжигать.

По «ленинградскому делу» сорок восьмого года помимо Попкова, Кузнецова и Вознесенского были расстреляны почти все секретари райкомов, посажено множество рядовых партийцев и директоров предприятий, в том числе и директор фабрики, где работала моя мать. Она же отделалась сильным испугом, потому что очень ловко повела себя в трагикомическом деле с малахитовой шкатулкой.

Эту злополучную шкатулку директора крупных предприятий в складчину купили и поднесли Попкову по случаю какого-то юбилея. Деньги, разумеется, были общественные, из фондов предприятий. Когда директоров прихватили, то каждый из них всеми правдами и неправдами отрекался и открещивался от зловещей шкатулки. На показательном суде таинственная шкатулка, как вещественное доказательство, красовалась на столе президиума, и было совершенно невозможно выяснить, откуда она там взялась. Все подсудимые с изумлением таращились на нее, будто она внезапно свалилась к ним с неба. Как выкрутилась моя мамаша, я точно не знаю. Не иначе как заложила и заклеймила своего шефа, потому что иных путей оправдаться у них не практиковалось.

Конечно же, моя матушка натерпелась страху. К тому же она была беременна… Она знала, что отчима арестуют, но не сделала никаких попыток спасти или припрятать хоть часть имущества. Ее парализовал ужас. В блокаду она видела много ужасов, но все это было ничто по сравнению с тем грандиозным ужасом, который парализовал ее в дни арестов.

Дом был ведомственный, и забирали почти всех поголовно. Аресты происходили ночью, и лифт гудел до самого утра. Мать не спала и, прислушиваясь к шуму лифта, дрожала так, что лязгали зубы. Отчим по ночам сидел в своем кабинете, сортировал и жег архивы. Больше всего она боялась, что он там застрелится, у него был револьвер.

А пиры и банкеты по инерции все продолжались — все они делали вид, что ничего не происходит. Люди исчезали бесследно, о них никто не вспоминал. На банкетах много пили и даже веселились.

После одного такого банкета они пришли домой навеселе и заснули в одной постели. Ночью она проснулась от кошмара, зажгла свет — отчима рядом не было. В квартире полнейшая тишина, но она уже знала, что Они тут. Преодолевая ужас, она встала и пошла к дверям — возле дверей спальни стоял часовой с ружьем. Он стоял к ней спиной и смотрел в глубь коридора. Свет горел почему-то только на кухне, и этот факт вдруг показался ей особенно зловещим. Почему-то взбрело в голову, что там пытают (больше всего в жизни она боялась пыток). Но тут в коридоре появился полностью одетый отчим в сопровождении двух гебистов. Она рванулась к нему, но часовой с ружьем преградил ей дорогу.

— Я ни в чем не виноват, — твердо заявил отчим и прошел мимо, даже не попрощавшись.

В ту же ночь у нее был выкидыш. А поутру она вдруг вспомнила о коллекции. Отчим любил собирать большие противотанковые снаряды с цветными боеголовками. Ему дарили снаряды на военных заводах, где он выступал. Разумеется, они были полностью безопасны в быту, но сажали порой и за меньшее…

И вот слабая, больная женщина, истекая кровью, набивает этими снарядами сумку и, полумертвая от страха, проносит эту сумку через проходную (дом был ведомственный и охранялся).

Целый день, до самого вечера, она таскается с тяжеленной сумкой по улицам города. Выбросить на помойку — люди заметят. Она бродит по набережным, но везде полно народу. Все-таки один снаряд ей удается утопить… Ей кажется, что за ней следят. Из каждого окна, из каждой машины на нее глазеют люди… Поздним вечером, полумертвую от усталости, ноги сами приводят ее обратно к проклятому дому. И тут в забытьи изнеможения она высыпает снаряды под куст в скверике, как раз напротив собственной проходной…

Потом она лежала в больнице, после которой оказалась на улице, потому что квартира ее тем временем была опечатана.

Такие веселенькие истории моя матушка рассказывала довольно часто. Они любили рассказывать истории своих бед и злоключений. Мол, видите, какие страдания выпали на нашу долю (будто это были стихийные бедствия), а мы не ропщем, не бунтуем (только попробуйте!). Мы по-прежнему преданы и верны своей партии (будто не она именно с ними так обращалась).

Все эти ужасы блокады, репрессий и арестов мать излагала этаким веселеньким тоном, наскоро и грубо подкрашивая беспросветный кошмар своей жизни элементами черного юмора. Все их поколение любило оживлять трагические этапы своей биографии комическими деталями. Они вообще были великими комедиантами. Этот комизм, защитная реакция на любое осмысление, спасал их сознание от жестокой реальности и даже от безумия. Но мне кажется, что они всего лишь подменяли один вид безумия другим, более для них приемлемым и выгодным. Как всякие плохие актеры, они, разумеется, передергивали и переигрывали, но вполне искренне возмущались и обижались, когда их хватали за руку.

Мне так никогда и не удалось понять, кем же на самом деле была моя матушка. Она так судорожно и страстно цеплялась за свою маску, что та стала как бы ее вторым лицом. Снимать ее уже было неприлично — под ней мог обнаружиться сырой, бесформенный блин.

В больнице мать пролежала больше месяца и чуть не умерла там от перитонита. Навестила ее однажды только домработница, которая и сообщила, что квартира опечатана и с работы мать уволена.

Выйдя из больницы, мать оказалась буквально на улице, и пойти ей было некуда. Перебирая в уме адреса своих подруг и сослуживцев, она понимала, что всем им теперь не до нее, и уж коли о ней забыли, то лучше не засвечиваться и не напоминать о себе.

Она брела по улицам спасенного ею города на Васильевский остров, к дому, где мы жили до войны. Ноги сами привели ее туда.

Во время блокады мать жила в своем рабочем кабинете, а ее комната на Васильевском была за ней забронирована. Однажды матери донесли, что дом разбомбили. «Ну и бог с ним», — небрежно отмахнулась она.

И вот, идя куда глаза глядят, она добралась до этого дома, и вдруг — о чудо! — бомба, оказывается, угодила в соседний флигель, а ее дом стоял целым и невредимым.

Мать поднялась по лестнице и позвонила. Добрая половина жильцов квартиры благополучно пережила блокаду. Они узнали мать и обрадовались ей. Но вот незадача — в ее комнату управдом подселил Героя Советского Союза, который был оформлен в его жилконторе сантехником. Герой оказался дома и гостеприимно пригласил бывшую хозяйку к столу.

Моя любезная матушка на дух не выносила алкашей, но особо привередничать ей теперь не приходилось, и она скрепя сердце присела на краешек стула. Конечно, в былые времена ей ничего не стоило вышвырнуть с личной жилплощади любого героя, но теперь она и сама жила на птичьих правах, поэтому постаралась уладить конфликт полюбовно. Они удивительно быстро нашли общий язык, и Петька перешел жить в меньший отсек, а большую половину заняла мать.

Партийная карьера матери в одночасье потерпела полное крушение, но документы ее были в порядке, и она быстро столковалась с управдомом и затаилась в своей норе до лучших времен.

И тут мать внезапно вспомнила обо мне и приняла активные меры для моего розыска. Почему-то я убеждена, что, если бы ее карьера не потерпела полного краха, она не стала бы так яростно меня разыскивать. Их партийное сознание было отлично вышколено и четко служило их нуждам, оно вполне искренне умело и забывать, и помнить. В свое время она сделала попытку найти меня, навела справки и даже, как однажды проболталась, имела точные сведения о моем образе жизни (наверное, от Коли). Нет, она не забывала меня, совесть ее передо мной чиста, но она бы прекрасно обошлась в своей новой жизни и без меня. Кстати, точно таким образом она поступила в свое время и с моим отцом. Много лет спустя одна из ее драгоценных подруг проговорилась мне, что во время блокады отец несколько раз навещал мать. Он сидел тогда в Синявинских болотах, по пояс в воде, много пил, очень плохо себя чувствовал и был очень страшный и ревнивый. Он имел основания ревновать, потому что в то время у матери уже был роман с ее крупным партийным воротилой. Но этот факт она забыла настолько решительно, что, когда я однажды под горячую руку напомнила ей, возмущение ее не знало границ, и она так искренне кричала, будто ее опять оклеветали враги, что я совсем было поверила. Но один странный визит снова разбередил эту старую рану.

Ординарец отца пришел к нам через год после моего возвращения. Я плохо приживалась в новых для себя условиях, еще плохо соображала, поэтому мало что поняла и запомнила.

Ординарец доложил нам, что отец умер у него на руках. Шальная пуля угодила ему прямо в лоб. Отец не мучился. Но у меня создалось впечатление, что ординарец чего-то не договаривал. Он заученно твердил о храбрости отца, его мужестве и справедливости, но взгляд его ускользал от нас. В руках у него был длинный футляр для чертежей, его нервные пальцы бегали по трубе футляра. Он рассказал, что до войны хотел стать художником и учился в академии, но теперь рисует исключительно для себя и свои картины никому не показывает, потому что они страшные. В Синявинских болотах он по просьбе отца написал по фотокарточке наш портрет. И вот теперь он пришел, чтобы вручить его нам. Он нерешительно положил футляр на середину стола. Я нетерпеливо потянулась, чтобы немедленно вынуть и посмотреть, но взгляд матери остановил меня. Она сидела на стуле прямая и бледная, как на допросе.

— Это вы приходили в райком после его смерти? — безжизненным голосом спросила она.

Взгляд художника в смятении заметался по комнате, но мать властно пресекла замешательство.

— Вы передали мне письмо, — подсказала она.

— Я… — глухо согласился художник. Он хотел еще что-то добавить.

— А если бы письмо попало в чужие руки? — жестко оборвала мать. — Вы решили меня угробить?

— Кто? Я? — окончательно растерялся художник.

— Не знаю уж, кто из вас, — холодно отчеканила мать, — но это подлость!

Художник вскочил, краска залила его лицо и уши, он силился что-то сказать, но не мог… Потом вдруг затопал ногами, как припадочный, схватился руками за голову и опрометью бросился из комнаты.

Мать глядела ему вслед пустым, мертвым взглядом. Я же ничего не могла понять, я еще ничего не знала, но о многом уже догадывалась. Только что у меня на глазах мать проделала ошеломляющий партийный финт, когда из обвиняемой она в мгновение ока превратилась в обвинительницу, из жертвы — в палача, из преступницы — в праведницу. Этот дерзкий, хамский трюк которым они привыкли обезоруживать любого своего противника, бандитский метод взлома человеческих душ, — метод, который всю жизнь доводил меня до умоисступления; примитивный, грубый и преступный метод нагло отрицать очевидное, беззастенчиво лгать и передергивать, безнаказанно травить невинных людей, сводить их с ума; метод, перед которым пасовали умные и глупые, сильные и слабые. Пасовали, потому что против лома нет приема. Спасовал и бедный художник.

Я тогда еще не знала степени ее вины перед отцом, но краска стыда, внезапно окрасившая уши художника, была именно за мать — этот факт для меня очевиден. Мы долго сидели возле стола и молча глядели на футляр. Я видела, что мать взволнованна, и то, что она, по своему обыкновению, не беснуется, не кричит и не ругается, озадачивало меня. Я глядела на нее, но она меня не замечала, мысли ее витали где-то далеко. Наконец она нерешительно протянула руку к футляру, потом быстро взглянула на меня. «Можешь посмотреть», — отрывисто разрешила она, встала и пошла к дверям. Но на пороге остановилась в замешательстве, оглянулась, снова вернулась, решительно взяла футляр, открыла его, развернула пожелтевшую газету военных лет, вынула большой лист ватмана, разглядывать не стала, а лишь потрясла над столом, в поисках записки, что ли. На стол выпала фотография, мать мельком взглянула и занялась футляром, она постучала им об стол и даже заглянула внутрь, но там больше ничего не было, и она ушла из дома, заметно успокоенная.

Целый вечер я просидела, разглядывая этот подарок с того света, и впервые отец приблизился ко мне, и между нами возник странный контакт, который бывает только между родственниками — то есть людьми одной крови. В таких контактах есть особая близость, потому что в общение вступают свойства души, которые никаким иным путем, кроме наследного, не могли в твоей душе появиться. Мятежный дух отца приблизился ко мне, и я поняла, какие именно качества моего характера я получила от него в наследство, а не приобрела на моем тернистом жизненном пути. Это была спесь, гордячество, правдолюбие, непримиримость… и обреченность.

На фотокарточке мы были запечатлены все вместе на фоне грубо намалеванного черноморского пейзажа с театральной морской далью, в которой парила бутафорская чайка.

Мать плотно сидела на венском стуле с толстым гуттаперчевым пупсом на коленях и улыбалась объективу своим ослепительным партийным оскалом. Меня всегда озадачивали эти лучезарные дежурные улыбки. В самые опасные предвоенные годы, балансируя на острие ножа над пропастью, куда только что сверзлись их родные и близкие, они щедро расточали свои беспечные ослепительные улыбки. В постоянном страхе, смятении, на кратере действующего вулкана они были обязаны улыбаться.

Отец стоял чуть поодаль, особняком. Он был в полной военной форме, в кителе и галифе. Одной рукой он опирался о длинную деревянную колонку, другой держал фуражку. Его гладко выбритая, безупречно круглая голова будто чуть светилась на фоне искусственного неба. Это живое сияние вокруг бильярдной круглости словно намекало на его мученический конец. Он отрешенно глядел поверх объектива, но его надменное, мятежное и спесивое лицо поражало своей социальной уязвимостью и обреченностью.

Пальма в кадке, как взрыв, торчала между отцом и матерью. Господи, почему в России всегда любили пальмы?!

На картине, на манер Дейнеки, была изображена увесистая фашистская матрона, накачанная плотоядным жизнелюбием, агрессивным оптимизмом и хамской эротикой, беззастенчивая, разнузданная шлюха, вожделенная мечта тюремщиков и палачей, она была прекрасна в своем дьявольском цинизме, как звероподобный сфинкс, как злой гений… Сквозь этот зловещий лик кое-где проступали материнские черты, но в целом это была не она, не было в матушке такой первобытной силы и неуязвимости, а может быть, она не оборачивалась ко мне подобным лицом. Да и что мы знаем об интимной жизни своих родителей? В нас пихают пережеванные версии, и мы глотаем банальную кашу, потому что подлинные, натуральные продукты нам пока еще не по зубам. Поэтому мы всегда повторяем ошибки отцов.

Матери портрет приглянулся, она ничего не смыслила в живописи. Красота женщины на портрете льстила ее самолюбию, и она с удовольствием повесила бы портрет на стенку, если бы не ханжеская осторожность. Зачем лишний раз привлекать внимание соседей и подруг, зачем вспоминать старое…

Вместо меня на коленях у матери покоился розовый жирный поросенок, она брезгливым жестом отстраняла его от своего тела. Эта аллегорическая подмена показалась мне тогда особенно знаменательной и надолго, может быть навсегда, запала мне в душу.

Отца на портрете не было. Очевидно, это была его воля. И только взрыв пальмы в кадке намекал на его присутствие. Да еще в небе вместо чайки парил тяжелый бомбовоз, роняя из пуза фугасные конфетки.

Мать вернулась после двенадцати, слегка навеселе. Я стала расспрашивать ее об отце. Она заученным голосом отвечала мне, что отец был человек кристальной честности и благородства, его все очень любили и уважали. Она машинально наделяла отца всеми положенными добродетелями и то ли не умела сказать правды, то ли по привычке боялась проговориться. Единственное, что мне удалось извлечь конкретного, — на фотографии он только что вернулся с финской кампании, поэтому был такой невеселый. И я вдруг ясно вспомнила, что до войны отец редко бывал дома, а при его появлении все ходили на цыпочках, и мне строго запрещалось шуметь, отчего у меня осталось впечатление, что в дни своих побывок отец обычно спал. Я вспомнила фронтовой запах отцовской шинели, его колючее от щетины лицо…

Когда мы легли и потушили свет, мать внезапно сказала:

— Я знала, что он не вернется. Такие не возвращаются.

— А может быть, он пустил себе пулю в лоб? — неожиданно осенило меня.

Мать долго молчала.

— Нет, — будто через силу выдавила она. — Этого быть не могло.

Почему этого не могло быть, она не объяснила.

Итак, ценой невероятных усилий (патетически: «Ты не знаешь, чего мне это стоило!») матери удалось вызволить из фашистского плена свою бедную заблудшую овечку и водрузить ее у домашнего очага. Она искренне оплакивала свою беззащитную, угнанную фашистами «крошку, кровиночку» и с нетерпением ждала ее возвращения. Они умели мыслить только штампами, но в искренности переживаний, когда они их себе позволяли, сомневаться не приходилось. Она вполне искренне уже любила затюканную, несчастную «сиротинушку», которую она приголубит, накормит и обогреет. Она накопила, заготовила для меня крупу, сахар, сгущенку и даже шоколад; сшила платье из гимнастерки; шкафом отгородила в комнате лучший угол и разложила там на кровати мои довоенные игрушки. Она с нетерпением ждала из фашистского плена безответную жертву войны, покорную рабыню, дебилку-заморыша, а явилась вполне самостоятельная особа, независимая, брезгливая и холодная.

При всем моем желании мне не удалось скрыть от них, как меня удручает их убогая бездарная нищета. Меня и впрямь в Германии будто подменили: я не узнавала родной земли, люди ужасали меня и казались почти дикарями. Отлично помню, как я шарахалась и обмирала поначалу от материнских судорожных и бурных ласк. Она истерически душила меня в своих горячих объятиях, я же с отвращением принюхивалась к запаху пота, дурного одеколона и алкоголя. Я была им чужая, и они очень быстро это раскусили и стали мстить мне за мое пренебрежение к ним.

Скандалы с битьем посуды, швырянием предметов, злобной руганью и мордобоем внезапно переходили в истерические рыдания с надрывными причитаниями, жалобами и проклятиями в адрес фашистов, которые лишили ее и мужа, и ребенка.

Потом так же неожиданно могло последовать горячее примирение с жаркими поцелуями и объятиями, отвечать на которые я была не в силах, что служило поводом к обидам и принципиальным бойкотам, когда она в течение нескольких суток делала вид, что меня нет в комнате, что я для нее не существую.

Затем следовало выяснение отношений, разговор по душам, якобы спокойный и беспристрастный, который от любого неосторожного слова тут же перерастал в очередной скандал, в злобные проклятия и агрессивные выпады.

Однажды под горячую руку она вытряхнула мне в постель помойное ведро, другой раз выбросила за окно мои новые туфли и сожгла в камине мой дневник, который я, по рекомендации Гретхен, вела в Германии и о котором впоследствии очень сожалела.

Порой, когда я отказывалась мыть щелоком замечательный паркет, она без всякого предупреждения выплескивала мне под ноги ведро воды и, хлопнув дверью, уходила из дома. Словом, поводом для скандала могла служить любая мелочь.

А тут еще Петька с похотливыми дружками, которые то и дело прихватывали меня.

— Что ты ежишься-корежишься — пощупать не даешь, будешь ежиться-корежиться — нещупана пойдешь! — пели они мне вслед.

Да, как только я вернулась из Германии, меня тут же стали насиловать все кому не лень. В идеологическом плане на мне было клеймо плена, который я должна была проклинать, и в частности поносить мою хозяйку. Я отмалчивалась. Меня прозвали «фашистской подстилкой», и, наверное, поэтому многие сочли возможным ко мне приставать. Я говорю о собутыльниках Петьки…

В это время как раз обнаружилось, что мать тяжело больна. Все мы возлагали большие надежды на операцию и с нетерпением готовились к ней. Благодаря прежним связям матери удалось попасть к прекрасному хирургу. Операция прошла удачно, но, как и следовало ожидать, в наших отношениях мало что изменилось. Правда, матушка заметно присмирела, уже не громыхала посудой и не швырялась предметами, но исподтишка она настороженно следила за мной, и во взгляде этом не было снисхождения. Она явно вынашивала насчет меня какие-то новые стратегические планы. Нетрудно было заметить, что по-прежнему все во мне ее раздражает. Моя манера есть, спать, ходить, говорить, мой облик, вкусы и настроения — все это было ей глубоко враждебно.

Разумеется, она не смирилась с таким положением вещей и не приняла меня в новом качестве. Как верная дочь своей партии, она с энтузиазмом взялась за мое перевоспитание, и это было самое ужасное.

Она была отстранена от руководящей работы; вдохновлять, поднимать и прорабатывать ей было некого — и весь неукротимый пыл дурной энергии обрушился на мою голову. Со всей суровой принципиальностью и непреклонностью она приступила к программе моего перевоспитания.

Ей и в голову не приходило, что я уже неплохо воспитана, образована и даже прекрасно обучена профессии, — она этого не замечала, категорически отказывалась замечать. Немецкая система воспитания была ей глубоко враждебна, своей же она не имела никакой, как не имела никакой цели и положительной программы. До сих пор не знаю, какой именно ей хотелось меня видеть, какие цели она преследовала, когда постоянно дергала меня, изводила пустыми придирками, подзатыльниками, склоками, бойкотами, хамской иронией, провокациями и злобой.

— Что, тебя там есть по-человечески не учили? Клюет, как курица. Вилку в руке держать не умеет. Как едят — так и работают! Совсем мне девку испоганили. У всех дети как дети, а тут какая-то мумия замороженная, — причитала она за столом.

Пищу тут полагалось заглатывать жадно, второпях, — это называлось есть с аппетитом. Пожрал — и дело с концом, а то размусоливает…

После Гретиной муштры я так уже не умела. Я привыкла тщательно пережевывать пищу, не спешить и не жадничать, привыкла есть на аккуратно сервированном столе. Тут же и еда была порой даже вкуснее, но кусок застревал у меня в горле.

— Да ты никак нами брезгуешь? Ты у меня эти штучки брось…

Ее раздражала моя идиотская беспомощная улыбочка, которой я порой реагировала на ее вздорные претензии и злобные выходки. Я не хотела ее раздражать, эта самопроизвольная улыбочка порождалась шоком, ей же мерещилась злая ирония, потаенная издевка и коварство. Она вообще постоянно подозревала меня в лицемерии, ханжестве, лживости и неискренности.

Всю жизнь исповедуя только лживую идеологию, они от других почему-то требовали исключительной чистосердечности, простодушия, открытости. Сознательно сея вокруг себя только зло, принципиально уничтожая любые проблески красоты, чистоты и разума, они почему-то вполне искренне претендовали, мало сказать — требовали к себе какой-то исключительно горячей, нежной и преданной любви, а если не получали желаемого, то приходили в бешенство и беспощадно уничтожали своих противников. Так было в сфере их общественной деятельности, то же самое происходило и в кругу семьи. Я искренне старалась ей угодить, помочь в быту, я была хорошо вышколена и многое умела делать по хозяйству: шить, стирать, готовить, убирать; но все я делала, по ее словам, не по-человечески. Ее раздражал этот чужой почерк, чужеродный дух. Моя щепетильность, аккуратность, молчаливость и скрытность были глубоко враждебны ее необузданной, взбалмошной и безалаберной натуре. На все мои старания угодить ей она только презрительно морщилась и пренебрежительно пожимала плечами. Помню, как я впервые произвела в нашей захламленной, запущенной комнате генеральную уборку, как поразил и уязвил мать этот чужой порядок. Нет, она не была неряхой, она постоянно кичилась своей чистоплотностью, но она не представляла себе, что свалено в углах за комодом и под кроватью, никогда не вытирала двери, не чистила мебель, не обметала стены и очень редко мыла окна.

Но все это мелочи по сравнению с ее почти маниакальной страстью к авралам и генеральным уборкам, которые сводились в основном к перестановке мебели и перемещению всех предметов в каком-то никому не ведомом порядке.

Каждую весну было принято сушить и вытрясать на заднем дворе все вещи, вплоть до матрацев. После таких авралов, перевернув в доме все вверх дном, мать несколько дней валялась в полном изнеможении, я же пребывала в тихом идиотизме, потому что совершенно не ориентировалась в новом порядке и не могла отыскать ни одной нужной вещи.

В отношении методов воспитания после операции появилось нечто новенькое: мать теперь не кричала, а шипела, не дралась, а щипалась. Внезапно пышным цветом расцвело ханжество и лицемерие. Раньше, во время болезни, она не обращала на соседей особого внимания, могла скандалить даже в их присутствии. Теперь же мнение подруг и соседей приобрело решающее значение.

— Что люди скажут?! Что ты ходишь как в воду опущенная? — шипела она мне вдогонку. — Люди могут подумать, что тебя морят голодом… У людей все в порядке, а мы…

В это же время она категорически запретила мне упоминать в разговорах Германию и вообще посоветовала забыть, что я там была. Я и рада была бы забыть, но она мне постоянно напоминала: твои любимые фрицы… твоя любимая старуха… тебе тут не Германия. Но это наедине. А на людях: вот, доченьку снова обрела, вернулась от тетки из эвакуации. Ее собеседники прекрасно знали, откуда я вернулась.

— Знают — так забудут. Нечего лишний раз напоминать! Слово — серебро, молчание — золото.

Она ни разу не поинтересовалась, как мне жилось в этой Германии, что там со мной происходило, — ее это ни капли не волновало.

После смерти Сталина партийки-блокадницы начали понемногу оживать: вылезали из щелей и нор, куда загнал их грозный отец, потрясали лапками и хороводились. Обрести прежнее могущество они, конечно, не могли — их время истекло, — но вспоминать былое величие им уже не возбранялось.

К моему удивлению, мать тогда же начала корчить из себя барыню-аристократку. Это было бы смешно, если бы не было так печально. Взбаламутив всю страну, физически истребив все классы, вплоть до крестьянства, они сами решили стать барами. Скрывая все на свете — свое происхождение и прошлое, мою Германию и даже собственную зарплату, — она почему-то не считала нужным скрывать свои частнособственнические инстинкты (может быть, ей никто не сказал, что это надо скрывать) и беззастенчиво хвасталась даже на коммунальной кухне своей прошлой шикарной жизнью: хвасталась поездками, курортами, пайками, коврами и хрусталем, которыми когда-то владела.

В нашей нищей коммуналке в те годы еще никому не пришло в голову гордиться своим богатством. Торгаши тщательно скрывали его, остальной голытьбе хвастаться было нечем, и только наши партийки корчили из себя барынь. Это были первые симптомы нарождающегося класса — жлобья. Не торгаши, а партийцы породили этот гнусный класс. Но они не сознавали этого, они ни в чем не отдавали себе отчета, они уже привыкли гордиться даже собственными пороками.

Я получила воспитание в буржуазной Германии, там меня научили ценить и беречь собственность и в то же время не думать о ней никогда. «Вещи нас переживут. Никогда не надо думать о вещах и предметах. Беречь — надо, но думать — нет», — говорила мне Гретхен.

Здесь все жили собственностью и говорили только о ней: мой, моя, мое — буквально не сходило с их языка. Моя жилплощадь, моя кастрюля, мои чашки, плошки… Кто взял мои спички… мою зеленую тряпку, мою бутылку… и так целый день напролет. Эти нищие люди все время с пеной у рта обсуждали свои покупки, свои способы стирки белья и рецепты приготовления пищи — и у каждого все было самое лучшее.

Тут-то, если вдуматься, и зарыта собака. Но копни — и наружу опять полезет абсурд нашей жизни.

Наш Петька деградировал прямо на глазах. Из бравого героя он стремительно перерождался в жалкого ханурика. Скорость, с которой он опускался на дно, была просто невероятной. Может быть, на фронтах войны он израсходовал весь запас своих добродетелей, а может быть, эти добродетели были такого рода, что проявлялись только в экстремальных ситуациях. Он был способен закрыть своим телом амбразуру дзота, но в мирных буднях не мог защитить даже обиженного ребенка.

Он вернулся с войны героем-победителем, но никто не воздал ему должную меру почестей, никому не было до него дела, и он обозлился на мир и мстил ему за несправедливость. С сильными мира сего он сражаться не мог, поэтому выбирал жертву послабее.

Он был нечист на руку и то и дело попадался с поличным, но каждый раз, когда его прихватывали, всесильные покровители спасали его от законного возмездия. В нашей жилконторе он уже не раз попадался на всякого рода мошенничествах и вымогательствах, но все ему сходило с рук.

Нагло и беззастенчиво он украл у меня сначала мою лисью шапку, потом столовый серебряный прибор, а в довершение — единственное мое состояние, пишущую машинку, которую я привезла из Германии. На мой робкий протест он нагло заявил, что я могу жаловаться куда угодно, при моем сомнительном прошлом я все равно ничего не добьюсь, а ему друзья всегда помогут.

Я наблюдала за Петькой много лет подряд и на истории его падения могла проследить разлагающее воздействие связи с всесильными органами, которые не гнушаются услугами всякого отребья, а в знак благодарности покрывают их подлые делишки и тем самым окончательно разлагают этот сброд.

Но самое знаменательное, что в очередной раз наш Петька сел в борьбе за справедливость. Какие же низкие условия игры предложены человеку в нашем мире, что они не устраивают даже такого подонка, как наш герой?

У матери на работе стали распределять садовые участки, ей удалось получить шесть соток болотистой земли по Финляндской железной дороге. Вокруг пустовали хорошие земли, но под эти общественные сады почему-то всегда выделялись топкие болота. Однако народ так соскучился по нормальному, естественному делу, что даже эти плохие участки было очень трудно получить.

Наш Петька был родом из деревни и всю жизнь подспудно тосковал по земле, природе и сельскому хозяйству. И тут вдруг ему крупно прифартило.

На клочках выделенной земли положено было сажать определенное количество деревьев, кустов, грядок, разрешалось построить летнюю временную хибарку, в которой почему-то нельзя было ставить печку. Однако новые земледельцы постепенно нарушали эти предписания: кое-кто заводил кроликов и строил им сараюшку, другой пристраивал к хибарке маленькую верандочку, третий складывал печку — все это строго запрещалось. Кем? Почему? Неизвестно. Но люди, дорвавшись до разумной, полезной для себя деятельности, постоянно забывали про запреты. Все свободные выходные дни они, как муравьи, тащили на свои убогие участки всякие доски, толь и прочие стройматериалы — в поте лица трудились, надстраивали и улучшали свои жилища.

Петьку будто подменили. Не пил, наверное, целый год. В нашей жилконторе на обширных проходных дворах валялось множество никому не нужных досок, дверей и прочей дряни. Петька все это заботливо складывал в какую-то сараюху, а затем брал машину и увозил на свой участок. Он умел плотничать, и скоро его усадьба стала расти и хорошеть. Петька, не жалея труда, украсил свой домик красивыми ажурными наличниками, построил высокое крыльцо-веранду, развел голубых кроликов, посадил клубнику. Наверное, впервые он стал походить на человека, подобрел, повеселел и даже поумнел. В его жизни появились цель и смысл.

Но однажды весной приехал бульдозер и стал крушить его частное владение. Петька, видите ли, нарушил какие-то параграфы, построил слишком замысловатое крыльцо, поставил печурку и сараюшку для кроликов.

Кому, какой сытой сволочи с дармовыми дачами и машинами вздумалось отдать такой приказ, кому помешала эта убогая мечта алкаша, воплощенная в старых досках на болотной кочке, этот жалкий карточный домик, детская забава, за которую с такой страстью, как за соломинку, он ухватился?!

И Петька не вынес позора и надругательства над своей мечтой. Бульдозериста он побил, а бульдозер утопил в реке.

Очевидцы рассказывали потом, как наш герой-разведчик прыгнул с крыши своего дома на кабину свирепо рычащего и крушащего все вокруг бульдозера, как вылетел из кабины и плюхнулся об землю незадачливый шофер, а сам бульдозер, захваченный нашим героем, помчался прямиком к реке и, собрав достаточное количество ликующих зрителей, сиганул с высокого бережка прямо в воду. Бульдозерист рассердился и пошел докладывать по инстанциям о гибели бульдозера, а зрители подобрали бесчувственное тело героя и спрятали. Несколько дней весь поселок поил своего заступника и скрывал его от милиции. Потом он, разумеется, получил большой срок и сгинул в лагерях, завещав матери отвоеванные владения. Вот тебе и собственность посовдеповски.

В семнадцать лет я пошла работать в нашу жилконтору машинисткой. Я плохо знала правила русской грамматики и на машинке с русским шрифтом поначалу могла печатать только двумя пальцами, но и этого было вполне достаточно. Работать здесь после Гретиной муштры для меня не составляло труда. Тем более что по штату нам были положены две машинистки, и скоро ко мне присоединили девушку Катю. Работы едва хватало на меня одну, но это никого не волновало. Если по штату положено десять, то и десять оформят, — не сокращать же штаты!

Бойкая девица Катя скверно печатала на машинке, зато прекрасно ориентировалась в нашей реальности. Она учила меня жизни. Опасаясь, как бы нам не навалили лишней работы, она зорко следила, чтобы я не печатала слишком быстро. Заметив, что безделье меня удручает, она посоветовала мне поступить учиться и на службе выполнять домашние задания.

Я последовала ее совету и поступила сразу в седьмой класс вечерней школы. На работе хватало времени для занятий, и, к своему удивлению, я очень быстро освоилась со школьной программой. До войны я окончила всего два класса средней школы, но пропущенные годы почему-то совсем не ощущались. Как видно, обучение тут было такое же формальное, как работа. Я отлично окончила седьмой класс и в дальнейшем, незаметно для себя, среднюю школу.

Мать моя продолжала лютовать. Это постепенно измотало меня, и я начала сдаваться. Когда Петька пропил мою немецкую машинку, я не только не возмущалась, но даже не сделала попытки вернуть ее, а это было возможно, потому что Петька всучил машинку одной знакомой бухгалтерше почти даром. Эта женщина предлагала мне выкупить машинку, но я уже пребывала в какой-то тупой апатии и так и не удосужилась это сделать.

В то время напарница Катя стала брать меня в свою компанию. Но здесь и отдых был страшнее, чем безделье.

Конечно, очень хотелось бы вычеркнуть эту мерзость из моей жизни. Юность, как видно, вообще самая уязвимая, болезненная и позорная пора в биографии наших женщин. Тяжело оглядываться на этот содом. Того и гляди, превратишься в соляной столб.

Однажды вечером, когда мать была на дежурстве, Петька полез ко мне в постель, за что получил по башке вазочкой. Вазочка разбилась, и тут как раз пришла с работы мать. Увидев разбитую вазочку, она надавала мне пощечин. Потом, обнаружив полное помойное ведро, немедленно потребовала его вынести.

Я накинула на плечи чужое пальто, сунула ноги в мамашины боты на высоких каблуках и закандыбала на помойку.

Помойка размещалась на заднем дворе; там было темно, а главное, очень скользко. В чужих громадных ботах, каблуки которых то и дело подворачивались, я с большим трудом добралась до помоечного отсека, вытрясла в бак ведро и вдруг остолбенела. В тени, совсем рядом со мной, стоял какой-то тип с детородным членом наизготове. Я шарахнулась от него и тут же грохнулась на мостовую навзничь, а тип в мгновение ока оказался поверх меня. Как в кошмарном бреду, мы молча возились на скользком и грязном асфальте. Я была совершенно беспомощна, потому что не могла вскочить на ноги и убежать: было слишком скользко. Кроме того, совсем рядом был ярко освещенный двор, где ходили люди; я боялась, как бы кто-нибудь не заглянул сюда и не поймал нас, — потом пойди оправдайся. Но главное, под балахоном чужого пальто я была почти совсем голая. Этот факт показался мне решающим и полностью меня парализовал. От ужаса у меня перехватило дыхание, казалось, все кончено… Если бы этот маньяк был понастойчивей, ему удалось бы меня изнасиловать. Но он, как видно, очень спешил и трусил, поэтому сделал свое грязное дело мимо цели и убежал, не попрощавшись.

Я же выползла из этого отсека на четвереньках и долго стояла в темноте, прислонившись к холодной стене. Ноги не держали меня. Однако домой я вернулась как ни в чем не бывало. Пожаловалась, что упала во дворе, и никто ничего не заметил.

Я думаю, что одного такого случая было бы достаточно, чтобы крепко травмировать какую-нибудь нежную героиню из наших мудацких романов. На самом деле — ничего подобного. Я была молода, хотела жить и тут же выкидывала из сознания все эти сомнительные истории. Защитные свойства организма были еще сильны и надежно страховали меня от душевных срывов. Ну попала под ливень, вымокла насквозь — глупо переживать по такому поводу. Надо забыть и жить дальше. И я забывала. Я надеялась на будущее и твердо верила, что изнасиловать меня нельзя, а в будущем мне обязательно повезет. Я мечтала об этом светлом будущем. Впереди была жизнь. Смерть я оставила в прошлом, там ее было предостаточно, и я старалась никогда не оглядываться… Зато теперь, когда все позади, юность, молодость и зрелость слились в единый ряд сплошных унижений, оскорблений и насилий. Теперь все кончено.

Недавно я перечитывала Тургенева и рыдала. Рыдала от животной зависти к его героиням, с которыми не случалось и не могло случиться ничего подобного и которые не стали бы переживать ни одного подобного инцидента. Ушли бы в монастырь, утопились, но не стали бы выживать в подобном дерьме. А главное, что сразило меня наповал, — это достоверная убедительность тургеневской жизни, которая гарантировала безопасность хотя бы представителям привилегированных классов. Ну, положим, я выросла на дне, но потом я имела возможность ознакомиться с другими социальными прослойками. Везде я обнаруживала одно и то же: душевную неустроенность, подавленность — и все это результат того же насилия, бесправия и обреченности.

В свободное время я ходила по улицам, с надеждой заглядывая в лица прохожих. Неужели никто из них не обратит на меня внимания, неужели я хуже всех? И обращали, но всегда с одной целью и с определенными намерениями. Моя судьба, душа, ум и громадные запасы неистраченной любви никого не интересовали — в этих добродетелях никто не нуждался.

Иногда меня приглашали в компании, но там царили все те же пьянство и разврат. Я там была лишняя, и меня спешили спровадить.

Одного они добились: им почти удалось убедить меня, что моя невинность стоит между мной и жизнью, что потеря ее — это единственный способ приспособиться к жизни. Сначала надо стать как все, потом привыкнешь, войдешь во вкус, приспособишься — и все образуется. Они внушили мне эту блядскую идею, но оказалось, что ее не так-то просто осуществить на практике.

Такого случая долго не представлялось. Не отдаваться же кому попало на помойке. На более серьезное отношение ко мне никто не претендовал.

В нашем доме была одна загульная компания. Моя напарница Катя иногда брала меня с собой. Они там развлекались лотереей, то есть выигрывали друг друга по билетикам: кто кому достался, тот с тем и спит.

Мне не очень улыбался такой способ спаривания, но делать было нечего, и я согласилась. Однако они быстро расчухали, в чем дело, и выгнали меня с моей невинностью.

Между тем я окончила семилетку в вечерней школе и так переутомилась, что даже стала падать в обморок. Моя начальница заметила мое состояние и, прекрасно зная условия в моей семье, решила отправить меня на лето в комсомольско-молодежный трудовой лагерь.

В лагере на Карельском перешейке было неплохо. По нескольку часов в день мы работали в поле на прополке овощей, потом отдыхали и развлекались. Купались в озере, ходили в лес, занимались спортом. Но все приехали сюда группами от разных учебных заведений, держались компаниями и меня к себе не подпускали. Почти каждый вечер они выпивали, по ночам исчезали и появлялись только поутру, а днем валились с ног от усталости. Я не знаю, может быть, они там просто гуляли — меня не посвящали в тайные похождения. Но атмосфера в лагере была сексуально озабоченная. Мне было одиноко. От нечего делать я записалась в спортивную секцию, стала заниматься художественной гимнастикой и акробатикой. Секцию вел вежливый молодой человек приятной наружности, с вкрадчивыми, ласковыми манерами. Похоже, многие девчонки были влюблены в него, но он ко всем относился ровно, внимательно и любезно. Когда он помогал нам на снаряде и страховал нас, прикосновения его были как-то особо чувствительны. Не знаю, как другие, но я постоянно вздрагивала, ощущая на своем теле его холодные, чувственные пальцы.

Постепенно он стал оказывать мне тайные знаки внимания: дружески обнимал за плечи, украдкой гладил по голове. Мне льстило его внимание.

Однажды так же тайно он пригласил меня на прогулку. Мы встретились с ним в лесу и направились к озеру. Он хвалил мои успехи в акробатике, предлагал определить меня в хорошую спортшколу.

На берегу озера было пустынно. Там находился участок пляжа, изолированный со всех сторон кустами и деревьями. Вдоль берега проходило полотно железной дороги.

Дело было к вечеру. Мы выкупались, полежали на еще теплом песке, и он предложил мне позаниматься со мной индивидуально, стал показывать всякие упражнения. Мы разгорячились. Над нами постоянно громыхали тяжелые составы. Он между прочим сказал, что знает один метод обучения, очень действенный, которым пользуются многие из его друзей и который дает потрясающие результаты. Будто человек особо чувствует свое тело, когда у него завязаны руки, — якобы тогда он невольно делается особенно гибким. Я захотела попробовать.

Он спокойно связал мне руки ремнем и предложил перешагнуть через него. Я проделала этот трюк и тут же оказалась лежащей на песке, связанной по рукам и ногам. Некоторое время он мне еще что-то втолковывал из области акробатики. А потом, когда наверху по насыпи загрохотал очередной товарный состав, он приступил к делу, то есть сдернул с меня трусы и ловко пристроился рядом. Я, разумеется, кричала, но крики мои потонули в грохоте вагонов у меня над головой. Он действовал быстро, и я не успела ничего сообразить, как он овладел мною. Сделав свое грязное дело, он хлопнул меня по голой ноге. «Ловко я тебя стреножил», — засмеялся он. Затем развязал ремень, оделся и даже немного утешил меня. Обещал жениться, как только мы вернемся в город.

Некоторое время я шарахалась от него, как от проказы, но он и не думал меня преследовать. Постепенно я успокоилась и даже стала обижаться за столь небрежное отношение.

Однажды он тайком обнял меня, наговорил ласковых слов и предложил встретиться вечерком, чтобы серьезно поговорить о наших делах. Я согласилась, хоть он не внушал мне ничего, кроме омерзения. Дура, я втайне рассчитывала отыграться и отомстить. Я не знала, как буду мстить, но твердо решила проучить его.

Конечно, я наотрез отказалась идти на пляж, но он не настаивал. Он говорил, что любит меня и только это заставило его пойти на столь грубый шаг. Но я не верила ему. Мы шли вдоль озера; берега были заболочены, и в омутах белели прекрасные лилии, которые я обожала с детства. Он предложил нарвать мне этих лилий и полез в болото, а я, как дура, полезла за ним. Некоторое время мы рвали эти чудесные цветы. Потом он вдруг изловчился и повалил меня на мягкий травяной наст, который тут же осел подо мной, и я вся оказалась в воде. На поверхности торчала только моя голова, и он, не спеша, осторожно пристроился сверху и ласково сообщил, что, стоит мне пошевелиться, он утопит меня.

На этот раз он не спешил и развлекался со мной довольно долго. Мое безвыходное положение было источником его наслаждения. Он со мной играл, как с мышкой, пока полностью не натешился и не промерз в этой болотной воде. Тогда он заявил мне, что больше ему от меня ничего не надо. А если я вздумаю болтать, мне все равно никто не поверит и будут только надо мной смеяться.

С тех пор он полностью оставил меня в покое и уже больше не замечал, выбрав себе другую жертву, такую же хрупкую, бледную девчонку, наивную и беспомощную. В конце смены она часто плакала. Но никто ничего не замечал, а мне было стыдно признаться и прийти к ней на помощь. Любопытно было бы узнать, сколько таких дур он обработал за один сезон и каким способом. В моем случае он был даже по-своему остроумен.

Я долго страдала от обиды, унижения и позора. Мне казалось, что только со мной могла произойти такая дурацкая история, но потом в одной сомнительной компании наши бойкие девицы разговорились и стали вспоминать, как они лишились невинности. Оказалось, что со всеми произошло нечто подобное, а некоторые были даже изнасилованы коллективно.

Тогда у меня отлегло от сердца, я поняла, что не одна я на земле такая непутевая и невезучая. Я с облегчением выслушала их истории, но свою рассказывать не стала. Все-таки я была убеждена, что им-то, может быть, такая судьба выпала по заслугам, вон какие они разбитные и бывалые, ну а мне лично крупно не повезло, потому как я достойна более светлой участи и нежной любви.

И только через много лет, когда мне было уже за тридцать, я со всей очевидностью поняла, что все, что со мной тогда случилось, было в порядке вещей, иначе быть не могло, не бывало. В этой стране всеобщего дармового блядства (бери — не хочу!) баб почему-то всегда намного больше, чем мужиков. Даже кампания в «литературке» была: «Берегите мужчин!» И точно, они здесь действительно мрут от непосильных нагрузок и бесправия, мрут или сидят по тюрьмам. Только бабы, как извечно рабский скот, могут тянуть эту лямку. Поэтому таким грязным делом, как лишение невинности, могут заниматься только всякие маньяки и извращенцы.

Но это было еще не падение.

И хотя долгие годы, как в ночном кошмаре, я падала в бездонный колодец, где из мрака холодно и дико следили за мной жуткие рожи, никто никогда не только не помог мне, но даже не посочувствовал. Много раз я брякалась о дно колодца, но благодаря молодости не разбивалась в лепешку, а, как мячик, подпрыгивала вверх, чтобы тут же опять падать. За эти годы мысль о самоубийстве никогда не покидала меня, и спасало от нее только изумление перед моей чудовищной судьбой и желание постичь: что же все это значит, что с нами со всеми происходит? Да еще, грешным делом, как это ни смешно, я мечтала отыграться и отомстить. Конечно же, это были романтические бредни юности, но до сих пор мне делается дурно от одной мысли, что никто в мире никогда не узнает весь ужас нашей повседневной реальности. Эта мысль сводит меня с ума, я хватаюсь за перо и бессонными ночами пытаюсь зафиксировать на бумаге хоть малую толику нашего общего безнадежного падения.

Мое же падение началось с момента, когда меня стали тягать в КГБ.

Я думаю, что именно они научили нашу бюрократическую машину не оставлять компрометирующих документов. Все самые подлые и скользкие вопросы решаются исключительно телефонограммами: «К нам поступил сигнал…» — такого-то попридержать, исключить, уволить… Эта терминология сама себя изобличает. Слово «сигнал» произносится многозначительным, внушительным, подобострастным тоном, порой даже таинственным шепотом, будто сигнал этот был свыше, от каких-то потусторонних сил. Требовать разъяснений, надлежащую бумагу, повестку, приказ в таких случаях глупо и наивно. Вам даже не скажут, откуда поступил сигнал, каким путем — по почте или телефону, — будто приняли его и впрямь телепатическим способом, будто это знамение какое-то. В чем причина сигнала — промежуточная инстанция и сама подчас не знает, но после получения его ваши дела вдруг сильно пошатнутся: вы не получите долгожданной квартиры, путевки, командировки. И если даже вас оклеветали или с кем-то перепутали, оправдаться вы не в силах, потому что даже ваше начальство не знает, перед кем вам надо оправдываться и в чем, собственно, вы провинились. Вам остается только тихо сходить с ума.

Итак, если вам предлагается — пусть совсем в необязательной форме — явиться куда-либо для беседы, вы обязательно пойдете. Вы вполне могли бы игнорировать подобное неофициальное приглашение, но тогда вас замучат сомнения, подозрения, мнительность. Вы пойдете, чтобы прояснить для себя ситуацию, узнать, зачем вас вызывают, понять, чего от вас хотят. Но вы никогда ничего не поймете и не узнаете. Вам зададут массу необязательных вопросов, поговорят о погоде, о политике, о литературе, о семье, о ваших знакомых… И вы уйдете еще в большем недоумении и смятении, чем до начала визита. Потом вы не будете спать ночей, тщательно анализировать каждое слово в поисках цели и смысла этого вызова и опять же будете сходить с ума.

Постепенно я начала привыкать к этим таинственным вызовам. Конечно, вряд ли человек может привыкнуть к допросам: даже если невинного человека допрашивают, ему невольно приходится оправдываться, а человек, который оправдывается, невольно чувствует себя виновным, потому что он уже не просто человек — он обвиняемый и подследственный. А если обвиняемому к тому же не предъявлено никаких обвинений и его долго изводят бесконечными, бессмысленными вопросами, он в смятении может признаться в чем угодно, подписать любую провокационную бумагу, только чтобы избавиться от неопределенности и понять наконец свое истинное положение в этом мире.

Времена культа с его ночной жизнью почти миновали, но они все еще предпочитали работать поздним вечером, ближе к ночи. Конечно, это можно объяснить занятостью подследственных в дневное время, но нет, такая щепетильность исключена: если им понадобился человек, они не постесняются достать его и выхватить откуда угодно. Я думаю, что они так любят ночное время потому, что ночью человек более уязвим и беспомощен перед лицом черных сил.

Пару раз меня подвозили домой на служебной машине, но в основном я шла пешком. И вот эти прогулки по ночному, пустынному городу были, пожалуй, хуже всего. Если на допросе я еще как-то держалась, отвечала, порой даже огрызалась и сопротивлялась, негодовала и требовала, то после допроса бывала выжата как лимон.

До сих пор не могу определить природу этой пустоты, этого тупого холодного отчаяния, которое я несла в себе после каждого допроса. Именно тогда я возненавидела этот мертворожденный город, этот музей-застенок, эту дьявольскую колыбель безумной ненависти Евгения из «Медного всадника». Я брела под моросящим дождем по пустынным набережным, мостам, и каждый раз мне казалось, что я не дойду, казалось, сама смерть бредет по пятам и тянет в мертвую невскую воду. Я была совершенно убитой, ни одной живой клетки во мне не оставалось. И если на пути возникала машина, я не ускоряла шага, даже перед лицом смерти я не могла бы его ускорить…

Я брела через Литейный мост и думала о тех несчастных, которые так же глухой ночью брели с допросов — если, конечно, их отпускали. Но и те, кому удавалось вырваться из зловещих стен, вряд ли чувствовали особый подъем и радость освобождения; скорее всего, они уже ничего не могли чувствовать. Точно так же, как я, они тащились гнилой ночью через весь этот мертвый город и ненавидели его лютой ненавистью раба, заживо погребенного в каменном мешке.

Я брела по набережной, а слева во мгле маячил зловещий призрак дьявольского крейсера.

— Чтоб тебя… чтоб тебя… чтоб! — как заклинание твердила я, преимущественно матом.

И на этом отрезке пути мертвая пустота внутри меня внезапно заполнялась дикой, звериной яростью. Мне хотелось, чтобы на меня напал маньяк или преступник, чтобы было кому вцепиться в глотку, рвать зубами, кусать и рычать в кровавом поединке, пока тебя не укокошат. Только такой смертный бой мог принести облегчение, освободить мой организм и очистить его от скверны гиблого опыта.

Зачем же они меня тягали и что их интересовало? В основном, разумеется, Германия: как я там жила, чем занималась, с кем общалась. Любую мелочь, деталь, подробность моей жизни у Греты: быт, мысли, нравы, церковь, огород, поросенок, операция — все им надо было знать досконально, подробно, обстоятельно. Прекрасно зная, что я не могла их видеть, много расспрашивали о сыновьях Гретхен, особенно о младшем, отчего у меня невольно закралось подозрение: уж не скрывают ли они его в каких-нибудь своих тайных закромах? Но выяснить это я, конечно, не могла. Задавать вопросы и проявлять инициативу там было не положено, такое право они оставляли только за собой.

Моя нынешняя жизнь их не особенно интересовала, они и сами ее неплохо знали и не раз поражали меня своей осведомленностью о самых потаенных и мелких событиях моей биографии. Знали они и о сексуальном маньяке из КМЛ, даже однажды пообещали его как следует наказать, но потом к этому вопросу больше не возвращались, из чего я сделала вывод о причастности моего совратителя к их организации. Подобный вывод напрашивался сам собой, уже по самому лихому почерку его преступления.

О матери почему-то отзывались с почтением, — как видно, в свое время она им хорошо послужила.

Короче говоря, их в основном интересовала Германия, и мне кажется, что у них были кое-какие виды насчет меня. Так, например, именно они натолкнули меня на мысль возобновить связь с моей Гретой и написать ей письмо. Сама бы я до этого никогда не додумалась. Мне казалось это настолько нереальным, будто я жила на другой планете. Но они не только натолкнули, они прямо-таки навязали мне эту мысль, почти приказали написать в Германию вежливое письмо, что я и сделала. И очень благодарна им за это. Этой возобновленной связью я питаюсь до сих пор, она вернула меня к жизни и надеждам.

Все было точно как в том анекдоте про еврея, которого вызвали в КГБ, доказали, что у него есть брат в Израиле, вручили бумагу, ручку и заставили написать письмо. «Милый Абрам, — начал еврей, — наконец-то я нашел время и место написать тебе…»

Словом, мне думается, что вначале они хотели меня где-то употребить и куда-то приспособить, но в дальнейшем я не оправдала их надежд, что-то в моем образе разочаровало их или отпугнуло.

Однажды им удалось не на шутку озадачить меня. Собеседование на этот раз проходило в гостинице «Европейская». Были там особые номера, специально для этого предназначенные. Помню, что в холле я уловила немецкую речь, и мне подумалось, не хотят ли меня приспособить для работы с этими немцами. Пожалуй, я пошла бы на такую работу. Но дальнейшая беседа с одним холеным вальяжным бугаем начисто лишила меня этой надежды. Все было как всегда: изматывающие, дурацкие вопросы, очередная пробежка-проверка по всем клавишам моей биографии. Хорошо еще, что в этой чертовой гостинице давали коньяк, можно было хоть как-то подкрепить свои силы. На закуску был лимон и хорошие конфеты, которые, к сожалению, в этой обстановке не лезли в глотку, а ведь я очень люблю такие конфеты. От коньяка меня разморило и клонило в сон, поэтому отвечала я крайне вяло и невнятно, так что моему следователю скоро надоело со мной возиться и он собрался меня выпроваживать. Я была уже одета и стояла в дверях, как вдруг он пригласил меня в комнату и предложил пятнадцать рублей. Я очень удивилась и отказалась. Он настаивал и даже сказал, что это будет мне компенсацией за беспокойство.

— Господи! — досадливо проворчал он. — Купите своей маме или себе букет цветов. Пусть это будет вам подарком к Женскому дню. — И он сделал попытку засунуть деньги в мою сумочку.

— От вас? — переспросила я обалдело.

Я так растерялась, что, наверное, впервые сбросила с лица ту защитную маску, которую привыкла носить в их присутствии. Я всегда общалась с ними в образе этакой блаженной идиоточки, безответной канцелярской мышки с поджатыми лапками. Именно для них я выработала себе такую маску и прикрывалась ею всю жизнь. По-моему, она самая выгодная в этой стране. Постепенно маска приросла к лицу, но, когда у меня вырвалось предательское «От вас?», я почти фыркнула ему в физиономию и, кажется, невольно выдала свое истинное лицо, хотя сама не представляю, какое оно у меня на самом деле. Маску представляю, а лицо — нет.

Он будто ничего не заметил и еще настойчивее продолжал всовывать мне деньги…

И когда я в очередной раз вынула их из кармана и бросила на стол, то вдруг с удивлением обнаружила, что там вовсе не пятнадцать, а только тринадцать рублей. Я обратила внимание на этот факт, и он без малейшего смущения объяснил, что два рубля он потратил на закуску к коньяку. Меня очень удивила подобная разнарядка: значит, коньяк государственный, а закусь вынь из собственного кармана? Вопрос мой задел его своей прямолинейностью, и он грозно нахмурился. Задавать вопросы здесь не положено, поэтому он не удостоил меня ответом, а лишь жестом предложил покинуть помещение, что я с удовольствием исполнила. Но он пошел следом, зачем-то проводил до самого турникета и там, ловко засунув деньги мне в карман, втолкнул в турникет и крутанул его так, что я невольно вылетела наружу. Стоило оказаться на улице, как меня буквально начало шатать от нервного истощения и бессилия. Опять меня невзначай одурачили и ненароком изнасиловали, но это уже не имело значения.

На другой день начались кошмары. Деньги не давали мне покоя, они буквально жгли руки. Мне казалось — это начало конца, моя первая крупная оплошность, после которой неизбежно последует полное закабаление. Впервые у меня в руках было вещественное доказательство их заинтересованности во мне. Что им надо? Что они потребуют от меня за эти жалкие тринадцать рублей? Ведь они государственные, значит, за них надо будет отчитываться. Может быть, теперь они меня схватят и отправят в какую-нибудь заварушку? А может быть, от моего лица хотят учинить какую-нибудь пакость моей Гретхен? Последнее предположение просто убивало меня. Я вспомнила их двусмысленные, подловатые улыбочки, когда я хвалила мою старуху, — этакое снисходительное пренебрежение: мол, выжившая из ума идиотка, тебя же саму погубит твой идеализм.

Мне не с кем было посоветоваться. Но деньги не давали мне покоя. Тысячи вариантов избавления от них провертелись в моем сознании. Например, запечатать в конверт и послать в Большой дом на имя этого человека… или отнести в первый отдел и потребовать вернуть деньги по назначению… или всучить швейцару в гостинице, чтобы он передал… Варианты — один глупее другого.

Но однажды ночью меня вдруг осенило. Эти жалкие тринадцать рублей были всего лишь тестом в их программе изучения меня. Просто в моем деле открытым оставался вопрос: беру ли я деньги? Возможно ли меня подкупить? А может быть, даже не в деле, а в какой-нибудь диссертации. Очередной идиотский тест в какой-нибудь их идиотской отчетности. Позднее, когда я сошлась с этим бугаем, он мне по пьянке хвастался, что их заведение является научно-исследовательским институтом по работе с интеллигенцией всей страны. Я догадалась об этом на собственном опыте, без его подсказки, чем до сих пор втайне горжусь. Я сама догадалась, что являюсь у них чем-то вроде подопытного кролика.

Но эти ублюдки не учли одного: что не только они меня изучают, но и я понемногу изучаю их и делаю свои выводы.

Да, к моменту этого открытия я уже неплохо их знала. Но чего стоили эти знания! Не все виды знаний полезны для души человека. Меня лично эти знания убивали. В двадцать лет я навсегда перестала смеяться и радоваться жизни. Я гибла от гнева, отвращения и ненависти ко всему миру. Нет, меня не сломил коварный маньяк с его хитроумным изнасилованием — он был один, а за ним еще стоял неопоганенный живой мир, и жажду жизни он во мне не убил. Это сделали они. Только они могли затмить для человека весь мир. Как черная радиоактивная туча, они заражали организм страхом, беспомощностью перед вселенской подлостью. Они отравили, испоганили, изнасиловали меня куда раньше, чем сделали это физически. И когда в виде очередного теста мне было предложено спать с одним из них, я даже особо не удивилась. Я только вяло подумала, что хорошо еще не со всеми, а с кем спать в этой вонючей помойной яме — не имеет никакого значения.

Но я опять поторопилась. Вначале был инцидент с Колей.

Однажды, когда меня изводили очередными беседами и особо настырно расспрашивали о Гретхен, я, чтобы отвлечь их внимание, стала рассказывать о Коле. Я поведала, какой это был горячий патриот, как он любил свою родину, как агитировал меня вернуться, а в конце прямо спросила, куда он подевался.

Мне, разумеется, ничего не ответили, они никогда не отвечают на заданные вопросы, но через некоторое время Коля возник передо мной собственной персоной. Направляя его ко мне, они, наверное, сами не подозревали, в каком тот состоянии, а может быть, просто хотели дать мне наглядный урок. Это был совершенно опустившийся, спившийся бродяга-попрошайка, убогий, скособоченный выродок неопределенного возраста. Я долго отказывалась признать в нем Колю. Он плакал, сморкался, выл, клялся в вечной любви, проклинал свою горькую долю, матерился… Он начисто потерял человеческий облик и полностью забыл Германию, или его заставили о ней забыть. Во всяком случае, он ни разу не проговорился о ней даже в пьяном бреду. Вскоре он снова сел за бродяжничество, и я вздохнула с облегчением. Коля уже не мог жить на свободе. В минуты просветления он вспоминал только лагерь и хотел туда вернуться. Там был его дом, там о нем заботились и подкармливали, там он был кому-то нужен, там была его среда, коллектив, в котором он имел свое маленькое место.

Итак надо опускаться на следующую ступень моей адской лестницы.

Однажды ночью, когда я притащилась домой с очередного допроса, он ждал меня на площадке возле моих дверей. Я не хотела его узнавать и прошла было мимо, но он преградил мне дорогу и зачем-то сунул под нос свою красную книжицу. Я взяла ее в руки и тупо прочитала имя, отчество и фамилию. Мы только что расстались у него в номере в той же гостинице, где я пыталась всучить ему обратно те злополучные деньги. Стараясь проникнуть в мои тайные помыслы, он долго озадаченно разглядывал меня. Неожиданное сопротивление этакой пигалицы не на шутку раздражало его.

Мне было забавно наблюдать, как в его черепушке зреет очередная подлость. После ритуального гостиничного коньяка в глазах его вспыхнуло откровенное вожделение, и, когда он меня все-таки выпустил, я даже удивилась. Теперь же, в тусклом свете ночной лестницы, впервые разглядывая этот дьявольский документ, эту визитную карточку черта, его пропуск в ад, я уже была готовенькой, тепленькой жертвой: глотай кто хочет.

— Отец-то был Григорий. — Очевидно, я подумала вслух, потому что он грубо выхватил у меня свой билет.

— Вы арестованы, — сухо заявил он. — Поедете со мной.

— А ордер на арест у вас есть?

— А в ухо не хочешь? — лаконично ответил он, беря меня под локоток.

Не знаю почему, я сразу догадалась, что арестована в личных целях, для определенных нужд. Но мне уже было все равно. Мне даже понравилось, что не надо возвращаться домой в постылую коммуналку. Я уже за себя не отвечала и не могла собой распорядиться. Словом, я безропотно села в машину, которая ждала нас у подъезда, машинально отметила, что она казенная, и слабо удивилась, почему он не взял меня еще в гостинице: зачем был нужен этот дикий финт? Но голова уже не работала, и я решила обдумать этот вопрос потом, на досуге. Я заторможенно разглядывала его как мужчину и вяло удивлялась про себя, что до сих пор не разглядела его. Мы уже много раз общались, а я не знала, как он выглядит. Он показался мне даже красивым, и отсвет детских романтических иллюзий полыхнул во мне, и где-то на задворках сознания мелькнула робкая надежда на любовь с ее преобразующей, обновляющей силой. А когда он обнял меня одной рукой и привлек к себе, я даже вспыхнула от смущения и застенчивости.

Но тут машина вырвалась на набережную. В тумане возник призрак зловещего крейсера, я по привычке матюгнулась, а мой любезный, мгновенно угадав адресат, слегка съездил меня по физиономии. И тут внезапно передо мной воплотился тот долгожданный маньяк, которому я давно мечтала вцепиться в глотку. И я вцепилась. Машина чуть не врезалась в парапет, мы вывалились из нее и покатились по мокрому асфальту. Он был каратист. Они там все самбисты-каратисты-дзюдоисты, им специально преподают эти дисциплины, чтобы умели бить человека грамотно, без риска получить сдачи, и безнаказанно насиловать дурочек вроде меня. Мой каратист не только легко скрутил меня в бараний рог, но для пущей важности еще изнасиловал тут же в машине, после чего вытряхнул из нее под зад коленкой.

Так начался этот производственный роман с идеологической подоплекой. Нас ничто не связывало, кроме слепой животной ненависти, но самое страшное, что не только его устраивал такой характер отношений, но и я сама ничего не имела против. То есть акт величайшей человеческой близости, величайшего человеческого доверия у нас превратился в акт животной ненависти и вражды. Мы оба получали удовлетворение именно таким патологическим путем. Он искренне боялся, что однажды я придушу его подушкой, отравлю или пырну ножом. Он был трус, но именно страх побуждал его мужскую потенцию. Ему не приходилось встречать столь отчаянного сопротивления, и это сопротивление питало его страсть и побуждало к новым сексуальным подвигам. Он был профессиональный убийца, насильник, и в постели мы оказывались каждый раз не иначе как обменявшись оплеухами. Но самое гнусное — именно он пробудил во мне женщину, я хотела его — и ненавидела в первую очередь за эту биологическую зависимость. Я мечтала избавиться от этой проклятой страсти — и понимала, что избавить меня от нее может только смерть. Я мечтала, чтобы он попал под машину, отравился водкой, сгорел, утонул, сгинул. Если бы он летел в пропасть, я не протянула бы ему руку, никогда бы не протянула. Порой я даже мечтала, чтобы он наконец укокошил меня. Вообще, дело к этому приближалось, на мне уже не было живого места от его страстных побоев. Но тут, на мое счастье или несчастье, я забеременела, и он, утратив ко мне всякий интерес, тихо слинял.

Он отсутствовал ровно полгода, и полгода меня никуда не тягали, но за это время, казалось, я прошла все круги ада. Первое время я даже ждала его вызова или визита: по-своему я даже тосковала по нему. Переспав с несколькими мудаками, я с удивлением обнаружила, что мой среди них отнюдь не худший. А может быть, и худший, но мне лично подходил именно он. Кроме того, он был красив. До сих пор мне кажется, что все красивые мужики работают там. Но тех, кто точно там работает, я узнаю всегда и повсюду. В этом смысле я могла бы работать в контрразведке, для меня все они меченые, клейменные дьявольским клеймом. Одно качество выдает их с головой: при всей их похожести, при безликости, которая гарантирует им неузнаваемость, они не умеют менять сам почерк своей жизни. Они торгуют только своей подлостью и, продавшись, все себе позволяют, как будто продали душу дьяволу и он гарантирует им неприкосновенность и неуязвимость. Только в торге с дьяволом имеет место душа, а здесь души нет изначально: таким образом, торгуют тут даже не совестью, а ее отсутствием, то есть подлостью. А подлость, как известно, дьявол не покупает, у него ее и так предостаточно, поэтому за нее он ничего не дает, — никакой гарантии, что эта подлость однажды не будет наказана. Поэтому они часто попадаются с поличным, разоблачаются и бывают преданы.

Меня даже в некотором роде устраивало, что мой любовник оттуда. Я не рассчитывала на его помощь, не такой это был человек, чтобы кому-то вдруг помогать. Устраивала меня причастность. Да, именно причастность к большой и грозной подлости, за которой можно спрятаться такой мелочи, как я.

Дни всенародной скорби по случаю смерти Сталина я провалялась в злачной больнице, куда залетела с криминальным абортом, который мне сделала старая алкоголичка ночью в кочегарке, где она работала истопником.

Явился он через полгода в новом качестве. Не подумайте чего хорошего, на хорошее он был органически не способен. Иногда мне и впрямь казалось, что их там как-то обрабатывают, — стерилизуют, что ли, или делают какую прививку от всех нормальных человеческих эмоций, ощущений и страданий. Ни одного проблеска человечности я в нем ни разу не заметила.

На этот раз он явился ко мне ярым антисемитом. После «дела врачей» только начиналось такое поветрие, и он, при его удивительной восприимчивости ко всему дурному, сразу же подхватил это опасное социальное и психическое заболевание. Но скорее всего, они сами при помощи таких ревностных проповедников насаждали в народе антисемитизм. Во всяком случае, мой хахаль служил своей новой вере с одержимостью бесноватого и с таким вдохновением, будто обрел свое подлинное жизненное призвание. Он всегда был сугубо партийным человеком, но мало ему было коммунистической партии и партии гебистов, он решил еще стать русофилом. Правда, русофильством или славянофильством это новое его вероисповедание не назовешь, потому что славянофилы, кажется, обязаны были любить свою землю, ее народ. Эти же уже ничего не могли любить, они способны были только ненавидеть: евреев, интеллигентов, ученых — словом, все образованные слои населения. Поэтому их новую партию можно было бы назвать только антисемитской, но никак не русофильской. И когда они в своей истовой программе апеллировали к народу, то это тоже было большой натяжкой, потому что русскому населению, особенно в данный его запойный период, дела не было как до евреев, так и до русофилов.

В новом своем задвиге он стал поистине бесноватым. Всегда, везде и повсюду ему мерещились одни жиды с их коварными происками. Жидовским было все: кино, театр, поэзия, музыка; все актеры, ученые, физики и химики; все мысли, чувства, настроения и переживания. Кроме того, все нации, кроме русской, тоже были почему-то жидовскими. Детей он вообще никаких не выносил, и поэтому все они для него были жиденятами.

Целыми днями он изводил меня всякими глупыми сомнениями в моем происхождении:

— Ну и жидовские у тебя замашки! — Это насчет моей аккуратности.

— Меня воспитывали в Германии.

В Германии к моменту моего там пребывания евреев практически не осталось, этот факт был ему хорошо известен и обычно ставился в заслугу Гитлеру.

— И все-таки ты жидовка.

— Нет.

— Неужели не жидовка?

— Не жидовка.

— Ну признайся, что ты жидовка.

— Нет, я русская.

— Ну почему, почему ты русская?

— Да по крови.

Последний довод сражал его наповал. Почему-то ему так никогда не отвечали. Я понимаю, ошеломленные его нахальными вопросами люди начинали сразу же оправдываться и бормотать всякую околесицу про родину, березки и русский народ, от лица которого всегда осуществлялись все гнусные кампании посадок в этой стране. «Враг народа», «предатель народа», «защитник народа и отец родной». Они сами прекрасно знали, что никакого народа давно нет в помине, они сами собственными руками истребили его, ввели в расход, споили, развратили, одурачили. Но и эту антисемитскую кампанию они проворачивали от имени народа.

Он договорился до того, что жиды совратили революцию и направили ее не в ту сторону, создали лагеря и развалили народное хозяйство. Советскую власть он не трогал, потому что считал, что если бы не жиды, они бы при помощи своей партии возродили империю.

— Но империя держалась на трех китах; на православии, самодержавии и народности. Чем бы вы заменили этих китов, неужели одним антисемитизмом?

Он в бешенстве бросался меня душить, в результате чего обычно насиловал. Каждый раз, когда я чем-нибудь его доставала — иначе говоря, выводила из себя, — он бросался меня насиловать. Делал он это всегда с таким остервенением, что часто казалось: пришел мой смертный час. Он матерился, проклинал меня и вообще, наверное, был садистом, и если бы не боялся неприятностей, то с удовольствием бы меня укокошил.

Эти садистские приступы кончались обычно его полным бессилием. Тогда начинала ругаться я.

— И откуда ты только взялся, такой подонок, — рассуждала я, лежа с ним рядом в постели и растирая синяки и укусы. — Не иначе как твои предки были жуткими мерзавцами.

— Слава богу, я сирота, — гордо отвечал он. — Я сам себя воспитал и поставил на ноги.

— Иван, не помнящий родства, откуда же ты тогда знаешь, что ты не еврей? Ты ведь даже обрезанный.

Это был его основной комплекс, который мешал ему париться в бане вместе со своими коллегами и потом развлекаться с ними групповым сексом.

Передо мной он обычно оправдывался тем, что родился в мусульманской республике, где его усыновили и обрезали. Может быть, это была правда, но уж больно замысловатая и сомнительная для его тупоголовых коллег.

Однажды я придумала более остроумный довод.

— Жаль, что ты не еврей, очень жаль! — сказала я.

— Почему? — Он сразу проглотил мою жирную наживку.

— Потому что если бы ты был евреем, ты позорил бы их, а не нас.

Он взвился, как пружина, схватил свой пугач и пальнул. В меня он, к счастью или к несчастью, не попал, но вони и грохота было так много, что в дверь стали ломиться соседи. Он вышел на лестницу и быстро там все уладил, — как видно, показал свои документы.

Когда он уснул, я открыла форточку и выбросила его пугач за окно. Там был пустырь с глубокими сугробами. Пусть теперь поползает и поищет, злорадно думала я, засыпая.

Правда, наутро, после хорошей взбучки, мне пришлось ползать по грязному снегу вместе с ним, пока мы не нашли этот злосчастный пугач.

— Хорошо еще, что я не застрелилась, — сказала я. — Очень хотелось сделать тебе такой подарочек.

Он злобно на меня покосился, но тогда я впервые заметила, что он боится меня. Боится, ненавидит и ничего не может со мной поделать. У него была масса баб красивее и умнее меня, все они его любили, но были не нужны именно потому, что любили. Любви он не выносил ни в каком виде, она ему ничего не давала. Его организм давно питался только одной ненавистью.

Он ненавидел меня и мечтал от меня избавиться. Я мечтала о том же самом, но избавить нас друг от друга могла только смерть. И в этом не было ничего рокового — одна житейская подлость и взаимное паразитирование.

Не помню, сколько длился этот период нашего сосуществования, кажется, все междувластие, вплоть до Хрущева.

Исчез он опять, как только я забеременела. Я, конечно, предохранялась, но наша отечественная профилактика — такая же халтура, как все остальное.

— При нашей системе производства нельзя доверять ни одному механизму или прибору, — сказала я на прощание. — Когда начнется война, все ракеты взорвутся на месте или полетят не в ту сторону.

Разумеется, я получила по шее и, чтобы отомстить ему, заявила, что намерена рожать и надеюсь, что ребенок будет не в папочку. Я знала, что подобное заявление отпугнет его надолго. Я хотела подольше отдохнуть без него, оглядеться и подумать.

Благополучно сделав аборт в грязном абортарии, я занялась квартирным вопросом: специально пошла работать на строительство, потому что там были льготы с жилплощадью. Тут как раз подоспела оказия от Греты, и я получила возможность внести первый взнос за однокомнатную кооперативную квартиру. При соответствующем нажиме одного моего покровителя (я ему подарила джинсы, которые к тому времени стали в стране основной денежной валютой) мне почти сразу же дали квартиру, и я тут же в нее въехала.

Тогда как раз бушевала кампания по борьбе с излишествами, в результате которой квартиры стали похожи на табакерки, но моя была просто великолепной: с большой прихожей, кухней и лоджией, которую знакомые работяги, опять же за джинсы, превратили в великолепную веранду.

Став хозяйкой квартиры, я почувствовала себя в жизни гораздо увереннее. В моей стройконторе мне неплохо платили. Грета полностью одевала меня, но почему-то всегда было стыдно принимать ее подачки, поэтому я изо всех сил старалась отблагодарить ее. В те времена в антикварных лавках было еще много красивых безделушек и стоили они совсем недорого. Грета не раз писала мне, что у них они ценятся, чтобы я не стеснялась и требовала от нее все, что мне надо. Этот товарообмен помог мне окончательно встать на ноги, приодеться и почувствовать себя женщиной. В плане последнего мне очень помогла присланная Гретой косметика и парфюмерия. Подобная косметика могла сделать красавицей любую уродку. Особой уродкой я никогда не была, но с помощью этой косметики иногда удавалось быть красавицей.

Таким образом, когда мой хахаль снова ворвался в мою жизнь, то поначалу просто не узнал меня.

Он явился, как всегда, поздно вечером и, стоя в дверях, долго разглядывал меня, будто что-то оценивая и прикидывая. Нет, он не ждал, когда я приглашу его войти. Он никогда не нуждался в приглашениях. Просто он был мертвецки пьян. Войдя в комнату, он рухнул поперек тахты и тут же заснул.

Наутро он долго не мог понять, где находится и кто я такая. Я нарочно надела черный парик и так раскрасилась, что меня и впрямь трудно было узнать. Но этот маскарад пришелся ему по вкусу — у него всегда был крайне дурной вкус. С похмелья он даже оробел перед моей новой внешностью, но потом, когда я дала ему опохмелиться, стал опять нахальным и развязным.

— Я всегда говорил, что в тебе что-то есть, — говорил он, разглядывая мое новое жилище. — И откуда что берется?

— Наследство получила, — соврала я.

— Учи ученого, — проворчал он. — Будто не вижу, что все из ФРГ. Твоя старуха присылает, так? С тебя приходится, и ты должна поставить. — Имелась в виду водка.

Я ему поставила, и всегда ставила с большим удовольствием, наблюдая, как он спивается.

— Хорошо живешь, — завистливо приговаривал он, разглядывая обстановку. — Ну, такие картинки я бы сам мог нарисовать.

Я тогда сошлась с некоторыми художниками, и на стенках висели их полуабстрактные работы.

— А почему телевизора нет?

— Некогда смотреть, да и денег не накопила, — сказала я.

— Да, — согласился он. — В Италии уже немодно иметь телевизор.

Что он хотел этим сказать, до сих пор не понимаю. Он часто озадачивал меня подобными фразами: казалось, у него внутри какой-то ящичек, вроде лотерейного, из которого он наугад выхватывает билетики, большей частью пустышки, вроде этой. Потом вдруг, заметив магнитофон, попросил включить какую-нибудь музыку. Грета присылала мне пленки исключительно с классикой. Я поставила ему Баха. Некоторое время он слушал молча.

— А сама ты тоже эту жидовскую музыку слушаешь? — спросил он.

— Нет, конечно. Специально держу для тебя.

Он подпрыгнул на диване и погнался за мной; я выскочила на кухню и заперлась в лоджии на швабру. Он ломился в дверь, но она выдержала.

Тогда он нашел в холодильнике водку и стал пить ее, сидя за кухонным столом. Была глубокая осень, я очень быстро замерзла. Когда бутылка кончилась, он уронил голову на стол и неожиданно зарыдал: выл, как шакал, и бился головой об стол, и это было страшно. Потом заснул за столом, а я тихонько пробралась в кухню. Я думала, что он не проснется, но он зашевелился, открыл глаза и некоторое время в упор разглядывал меня. Глаза у него были неожиданно трезвые, жидкие и голубые, они будто вылиняли от алкоголя. Я выпила остатки водки, поставила чайник. Он все разглядывал меня непонятным взглядом и молчал. Потом долго молча пил чай, чуть покачиваясь на стуле, и все смотрел на меня своими водянистыми глазами. Было совершенно непонятно, к чему это, куда он клонит и что думает. И когда он внезапно бухнулся с табурета и зарылся лицом мне в подол, мне стало жутко. Я не была готова к таким сценам, и его слезы, пожалуй, внушали мне больший ужас, чем его побои. Мне не было его жалко, я только злорадствовала, что он сломался раньше меня. Я, конечно, понимала, что все это от водки, но все-таки…

— Спаси меня, спаси! — рыдал он. — Ты сильная, ты одна можешь меня спасти. Я гибну, гибну! Спаси меня, помоги подняться, и я буду служить тебе, как собака. Только ты одна можешь меня спасти. Ты одна.

— Остальных уже всех затрахал? — невольно вырвалось у меня.

За своими рыданиями он не услышал. Обращаться за помощью к тому, кому искалечил всю жизнь, — что может быть чудовищнее! В романах все бывает иначе. Женщина щедра душой, и она прощает и поднимает человека. Но в жизни так не бывает. Если бы я могла пусть на мгновение поверить хотя бы одному его слову, я отдала бы за него жизнь. Да и зачем женщине жизнь, как не для того, чтобы приносить ее в жертву любимому. Но… Никогда, ни при каких обстоятельствах я не могла поверить ему даже на миг. Просто сейчас ему плохо, он воет, как бешеная собака, каждый укус которой для человека смертелен. Бешеную собаку не лечат, ее пристреливают. Мне было жалко погибшего в нем человека — красивого парня, которого можно было бы любить, но… Сволочь, гебиста-насильника, подонка, спившуюся мразь жалеть было нельзя.

Он стоял передо мной на коленях и вглядывался мне в лицо. Он, кажется, думал, что моя ненависть просто разновидность кокетства, что на самом деле я влюблена в него как кошка, упрямая, злая кошка, которая только и ждет, чтобы ее погладили по головке, и стоит ее приласкать, как она станет шелковой. Все это мудачье так думает. Да, бабы живучи как кошки, они долго надеются на чудо, их запас терпения и снисхождения неограничен, но не для всех и не всегда. Например, своим детям они прощают буквально все. Но для мужей и любовников у них совсем иной счет, тут ничто никогда не забывается и не прощается. Счет копится до конца жизни, все тщательно учитывается и запоминается. Может, для того, чтобы однажды, в момент уязвимости противника, отыграться? Но ведь жизнь слишком коротка, чтобы успеть свести с ней счеты.

«Что может быть ужаснее пары, объединенной только пороком?» — думала я, таща своего хахаля из кухни в комнату.

В прихожей у меня стояло трюмо. Оно отражало наши безумные лица и неуклюжие телодвижения — жалкое зрелище полного банкротства души, ее падения.

— Полюбуйся, на что мы похожи! Неужели ради этого мы родились на свет? А ведь от природы мы красивые, здоровые люди. Во что мы себя превратили! — сказала я.

Мы стояли перед зеркалом, как перед судом, и пристально разглядывали свои отражения. Душераздирающее зрелище. Слезы отчаяния струились по моему лицу. Трудно сказать, что чувствовал он, только вдруг очередной приступ ярости исказил его правильные черты.

— Сука! — вскрикнул он и врезал кулаком по отражению.

Зеркало разбилось.

— Кто-то из нас скоро умрет, — сказала я.

— Мечтаешь меня похоронить?

— Плакать не буду.

Он накинулся на меня и стал душить.

И все-таки я его не выгнала. Наверное, только потому, что знала: он все равно не уйдет, а лишь станет драться и буянить.

Я оставила его у себя, начала понемногу выпивать вместе с ним.

Это был самый мирный период наших взаимоотношений.

Алкоголь приглушил нашу обоюдную вражду, малость примирил нас друг с другом. В новом качестве, приодетую и раскрашенную, меня не стыдно было показать друзьям и коллегам, можно было взять с собой в ресторан, на банкет, на званый ужин, где я неизменно пользовалась успехом. Моя ненависть придавала мне значительность и какой-то шарм — меня считали таинственной особой, и многие его друзья ко мне клеились. Но я держалась за своего негодяя и только раз, для страховки, переспала с его начальником — он мог пригодиться.

Надо сказать, мне даже нравилось проводить время в их обществе, нравилось находиться в окружении здоровых, красивых, спокойных и уверенных в себе молодых людей. Среди всех слоев нашего общества они больше всех походили на мужчин или, скорее, на сытых хищных зверей. Среди них особо выделялись международники, те, что устраивают перевороты во всяких африканских и азиатских колониях, — словом, занимаются своим прямым шпионским делом, а не пытают и не насилуют маленьких машинисток.

Эти международники приезжали на родину погулять с удалым размахом купцов или, может быть, гусар, потому что их выправка, манеры, лоск среди нашего серого окружения выглядели почти аристократическими. Они были намного моложе, здоровее, сильнее, а потому добрее и щедрее своих канцелярских коллег, и невольно приходило на ум, что мужику необходим риск и опасность, чтобы сохранить свою спортивную форму. Навряд ли там, за рубежом, они занимались хорошими делами, но я с удовольствием обменяла бы моего на одного из них.

Обеспокоенные состоянием моего хахаля, они предлагали мне поддержку и даже пытались устроить меня на очень хорошую работу, но я не прошла засекречивания, потому что была в плену.

В этот тихий алкогольный период мой хахаль много раз предлагал пожениться. Чтобы его не распалять, я не отказывалась, но про себя знала, что брак наш невозможен. Ничего, кроме зла, нас никогда не связывало, и некоторые вещи женщины не прощают никогда. То есть прощение им ничего не стоит, они забывают и горе, и унижение, но вот полюбить такого человека, довериться ему они уже не в силах.

Я не доверяла моему хахалю ни на минуту и все время ждала от него какой-нибудь гадости. Он по-прежнему бубнил что-то про жидов, но уже не столь агрессивно, потому что его теперь в основном интересовала только водка. Он спивался у меня на глазах, может быть отчасти благодаря мне. В свое оправдание могу сказать, что сама чуть было не спилась с ним на пару.

Уже в самом конце его алкогольным сознанием овладела очередная навязчивая идея. Он вбил себе в голову, что его может спасти только машина. Мол, если у него будет личный автомобиль, он не будет пить. Тоном капризного ребенка он клянчил у меня эту машину, будто я была его богатая тетушка. Да, я по-прежнему получала посылки от Греты, но нам едва хватало на жизнь. Своих денег он никогда не давал и однажды по пьянке признался, что давно копит их на машину и уже накопил добрую половину, а если я дам ему вторую, он будет спасен.

Его признание потрясло меня. Значит, в течение многих лет он живет за счет баб, а свои деньги копит на машину!

— А что тут такого? — в свою очередь удивился он. — Теперь все так делают. Я куплю машину и буду тебя возить.

К сожалению, я знала, что, получив свои автомобили, эти «все» обычно бросали надоевших баб и возили потом молоденьких и хорошеньких. Вероятно, машина прибавляла им мужской потенции.

Я наотрез отказалась дать ему деньги. В ответ на отказ он меня обокрал, то есть вывез почти все, что я накопила ценой многих трудов и лишений. Обращаться в суд было бессмысленно, они такие дела давно не разбирали. Но вот прийти, скажем, на их банкет, встать во главе стола и вывести этого подонка на чистую воду… Я серьезно обдумывала этот вариант и репетировала свою речь…

— Почему вы сидите с ним за одним столом? — хотелось сказать мне. — Это же убийца, вор и совратитель. Такому человеку нельзя протягивать руки, с ним нельзя даже чаю выпить, чтобы он вас потом не обгадил. Он продаст вас, переспит с вашей женой, совратит дочь, обворует дом. Берегитесь! Таких людей к себе не пускают, и водку пить с ними опасно — они способны на все, на любую подлость! Берегитесь!

Я не сказала этого за общим столом, а лишь сообщила тому начальнику, с которым однажды переспала. Он внимательно выслушал мою исповедь, пообещал принять меры и навести порядок в своих кадрах. Но я не поверила ему. Что-то в его тоне меня насторожило. Не особенно он удивился подвигам моего хахаля и не особо возмутился. А последняя фраза и вообще лишила меня всякой надежды.

— Конечно, мы примем меры, — сказал он. — Но в нашей работе… в силу ее специфики нам часто приходится использовать всяких людей. Поймите меня правильно…

Да, я поняла его правильно — он не питал иллюзий насчет своих кадров, а специфика их работы заключалась в том, что подлыми делами не станут заниматься приличные люди. Еще я поняла, что напрасно жаловалась: если даже они примут меры, эти меры тут же отразятся на мне. Я с ужасом ждала возмездия, и оно последовало, но тут, как я понимаю, мне крупно повезло.

Когда мой хахаль ко мне ворвался, у меня сидел журналист из ФРГ — очередной посланник Греты. Этот журналист, конечно, удивился, когда с порога меня стали бить и душить. Эти журналисты тоже не любят попадать в скандальные истории, и он даже пытался улизнуть, но я почти силой остановила его. Я спряталась у него за спиной, и ему пришлось остаться. Вряд ли он что-нибудь понял из последующего диалога, но меня это мало волновало. Главное — он сыграл свою роль и напугал моего подонка.

Я представила ему журналиста из ФРГ и заявила, что, если он по-прежнему будет преследовать меня, я устрою международный скандал, потому что давно переслала в ФРГ свою исповедь, где подробно описаны все его подвиги. И если со мной что-нибудь случится, все это будет опубликовано.

Я правильно рассчитала удар. Вид у моего хахаля был такой затравленный, что мне даже стало стыдно за легкость, с которой я одержала эту победу. Все-таки он мне казался более опасным противником.

Но эту простую и горькую истину мне еще предстояло усваивать и переваривать всю жизнь. Нет и не может быть подлости романтической, роковой и трагической — подлость всегда ничтожна, жалка и всегда приводит человека к гибели. Еще позднее я поняла, что в нашей системе не может быть добродетельной глупости, потому что глупость тоже всегда приводит к подлости и падению. Одна надежда, что подлость когда-нибудь приведет к гибели всю эту проклятую систему, которая держится только на лжи, пьянстве, воровстве и разврате.

В канун сороковой годовщины нашей революции, когда все мы чуть не захлебнулись в ликовании и водке, мой пьяный негодяй сгорел в собственной постели от сигареты. Не помогла ему машина, которую он все-таки купил.

Я не пошла на его похороны.

И все-таки я плакала. Разумеется, не по нему, а по себе, по своей погубленной жизни. С опытом, которым наградил меня этот тип, жить было почти невозможно. Как дурной болезнью, он заразил меня злобой и неверием. С таким опытом не живут, а борются с жизнью.

И я стала бороться.

Тогда я еще не подозревала, не могла заподозрить, что даже этого бандюгу я буду вспоминать не то чтобы с сожалением, но не забуду никогда. Все-таки, как ни крути, он был первый. Не считать же первым того сексуального маньяка из KMЛ. Согласна, что они мало чем отличались друг от друга: оба ворвались в мою жизнь, как последние взломщики, оба искалечили мою психику, изуродовали душу.

Но когда смерть закончила наш беспощадный поединок, страсти перегорели, дым рассеялся — мой бандюга отодвинулся на расстояние, позволяющее увидеть его со стороны.

Конечно, мне не удалось облагородить и реабилитировать его для себя. При самом внимательном рассмотрении я не обнаружила в этом диком, необузданном и грязном животном ничего привлекательного. Разумеется, он был и навсегда остался для меня насильником и убийцей. Однако убийцей он был изначально, от рождения. Он был рожден, чтобы драться и убивать. В условиях честного боя, при наличии сильного противника, он мог стать мужчиной.

Всю жизнь он рвался в бой. С детства мечтал стать десантником — не пропустила врачебная комиссия. Агрессивные инстинкты бурлили в нем вхолостую и, не находя выхода, обрушивались на слабых баб, жидов и диссидентов.

В условиях честного боя он мог стать профессиональным воином — сильным, смелым, беспощадным к врагам и великодушным к побежденным.

Инстинкт убийцы в крови у мужиков, он завещан им многими поколениями воинов, и поэтому глупо требовать от них кротости, смирения и гуманности. Но у нас инстинкт воина переродился в уголовно-преступный инстинкт: вместо рыцарской дуэли — избиение безоружного врага в камере пыток, вместо упоения боем — коварное нападение из-за угла всей шайкой на одного, а вместо сильного противника — беспомощное бабье, которое так легко и безнаказанно можно мордовать.

Мой бандюга был рожден воином, а стал гнусным палачом. Он и ко мне-то привязался только за то, что я оказывала ему сопротивление. Я почти сознательно приняла вызов.

Он присвоил себе собственного врага и мечтал покорить меня сам и только поэтому не отдавал на растерзание властям, хотя прекрасно знал мое социальное лицо. Его погубили собственные преступные инстинкты, с которыми он не мог совладать. Он погиб, как скорпион, который порой обращает свое смертоносное жало против самого себя.

Но вот когда кончился наш беспощадный поединок и смерть поставила точку в этом сюжете, я, как ни странно, не почувствовала свободы и не обрадовалась своему избавлению. Похоронив своего негодяя, я болела целых два месяца. Диагноз? Труднее всего выделить боль в единицу, классифицировать ее. У больного человека болит все, он раздражен, злобен и несчастен. Болезнь моя была глубоко социальна, я болела тем же, чем все наше общество в целом. То есть маниакально-психопатической депрессией. Я лежала в постели лицом к стене и не хотела ничего знать. Мыслей не было, чувств не было, ничего не было. Одна лишь тупая боль и отчаяние. Я даже не могла читать. И с трудом сдерживалась, чтобы не выпрыгнуть из окна своего восьмого этажа.

Я понимала, что самостоятельно мне из этой ямы не выбраться, и все время надеялась на какие-то внешние силы, которые вытащат меня на поверхность. Кто-то должен был прийти и помочь мне подняться. Но в то же время я не могла видеть ни одной человеческой рожи, все они казались мне жуткими масками, а голоса людей приводили в отчаяние. От звонка в дверь мне делалось дурно, и я не открывала ее.

С работы меня уволили по собственному желанию. К врачам я не обращалась, так как была твердо убеждена, что больна вовсе не я, а мир вокруг. Я почти ничего не ела. Меня преследовали запахи. Все вокруг смердило, потому что было пропитано нечистотами. Люди кривлялись, корчили рожи, из последних сил притворялись живыми, но внутри у них была одна гниль и труха. Они самодовольно глазели по сторонам — так глазеют из окна выжившие из ума провинциальные кумушки. Эти плоские, тупые взгляды прилипали ко мне, как паутина.

— Что с вами происходит? — спросила молоденькая участковая врачиха, приглашенная ко мне сердобольной соседкой.

— Все мы погрязли в дерьме, — сказала я и повернулась лицом к стене.

Врачиха испугалась и хотела вызвать психиатра, но я наотрез отказалась. Я считала, что мое место не в больнице, а в тюрьме.

Порой я брала себя в руки. Думала о Гретхен, вспоминала ее четкий голос и зоркий взгляд из-под очков, ее оторопь перед моими неграмотными диктовками…

И может быть, Гретхен услышала мой отчаянный призыв, а может быть, до нее дошло дикое письмо, которое я отправила с немецким журналистом. Только ее посылка на этот раз была такой громадной и нелепой, что я не знала, смеяться мне или плакать. Похоже, она собирала барахло по всей округе. Наполовину это были старые, вылинявшие обноски. Почему-то особенно много нейлонового белья и купальников. Как видно, посылка собиралась в состоянии глубокой растерянности. Любопытно было бы узнать, каких ужасов натрепал про меня тот журналист и как представляла себе Гретхен наш образ жизни и мое бедственное положение, чтобы прислать такой хлам.

Мальчишка-студент, который приволок мне этот злополучный чемодан, тоже был в полной истерике. Он звонил в дверь, наверное, с полчаса. Когда же я ему все-таки открыла, он сидел на чемодане в полном изнеможении и чуть не плакал.

Оказывается, злоключения его с этим чемоданом начались уже на таможне, где все это барахло перетрясали, обнюхивали и ощупывали самым тщательным образом, а он, сгорая от стыда, не мог дать вразумительный ответ на их вопросы. К тому же у него было изъято письмо к одной латышской даме, которой предназначалась часть этой посылки. Письмо ему велели тут же опустить в почтовый ящик, а когда он пришел по этому адресу в Риге, его даже на порог не пустили, выругали и приказали забыть к ним дорогу. Потом он таскался с чемоданом по Москве, Киеву, Вильнюсу и уже не чаял от него избавиться, когда я наконец нашлась и открыла ему дверь.

Я от души посмеялась над злоключениями бедного студента и, чтобы как-то утешить его и отблагодарить, тут же пыталась напоить водкой, в результате чего надралась сама, потому что студент не пил и не курил, так как увлекался йогой.

Это был крайне серьезный и важный молодой идеалист. Он глубокомысленно рассуждал о политике и много философствовал. Он тоже страдал за свою попранную нацию и мечтал о ее возрождении. Ненавидел военщину и обывателей и считал, что путь к возрождению страны лежит через культуру, что Германия может смыть с себя позор второй мировой войны только путем возрождения философии, музыки, живописи и литературы.

Его юношеский идеализм забавлял, а порой раздражал меня. Он был всего на три года моложе, но казался таким младенцем, что я даже не решилась переспать с ним. Он утверждал, что я похожа на героинь Достоевского.

Мне льстила его юношеская влюбленность, умиляла чистота и наивность, озадачивала беспомощность в быту и полное непонимание простых истин. А его очаровательная манера сидеть на полу у моих ног, преданно заглядывать в глаза и нежно целовать руки приводила меня в такое смятение, что я то и дело хваталась за рюмку и надиралась почти каждый вечер. В пьяном виде я и впрямь становилась настоящей бестией, ругалась, обличала, клеймила и пугала его своим цинизмом и ожесточенностью.

Почти каждый вечер он в панике убегал от меня, а на другой день возвращался — кроткий, печальный — и прощал мне вчерашний пьяный дебош. Укоризненно поглядывая на меня, он удрученно вздыхал, умоляюще заглядывал в глаза и нежно целовал руки. Пока я собиралась, опохмелялась и наводила марафет, он читал мне душеспасительную проповедь, которая так меня умиляла, что я с трудом сдерживалась, чтобы не броситься ему на шею. Но я чувствовала себя рядом с ним такой грязной и недостойной!

Расстались мы друзьями. А когда он уехал и я малость протрезвела, то вдруг обнаружила, что на дворе весна и мне больше не хочется умирать. Каким-то чудом он вернул меня к жизни, — может, поделился своим юношеским оптимизмом. А может быть, мой запой пришелся кстати. На этот раз я твердо решила попробовать свои силы в нормальной, здоровой жизни. Из всех зол я решила выбрать наименьшее, то есть выйти замуж, чтобы родить ребенка.

С моим мужем я познакомилась в художественной студии при Дворце культуры, куда записалась от нечего делать с робкой надеждой обрести новых знакомых в области пробуждающегося искусства.

У меня были кое-какие способности к рисованию, которые проявила во мне та же Гретхен. Она сама в юности увлекалась росписью фарфора и, наверное, поэтому всю жизнь рисовала только цветы. Я любила разглядывать их домашние альбомы. Мальчики рисовали замки, танки и самолеты, Гретхен же — исключительно цветы. Таких цветов я в жизни не видела и долго удивлялась старухиной фантазии, пока она мне не объяснила, что это камелии. Мне так и не удалось увидеть этот цветок наяву — у нас его не разводят. Жеманное, капризное тепличное растение — символ холеной, изысканной женственности, — в моем сознании оно ассоциируется только с запахом французских духов. Зная слабость Греты к этим духам, сын прислал ей из Парижа целую посылку драгоценных флаконов, которые потом, выстроившись по росту, украшали старухино бюро. Мне не разрешалось их трогать, но, когда хозяйки не было дома, я, взгромоздившись на табурет, по очереди нюхала волшебные флаконы, глядела через них на свет и воображала себя принцессой, замурованной в хрустальном замке. И великий инстинкт женственности пробуждался в крови.

Вот этот хрустальный волшебный мир — флакон, наполненный капризными и нежными цветами-недотрогами — я и пыталась потом изобразить на бумаге. В моду входил примитивизм, и мои картинки пользовались успехом. Особенно удалась серия из жизни крохотных, каверзных рыбок с женскими лукавыми головками. Миниатюрки выглядели как вышитые гладью коврики.

Мужа своего я все-таки любила, хотя той всепожирающей и всеразрушающей страсти, которой ему якобы так недоставало, я ему дать не могла. На пять лет старше моего суженого, к моменту нашего знакомства я была уже изрядно потрепана жизнью и превыше всего ненавидела и боялась той биологической, животной связи между полами, которая именуется страстью. Такую уж я прошла школу чувств, так воспитали меня мои насильники и совратители, но любая сексуальная зависимость от человека была мне омерзительна. Тем более глупо было требовать от меня святого, чистого и трепетного чувства первой любви.

Я думаю, что от наших девиц, получивших уличное воспитание, вообще нельзя требовать ничего подобного. Не скажу, что все они сплошь развратны, наоборот, большинство очень даже блюдет себя, а свою невинность хранит весьма ревностно, потому что невинность — порой единственный капитал, который у них есть, и разбазаривать его запросто им невыгодно. Почти все наши девицы не обольщаются насчет мира, где им предстоит жить, багаж жизненного опыта, которым они владеют к двадцати годам, совершенно несоразмерим с багажом их однолеток из буржуазного лагеря. Может быть, иностранцы владеют каким-то иным опытом, но мне лично они всегда казались наивными детьми.

Таким же беспечным ребенком мне виделся и мой муж. Уже одно то, что он почти не помнил войны, создавало пропасть между нами. Пять лет разницы равнялись пяти годам моего плена, затем еще пяти годам культовской юности. В жизненном опыте мужа не могло быть ничего подобного. Зачатый, как почти все его однолетки, перед войной, он принадлежал к поколению подуказников, то есть был обязан своей жизнью указу, запрещающему аборты.

Никита родился у матери-одиночки в большой семье потомственных интеллигентов. Вся мужская половина семьи была истреблена задолго до его рождения. Но три рафинированные интеллектуалки-пианистки, безалаберные, беспомощные в быту, однако на редкость сильные духом, проявили удивительную выносливость и живучесть. Они с честью выдержали все испытания войны и блокады и даже каким-то чудом сохранили не только жизнь ребенку, но и свою питерскую квартиру.

Они выбрались из блокадного Ленинграда по Дороге жизни и остаток войны провели в Ташкенте, где у них оказалась кое-какая родня, а в сорок шестом вернулись в свое родное фамильное гнездо вместе с консерваторией, где они преподавали.

Бабка, урожденная Полежаева (фамилия почему-то произносилась шепотом), три раза была замужем, и все три мужа ее были репрессированы. Последний — биолог — умер уже после войны где-то в Сибири на руках у одного уголовничка, который потом доставил в Питер письма деда, а также собственную великую преданность членам семьи. Преданность была принята спокойно, как должное.

Этот зэк поселился в классной комнате за ширмой. На каких основаниях он там поселился, я думаю, не знали даже члены семьи. Может быть, знала одна тетка, а может, и она не знала. Такие вопросы не принято было обсуждать. Я думаю, что, если бы во мне нашлось достаточно нахальства и терпимости, я бы тоже могла прижиться там, где-нибудь за шкафом, и меня бы никто не тронул и почти не заметил. Но я тогда была еще слишком молода, своевольна и закомплексована. Чужой образ жизни раздражал меня, и я делала глупости, о чем до сих пор сожалею.

Особенно не сложились мои отношения с теткой Фридой. Эта властная и гордая женщина, в прошлом известная пианистка, фактически являлась главой дома. Она управляла хозяйством, решала спорные вопросы и занималась воспитанием ребенка, потому что робкая и нежная красавица мама Тина для этой цели совсем не годилась. Муж тетки Фриды, музыковед, был посажен уже после войны. Он был большим поклонником и, кажется, даже другом Шостаковича, которого вся семья не понимала и недолюбливала.

Муж красавицы Тины, художник, вообще сгинул в тридцать седьмом без суда и следствия. «Пропал среди бела дня, как сквозь землю провалился», — скорбно вздыхала мама и чуть улыбалась при этом мученической, загадочной улыбкой. Она была убеждена, что муж не погиб, а скрывается где-то до поры до времени. Мама Тина ждала своего суженого всю жизнь и, как Пенелопа, отвергала женихов.

В этой чудной семейке родился и вырос мой благоверный. Он с детства умел болтать по-французски, играть на рояле, а по возвращении в Ленинград пошел сразу в третий класс и первый мат услышал в возрасте десяти лет. Избалованный сразу тремя тетками, он живого мужика в глаза не видел и, наверное, поэтому всегда мечтал воспитать из себя мужчину. Рос изнеженным, красивым и талантливым ребенком, но, как истинного барчука, его всегда тянуло во двор, в подвал, к подонкам. Может быть, именно этой его барской приверженности к низшему сословию я и обязана той роковой страсти, которой он внезапно воспылал ко мне.

Мне нравилось это семейство, я с удовольствием бы подружилась с ними, но они в друзьях не нуждались, им вполне хватало своей родни. Кроме того, после нескольких неуклюжих попыток завоевать их доверие я вынуждена была признать, что они были совсем другими людьми и мы плохо понимали друг друга.

Нельзя сказать, что они пренебрегали мной, отвергали или хамили, напротив — при всей разнице наших мировоззрений они на редкость терпимо отнеслись к моей связи с их драгоценным отпрыском. Со мной обращались вежливо и любезно, делали подарки, приглашали на чай. Больше того, я убеждена, что, если бы мне понадобилась их серьезная помощь, они не задумываясь отдали бы последние деньги, уступили свою комнату — словом, сделали бы все от них зависящее. Они даже не возражали против официальной регистрации нашего брака, а к рождению ребенка отнеслись почти восторженно. Прошло много времени, прежде чем я поняла, что они принимали меня как неизбежное зло, может быть не самое худшее из всех возможных. Полюбить же меня они не могли — я навсегда оставалась для них чужой. Для меня их отчужденность была тем более обидной, что они с самого начала очень напоминали мне мою Гретхен, по которой я так скучала. В их манерах, обиходе, образе жизни было нечто от немецкой честности, идеализма и дотошности. Впоследствии я узнала, что в них и впрямь присутствовал значительный процент немецкой крови: дед и бабка были наполовину немцами.

Жили они на Петроградской стороне, в довольно большой барской квартире, которую одна из теток сохранила им во время блокады, за что поплатилась жизнью. Квартира была крайне запущенной, захламленной, темноватой и неуютной. В обшарпанной ванной комнате давно обвалился потолок, а допотопным водогреем просто страшно было пользоваться: он угрожающе свистел, ворчал и выражался. В уборной никогда не работал сливной бачок. Полкухни занимала громадная плита, которую они боялись сносить в ожидании очередной блокады.

Назвать хозяек грязнулями или неряхами было нельзя, но немецкой аккуратностью они явно не обладали. Заниматься бытом они не умели, у них не хватало сил и времени. Однако всегда находилось время читать книжки по своим углам. В лучшие времена в их доме, наверное, было довольно уютно, но когда приходилось выбирать между комфортом и покоем, уборкой и тишиной, ремонтом или хорошей книгой, они всегда пренебрегали первым и выбирали последнее. Кроме того, на ремонт нужны были деньги, которых никогда не оставалось. Бабка жила на пенсию, довольно мизерную, тетка преподавала в консерватории, где платили негусто, красавица мама изредка аккомпанировала на концертах певцам, — словом, они не голодали, но во всем чувствовалась бедность, облагороженная хорошими манерами, высокими принципами и интеллектуальными интересами.

Мне было обидно наблюдать нищету у людей столь талантливых и образованных. Меня раздражали их пассивные добродетели и вялое благородство. При желании все они могли давать частные уроки музыки, которые в то время уже довольно хорошо оплачивались. У меня на службе несколько женщин не прочь были подучить своих детей игре на фортепьяно, и я сдуру взялась посредничать.

До сих пор не могу без стыда вспоминать сцену, которая последовала, когда я предложила им свои услуги. Изумление и оторопь всего благородного семейства могли выглядеть даже комично, если бы это не касалось лично меня.

Мы сидели за круглым обеденным столом на кухне и допивали чай с тортом, который я принесла. Было воскресенье, и дневной свет, с трудом пробиваясь сквозь запыленные окна, освещал запыленные углы, почернелые стены и потолок, а также завалы закоптелой от газа допотопной посуды на открытых полках: какие-то самовары, примуса, медные, нечищенные со времен войны кастрюли, какие-то соусники, латки, пакетики и коробочки — все в пыли и паутине. Огромная, покрытая старой клеенкой плита тоже была завалена разным хламом. При раскопках в этих завалах можно было обнаружить много ценных вещей, но редко кто занимался подобными раскопками. Пару раз я посягнула на эти залежи с целью наведения хоть какого-то порядка, но моя энергичная деятельность вызвала всеобщее недоумение и раздражение. Они не выносили суеты, связанной с уборкой, и у меня быстро опускались руки. Совершенно не представляя себе назначение многих вещей, которые громоздились на полках, они категорически отказывались их выбрасывать. Однажды я попыталась открыть створку громадного дубового буфета, который, по словам бабки, не открывался с четырнадцатого года, и на пару с плитой загромождал всю кухню; когда я открыла эту злополучную дверцу, на меня посыпалось такое, что я испуганно отпрянула, опустив руки. Нет, разобраться в этих залежах мог уже только специалист-археолог. Многие предметы были завязаны в пожухлые газеты, и что находилось в них — не знал никто из домочадцев. Рядом с примусом стояла большая керосиновая лампа, закоптелая настолько, что никто, по-моему, не догадывался, что под грязью — расписная эмаль с бронзой. Рядом притулились несколько чугунных подсвечников, которые впоследствии оказались серебряными.

Итак, мы пили воскресный чай, и косые багровые лучи зимнего солнца освещали нашу мирную идиллию, когда я решительно приступила к делу и четко изложила суть своего предложения. Они настолько растерялись, что поначалу даже не отвечали мне, а пытались перевести разговор на другие рельсы и отвлечь мое внимание от столь бестактных предложений. Но я не позволила им увильнуть от объяснений, несмотря на предостерегающее ворчание уголовничка, который притаился за углом буфета.

Скованный и настороженный, как прирученный хищный зверь, он преданно заглядывал в глаза хозяйкам, на посторонних же косился хмуро и подозрительно. Я была посторонней, и меня к нему не подпускали, — как видно, боялись осложнений. Он же, охраняя покой хозяек, следил за мной бдительным оком, и его холодные глаза порой вспыхивали недобрым огнем. Но мне было не до него. Взвинченная своим романом, я была тогда чудовищно болтлива.

Я настаивала, горячилась, убеждала. Разговор почему-то перекинулся на общечеловеческие и политические проблемы. Я возмущалась обнищанием интеллигенции, обличала власти, которые это допускают. И совершенно напрасно. В жизни не видела более аполитичных людей. В самом эпицентре — можно сказать, в колыбели всемогучей, ядовитой гидры — они свили себе гнездышко и там захоронились, стараясь не высовывать наружу носа и не пользоваться никакой отравой из внешнего мира. У них были блокадные замашки и психика: скрупулезно выверенные и урезанные потребности и тщательная экономия внутренних средств и ресурсов. Они жили своей внутренней жизнью, по своим законам, и застенчиво улыбались сквозь слезы, будто извиняясь перед миром, что отринули его.

— Милая, — с уничтожающей мягкой укоризной сказала мне бабка, — не мы создали этот мир, и не все в нем нам по вкусу, но бороться с ним нам не по силам. Мы и так позволяем себе большую роскошь — жить, как мы того хотим. В наше время это недопустимая роскошь. За нее надо платить, и порой слишком дорого. В принципе нас не должно быть. О каком же равенстве и справедливости вы говорите? Неужели вы хотите уравнять нас со всеми? Это можно сделать, только подрезав нам головы.

К моменту нашего знакомства мой суженый закончил Академию художеств по классу графики, но, не имея постоянного заработка, существовал в образе непризнанного гения со всеми вытекающими отсюда заносами, конфликтами, комплексами и неизбежной пьянкой. Не спорю, он был талантлив, но из этого почему-то ничего, кроме скандалов и безобразий, не проистекало.

Его приятели и собутыльники наделяли его добродетелями Пьера Безухова. Воспитанные на дворянской литературе, они не только мыслили ее штампами, но зачастую рядились в ее одежды: грязные бабники воображали себя Печориными, потомственные алкаши — гусарами, откровенные негодяи — Митеньками Карамазовыми…

Пьер Безухов был порождением дворянского класса, мой же герой — всего лишь балованным отпрыском заезженных, нищих теток. Он не был рожден негодяем, но настойчиво рвался в их ряды. Его отторгали, разыгрывали, провоцировали и даже издевались над ним, но он всеми силами домогался их дружбы. Аналогичный механизм сработал и в отношении меня. Он неистово добивался моей любви только потому, что я не могла ее дать, мне нечего было давать, в этом плане я давно была банкротом. Я не была равнодушна — жалела его, терпела срывы, щадила его самолюбие, была верна и со временем могла бы сильно привязаться к нему, но как раз в этом он нуждался меньше всего. Надо было много терпения, чтобы растопить холод моего недоверия, он же то и дело срывался. Его бесила моя неуязвимость, но я не могла потакать его капризной природе, я твердо знала, что стоит мне потерять голову и довериться ему — я тут же утрачу его навсегда. Я больше не имела права на срывы и падения, я была убеждена, что стоит мне споткнуться — меня уже не соберешь по частям.

В конце концов он так измотал меня своими истерическими скандалами, что я уже мечтала избавиться от этого чудовища. Но странное дело, чем больше я отчаивалась, тем сильнее становилось чувство ответственности за него. По ночам мне снились кошмары, что его истязают, и поутру я готова была на любые подвиги, чтобы вызволить его из очередной беды, вытрезвителя и скандала. Да, чем больше я его не любила, тем сильнее болела и страдала за него. Будто и впрямь была виновата, что его нельзя любить.

«Залетев» и надумав рожать, я поняла, насколько безнадежно и необратимо попалась. Жалкая, слабая, некрасивая, с живым ребенком в пузе, я впервые на полную катушку ощутила всю меру собственной беспомощности. Раньше подловить и припереть меня к стенке было невозможно, потому что за мной оставалось право уйти хлопнув дверью, в крайнем случае — покинуть этот мир навсегда. Теперь же моя жизнь больше мне не принадлежала, она была нужна новому существу во мне, которым я уже почему-то дорожила и ни за что не хотела терять.

При беременности организм женщины перестраивается не только биологически — странные сдвиги происходят и в сознании, будто кто-то свыше блокирует его от стрессов и перегрузок неким наркотическим туманом, который страхует женскую натуру от срывов. Заторможенность и сонливость обволакивают беременную и ограждают от дурных впечатлений и переживаний. Может быть, это работает инстинкт продолжения рода, но я лично постоянно ощущала, что от моего самочувствия зависит жизнь и здоровье моего ребенка, и поэтому старалась глушить в себе дурные страсти и эмоции. Я была предельно спокойна, но где-то на задворках сознания постоянно жил ужас. И ужас этот все нарастал. Ужас не перед муками родов, а именно перед Сонькой, перед этой гнусной и продажной тварью, которой я вынуждена буду доверять жизнь своего ребенка. Что, кроме болезней, унижений и страданий, она ему может дать? И я сама, почти недосягаемая для ее грязных лап, всегда готовая уйти, показав кукиш, теперь вынуждена буду снова пресмыкаться перед этой подлой тварью, угождать ее продажной натуре ради своего ребенка. Да, моя жизнь больше не принадлежала мне, я попалась, попалась безнадежно и необратимо.

У меня поднялось давление, отказывали почки, и врачи пугали и настаивали, чтобы я легла в больницу, но я твердо решила не сдаваться раньше времени. Я сознавала, что мы с ребенком в опасности, но не только ни капли не надеялась на помощь врачей, а была убеждена, что в своих грязных стационарах они нас обязательно угробят. Поэтому я ходила на уколы в амбулаторию, а в свободное время готовила приданое — надеяться мне было не на кого. С матушкой мы все еще были в натянутых отношениях. Они нормализовались позднее, когда внезапно вспыхнувшая страсть к внуку вернула мне ее благосклонность.

Мой непутевый муж в это время малость присмирел, растерялся, что ли, перед неизбежностью отцовства и больше не изводил меня бестолковыми скандалами. Все еще могло наладиться и обернуться к лучшему. Какой-то мудрец сказал, что самого падшего мужика может вернуть на путь истинный добродетельная женщина. Мой благоверный не был в то время таким уж отпетым негодяем и, может быть, по-своему тоже готовился стать отцом, но… Между нами стояла Сонька, эта грязная стерва, беспощадная плотоядная распутница — злейший враг рода человеческого.

Схватки начались ночью. Мой благоверный случайно оказался дома и вызвал «скорую помощь», на которой прибыла мегера, невероятно злобная даже по нашим меркам.

— Что вы меня как собаку кличете! — вместо приветствия огрызнулась она на мужа, который вышел ее встречать на улицу.

В квартире она с порога набросилась на телефон, чтобы узнать адрес роддома, который принимает рожениц. И напрасно мы убеждали ее везти меня на Васильевский остров, где была вполне официальная договоренность с больницей, о чем имелась запись в моей медицинской карте, — стерва не слушала нас. И, только получив направление, она снизошла до объяснений и гнусным тоном выдала, что мосты разведены и на Васильевский остров нам при всем желании не попасть. Однако это не помешало в конце концов забросить меня через разведенные мосты в Купчино, в какую-то пропахшую краской, недостроенную или ремонтируемую больницу.

Из машины меня вынули на носилках. Как сквозь сон, я слышала, что мой муж ругался в приемном покое с медсестрой, которая не хотела принимать от него узелок с вещами. Потом меня куда-то несли, осматривали и опять ругались надо мной, потому что схватки прекратились и ребенку угрожала гибель, а операционной для кесарева сечения в больнице не было.

Может быть, я заснула или потеряла сознание, потому что вдруг снова оказалась в пути и подумала, что, наверное, мне все это снится. Утешало лишь то, что злобной стервы уже не было рядом, как не было и моего мужа, это тоже было неплохо — он раздражал своей беспомощностью и запахом перегара, который вызывал тошноту.

По рытвинам и ухабам меня так трясло, что отошли воды. Я металась на твердой лежанке в холодной луже, и в моем сумеречном сознании рождались какие-то зловещие кровавые видения: мерещилось, что я попала в лапы каких-то кровожадных маньяков, которые хитростью умыкнули меня, чтобы пустить на колбасу.

Очнулась я в солнечной больничной палате и долго не могла понять, где я и что со мной. Было состояние какой-то невесомости или прострации, и очень хотелось есть.

Появилась врачиха и сообщила, что у меня родился мальчик, который чувствует себя прекрасно. Я обрадовалась и сразу вдруг провалилась в сладкое забытье. У меня открылось кровотечение. Где-то сверху суетились врачи, делали уколы, капельницы для вливания, но меня это не касалось, я уходила от них все дальше в яркий солнечный простор, и возвращаться мне не хотелось…

Потом оказалось, что врачи боролись за мою жизнь больше суток. А тем временем вся родня металась в панике по городу, потому что меня не оказалось в той больнице, где накануне оставил муж, и никто не знал, куда же я подевалась. Меня не было в больницах, моргах, и даже милиция ничего не могла сообщить.

Только на третий день они нашли меня в Гатчине. Я и сама не подозревала, что там нахожусь, и очень злилась на родных, которые не приносят никаких передач. Я была убеждена, что супруг валяется где-нибудь пьяный и даже не удосужился сообщить моей матери о моем бедственном положении. В больнице не было даже ваты, не говоря уж о лекарствах. Кормили отвратительно, и постоянно хотелось есть. Я спала на полу, потому что спать в гамаке, который собой представляла сетка на моей кровати, после операции было невозможно, а жестких хирургических коек в заведении не имелось. Не говоря уже о чудовищной тесноте, духоте и грязи: в отделении не было горячей воды, приходилось мыться холодной, в результате чего у меня начался мастит. Хамски нерадивые медсестры, заезженные врачи, халатные акушерки и полное отсутствие уборщиц — нет, я не могла видеть все это без содрогания. А тут еще обнаружилось, что ночью, как татарское нашествие, нас атакуют черные полчища громадных усатых тараканов. От этих ужасов мне казалось, что нам с ребенком живыми отсюда не выбраться. А когда стало ясно, что мы находимся и вовсе в другом городе, у меня на нервной почве поднялась температура, и меня снова приковали к постели, то есть загнали в гамак. Сетка на кровати была настолько пролежанная, что почти касалась пола. Скандалить я уже боялась и только умоляла дозвониться до родни и оповестить их о моем местопребывании.

Я так извелась, что когда получила передачу, а потом увидела моего благоверного и маму под окнами больницы, то просто разрыдалась от благодарности и умиления.

Врачи советовали не торопиться с выпиской, но я рвалась на волю, совершенно не представляя себе, что меня там ожидает. По этой же причине я гордо отвергла предложение мужа пожить первое время у них. Мне не хотелось обременять это благородное семейство и почему-то казалось, что на своей территории я скорей обрету здоровье и покой.

На сей раз мое упрямство было жестоко наказано — до сих пор не могу без содрогания вспоминать этот первый домашний месяц. Младенец брал только одну грудь, его несло, он кричал, и каждый вечер мне казалось, что он не доживет до утра. Меня шатало от слабости; стирая в ванной пеленки, я несколько раз теряла сознание. Наверное, у меня начался послеродовый психоз, потому что чувство обреченности и отчаяния было столь невыносимым, что я с трудом сдерживалась, чтобы не сигануть вместе с ребенком в окно.

Мать еще работала, поэтому заскакивала ко мне только под вечер, приносила продукты и помогала по хозяйству.

Мой муж все время находился в крутом запое, и я ненавидела его. Порой они с компанией заваливались посреди ночи. Однажды сперли где-то коляску и приволокли мне. Очень довольные своим подвигом, они пили на кухне всю ночь. Я же терпеливо сносила весь этот пьяный бред и даже не могла дать волю своему гневу. Мне казалось, что стоит сорваться — посыплются халтурные декорации и погребут нас вместе с ребенком.

Ожесточение росло, я мечтала рассчитаться с мужем за его предательство. Я знала, что теряю его навсегда, но мне было не жалко — я ненавидела его. Обостренная родами интуиция провидчески высвечивала мое будущее. Я знала, что ничего, кроме страданий, этот человек мне дать не может. Я сознательно выбирала одиночество. Механизм сведения счетов вступил в свои права. Сама того не подозревая, я уже находилась в капкане у Совдепии. Мне казалось, что я борюсь за свои права, на самом же деле я уже заглотила отравленную этой гадиной наживку и трепыхалась на ее коварном крючке.

Разведясь с мужем, я вздохнула с облегчением на конец-то я вырвалась из заколдованного круга нашей реальности. Хватит зависеть от ее гнусных законов, пора начинать собственную индивидуальную жизнь. Жить самостоятельно, независимо, свободно, растить ребенка, читать хорошие книги и не впускать в свою жизнь всякую нечисть, — какого еще счастья можно желать на этом свете? И прошло немало времени, прежде чем я поняла, что не вышла из круга, а, наоборот, вступила в него. Каким бы ужасным ни казался мне мой брак — он был моим личным, а после развода я вступила в замкнутую общественную круговерть, в адский социальный котел, где на медленном огне вываривается все женское население страны.

Порой меня мучит раскаяние, которое у наших баб, по-моему, заменяет совесть. Совесть должна страховать душу от проступков, раскаяние же только напрасно ее растравляет. Раскаяние — всегда запоздалое, ибо оно следует после преступления. Я бы назвала раскаяние запоздалой совестью.

Куда подевались следующие десять лет — право, не помню. Все само собой как-то сошло на нет. Начиналась брежневская эпоха, и время застыло в параличе, свернулось и скурвилось в многолетнем запое.

Описывать мою дальнейшую жизнь скучно и грустно. Повинуясь биологическим импульсам, мой изношенный организм по инерции еще двигался куда-то, как автомобиль с перегоревшим двигателем, пока не врезался в первое же препятствие и меня не выбросило на мертвый берег повседневности.

Наверное, я все-таки не вполне здорова. В последнее время сон и явь будто поменялись для меня местами. Целый день живу будто с выключенным сознанием, механически выполняю работу, механически хожу по магазинам, тащу домой кошелки, готовлю еду — все, как во сне, пассивно, вяло, бесчувственно.

Зато по ночам начинается настоящая фантасмагория. Каждый вечер я с трудом добираюсь до постели, валюсь с ног, лечу в забытье, как в пропасть, и каждый раз мне кажется, что в конце этого стремительного падения у меня остановится сердце. Но потом сразу же начинаются сновидения на всю ночь.

Целую ночь я вынуждена участвовать в чудовищном спектакле, волноваться, страдать и гибнуть. То есть все события дня, вялые и бессмысленные, обретают во сне какую-то зловещую яркость, сами собой выстраиваются в какие-то замысловатые сюжеты, в которых я почему-то должна принимать участие. Господи, и чего только там со мной не происходит! Но если разобраться в каждом из таких сюжетов, то в нем все неизбежно, правомерно и куда более ярко и выпукло, чем в моей унылой реальности.

Вот один из них.

Будто пригласили меня вдруг на какой-то шикарный пикник или на увеселительную поездку с участием множества знаменитостей. Как всякой женщине, мне всегда хотелось попасть на праздник, побыть в окружении красивых вещей и в обществе интересных людей. И вот я получила такое приглашение, но не испытываю радости, а один лишь ужас. В отчаяние меня приводят все те мелкие и крупные дела, которые мне надо провернуть и переделать, чтобы иметь возможность гулять и веселиться. Я заранее предвижу, что если и найду в себе силы совершить эти боевые подвиги, все отрегулировать и устроить, то сил на поездку у меня не останется. А если я все-таки вырвусь и поеду, то буду измучена и растерзана, без прически и маникюра, без удобных, элегантных вещей. Задерганная, задрипанная замарашка, я заранее знаю, что не получу от этой поездки ничего, кроме унижений и обид. Но все-таки я очертя голову бросаюсь в эти предпраздничные хлопоты и совершаю все эти немыслимые бытовые подвиги, ношусь, хлопочу, звоню по телефону, договариваюсь, беру в долг и перезанимаю, не сплю ночей от тревог и волнений. Пунктики лихорадочно скачут и путаются в моей голове.

Как всегда некстати, заболевает мать, и я оказываюсь в пути с ребенком и собакой, обвешанная многочисленными авоськами и кошелками, где все свалено в кучу, как попало, поэтому ничего нужного не найдешь, а всякая дрянь то и дело вываливается на дорогу, разливаются какие-то бутылки и пачкают вещи. Из зеркала на меня глядит какая-то сизая оладья, нелепая и растрепанная, и мои шикарные попутчики деликатно отводят глаза в сторону и в недоумении переглядываются у меня за спиной. Я для них лишь обременительная помеха.

Предчувствие катастрофы парализует сознание, я погружаюсь в апатию, забиваюсь в уголок вагона и проваливаюсь в забытье.

Когда же я в панике просыпаюсь, то обнаруживаю, что моя собака попала под машину. В тупом отчаянии я пытаюсь вернуть ее к жизни, но она умирает у меня на руках, жалобно и преданно заглядывая мне в глаза. В утешение мне подсовывают другую собаку. Эта чужая собака мне вовсе не нужна, я не хочу больше заводить никаких собак, но нет сил протестовать. Беспомощно барахтаясь в волнах отчаяния, я тщетно пытаюсь сосредоточиться и понять, где я и что со мной…

И тут вдруг обнаруживаю отсутствие сына. Где он, что с ним? Никто не знает. Веселые, беспечные люди заняты собой и друг другом. Я беспомощно заглядываю в их праздничные лица, и они рассеянно не замечают меня.

Я мечусь среди веселящейся публики, умоляюще заглядываю в лица, но на меня никто не реагирует…

Наконец я нахожу сына в какой-то маленькой замызганной парикмахерской, с каким-то подозрительным субъектом татаро-монгольского типа. Они оба в замешательстве, одежда в явном беспорядке. В оцепенении я разглядываю их странное замешательство, пытаясь на глаз определить меру их близости. На скандал нету сил, я пытаюсь успокоить себя, что ничего особенного между ними не произошло, я не опоздала, не опоздала. Сын невнятно лепечет что-то про корабли и дальние страны, куда возьмет его новый знакомый. Он так молод, робок и неопытен, что только от застенчивости и деликатности может многое позволить… Почему-то начинаю говорить о собаке… Потом в бессильной тоске опускаюсь на пол и рыдаю, рыдаю. Рыдаю от сознания того, что мне никогда уже не подняться на ноги, не выпрямиться в полный рост, я растоптана, унижена и уничтожена навсегда…

Вот типичнейшее из моих сновидений, и, если разобраться, в нем нет ничего фантастического.

Я больше уже не рыпаюсь, планомерно и покорно я осуществляю путь к смерти.

Опять приближается Новый год, единственно праведный праздник в году, и он снова не сулит мне ничего, кроме напряга, суеты и одиночества, которое особо остро ощущается почему-то именно в Новый год. И опять в который раз я буду вспоминать, как мы встречали Рождество с нищей старухой в разрушенной Германии. Кажется, это было в иной жизни, за волшебной дверцей.

Я не могу поделиться своими воспоминаниями ни с кем, даже с сыном, который ненавидит Германию, — он с яслей приучен воевать с немцами.

А ведь именно та старуха привила мне любовь к праздникам. Казалось, она и работала только для того, чтобы успеть как следует подготовиться к очередному празднику. Она успевала к ним подготовиться и не упускала ничего, ни одной мелочи.

Как радостно было просыпаться в праздничный день в чистоте и уюте. Находить под подушкой долгожданный подарок и потом не спеша пить шоколад на крахмальной белой скатерти, из полупрозрачных китайских чашек (по будням я не имела права к ним даже прикасаться). До сих пор помню вкус горького американского шоколада. Где она его брала? Где прятала от меня? Мне, дворовой девчонке, этот бедный немецкий домик казался тогда волшебным замком, и, естественно, я обследовала его так тщательно, что для меня не оставалось там тайников. Однако они имелись, о чем свидетельствовал хотя бы шоколад, который неизменно появлялся на праздничном столе. Каждый раз это было чудом. И старуха, наверное, больше меня радовалась моему ошеломленному изумлению, но тайника своего не выдавала. И теперь порой я ее спрашиваю в письмах об этом тайнике, и она шутя отвечает мне, что унесет эту тайну с собой в могилу.

Я, Ирма…

На этом рукопись Ирмы внезапно обрывается. Я хотела ее как-то композиционно завершить, но потом передумала. Если сама смерть поставила в этом месте точку, то ничего уже не попишешь.

Ирма, я ползла вслед за тобой, тряслась по твоим ухабам, порой сбивалась с пути, упиралась в тупики, сворачивала в переулки, с трудом продираясь сквозь дебри дикой информации, информации, от которой трещали все литературные формы и жанры. Порой я совсем теряла тебя из виду, но потом неизменно оказывалось, что я опять иду по твоим следам, за тобой вдогонку, чтобы однажды догнать в той же гиблой точке твоего злосчастного пути, возле замерзающей батареи парового отопления.

Разумеется, я не собиралась замерзнуть и не думала о самоубийстве. Просто я потеряла ключи, не было сил, чтобы предпринять что-либо для разрешения этой проблемы. Силы кончились внезапно, как деньги из копилки. Я не могла больше видеть людей, слышать их голоса, не могла ехать на другой конец города, к матушке, потому что денег на такси не было. Записной книжки с телефонами и адресами друзей — тоже. Да и меня самой, считай, уже не было.

Впервые в жизни я полностью забыла о себе и думала только о твоей, Ирма, смерти.

Внезапно Ирма приблизилась ко мне вплотную, живая, почти осязаемая, — казалось, она сидит рядом со мной у батареи. С холодным любопытством постороннего наблюдателя я разглядывала ее, как себя. События, факты ее жизни удивительным образом сливались и перепутывались с моими. И вот я уже разглядывала себя, как ее, и удивлялась ее, то есть своей, гибельной усталости и беспомощности.

Вяло, почти машинально, я перебирала события последних дней, как перебирают камешки на морском берегу. Работа, магазины, прачечная, аптека, школа, вокзал, жилконтора, водогрей, сберкасса, телеателье, картошка, работа, опять школа, булочная, универсам, соль, свекла, стеклотара, ремонт обуви, флюорография, картошка, шнурки для ботинок, нитки, ремонт водогрея, баня, парикмахерская, работа, зубы, картошка.

Маленькая, серенькая фигурка беспомощно тянет сетку с картошкой; изо дня в день она тянет безумный воз своего бытия, тянет всю жизнь, пока не надорвется, и тогда уже поздно ей помогать.

В Новый год или в субботу, совершив за день все двенадцать подвигов Геракла и забросив ребенка к старикам, она из последних сил тащится к приятелю, к любовнику, но у него уже другая. Нельзя сказать, что этот факт ее так уж убивает, она привыкла к подобным накладкам.

Она тащится через весь город к себе домой: от метро до улицы Счастливой (есть такая в Стране дураков — Наставников, Ударников, Энтузиастов и Передовиков) ее везет «тринадцатый» подкидыш. Но, оказывается, нет ключей, как и сил нажать кнопку чужого звонка. Все кончено — она замерзает.

Я сижу на пороге ее смерти и смотрю назад, как вперед. Я вижу, как она топчется возле собственных дверей. Вот она пилочкой для ногтей вяло ковыряет дверной замок. Тихо плачет, потом внезапно сникает, прячет озябшие руки в рукава пальто и, уютно свернувшись, обхватив колени, засыпает возле батареи парового отопления. Она не знает, что лютый мороз этой ночи новостройкам не выдержать, что в районе авария и, как только она заснет, будут отключены свет и отопление. Она не знает, что тепло батареи, возле которой ее сморило, последнее, на что можно рассчитывать.

Будто издалека я разглядываю ее, как себя, или себя, как ее. Кто же мы такие? И почему?..

Громадный земной шар медленно вращается подо мной… И вдруг я чувствую, как он выскальзывает у меня из-под ног, и я отделяюсь от него и зависаю в невесомости. Я не цепляюсь за его поверхность. В тоске и недоумении я провожаю его глазами. Ну почему же, почему он стряхнул меня, как песчинку? Почему на этой уютной и прекрасной Земле не нашлось для меня места? Почему…

Шар крутится все быстрее и постепенно удаляется от меня. В отчаянии я делаю рывок и напряжением воли приземляюсь на его поверхность. Приземляюсь, но удержаться на ней уже не могу: шар крутится слишком быстро. Земля снова уходит у меня из-под ног. Я делаю еще несколько отчаянных попыток догнать шар и приземлиться, но все реже и реже мне удается прикоснуться к нему ногами. Я понимаю, что обречена, что мне уже не угнаться за ним. Земное притяжение уже не властно надо мной, другие силы управляют мною. Это они подхватывают и уносят прочь мое легковесное тело. Мне уже не страшно. Только я все время оглядываюсь. Земля удаляется от меня.

В последний раз я окидываю взглядом свою родную планету. Я прощаюсь с ней навсегда.

И вдруг я понимаю, что там, на Земле, что-то произошло. Во всяком случае, я совсем не помню причину собственной гибели. Этот факт возмущает меня, я стряхиваю с себя забвение и вновь стремлюсь туда, обратно, но теперь только чтобы понять, какой вид катастрофы лишил меня жизни. Я ропщу и негодую. Не для того я мучилась на этой Земле, чтобы покинуть ее так небрежно и бессмысленно. Я хочу, я имею право знать правду.

И кто-то услышал мой голос протеста, и мне была дана возможность или еще один шанс что-то постичь.

Меня превратили — или, скорее, подключили мое сознание — в допотопную каменную бабу в первобытных азиатских степях. Теперь мне некуда торопиться. Теперь у меня впереди много времени — целая вечность. Материалисты утверждали, что вечности нет, как нет бесконечности. Я согласна с ними. Даже находясь по обратную сторону бытия и заглянув в головокружительную воронку вечности, я остаюсь материалистом и все еще пытаюсь осмыслить бесконечность. У мертвого духа нет будущего, а только прошлое, и, как ни крути, разум тут бессилен. Мертвый трезвый разум — очень ограниченная вещь, он может только оглядываться вспять и ничего не видит впереди.

Я — мертвая каменная баба на краю желтых степей Азии. Из всех человеческих чувств, функций мне оставлены только зрение, слух и немного памяти…

Сменялись века и народы, и караваны шли мимо меня по своему древнему пути… Я мечтала о конце всего этого; мне казалось, он приблизит и мой конец и мне даруется забвение и покой.

И вот однажды мир взорвался и наступила долгая ночь.

Сколько времени прошло — я не знаю. У меня не было точки отсчета, и миг равнялся вечности.

Но однажды вдруг стало понемногу рассветать. В первобытных сумерках обозначилась желтоватая полоска горизонта. Вокруг меня была серая, бесплодная равнина, на которой давно прекратилась жизнь. Туман, окружающий меня, постепенно рассеивался, и в тусклом небе первой появилась луна, а полоска горизонта стала постепенно краснеть. Всходило мертвое ослепительное светило…

Внезапно серый пепел у моего подножия зашевелился, образовался небольшой холм, из которого на свет вылезло существо, отдаленно напоминающее саранчу. Оно вылезло и стало чиститься, отчетливо позвякивая блестящими лапками. Оно было живое, но состояло из металла — металл вошел в его органическую ткань. Жизнь продолжалась.

1972–1982

«Плач по красной суке» — это смелый и страшный роман о любви, ненависти, жизненном смирении и стойкости.

Колоритные персонажи Инги Петкевич выписаны почти с мифологическим размахом, хотя взяты из самой жизни, из нашей действительности.

Она же, российская действительность, — Сонька, Совдепия, плотоядная распутница, — и является главной героиней этого романа-плача, романа-крика.

Это сильная книга, и чувства она будит сильные. Петкевич пишет куда жестче Битова, и ее ближайшие сородичи по литературному цеху — Варлам Шаламов, Фридрих Горенштейн и Людмила Петрушевская. Одна немецкая писательница озаглавила свои мемуары словами «Никому не прощу». Так могла бы переименовать свой «Плач по красной суке» и Инга Петкевич.

Виктор Топоров, «Русский журнал».