Эхо войны.

Глава первая.

Глава вторая.

Глава третья.

Глава четвертая.

Глава пятая.

Глава шестая.

Глава седьмая.

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая.

Глава семнадцатая.

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая.

Глава двадцать первая.

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая.

Глава двадцать восьмая

Глоссарий.

Эхо войны.

Глава первая.

За девятью холмами, за девятью ручьями и одной канавкой в давние времена располагалось одно королевство…

Йозеф Лада

Жарко.

Над высокой, пересушенной травой сонно вьется мошкара. В зарослях разлетающейся пухом дикой лицинии дремлет бурая ящерица, изредка нагребая на бока горячий песок.

Полуденный зной плывет над полем, оставляя за собой островки колеблющегося марева. Слепящее солнце выбеливает пейзаж, от мерного стрекота среброкрылок тянет в сон. Некошенный еще с весны бурьян, тянущийся до самого оврага, день за днем жухнет и покрывается пылью.

Если скосить глаза вправо, видна часть задней стены мастерской, за которой разлегся на травке разомлевший рабочий молодняк. С другой стороны показывает округлый бок угловая башня Второго периметра, временами расплываясь в знойном мареве.

Я в последний раз обвела взглядом застывший в сонном оцепенении задний двор и разжала пальцы. Забранное прутьями оконце в три ладони высотой осталось под потолком.

Голые руки обдало прохладой — у пола гуляют сквозняки, и еще какие. От каменных стен веет приятным холодком только в жару, зимой здесь стоит промозглая сырость.

Замковая темница место вообще… неоднозначное.

Я подобрала под себя ноги и пристально посмотрела сквозь решетку в коридор.

Никого. Я подошла к самому дальнему от двери углу камеры и запустила руку в груду сена, вытаскивая старинный деревянный ящичек. Скрипнула крышка, открываясь, и мои сокровища засверкали в скупом свете крошечного окошка.

Вытащив из кармана грязный кулек, я высыпала на крышку сегодняшнюю добычу. Полдесятка камешков запрыгало по полированному дереву, уворачиваясь от пальцев. Я сноровисто набила на них метки и рассовала по ячейкам.

Закрылась крышка, щелкнул замок, неуклюжий деревянный ящик исчез в горе сена.

Сзади зашуршало.

— Это нечестно! — возмущенно завопили за моей спиной.

— Что именно? — поинтересовалась я, оборачиваясь.

— Все!

Сквозь оконную решетку проглядывала насупленная веснушчатая физиономия. Соломенные волосы топорщились во все стороны, слишком небрежно схваченные заколкой, чтобы она могла хоть что–то изменить.

— Неужели мир сошел с оси — исключительно чтобы тебе досадить?

— Нет, — Атка уселась прямо на землю и послала мне мрачный взгляд. — Этот гаденыш меня бросил!

— А отец твой знает?

Моя собеседница сморщила нос.

— Вы чего? Он же его убьет, если что! — она на секунду задумалась. — И меня убьет, если узнает, что я с ним…

— А мне что жалуешься? Хочешь, чтобы твоего кавалера убила я?

— Нет, ну… Вы же умеете… Ну, того, — Атка активно подмигивала, строя заговорщицкую рожицу.

— Приворотных амулетов не строгаю, — хмыкнула я, жуя травинку. — Тем более для несовершеннолетних. С твоего папаши станется и меня прибить вмести с вами обоими.

— Ну вы хоть его найдите, а? Я ведь его люблю…

— Люблю, люблю… Ладно, дитя природы, — я со вздохом поднялась на ноги и потянулась. — Попадется твой обормот — оттаскаю за уши. Может быть. А может быть, за эти уши к твоему отцу приведу.

Атка испуганно пискнула и вжалась в решетку облупленным несмотря на все мази носом:

— Не надо к папке!

— Училась бы лучше вместо того, чтобы с парнями шастать! Атка, ну зачем он тебе сдался? Только тем и хорош, что личико смазливое. А ты за ним бегаешь, как привязанная!

— Люблю я его, — буркнули сверху.

— Вот зашью тебе в воротник отворотный амулет! — вяло пригрозила я, обкусывая последние остатки соломинки.

— Можете, значит. А говорите…

— Меня–то зачем искала? — перебила я заходящую на очередной круг девочку. — Уж не ради амулетов.

— Дядя вас искал, — буркнула Атка и испарилась.

Обиделась. Думает, не понимаю, глупышка.

Я отряхнула форменные штаны, подошла к решетке и толкнула дверь: сквознячок сквознячком, темница темницей, а работа работой.

Всего один шаг во двор — а воздух уже можно резать ножом. О боги, ну когда же осень, сил никаких нет… У меня возникло сильное искушение вернуться обратно в подземелье, зарыться в кучу сена, чтобы меня никто не нашел, и сидеть там до самых холодов.

— Орие!…

Отец неудавшейся роковой обольстительницы, такой же светловолосый и растрепанный, призывно машет мне рукой с балкончика угловой башни. Я задираю голову:

— Что?

— Тайл тебя искал. Зайди в мастерскую.

— Знаю. Атка уже меня нашла, — на секунду задумываюсь, не просветить ли родителя о похождениях великовозрастного «дитятка», но в итоге отказываюсь от этой мысли. Ремо все еще пребывает в блаженном неведении, что его дочь вовсю интересуется противоположным полом, и не мне лишать его иллюзий. По крайней мере, не стоит перекрикиваться об этом через весь двор.

Мастерская далеко, ровно посередине между северной и восточной башнями, под стеной Второго периметра. Входов в нее — с полдесятка, и тот, что выходит наружу, находится, как назло, в строго противоположном от меня углу двора.

Солнце — это зло.

— Я уже думал, Атка тебя не найдет, — гулко раздалось в огромном полупустом ангаре, едва мои ботинки застучали по лестнице.

На верстаке у стены знакомо белел нетронутый сверток с завтраком, который я сама принесла утром. Снова та же история.

— Тайл, скоро первая вечерняя вахта. Ты собираешься питаться воздухом?

— А что, неплохая мысль, — из–под верстака показалась встрепанная белокурая голова. — Орие, не хочу я есть. Честно.

— Бездна, Тайл, это уже не лезет ни в какие рамки! — возмутилась я, подходя к нему. — Хватит заниматься ерундой! Можно подумать, ты единственный мастер за всю историю Развалин, у которого та рухлядь, что числится у нас на обеспечении, развалилась на ходу.

— Ты не понимаешь, — угрюмо обронил он, вылезая наружу. Стряхнул пыль с волос, проведя по ним растопыренной пятерней. Пожал плечами и поднял на меня глаза: — Рухлядь или нет, но это не лезет ни в какие рамки. Для квалификации старшего мастера, по крайней мере. И вот думаю, а не пойти ли мне…

— Как только что–то случается, ты начинаешь говорить, как Ремо. Причем в худшие его годы.

— Мы с ним вообще похожи, знаешь ли! — огрызнулся Тайл и уперся ладонями в стол, опустив голову. Глубоко вздохнул: — Извини. Ты не права, но, все равно — спасибо.

— Я — права по определению, — криво улыбнувшись, я принялась потрошить сверток с едой. — Так что ешь давай, я отпустила тебе все грехи.

Я сунула ему в руку бутерброд, сама взяла такой же и надкусила хрустящий хлеб. Он хмыкнул, но последовал моему примеру, ухмыляясь так же криво. Да, теперь это точно Тайл.

И слава богам.

Я вообще не понимаю, как многие могут до сих пор их путать — Ремо и Тайла. Да, они близнецы. Но они не похожи. Так бывает, когда с лиц — зеркальных отражений друга — по–разному смотрят одинаковые глаза. Так, как сейчас.

— А ты знаешь, что говорят?

— Всегда что–то говорят, — я посмотрела на потолок, по которому плясали солнечные зайчики, и сощурилась. — Что говорят теперь?

— Что дело спустили на тормозах только потому, что я и ты якобы…

— Тот, кто это говорит, может сам оказаться не в том положении, — безразлично проговорила я. — Наплюй. И если один из нас будет жаловаться на то, что о нем говорят, пусть это буду я. Мне положено.

— Я думал, тебе до этого нет дела.

— Иногда есть, — я посмотрела на него и улыбнулась: — Ну хочешь, я схвачу тебя за шиворот, затащу в темницу, запру дверь на огромный замок, и мы вместе будем сидеть на холодном полу и ловить мышовок в соломе.

— Хочу. В темнице сейчас хорошо, — он мечтательно сощурился и повернулся ко мне: — Так ты оттуда?

— Да. Из–за этого якобы ремонта наверху находиться невозможно.

— Я заметил. Вообще не понимаю, как Ремо еще живой в своей башне — там же сдохнуть можно от жары, — техник сморщил нос. Ремены с трудом переносили перегрев, и Тайлу было худо не только морально, но и физически.

— Неужели мы выползали из подземелий? — с деланным изумлением поинтересовалась я. Тайл запустил в меня остатком бутерброда, но промазал. Едва заслышав характерный звук, из–за стола грациозно вытек Качей. Выгнув спину и встопорщив усы, он поскакал за добычей: цапнул бутерброд за краешек и отправил в пасть, не удосужившись даже обнюхиванием. Это навело меня на весьма определенные мысли относительно места упокоения предыдущих моих свертков. Тайл виновато кашлянул и взял Качея на руки, почесывая ему пузцо. Мышовок довольно заворчал и распустил усы веером.

— Так зачем, говоришь, меня сюда звали? Явно не для раскармливания оголодавших животин.

— Ну что ты, в самом деле… — Тайл поморщился: Качей выпустил зубы и принялся охотиться за пальцами хозяина. — Я просто провел диагностику твоего страдальца. Хотел обсудить результаты.

— Ну и?…

— Не ходи больше в горы, я тебя прошу. Угробишься вместе с дайром. Тебе повезло, что это был всего лишь овраг. Сколько ему лет, ты не думала? — Тайл раздраженно смахнул челку с глаз. — Легче собрать новый, чем починить этот.

— Все равно. Чини.

— Почему я в этом не сомневался? — поинтересовался у пространства старший мастер и спустил Качея на пол. Бедняга дайр стоял на крепежных распорках, еще более разбитый, чем когда я видела его в последний раз. Н–да, хороший за периметром овраг. Глубокий…

— Ремонт займет не меньше месяца — склад опять стоит пустой, официальная очередь на запчасти расписана на полгода, уж извини.

Я нахмурилась. Потом окинула взглядом ангар и нехотя кивнула.

Десятки машин, собственность провинциального форта — истребители, два трейдера, грузовой корабль — гордость Развалин; строй легких «приземельных» дайров. Из них больше трети стояли на половине ремонтной мастерской.

— Значит, придется ходить пешком, — я тяжело вздохнула. Через неделю я гарантированно озверею в четырех стенах. Где вы, горы… — Ладно, не буду мешать вам с Качеем. До скорого.

Я углубилась в проход, петляющий между рядами кораблей — как ни привлекательно было видение замкового подвала, дела перешли в ту стадию, когда откладывать их дальше стало невозможно. С тех пор, как мой дайр упал, перелетая через овраг за третьим периметром, руки все никак не доходили до обычной рутины — было не до того. Теперь должна была последовать расплата — тройная ее порция. Но, в конце концов, если уж на мою голову и посыплются упреки, пусть они не скучают в одиночестве.

Я поднялась на второй надземный этаж. Кабинет коменданта форта встретил меня запертой дверью. Пожав плечами, я выудила из креплений у двери «жалобный лист» и, обмахиваясь им, пошла в казарму.

К счастью, в милое сердцу любого солдата строение можно было попасть подземными ходами, как, впрочем, и в любое другое помещение Внутреннего периметра, так что повторно выходить на солнцепек не пришлось. Замок Иней и пятьсот лет назад стоял на клубке тайных проходов, а теперь, став Развалинами, и вовсе напоминал решето. Хотя за превращение фамильного замка в форт его владельцу достался солидный куш, не говоря уже о должности коменданта.

По–моему, что с первым, что со вторым наша доблестная СБ изрядно погорячилась. Впрочем, Ремо утверждает, что вышло куда дешевле, чем покупать землю и отстраиваться заново. Не знаю, диплома экономиста не имею. Ремо, впрочем, тоже, так что для меня вопрос остается открытым по сей день.

В казарме царило все то же сонное оцепление, что и везде: те, кто не успел удрать в отпуск, ударно пахали на ниве ремонта верхних этажей, и меня встретили пустые кровати и шелест системы микроклимата, трудящейся с явной перегрузкой. Не снимая ботинок, я свалилась на собственную койку и несколько минут лежала, уставившись в потолок.

«Жалобный лист» оказался почти таким же пустым, как и казарма. И это при том, что последний раз его снимали месяц назад, а в форте без малого четыре тысячи служащих и солдат. Поразительно, как жара отбивает охоту к доносам. Хоть диссертацию пиши: «О влиянии атмосферных условий на склонность к мелкому пакостничеству».

Я переписала то, что в конце концов нашлось на «жалобке», в журнал, и заперла его в сейф, вытащенный ради такого случая из–под кровати.

Над ухом заверещал переговорник. Послышался непривычно тихий и слегка нервный голос Рутты:

— Орие, подойди в кабинет.

— Не волнуйся, «жалобку» скоро отнесу. Вернулись уже?

— Орие! — яростно прошипела Рутта. — Да зайди ты в кабинет! Сейчас!!!

— Почему ты шепчешь?

— Тащи свою задницу сюда немедленно!!! — почти завизжала она и отключила переговорник. Я пожала плечами. Иногда я начинала подозревать, что у секретарши коменданта не все в порядке с головой, но удостовериться в этом наверняка мне не давали.

Сунув «жалобный лист» подмышку, я проделала обратный путь от казармы до кабинета шефа. В приемной царила совершенно ей не свойственная мертвая тишина. Тело автоматически подобралось — еще раньше, чем я заметила Рутту, стоящую на столе.

У оперативников популярна хохма: «Силовик не знает слова «мысль». Он знает слово «рефлексы».

В соответствии с ней же мои ноги коснулись крышки стола рядом с девушкой раньше, чем ее заметно дрожащий палец указал в угол. Рутта нервно всхлипнула и прошептала:

— В–вон. В–вылезло.

Я покосилась на стоящий в углу террариум с треснувшим стеклом и мрачно сообщила секретарше:

— Я тебе это еще припомню. Истеричка.

— Н–на себя п–посмотри.

Я сплюнула и соскользнула со стола, опускаясь на четвереньки. Под столом обнаружился раздраженно бьющий хвост моры, почти исчезнувшей в щели между панелями. Я обеими руками ухватилась за скользкий студенистый шнур и потянула на себя. Почувствовав жесткую хватку, мора безвольно растеклась, с влажным чмоканьем выходя из–под панели.

— Боги, ну неужели нельзя было позвонить Ремо? — я бросила мелко дрожащую горку полупрозрачного студня на середину приемной и теперь пыталась оттереть руки. — Я могла оказаться вообще за внешним периметром. И что бы вы потом делали? Стену вскрывали?

— Я звонила, — плаксиво огрызнулась Рутта. — Он в город уехал. Полчаса назад.

— Атку бы позвала!

— Как?!

— Вы звали?

В дверях стояла Атка, сосредоточенно заплетающая косу.

— Вроде того, — я решительно сгребла расползающуюся мору и сунула Атке в руки. — К отцу занеси. Там должны быть свободные садки.

— А что с ней? Болеет?

— Нет. Из террариума выросла, я думаю.

— Аааа… Так отец…

— В город уехал. Все равно отнеси. Я потом к нему сама зайду.

Девочка пожала плечами и испарилась. Рутта проводила ее изумленным взглядом и покачала головой, неловко слезая со стола.

— Вот же ящерово отродье…

— Прекращай снобствовать, — я присела на край стола и принялась оттирать пальцы салфеткой, — иначе пакость эту будешь в следующий раз отлавливать самостоятельно.

— Как ты можешь их вообще трогать? — секретарша на секунду прекратила складывать пустые считыватели в идеально ровную стопку и поежилась. — Боги, они же… они же… — ее передернуло.

— Если ты их так боишься, то комендант не иначе как садист, если держит мор в приемной.

— А ты не в курсе, что их все боятся? Кроме ящериц и тебя?… Ну да ты у нас и так блаженная, а вот по поводу ременов я бы задумалась.

— Донос напиши, — скучным тоном предложила я. — Мне.

Рутта медленно покраснела. Манеру этого создания совершенно не следить за собственным языком не исправит даже личное участие ватара в ее судьбе.

— Я не это имела в виду.

— Нет, Рутта. Ты именно это и имела в виду. А может, что–нибудь еще?…

Повисла тишина. Глаза девушки забегали, пальцы нервно барабанили по столу. Вопреки расхожему мнению, скрытой садисткой я не была и припадками страха своих жертв отнюдь не наслаждалась. Поэтому продолжать в том же духе и не стала.

— Нет? Ну, нет, так нет.

Я отправила измазанные салфетки в настольный утилизатор и положила перед Руттой «жалобный лист».

— «Все равны перед моралью и богами, невзирая на касты, сословия и благосостояние. Каждый имеет право держать слово и быть уверенным, что его голос будет услышан, понят и расследован, а вынесенное решение будет истинным и беспристрастным», — скучным тоном процитировали за моей спиной книгу Мира. — Фарра Морровер, если вы не выйдете из этого кабинета немедленно, я позволю себе наглядно напомнить вам, каким образом множество ваших предшественников стали мучениками за веру.

Я медленно улыбнулась, оборачиваясь. Фарр Торрили, единоличный и беспрекословный владелец этих стен, лелеял в своей душе настолько чистую и незамутненную сомнениями неприязнь к Звезде, что ее слуги подпадали под нее автоматически.

— Я выпрошу для вас тепленькое местечко в глубочайшем подвале Бездны, фарр.

— Если вы не уберетесь сейчас же, повстречаетесь со Звездой лично.

Да, да, дражайший фарр — атеист. Встречаются и такие в наше бездуховное время.

Я обворожительно улыбнулась, сотворила в воздухе знак божественного благословления и не спеша направилась к выходу. Силовая волна пронеслась над моей головой, окончательно добив террариум.

Весь форт с немалым удовольствием гадал о причинах столь рьяной неприязни коменданта к верховным богам. Будучи старого аристократического рода, фарр Торрили воспитывался соответствующим образом, а солы своих богов почитают с необходимым прилежанием. Тем более — в глухой провинции, прозывающейся Деррин, второй планеты Алуры, сто семнадцатой звезды от богоданной Солярики (по официальному реестру колонизированных систем соланской Короны). Хоть и колонизированная сто семнадцатой, Деррин находится на отшибе оживленных трасс, так что «большой мир» здесь видело не так уж много народу. Большинство солдат сходятся во мнении, что комендант в их число не вошел, что делает его поведение еще более загадочным.

Несколько экзальтированных девиц из числа новобранцев даже рискнули в него влюбиться, зачарованные аурой загадочности, окружающей высокопоставленного фарра и его не менее колоритной внешностью, единственной не вызывающей недоумения деталью в которой были уши — большие, подвижные, с ровной густой шерсткой. На этом фоне болезненно–бледное лицо в сочетании с самыми обычными, черными, вечно растрепанными волосами, неряшливо спадающими на спину и плечи, и тусклыми, цепкими глазами невнятного грязноватого оттенка давало крайне неприятный эффект. Как и то, что, похоже, в одежде своей он мало того, что спал, так еще и одевался с закрытыми глазами. Девицы называли это «одухотворенностью». Мы звали его просто — Мертвяком. Ибо больше всего комендант походил именно на труп — все еще свежий, но уже успевший полежать.

И сговорчивости ему это явно не прибавило.

Посчитать свой рабочий день оконченным и направиться в столовую, где стояла самая мощная система микроклимата во всем форте, мне помешал совершенно лишний взгляд на информационную панель в коридоре. Из нее явствовало, что за заботами о своем дайре я пропустила как минимум два сеанса работы с «контингентом», так что, возможно, Мертвяк совершенно справедливо на меня обозлился.

Коммуникационный центр мне был нужен лишь постольку поскольку, но все же я зашла и туда, сделав объявление о начале приема всех желающих. Хотя через пятнадцать лет работы я знаю каждого обитателя форта, от уборщицы до заместителя коменданта, знаю, может быть, лучше, чем они знают себя сами.

Моя работа — разбирать чужие души, чистить и приводить их в порядок. Я знаю, кто истинно верит, кто верит по привычке, кто просто соблюдает обряды. Кто–то приходит просить совета, кто–то — каяться, кто–то спасается от одиночества. Но прийти имеет право любой. Не будем спорить с книгой Мира, даже если я и знаю, кого нужно ждать, а кого — не стоит.

Моя работа — открою этот секрет — не в том, чтобы поддерживать веру или дарить ее. Нет — и только потому Торрили меня здесь терпит. Она в том, чтобы четыре тысячи солов, практически безвыездно существующих в замкнутом пространстве, половина из которых — псионы, со всеми проблемами, которые прилагаются к неустойчивому сознанию ментально одаренных, не вцепились друг другу в глотки.

Кому–то помогает психолог. Кому–то — только я. В этом моя работа.

Служба моя в другом, ну да это и не важно. По крайней мере, сейчас.

На первом этаже широкая лестница открывается в бывший бальный зал, огромный, с недосягаемым потолком и снежно–белыми стенами. Уже при нас его заставили рядами рабочих столов для мелких клерков. Меня причислили к ним же, установив будочку темно–фиолетового дерева в самом дальнем углу.

Сейчас здесь было пусто и тихо — выходные все–таки. Я не спеша прошла между рядами столов, отперла дверь «рабочего места» и шагнула внутрь. Села в кресло и принялась просматривать последние новости, захваченные в коммуникационном центре — первые желающие появятся не раньше чем через час, ибо даже на беседу с ватаром никого не отпускают по первому требованию.

Поэтому, услышав дробный перестук торопливых шажков уже через двадцать минут, я удивилась, но отложила считыватель.

Чей–то кулак нервно застучал в дверь.

— Входите, прием уже идет.

На пороге застыла Атка, не замечающая расплетающейся косы. В широко раскрытых синих глазах плескался испуг.

— Что?…

— Фарра… Тетя Орие… Война!

Где–то далеко, за горами, слышатся раскаты грома. Война…

Глава вторая.

Я был капитаном гвардии короля неополитанского; жили мы в своей компании по–холостятски: увлекались женщинами, игрой, когда же не представлялось ничего лучшего, вели философские беседы.

Жак Казот

Кап–кап–кап. Кап.

За окном идет дождь. Крупные, полновесные капли разбиваются о листья и цветы, смывая пыль с поникшего кустарника под окном. Дождь идет уже второй день, постепенно подтопляя чахлый цветник, разбитый у основания Лабораторной башни.

Война прогнала жару.

— Орие, посмотри, там Атки во дворе не видно?

— Нет.

— Где только бегает, паршивка… Опять заберется в овраг, промерзнет, заболеет…

— И как ты думаешь, с какой радости твоя дочь лазает в этот овраг?

— А зачем ты летаешь в горы? — Ремо пожал плечами, не переставая разламывать принесенную мной охапку тонких сухих веточек на кусочки.

— Определенно не за этим, — я отошла от окна, — И я не думаю, что она замерзнет. Вот промокнет — может быть.

— Ну и какую я должен подать реплику?… — врач вздохнул. — Я не знаю, что с ней делать, Орие.

— Не будешь знать и дальше — испоганишь ей жизнь. И себе заодно, — я сунула одну палочку в рот. Задумчиво пожевала и добавила: — А ведь девочка только начала взрослеть. Нашел бы ты ей мать. И поскорее.

— А сама не хочешь?… — Ремо грустно улыбнулся и бросил мне непонятно как затесавшийся среди сушняка цветок лицинии. — Я понимаю, что разговоры по душам — твоя специальность, но я в духовнике не нуждаюсь. В новой жене — тем более.

— Моя специальность ограничивается подданными богоданной соланской Короны, а ременских подданных я осеняю божественной благодатью исключительно по дружбе и в нерабочее время, — попыталась я обойти стену, за которую он снова спрятался.

Бесполезно.

Ремены, ремены… В соланской глубинке легко отвыкнуть от других рас, даже мне. То, что в форте клан Точе был единственным исключением, никак не облегчало им жизнь. Но только сейчас мне пришло в голову, как на наших ящеров могло повлиять беспрерывное общество моих несколько истеричных сородичей. Для сола яркие и глубокие чувства — необходимый элемент жизни и дара, а вот для ремена это — уже явный невроз.

Я нашла в углу пластиковое ведро и принялась ссыпать туда измельченные ветки.

— Айрит умерла давно. А вы с Аткой живы. И ей — хочешь ты этого или нет — нужна мать.

— Ты не понимаешь, о чем говоришь, — Ремо привычно пропустил мои слова на эту тему мимо ушей.

— Как раз–таки понимаю. Ты не поверишь — я тоже когда–то училась в Академии. И курс «сравнительная культурология» прослушала.

— Сравнительную психологию ты тоже изучала, ведь правда? — Ремо фыркнул. — Кстати, напомни мне, где сейчас обретается твой муж?

— Вот именно — муж. А не бывший муж.

— Это что, кардинально меняет суть?

Я пожала плечами. Традиционный конец традиционного разговора. Как только я пыталась утвердить в сознании Ремо мысль о том, что хоронить себя вместе с женой нельзя, мне мгновенно напоминали об огрехах собственной жизни.

Первая заповедь ватара — те, кого упрекаешь, не должны иметь возможности упрекнуть тебя. Жаль только, что святых и безгрешных нет среди нас.

Ведро тем временем общими усилиями наполнилось с верхом. Ремо достал из холодильника два увесистых пакета, я вытащила из–под стола ящик с дробленым щебнем. Он оттягивал руки, но не настолько, чтобы нести его вдвоем. Поэтому я оставила Ремо собирать оставшиеся свертки и вышла из служебки.

Планировка медпункта изначально не была особенно эргономичной, а после того, как бывшая перевязочная постепенно начала превращаться в филиал зверинца, жаловаться на нее стали постоянно — сам медпункт стал проходным помещением.

Я прошла мимо двух пустующих коек и, пригнувшись, нырнула за низкую дверцу. Семейство откормленных мышовок с голодным фырканьем закрутилось под ногами.

— Совсем совесть потеряли. А ну, марш на охоту! — я вытолкала хвостатых в коридор — дорогу на первый этаж, а оттуда — в поле они знали лучше меня.

Поудобнее перехватив ящик, я пошла вдоль стены, ссыпая каменную крошку в садки к тесселям. Это уже четвертое поколение со дня основания форта — тогда их доставили грузовым кораблем и ясно дали понять, что закупку еще одной партии дорогостоящих животных бюджет форта не потянет. А поскольку эти круглые растрепанные комки мха были единственным производителем иферена, им пришлось выделить отдельное помещение и «штат обслуги».

Ремо направился в начало ряда — убирать уже высосанную подстилку. Я подхватила один из принесенных им пакетов и пошла в самый дальний угол, где раньше громоздились запасные садки, а теперь располагалась комендантская мора. Вывернула содержимое пакета в садок и тщательно приладила крышку, наблюдая, как мора за пластостеклом вальяжно растеклась по дну, поглощая сочащееся кровью мясо.

— Все? — Ремо вышел из перевязочной, отдуваясь под тяжестью ящика с камнем.

— Угу, — я подхватила ящик за боковую скобу. — Пошли, помогу донести.

— И ты еще говоришь, что это наши женщины угнетают моральный дух мужчин, — он поудобнее перехватил ящик за вторую скобу и открыл дверь.

— А ты будешь утверждать обратное? — я вскинула брови. — Есть такое страшное слово — «матриархат», и я не думаю, что многотысячелетнюю культуру может перечеркнуть последние триста лет вашего так называемого «равноправия».

— Я вовсе не об этом, и ты это прекрасно знаешь.

— Ну, если тебе так хочется, скажу это вслух: я сильнее тебя, просто потому, что больше. И еще потому, что я профессиональный солдат, а ты кабинетный работник.

Ремо вяло махнул рукой, закрыв тему, и дальше по коридору мы несли ящик в молчании. Иногда мне искренне хотелось порадовать Точе своей миниатюрностью, потому как в форте ниже их были только дети и далеко не все подростки. Солы даже по сравнению с другими расами выглядят высоченными, как деревья, ремены же — наоборот. А я и для соланки была высокой и размашистой.

Впрочем, будь по–другому, я не служила бы силовиком.

До подъемников мы добрались быстро, а там предмет спора можно было поставить на пол. Главный утилизатор находился в подвале, и меньше всего я ожидала встретить там Тайла, но навстречу по коридору шел именно он.

С его волос капала вода, с куртки — тоже. Явно бежал через двор, и, судя по слою грязи на ботинках — напрямик.

— В дополнение к потопу у нас еще и пожар? — я остановилась.

— Не слышали объявления по общей связи? «В связи с военными действиями объявляется режим повышенной готовности. Все служащие отзываются из отпусков», — процитировал Тайл, аккуратно отбирая у меня ящик. Ремены споро понесли его к утилизатору, оставив меня стоять посреди коридора с весьма мрачными предчувствиями.

Когда два дня назад Ремо привез из города вести о начале войны, форт успокоился почти сразу. Воевала не соланская Корона. Воевал Корпус. Да и официального запроса в Развалины так и не пришло.

Теперь пришел. Докатилось и до нашей периферии. Не война, конечно, так — отголоски. Но — кто знает…

Я почувствовала, что пора искать сержанта, пока он не нашел меня.

Выбравшись из подвалов, я прошла к главному выходу на плац и выглянула на улицу. За прошедшие два часа ливень ничуть не уменьшился, и вода бурными потоками бежала по каменным плитам внутреннего двора. Из казарм скоро придется выплывать — водостоки, построенные еще при основании замка, с теперешним потопом явно не справляются.

Слава Звезде, плац при реконструкции накрыли полупрозрачным навесом из металлопластика, и на нем можно было находиться в относительной безопасности от сумасбродств природы. Я остановилась у самого края навеса и попыталась дозвониться до сержанта по переговорнику. Отвечать, как всегда, никто не спешил. Нелюбовь сержанта к крошечным заушным аппаратикам соперничала лишь с нелюбовью коменданта к божественному провидению.

На пороге офицерской казармы показалась плохо различимая из–за дождя фигура, оценила ливень, сплюнула и скрылась внутри. Я посчитала это знаком свыше и рванулась было в казарму прямо по лужам, но у выхода на плац внезапно возникла раскрасневшаяся от долгого бега Ровин и заорала во всю недюжинную мощь своих легких:

— Морровер! Ты какого хрена отключила переговорник?! Весь отряд ее одну дожидается, посмотрите вы на эту цацу!

— Ничего я не отключала!

— Ври больше! — рявкнула Ровин и подтолкнула меня к выходу. При желании она вполне могла закинуть меня на плечо и пробежаться по половине лестниц замка — стать десантницы вызывала уважение даже у сержанта.

Может, именно поэтому она и была его правой рукой, а вовсе не из «политкорректности», коей у силовиков отродясь не водилось (что не мешает руководству упоенно о ней рассуждать).

К отрядной пришлось бежать, и отнюдь не легкой трусцой — она находилась у раздевалок, на другом конце внутреннего периметра.

Ровин опередила меня минут на пять, поэтому, когда я наконец возникла в дверях, плотность осуждающих взглядов могла посоперничать с ливнем во дворе.

— …и таким образом мы имеем… — бесцветные глаза сержанта раздраженно сверкнули. — Морровер, да сядь ты, наконец! Специально для тебя, а так же для прочих тупоголовых, повторяю: имеем мы полную ж…

Сержант ткнул лазерной указкой в допотопный плазменный экран с картой, очевидно, теперешних боевых действий.

— Поскольку Корпус — организация нам до некоторой степени пока союзная, — небрежный кивок в мою сторону, — нас с вами, фарры, сорвать с места могут в любой момент, хоть Корона и не воюет. Пока. Конечно, следуя логике вещей, хрен кому мы здесь нужны в своей деревне, но, согласно «высочайшему распоряжению», до окончания военных действий вы у меня будете жить по команде «всегда готов». Ясно?

— Так точно… — протянул нестройный хор голосов.

— Упреждая вопросы от некоторых присутствующих, о войсковой принадлежности которых не знает только кретин, хочу уточнить: на чьей конкретно стороне нас направят воевать, мне не докладывались, так что в случае чего не обессудьте, фарра Морровер… — сержант поморщился. — Запросила бы ты инструкции у начальства — и мне легче, и тебя бы отсюда убрали, что ли.

— Я запросила. Еще позавчера.

— И? — сержант прищурил один глаз.

— Пока ответа нет.

— Подождем, — пробормотал он. — Подождем… Расписание плановых учений Ровин повесит в казарме и отрядной, о неплановых никто вас предупреждать не будет. И пусть только кто–нибудь попробует не явиться по тревоге — меня абсолютно не будет интересовать, чьи там исповеди этот кто–то принимал. Ясно?

Я коротко кивнула.

— На первой вечерней вахте — смотр амуниции и оружия. И будьте уверены, что каждый шкафчик я перерою лично. Так что шагом марш вон — надраивать шлема и прятать неуставные журнальчики.

— Так точно, — рявкнули сослуживцы, вытянувшись в струнку, и медленно потянулись на выход.

Сержант к служебным перегибам был не склонен в принципе, и его сегодняшняя речь мне не понравилась. Поэтому, дождавшись ухода прочих, я спросила его в лоб:

— Корона может пойти против Корпуса?

Светлые глаза глянули на меня в упор.

— А в Центре–то раскол… — взгляд цепко обшарил пустое помещение. — Мятеж, двойное правительство. Официальный Наместник с вашей конторой заигрывает, его Совет — с оппозицией. И где сейчас Союз? Соображаешь?…

Он запер дверь и пошел прочь, оставив меня посреди коридора в странном ступоре. Мятеж? Наместник?… Корпус? Не крошечному винтику системы задавать вопросы такого уровня, но я дала себе слово надавить на все доступные мне педали, чтобы узнать поточнее, во что на этот раз угодил Мир. Ведь спрашивать, как ни странно, станут у меня.

«О войне спрашивай воина, о ментале и мертвых — мага, ватара же спрашивай лишь о Мире и живых».

А вот меня в будочке фиолетового дерева спросят обо всем, что бы ни говорил сержант о неурочных беседах по душам.

Однако время, время… Смотр этот, будь он неладен…

В раздевалке было на редкость пустынно, и только в секции силовиков солдат было больше, чем шкафчиков.

— А вот и Морровер! — Тикки, лучший наш снайпер и обладательница соседнего с моим шкафчика, выглянула из–за дверцы. — Мы тут с парнями поспорили, у кого в итоге меньше неуставняка выгребут. Я ставила на тебя, так что не подведи!

Я безразлично пожала плечами, отпирая шкафчик. Дверцу украшали двухмерные картинки Призрачных гор, самую последнюю я прилепила вчера: мой безвременно погибший дайр на ней смотрелся недавно спущенным с конвейера.

На самой верхней полке обнаружился склад документации, приведший меня в искреннее недоумение. Сходить, что ли, в медпункт, попросить что–нибудь от склероза?…

Прочее было на вид в порядке — «чешуя» и «пузырь» были разложены по соответствующим секциям, тяжелая броня надежно закреплена на стойке, занимавшей большую часть шкафчика.

Внимательнее всего я осматривала оружие. В самом худшем случае силовики навешивали на себя по три ствола и до пятнадцати единиц холодного оружия, что в сумме давало огневую мощь боевого дайра средних размеров — и все это полагалось держать в идеальном состоянии. Поэтому остаток третьей вахты, как и половину следующей я провела на лавочке у шкафчиков в обнимку со всеми «единицами вооружения» попеременно. Менее удачливые (и более небрежные) вынуждены были нанести визит в мастерские, где, учитывая внезапно образовавшуюся очередь, проторчали до самого смотра, истратив нервов больше, чем за день реальных военных действий.

За оставшееся время я успела переодеться в «походный комплект N1». От повседневной формы он отличался тем, что застежка штанов (как и шнуровка ботинок) была рассчитана на практически мгновенное избавление от данных деталей гардероба. Кроме формы, я захватила из раздевалки «пузырь», не без оснований полагая, что смухлевать на смотре захотят все, у кого есть мозги, и штрафовать за это, скорее всего, не будут.

Процесс упаковывания в «пузырь» — дело трудоемкое и крайне долгоиграющее, поэтому, строго говоря, в «комплект N1» он тоже входит, и в походе его могут носить месяцами. Разве что мыться в нем проблематично, иначе за эти месяцы его бы никто и не снимал.

Для этой тонкой операции я уединилась в душевой — «пузырь» надевался на голое тело, под «чешую», и, по уверениям разработчиков, защищал «от всего». Ядовитых газов, излучений, умеренной радиации и перепадов температур в пределах ста градусов. В ядерный реактор, конечно, не войдешь, но силовиков туда еще ни разу и не забрасывали.

Тончайшая прозрачная пленка делалась для каждого строго индивидуально, обладала прочностью полуторамиллиметровой пластины стали и гибкостью газовой ткани. Опять же, с криптоном не сравнить, в экстремальных условиях «пузырь» рвался не раз (слава Звезде, не на мне).

На данный момент, осторожно влезая во все четыре части «пузыря» и сшивая их прилагающимся закрепителем в виде остро отточенного карандаша, я проклинала всех яйцеголовых этого Мира. А того, кто это все придумал — в особенности.

Потратив больше получаса, я наконец оделась и несолидно побежала в раздевалку, явственно опаздывая.

Однако опоздал и сам сержант, поэтому к проверке первого шкафчика я была уже на месте. Замечания посыпались лишь к третьему, но и те были чистой воды придирками. Все мы были, как–никак, профессиональными солдатами, а не зелеными новичками, которых можно поймать на небрежности и незнании устава, да еще во время заранее объявленной проверки.

Апофеозом задуманного сержантом представления было вовсе не это, что все прекрасно понимали. Поэтому, когда он распахнул мой шкафчик и угрожающе протянул: «ну–ну», я ответила ему весьма ироничным взглядом.

Дверца шкафчика захлопнулась. Сержант хитро прищурился, провел рукой по короткому ежику белесых волос, кхекнул:

— Думаешь, самая умная?

Я хмыкнула и равнодушно пожала плечами.

На осмотр шкафчиков и, в основном, оружия, ушло меньше часа. Закрыв последнюю дверцу, сержант вышел на середину раздевалки, достал прадедушкин свисток и поднес к глазам таймер. Через мгновение раздался знакомый по сотням учебных и боевых тревог визг: сигнал мгновенной готовности.

Сослуживцы одновременно рванулись к экипировке, красочно поминая войну и Корпус.

Здесь я и оценила собственную предусмотрительность, чем заслужила еще несколько нелестных эпитетов в адрес родной конторы: далеко не все успели натянуть «пузырь» заранее, и теперь раздевалка была тем еще зрелищем.

«Чешую» монтировать проще: чуть больше двух десятков сенсорных колец — якорей, по которым строится пластинчатая броня. Все эти кольца закрепляются в строго определенных местах у суставов, поясницы, груди и шеи, требуя внимания и сосредоточенности. В теории из–за неправильного расположения колец при построении пластины брони могли разрезать тело. Зато если все правильно — тело превращалось в облитый сверхпрочным металлом монолит с подвижными суставами. Блок управления крепился напротив сердца на одном из обручей. С него я и начала, стремительно выскользнув из формы.

Долгое отсутствие практики все же сказалось — на подгонку и точное расположение обручей времени ушло многовато. Зато прочие действия выполнялись автоматически и не задумываясь: натянуть мешковатый тонкий балахон–поддевку, тяжелую броню — штаны и глухую куртку из спецткани, жесткой, как пластик, с криптоновыми накладками на местах расположения обручей «чешуи» (единственным более–менее реальным способом вскрыть «чешую» была и остается поломка обручей. Или блока управления, что еще проще — поэтому его и защищали пластины почти во всю грудь). Из–за накладок эта броня и стала считаться тяжелой — в комплекте с фактической неразрушимостью у криптона идет солидный вес.

Я потянулась к секции с оружием. «Режуще–колющее» рассредоточилось в многочисленных ножнах и тайниках тяжелой брони. Парализатор и основной ствол легко вошли в кобуры — на бедре и за спиной.

Так. Вроде все…

Я сдернула с полки шлем и застыла навытяжку рядом со шкафчиком. Сержант едва уловимо кивнул, продолжая смотреть на таймер.

Не скажу, что оказалась в первых рядах, но прошло еще достаточно много времени, пока матово–черный строй в полном составе выстроился по периметру раздевалки.

Сержант наконец оторвал взгляд от циферблата. И громко объявил время.

Гробовая тишина.

— Ну что, сказать–то и нечего? — он обвел прищуренными глазами отрядную. — Вы у меня либо набираете форму по команде «бегом», либо я лично закопаю ваши обленившиеся тушки в овраге! И, представьте себе, фарры, даже не всплакну над могилками. Отмена учебной тревоги! Все возвращаются на места!

— До очередной тревоги. Вахты через две–три, — проворчали справа от меня, когда строй наконец сообразил, что можно расслабиться. Лай рывком открыл шкафчик, швырнул шлем на полку и с чувством сказал: — О боги, ну зачем я пошел в десант!

— Затем, что тебя не взяли в пилоты, — проворчала Тикки, снимая перчатки. — Бездна, Лай, как ты всех достал своим нытьем. Куда уж более непыльная работенка — маленький провинциальный форт, маленькое отделение силовиков. Тебя даже элитой считают на фоне обычных солдат. Чего тебе еще надо?

— Небо! — огрызнулся он.

— Корабль ему нужен, — сухо заметила я. — И «блеск далеких звезд и славы…»

— Тебе хорошо — у тебя есть лицензия пилота!

— Кто тебе учиться не давал? — я повернулась к своему шкафчику, неторопливо расстегивая, снимая и раскладывая все по местам. Лая в престижное по меркам обывателей подразделение в свое время отправили родители — по каким–то своим, политическим, мотивам. Об этом знали все и не слишком зубоскалили на эту тему только потому, что у доброй половины моих сослуживцев были на поступление сюда особые причины. Это на Деррин мы ведем спокойную, сытую и беспроблемную жизнь. Те же, что ближе к Центру, умирают гораздо чаще обычных солдат.

— … и зачем пилотировать непременно самому, не пойму — придется волосы остричь. Будешь на каторжника похож, — Тикки все еще продолжала лениво подкалывать Лая. На последней фразе ее взгляд скользнул на меня. — Ой, прости, Орие. Я не тебя имела в виду.

— Ну спасибо. Я вообще–то слишком давно не садилась за консоль, чтобы быть похожей на каторжника, — я машинально глянула в зеркало на дверце шкафчика Тикки. Волосы и волосы. И уже вполне потянут на короткую стрижку, если остальное остричь. Другое дело, что мне по должности положено выделяться из толпы. Не вышли мастью (а на Деррин в последние годы стали преобладать именно северяне, южане как–то сдали позиции), так возьмем оригинальностью стрижки.

Я достала расческу и с внезапным азартом провела по волосам, заставляя короткие пряди на правой стороне головы встать дыбом и смешаться с длинными волосами на левой стороне. Тщательно опрыскав получившийся кошмар парикмахера закрепителем, я удовлетворенно оглядела себя в зеркало. Обязательно надо будет продефилировать в таком виде мимо коменданта. Ему полезно.

— Ты похожа на взбесившуюся снежинку, — прокомментировал Артей, второй заместитель сержанта, проходя мимо. И совершенно по–мальчишески ухмыльнулся.

Нет, моя прическа определенно будет иметь успех.

Я хмыкнула в ответ и начала стаскивать куртку. Именно этот момент сержант выбрал для весьма ехидного и дьявольски довольного заявления:

— Должен вам напомнить, фарры, что состояние повышенной готовности предусматривает строго определенный минимум амуниции, обязательный к постоянному ношению. Так что на вашем месте я бы не стал снимать ни «пузырь», ни «чешую».

Я знала, знала, что этим и кончится. Судя по взглядам, которыми обменивались сослуживцы, они испытывали по этому поводу еще меньше восторга. Таскать на себе несколько месяцев без малейшей на то необходимости (кроме устава) всю эту сбрую — что может быть очаровательнее?

Через полчаса в раздевалке стало потише — большинство поспешило одеться и убежать по своим делам, пока на это еще была возможность. Я же все еще пыталась уложить кобуры так, чтобы при доставании они не спутывались ремнями. В конце концов встала на лавку, выгребла с полки все и даже смахнула пыль рукавом. Маленький пластиковый квадратик вдруг выпорхнул из–под моей руки и спланировал на пол.

Заинтригованная, я спустилась с лавки и подняла его.

Фотография. Ну надо же. Очень–очень старая.

А лицо на ней еще совсем молодое. Мужчина, самый обыкновенный — темные короткие волосы, темные глаза — типичный южанин. Форма силовых войск с нашивками лейтенанта и выправка военного.

— Что, мужем любуешься? — кисло поинтересовался Лай, пытаясь пригладить перед тиккиным зеркалом крупно вьющиеся кудри.

— Вроде того, — я пожала плечами, и пластиковый квадратик отправился в утилизатор. — В столовой что–нибудь приличное сегодня есть?

— Ага. Ребрышки и филе горных ящеров с гарниром. И пироги вроде бы какие–то стряпали.

— Лучше уж пироги, чем ребрышки, — заметила я и пошла к выходу.

И почему все так уверены, что я пошла в армию за мужем?… Все гораздо проще — я ушла в армию от него.

Глава третья.

— В доме чародея вечно что–нибудь да выходит, — с чувством сказал Кальцифер.

Диана Джонс

Атка вбежала ко мне вечером, принеся вести, от последствий которых форт оправлялся еще долго.

— Тетя, тетя, мы с Римсом там такое… Ой, папа… — слова летели впереди нее плотной завесой, явно мешающей зрению, поскольку отца Атка заметила, только споткнувшись о его ботинок.

— Римс? — Ремо со странным выражением лица приподнял одну бровь и попытался встать с моей кровати, на которой просидел последние полчаса.

Я с чувством наступила Ремо на второй ботинок. Врач резко сел обратно, внимательно посмотрев на дочь.

— То есть, Олли мне сказала, что Римс ей сказал, что они с… — залепетала девочка, пятясь к выходу из казармы.

— Атка! Мне не интересно, кто что кому сказал. Что вы там… то есть что он «там» натворил?

— Тетя Орие, ведь неправду говорят, что вы вампир?

— Ээ… — протянула я, несколько сбитая с толку сменой темы.

— О тебе такое говорят? — заинтересовался Лай, свешиваясь со своей кровати. — И вообще, прекратили бы вы исповеди тут разводить за полчаса до отбоя.

— Ты, придурок! — Тикки, проживающая непосредственно под ним, оторвалась от считывателя, который изучала и попыталась пнуть соседа. — Ты вообще когда–нибудь отрываешься от своих небесных грез? Лопух!

— От лопуха слышу! — обиделся Лай и скрылся за бортиком кровати.

— Э… Атка?

— Я теперь точно знаю, что про вас врут все, — выпалила девочка, косясь на зевающую Тикки. — Я настоящего вампира видела!

— Где? — вскинулся Ремо. Я наступила ему на ногу повторно. И вкрадчиво поинтересовалась:

— И как ты узнала, что это был вампир?

— Вампир — он вампир и есть! — упрямо стояла она на своем, сдувая со лба взлохматившуюся челку. Я повернула голову к отцу столь решительно настроенной особы и спокойно констатировала:

— Знаешь, Ремо, дочь твоя по убеждениям и стратегии мышления все больше напоминает мне неграмотную крестьянку образца эры «до технической революции». Ты бы…

— Да не женюсь я!

— Вообще–то я хотела сказать, что дополнительные занятия в школе или дома пошли бы на пользу, но раз уж ты вспомнил…

— Вы мне не верите?! — рявкнула временно забытая Атка.

— Верю. Почему нет? Веди к своему вампиру, — я поднялась на ноги и вполголоса поинтересовалась: — Надеюсь, Римса «там» уже нет? Кстати, это далеко?

— Есть. Сторожить остался, — тихо буркнула девочка. — За оврагом, в горах.

— Грехи наши тяжкие, — пробормотала я себе под нос и обернулась к ремену. — Слушай, Ремо, свистни Тайлу, чтобы дайр какой–нибудь прогрел…

— Если ты думаешь, что я отпущу ребенка с тобой одной ночью в горы, то…

— И оставишь другого ребенка в тех же горах рядом с логовом скального оборотня — а это, скорее всего, он? Знала бы дорогу — не взяла бы.

— Это не повод идти на него в одиночку!

— Предлагаешь взять роту силовиков во главе с сержантом? Ради Звезды, Ремо! Это всего лишь полиморф, причем довольно пугливый. Хочешь, езжай со мной, убедишься сам.

— Ага, — подала голос Тикки, задумчиво накручивая черный локон на палец. — Слушай, Морровер, в Корпусе все такие ненормальные, или ты в силу служения Звезде выделяешься? Не смей гробить единственного врача форта. Он хоть и с придурью, но больше сюда никого не затащат.

Ремо, ни на кого не глядя, резко повернулся и вышел на улицу. Атка смущенно постояла на пороге и вышла следом. Тикки пожала плечами:

— Эти детей хуже. Ты не забывай, что даже слабосильный полиморф походя перешибет его пополам.

— Дура ты, Тикки, — равнодушно и почти ласково обронила я, доставая из сейфа охотничий ствол. — Не забывай, какая часть галактики находится под ременской Короной, а какая — под нашей. И которая из них активнее растет в последние триста–четыреста лет, а какая — стареет гораздо быстрее, чем нам хотелось бы, — я немного повозилась, прикрепляя вторую кобуру за спину, и посмотрела на девушку: — А главное — не забывай, что ремены, вообще–то, от природы крайне агрессивны, и, если Ремо обидится, то, как врач…

— Шутишь все… — пробурчала Тикки, возвращаясь к своему считывателю.

— Может. А может, и нет, — я сухо кивнула и вышла.

В офицерской казарме было малолюдно — в главном корпусе по поводу военного положения проходило совещание высшего командного состава. Сержант к последнему формально не имел отношения, как и к офицерам, но проживал именно здесь и на совещании присутствовал, поэтому я ограничилась тем, что черканула записку «о вынужденном отсутствии на месте после отбоя». Как ватар, я имела право в свободное от службы время болтаться по территории форта и за его пределами (в разумных пределах) в любое время суток, но военное положение, будь оно не ладно… Еще хорошо, что оно существовало скорее на бумаге, иначе писаниной дело бы не ограничилось.

К тому времени, когда я добралась до мастерской, запрошенный мной дайр уже был готов к старту. С неудовольствием отметив, что вообще–то он не являлся единственным, и под парами стоит еще один, возле которого сидит на корточках Ремо, я сказала Тайлу:

— Только не говори, что еще и вы оба едете.

— Ага. Мы тут решили устроить маленький семейный пикничок на природе.

— Ночью. Под ливнем, — я кивнула и забралась на место пилота. — Волшебно. Атка, запрыгивай!

Девочка шмыгнула на пассажирское сиденье позади меня. Шлюз стартового тоннеля поднялся, и я увеличила скорость. Дайр стремительно вылетел из внешне монолитной скалы–основания Развалин и свернул на север — к горам.

Ливень к вечеру сник до противной мороси, но вокруг гор сгрудились самые многообещающие тучи, и я искренне посочувствовала ловеласу Римсу, мокнущему там третий час. Сомнительно, что юный авантюрист сунется в пещеру скальника, которого дождь явно загнал внутрь, поэтому за безопасность мальчика я не слишком беспокоилась.

Этот мальчик, кстати говоря, в деле спасения своей шкурки даст фору доброй половине взрослых.

Именно это юное дарование первым, опередив даже сержанта, додумалось, в какой организации я состояла до поступления в гарнизон Развалин. Не то что бы я особенно скрывала, что это был Корпус, Великий и Ужасный, но чего мальчонка не знал, так это того, что из него насовсем никто никогда не уходит, и растрепал о своем открытии всем встречным и поперечным.

Результатом стала моя длительная беседа с сержантом, и то, что парень стал панически бояться моей особы. Узнав, что в сей организации я числилась силовиком в чине лейтенанта, занимающегося не столько прямыми обязанностями, сколько копанием в чужих душах, сержант сходил с докладом к начальству и успокоился, хоть и заявил, что восстановления прежнего звания я не дождусь. Заместитель коменданта (сам комендант на свое несчастье в тот момент отсутствовал) увидел во всем этом решение проблемы явного духовного дефицита в форте и одновременно возможность сделать реверанс в сторону условно дружественного Корпуса, восстановив меня если не в чине, то в обязанностях.

— За вон той скалой направо, — прокричала сквозь шум ветра Атка, и я быстро скорректировала курс.

— Далеко еще?

— Нет. Да вон он! — девочка тянет руку вниз, к подножию приземистого скального выступа, где под крошечным козырьком прячется от ливня темная фигурка.

Я бросила дайр вниз, на небольшую плоскую площадку среди скал. Тайл нырнул следом, едва втиснувшись на ровный пятачок.

Интуитивно распознав меня в одной из фигур, выпрыгнувших из дайра, Римс скрестил руки на груди и набычился.

Вдалеке сверкнула молния.

Прянув ушами, подросток несколько подрастерял апломб, но позиций не сдал даже при моем приближении.

Я прошла мимо.

Слева от карниза начинался узкий изломанный проход, и мне явно было туда. Тайл двинулся следом, столь явно не желая встревать в отношения отцов и детей, а так же приятелей этих детей, что я ничего не сказала против.

Охотничья «байка» плавно вышла из кобуры и легла на предплечье. Стрелять полиморфу, в обиходе именуемому скальным оборотнем, следовало только в глаз, но я совсем не была уверена, что вообще буду стрелять. В конце концов, в том, что на нее наткнулись дети, несчастная зверюга не виновата. А шла вперед я лишь затем, чтобы убедиться, что не ошиблась в определении «вампира».

Проход закончился внезапно. Источенные дождями игольчатые скалы расступились, дав место темной расселине. На несколько секунд я застыла на краю, откинув капюшон и чувствуя, как холодные капли начинают стекать под воротник. В горах темнело быстро, здесь же и вовсе царила непроглядная ночь.

Я достала фонарик и перекинула его Тайлу. Живые существа в расселине были, было даже одно относительно крупное, я чувствовала потоки их энергий и тепла. Только вот тепла было слишком много для скальника. Да и для вампира тоже.

Неяркий рассеянный луч скользнул вниз. Я начала спускаться, внимательно наблюдая за источником самого интенсивного потока. Но когда источник тепла и энергии вдруг разделился, застыла и вскинула «байку».

Фонарик полетел вниз, подскакивая на уступах. Упрекнуть техника в трусости было тяжело — на нас действительно двигался вампир.

Фонарь наконец остановился, на секунду ослепив меня ярким лучом. Я перевела взгляд на синюшную когтистую руку, механически скребущую по камню, и поняла, что страдаю галлюцинациями.

Мертвецов, вставших из могил и пьющих кровь, не существует в природе. Этот же выглядел еще более несвежим, чем сам Мертвяк, и, тем не менее, двигался, хотя и был таким же холодным, как камни, на которых лежал.

Пауза. Мне нужна пауза.

Я закинула «байку» за спину и запрыгнула обратно наверх. Мы с Тайлом переглянулись и посмотрели на дно расселины. Лежащий внизу фонарик продолжал освещать труп, уткнувшийся лицом в гору скальных обломков.

— В дайре должен быть ремонтный фонарь. Принеси, а? — сказала я, продолжая наблюдать за мертвецом.

— Сейчас.

Прохаживаясь по краю расселины в ожидании фонаря, я дважды замечала, как труп начинал шевелиться. Когда же вернулся Тайл, и мне удалось сквозь дождь осветить сбитые макушки ближайших скал и различить на самом дне расселины невнятный металлический блеск, стала более–менее ясна причина происходящего, но не его итог. То, что здесь кто–то разбился — факт, который можно уже не оспаривать.

Инструкция и банальная совесть предписывали проверить, остался ли кто–нибудь в живых. И в данном случае — так уж ли мертво это мертвое по восьми признакам из десяти существо.

Ну, д–детки… Ис–следователи, мат–ть их…

— Тайл, позови Ремо. У меня появились кое–какие подозрения.

Ремо явился через минуту, кажется, бегом. Я не отрываясь смотрела на дно расселины. Труп не шевелился.

Велев следить за фонарем и махнув рукой на все возражения, я полезла вниз. Подобрала уроненный фонарик и, наконец, осветила как следует лежащую неподвижно фигуру. Сделала шаг вперед. И застыла, наткнувшись на неожиданно осмысленный взгляд черных, как дыры, глаз.

— Вы слышите меня? — медленно произнесла я.

Молчание. Взгляд потух, глаза подернулись мутной поволокой и застыли в одной точке. Когти царапнули камень и замерли.

Дождь барабанил по обломкам корабля, по скалам, по куртке, затекая даже в карманы. Небо разродилось тремя молниями подряд, от грохота, а больше того — от горного эха, заложило уши.

Холодало.

Я спросила себя, стоит ли оно того, и получила отнюдь не утвердительный ответ. И, тем не менее, начала спускаться еще ниже, к обломкам.

Либо корабль был здесь не весь, либо изначально целым не был. Тепло обгоревшей обшивки, из–за которого я приняла машину за живое существо, говорило, что, что бы здесь не происходило, происходило оно недавно.

За пятнадцать минут я обошла обломки, с девяностопроцентной уверенностью установив, что ничего живого, и уж тем более — разумного, они не содержат.

Ну что ж…

Мертвец лежал на том же месте. Носком ботинка я перевернула тело. Полюбовалась на синюшную кожу, до предела изодранную одежду, заострила внимание на довольно длинных когтях и, несомненно, острых зубах.

Вздохнула, взвалила вампира на плечо, предварительно активировав «чешую», о наличии которой напрочь успела забыть, и начала подниматься наверх, надеясь, что если мертвецу вздумается очнуться и цапнуть меня за лопатку, он сломает свои зубки, а не сверхпрочный сплав.

— Орие, ты уверена, что не влезаешь в дерьмо? — после краткого молчания поинтересовался Тайл, обозрев мою ношу.

— Нет.

Я свалила тело на землю. В свете мощного ремонтного фонаря оно выглядело еще более неестественно, чем в расселине. Мы стояли вокруг «вампира», пристально всматриваясь в синюшное тело, сами хорошенько не понимая, что именно ищем.

— Может, он все же жив? — Ремо неуверенно потер подбородок.

— Это надо выяснить до того, как отправлять его в Развалины. Легенды легендами, но лично я не хочу, чтобы в полете мне разорвал горло мнимый труп.

— По–моему, проще вызвать грузовой дайр, — Тайл пожал плечами. — Если, конечно, работает связь.

— В таком случае предлагаю двигаться на выход. Только… — я мотнула головой, всматриваясь в небо. — Тайл, иди вперед, скажи детям, пусть летят домой — дождь стихает, они и одни доберутся без приключений. Не будем рисковать, если это все же живо и агрессивно.

Тайл кивнул и исчез в проходе. Я еще раз посмотрела на неподвижное тело и снова взвалила его на плечо. В узком коридоре пришлось двигаться гуськом: я с трупом и фонарем впереди, Ремо прикрывает тылы, внимательно наблюдая за поведением «пациента».

Я шла медленно, не желая, чтобы Атка стала свидетелем столь неприглядного зрелища. В первый раз дети наверняка видели его мельком и в полутьме, не хватало еще, чтобы они рассмотрели свою находку подробно.

К тому моменту, когда мы вышли из прохода, дайр Тайла уже стремительно удалялся от гор. Сам же Тайл сосредоточенно копался в рации.

— Ну что?

— Помехи идут, но дежурный патруль я вызвал. Они уже вылетают.

Я кивнула, сгрузила свою ношу на середину площадки и присела рядом на корточки.

— Знаете, я все могу понять. Даже то, что мы наткнулись на неизвестную нам расу живых существ, хотя пусть меня пристрелят, если это не сол, причем чистокровный. Но почему у него температура окружающей среды и аура мертвого, этого я понять не могу. Если он на самом деле жив, конечно. А, док?

— И что ты еще можешь сказать? — Ремо присел рядом, хмурясь и кусая губы. Жить в мире, где каждый второй представляет из себя пусть и слабого, но все же псиона, существу, особенно врачу, напрочь лишенному ощущения ментала, тяжело, а подчас и невыносимо.

— Энергетический поток от него идет. Слабый, — я оперлась рукой о землю и посмотрела на Ремо. — Только он и от трупов идет, если смерть наступила не от истощения, болезни или старости. Остаточное явление, как рост ногтей. А так — мертвец мертвецом.

— Я не уверен, что это труп. Даже свежий, — сказал Ремо. — Извини, Орие, но, по–моему, он жив.

— Не думаю, что двигательная активность все решает, если ты об этом.

— Дело не в движениях. У него бьется сердце.

Мы с Тайлом недоверчиво посмотрели на него. Ремо положил руку лежащему на грудь и через минуту констатировал:

— Легкие тоже работают, но едва заметно.

Внезапно меня осенило.

— Ремо, а ты не думаешь, что это может быть неизвестная болезнь? И, возможно, заразная? — я вскинула на него глаза. — Потому что ни одного своего соотечественника в таком состоянии я еще не видела. Разве что день на третий после смерти.

— Не знаю. Честно, не знаю, — под нашими взглядами Ремо замер и посмотрел в небо. — В любом случае, остается только ждать. Тайл, ты не подходил близко к детям?

— Нет. Вопрос только, насколько близко они подошли к нему в первый раз?

— Не думаю, что они спускались в расселину. Ты переоцениваешь храбрость Римса, не говоря уже об Атке.

Час, прошедший до прибытия грузового дайра, мы провели в тягостном в молчании. Обратное путешествие в Развалины тянулось бесконечно: естественно, ни пилот, ни двое сопровождающих грузового дайра на эпидемию не рассчитывали и защитных костюмов не взяли. Поэтому затаскивать найденыша в трюм и караулить его там пришлось нам.

Скорее от скуки и какой–то странной бесшабашности, чем по действительной необходимости за время полета мы с Ремо кое–как осмотрели мужчину (мое участие в основном сводилось к поворачиванию тела), вернее, молодого парня лет шестидесяти–семидесяти, и совершенно точно установили, что никакого нашествия неизвестных инопланетян не предвидится.

Парня мне было жаль. Худой до истощения, с неровно обрезанным ежиком черных волос, голыми ушами и каким–то плешивым, облезшим хвостом, он был жалок.

В форте нас уже ждали. Дайр сел за внешним периметром, где дежурила группа в защитных костюмах. Те же костюмы передали нам.

Эпидемий на Деррин не было давным–давно, и, натягивая маску, я со всей отчетливостью поняла, что бюджет на эту статью расходов урезали еще до моего рождения. О годе выпуска самих комплектов и их предполагаемой надежности думать не хотелось.

Пилота дайра, сопровождение и Атку с Римсом поместили в карантин в главном здании, в небольшую амбулаторию для лежачих больных, выделив для этого отдельную комнату. К ним приставили обоих медбратьев форта, впрочем, Ремо был отнюдь не уверен, что они смогут чем–то помочь в случае необходимости.

Нам троим достался медпункт в башне Второго периметра. Врач в Развалинах действительно был один — тяжелых больных отправляли в город, а с текущими травмами и сезонными прививками вполне справлялся один Ремо. Что будет теперь, и насколько затянется наш карантин, не знал никто. Даже комендант, хотя он приходил лично и долго орал на меня через спешно установленную прозрачную перегородку в тамбуре медпункта.

Шутить не хотелось, но я все же не удержалась, спросив, считать ли мне себя уволенной. К моему удивлению, он лишь процедил:

— Не рассчитывайте так дешево отделаться.

Сержант тоже приходил и тоже орал — скорее для порядка, больше опасаясь за нас лично, чем злясь на учиненный нами переполох.

Что имел в виду комендант своей пламенной речью, до нас дошло только к середине ночи, когда за перегородкой замаячил очередной посетитель, оказавшийся нервно вздрагивавшей Руттой.

— О боги, это что, правда, что ли?

— Что именно? — поинтересовалась я. — Если ты о дерьме, то да, мы в нем по самые уши.

— Орие, что у тебя за шутки… идиотские? — Рут испугано оглянулась. — Вы что, правда притащили сюда… ну, вампира?

— Угу. Брат двоюродный решил навестить, — скучным тоном отозвалась я. — Чего тебе, дочь моя?

— Ремо позови, — буркнула она, мгновенно обидевшись.

Я пожала плечами, встала со стула, на котором коротала последние несколько часов, карауля визитеров всех мастей, и пошла в медпункт. Ремо колдовал над нашим найденышем, положив того на одну из двух наличествующих коек (что, кстати говоря, ставило ребром вопрос о спальных местах).

К перегородке мы вернулись вдвоем.

— Комендант уже вызвал группу из города, да? — с облегчением сказал Ремо при виде Рутты. Секретарша опустила глаза.

— Вообще–то меня послали передать, что город высылать группу отказался. У них сейчас нет специалистов, а может, и не будет, — Рутта посмотрела на меня. — Вообще, судя по тому, что я слышала из приемной, город с этим всем связываться не хочет.

— И? — деловито поинтересовалась я после затянувшейся паузы, видя, что Ремо реагировать вслух не в состоянии.

— И комендант приказал разбираться своими силами. Ремо. Ну и вам с Тайлом, наверное, раз вы здесь все равно сидите, — Рутта вздохнула и доверительно добавила: — Орие, вас бы и отдельно куда поместили от… этого, только слишком уж Мертвяк на тебя взъелся из–за всей этой истории. В коридоре будут дежурить два охранника, но вот толку с этого, если что…

— Еще бы, — без улыбки ответила я. — Конфликты с городом дорогого стоят. А последствия могут быть…

— И как он представляет это «своими силами»? — Ремо, наконец, оправился от шока. — С тем оборудованием, что есть, и, если уж на то пошло, моей квалификацией? Я даже не представляю, что это, Бездна его забери, может быть такое!

— На тебя он, полагаю, тоже «взъелся». Так что нам остается только молиться. Чем, собственно, я и собираюсь заняться, за всех оптом… Иди спать, Рутта. Может, завтра принесешь вести получше.

Она попрощалась и ушла, явно не рассчитывая увидеть нас еще раз живыми. Я же воспользовалась своим номинальным старшинством и принудительно уложила братьев спать в бывшей перевязочной, где сейчас обитали тессили и комендантская мора, которой так и не успели собрать новый террариум. Ремены стащили с единственной свободной кровати два тощих тюфячка, одеяло и кое–как устроились на полу.

Я настояла на том, чтобы дежурить первой, и теперь сидела возле «вампира» на ставшей голой второй кровати и вместо молитв составляла список того, что впопыхах забыли нам предоставить. Звезда простит, а вот спать вторую ночь на полу я не намерена, что бы по этому поводу ни думал комендант.

Лежащий на кровати парень не двигался и по–прежнему до боли напоминал покойника. Лишь раз, поправляя съехавший край одеяла, я увидела, как едва заметно поднимается и опускается его грудь.

Надо же. Действительно, дышит.

Утро выдалось на удивление спокойным. Тайл, с которым мы поделили ночное дежурство, при виде моей заспанной физиономии усмехнулся и протянул электронный блокнот с моим списком, надлежащим образом дополненным. Оценив дополнения, я подсунула блокнот Ремо.

Через полчаса прибыл завтрак, и я отправила наш, с позволения сказать, меморандум по сети в приемную коменданта.

Реакция последовала быстро, но такого свойства, что мне захотелось вознести Звезде отнюдь не цензурную молитву.

В тамбур явился Птарлир Бэйсеррон, главный счетовод форта, и главный же интриган всея Деррин. Всякий нормальный служащий боялся его как огня, ибо милейший фарр пользовался существенным расположением коменданта, сквозь пальцы смотрящим на многочисленные выходки своего фаворита (главным образом благодаря связям того в высших кругах администрации Деррин и кое–каким знакомствам среди управленцев нашей же СБ), и потому мог кардинально повлиять на любую карьеру.

Я же была ему неподконтрольна, что не добавляло мне любви вышеупомянутого фарра.

— Так–так–так… Незабвенная фарра Морровер, — вкрадчиво начал он, скрестив руки на груди и глядя куда–то в район моего правого уха. — Как же вы оказались в таком незавидном положении?

— Полагаю, Смерти угодно было бросить на меня свою тень, — равнодушно отозвалась я. — Звезда не ошибается, высокий фарр, значит, это было необходимо.

— Смотрите, как бы Смерть не надела на вас свою повязку, не ограничиваясь тенью, — он сузил глаза. — Бросьте, фарра, я не хуже вас понимаю, для чего служат все эти высокопарные слова.

— Жизнь да простит вас, Смерть да не услышит, — ровно произнесла я ритуальную фразу и с легкой тоской подумала, что, возможно, стоит все же убедить Смерть не затыкать уши, глядя на этого типа.

Бэйсеррон побарабанил пальцами по предплечью, затянутому в темно–серое, почти черное бархатистое полотно. Щеголь.

За пристрастие к темно–серому, черному и жемчужно–серебристому, а еще за серые, вернее, черные с заметной проседью волосы, его прозвали Каменным Змеем, поскольку формы он не носил никогда. Форма не была ни элегантно–шикарной, ни обманчиво–простой, что, как известно, выдает настоящую дороговизну, а именно такую одежду предпочитал фарр счетовод. Вместе с комендантом они представляли собой занятную пару: не обращающий на свою внешность ровно никакого внимания Торрили, и щеголеватый, ухоженный до кончиков ногтей Бэйсеррон, даже посреди ночи являющийся в идеально отглаженном облачении, тщательно причесанный и побритый.

— Фарра, не стройте из себя дурочку, выросшую в деревенском храме. Вы помотались по миру еще побольше меня.

— Возможно, Ветер и благословил меня на легкие дороги, только я не совсем понимаю, чем это может быть интересно такому занятому фарру, как вы.

Да, в отличие от большинства обитателей форта, Бэйсеррон кое–где бывал. Из своих странствий, помимо полезных знакомств, он привез моду на бороды, продержавшуюся, впрочем, недолго, ибо у чистокровных солан бороды не растут, а полукровок в нашей глуши хоть и много, но и традиции, предписывающие бород не носить, сильнее, чем в Центре.

Сам Каменный Змей, впрочем, так при бороде и остался, вернее — при острой бородке клинышком, из–за которой и получил второе свое прозвище — Бес. Оно шло ему невероятно, и даже мне порой казалось, что из пышных, но коротковатых, закрывавших только уши, волос то и дело выглядывают острые рожки.

— Если не ошибаюсь, вы предоставляли коменданту некий список. Возможно, фарра догадывается, что в финансовом отделе могут возникнуть непредвиденные перебои со средствами и материальным обеспечением.

Многозначительная пауза повисла в воздухе. Я заинтересовалась. Это же какая вожжа попала под хвост нашему сладкоречивому счетоводу, если он идет напролом, вооружившись совершенно неизящным шантажом?

— И?…

— Это правда, что вы нашли крайне… нестандартное существо?

Пауза.

Я не выдержала и расхохоталась. Нет, ну кто бы мог подумать!

— Фарр… Бэйсеррон, вы… весьма меня удивили, — наконец сказала я, отфыркиваясь. И почти искренне добавила: — Не предполагала, что вас интересуют такие вещи.

— Мои интересы весьма обширны, — сухо отрезал он и бросил косой взгляд вглубь коридора.

Да, не так уж часто нашего матерого интригана случается поймать на мальчишеском любопытстве. Впрочем, если учесть, что лет ему гораздо меньше, чем можно было бы подумать по седой голове, а точнее, что мы ровесники…

— Хотите зайти? — поинтересовалась я и встала, широким жестом приглашая собеседника внутрь. Бес недовольно посмотрел на меня и пожал плечами. На мне были ботинки на толстой подошве, и сегодня я была выше него, что, без сомнения, тоже раздражало счетовода. Ко всем талантам и изворотливому уму природа наградила его более чем скромным ростом, и разница между высотой наших глаз определялась лишь высотой каблуков.

— Пока я вполне удовлетворюсь вашим описанием.

— И голографиями?

— Вне всяких сомнений.

— В таком случае, если доктор Точе будет не против, я постараюсь… — вежливо начала я, но меня перебили.

— Фарра Морровер, не делайте вид, будто не вы командуете этим выводком рептилий. Так я могу ожидать от вас пополнения моей голотеки, или нет?

— Не уверена, что вы в полной мере владеете вопросом, чтобы высказываться о нем с такой уверенностью. Но — да, к следующему утру, возможно, мне и удастся что–нибудь раздобыть… При условии, конечно, что нам создадут все…

— Я постараюсь изыскать на это средства, — сухо перебил Бес и едва склонил голову в прощальном поклоне: — Доброго утра, фарра.

— Доброго, доброго… — пробормотала я вслед удаляющейся по коридору темно–серой фигуре.

Через час прибыли заказанные вещи и три разборные кровати. Еще столько же понадобилось, чтобы переправить это внутрь нашего бокса.

Тайл занялся сборкой кроватей. Мора получила свою порцию мяса, заботливо присланную то ли комендантом, то ли Бесом. Я подхватила окровавленный пакет и направилась в тамбур к утилизатору.

Мисочки мышовок сиротливо валялись у порога. Я подобрала их и сложила в ящик — до лучших времен. Отощаете, усатые, на полевых кормах…

У перегородки снова маячил посетитель. На этот раз им оказался медбрат Раф, худой жилистый студент, подрабатывающий в ожидании диплома.

— Орие, здорово! — вскинулся он, завидев меня. — Уже звонить хотел. Как вы тут?

— Пока не съели, — я сунула пакет в утилизатор. — Остальные как?

— Да нормально. Только… Всех анализов в форте не сделаешь, да и не знаем мы толком, что искать. Ваши показатели тоже в норме. Из тех, что вчера снимали. Ты хоть расскажи, какой он из себя, этот вампир? Какие симптомы–то?

— Давай я к тебе лучше Ремо пришлю, с ним и разбирайтесь.

Я вернулась в медблок и сменила Ремо у постели найденыша. Из тамбура послышались голоса — Ремо надиктовывал медбрату инструкции, а потом и вовсе пустился в долгие, им одним понятные рассуждения.

Я же, каюсь, вместо того, чтобы следить за больным (или мертвым?), ушла в молитву, впервые за долгое время. Мне нужен был ответ.

Стоящая Во Главе, ты должна знать. Что направляет это создание, твой фонарь или свеча Жизни?

— О боги мои…

Я вздрогнула и обернулась. Тайл замер в дверях, пытаясь что–то сказать. Я машинально вскочила и развернулась в сторону предполагаемой опасности.

То ли Смерть услышала так толком и не начатую молитву, то ли просто подошло время.

Он сидел на кровати, обвитый щупальцами–трубками реаниматора и смотрел прямо перед собой.

— Вы слышите меня?

— Да.

Глава четвертая.

Добро и должно быть страшным, — фыркнула я. — Чтобы зло боялось.

Ольга Громыко

— Знаешь, на кого похож?

— И на кого?

— На троюродного моего братца, который в пираты подался. Лаппо его звали.

— Предлагаешь так и назвать?

— Почему бы и нет? — Раф пожал плечами.

— Во втором карантине как? По–прежнему?

— Ага. Ребята наслаждаются выходными, малышня шушукается по углам, — медбрат тяжело вздохнул. — Ладно, пойду, работы еще…

Раф скрылся за поворотом, я же направилась обратно на свой пост. Ремо отсыпался после почти двух суток непрерывного дежурства у постели «вампира», и за найденышем теперь присматривали мы с Тайлом.

Два дня прошло, но все мы по–прежнему находимся в добром здравии. И, хотя раньше чем через месяц никто нас отсюда не выпустит по элементарным нормам карантина неизвестной инфекции, я начинаю думать, что наш пациент не врет.

Это было чуть ли не первое, что я спросила.

« — Вы больны?

— Нет.

— Ранены?

— Нет.

— Такое состояние, как сейчас, для вас нормально?»

На последний вопрос мы ответа не получили, как ни старались. Собственно, больше ни на один вопрос он не ответил, отвернувшись к стенке и отказываясь реагировать на любые вербальные раздражители.

На протяжении полутора суток, большую часть которых «вампир» проспал, я с удивлением наблюдала, как «мертвая» багровая аура постепенно наливается живыми голубовато–зелеными тонами, на данный момент походя на ауру тяжелобольного, но все же вполне живого существа. Ремо улучшением физиологических показателей был удивлен меньше, поскольку явно на это рассчитывал. Хотя то, что и прежде отливающая явной и совершенно неестественной для сола синевой кожа начала стремительно темнеть, сейчас находясь на стадии темно–синего, озадачило и его.

Сегодня утром я окончательно отказалась от мысли, что нашла вампира из сказок, поскольку ко всему вышеперечисленному никакой агрессии пациент пока не проявлял.

О своих выводах я недвусмысленно заявила Бесу, педантично наведывающемуся ко мне каждое утро.

Хотя… Кто знает, что выкинет наш найденыш, когда окончательно придет в себя. Впрочем, об этом соображении я счетоводу докладывать не спешила. И голограммы отдала отнюдь не все — только общую съемку, без приложения показателей сканера.

Тайл встретил меня вопросительным поднятием бровей. Я покачала головой и присела рядом с ним на свободную кровать:

— Все хорошо. Все здоровы.

— Как Атка?

— Нормально. Насколько я понимаю, ее развлекает Римс.

— Дождется она образцово–показательной порки.

— Она–то еще ребенок, и в голове у нее исключительно ветер, а вот Римс явно понимает, что делает.

— С ним я тоже… побеседую.

— А потом его отец в редкую минуту просветления настрочит мне же два десятка жалоб на «богомерзких ящериц». И хорошо, если только мне, — я качнула головой. — Я сама с ним поговорю.

— В Бездне я видел этого алкоголика, — Тайл сердито глянул на меня из–под встрепанных волос. — Если из–за этого котеныша что–нибудь случится с Аткой…

— Только не надо «разжигать расовую ненависть», — я хмуро посмотрела в окно, серое от хлещущего дождя. — По крайней мере, при мне. Я сама с ним поговорю.

— Как хочешь, — он передернул плечами. — Только учти, что для этого еще нужно, чтобы нас выпустили отсюда.

— Да. Это тоже.

Мы замолчали. Тайл ушел в тамбур — к нему пришел помощник из мастерской.

Портативный сканер Ремо оставил тут же, на тумбочке у кровати, и от нечего делать я принялась просматривать результаты сканирования. Общие сведения об анатомии и физиологии рас мне преподавали в Академии, первую помощь научили оказывать в Корпусе, поэтому худо–бедно в показаниях прибора я разбиралась, но дальше этого не шло.

Скелет выглядел вполне адекватно, все жизненно важные органы тоже вроде бы были на месте и в нужном количестве. Результаты всех анализов еще не были готовы, но те, что уже доставили Ремо, были вполне стандартными.

Тогда что же с ним такое? Я склонила голову набок и посмотрела на кончик голого темно–синего хвоста, выглядывающего из–под одеяла.

Эта облезшая конечность уже второй день наводила меня на мысль о банальнейшей парше, к слову сказать, бывшей как раз–таки весьма заразной. Хвоста, склонного к облезанию, по причине мамы–квартеронки у меня не было, но за шевелюру свою я опасалась очень и очень.

Хватило того, что полгода назад коменданту вздумалось приставить меня в качестве пилота к торговой делегации ременов. Правую половину головы пришлось выстричь почти наголо под пилотские обручи. С тех пор я немного обросла, и украшать свою экстравагантную стрижку еще и вылезшими клоками волос у меня не было никакого желания.

К ременам парша не липла, что не удивительно — на их волосах часто селилась микроскопическая водоросль–симбионт, обладающая мощным антисептическим действием. Поскольку выживала она в основном у ведущих по–старинке полуводный образ жизни, многие, особенно девушки, культивировали эту флору сознательно, потому как декоративный эффект от нее тоже был хорош — неповторимый голубовато–перламутровый отлив светлых волос смотрится на редкость эффектно.

Так что обрабатывать подозрительные участки Ремо приходилось безо всякой помощи с моей стороны. Впрочем, весьма специфический запашок мази от парши приходилось обонять всем.

К обеду наш пациент перестал притворяться, что спит, и просто лежал, уставившись в потолок. Я сидела на соседней кровати и простыми, предельно ясными предложениями объясняла, где он находится и как сюда попал. Ответа, впрочем, не дождалась, как и в прошлый раз.

Через час проснулся Ремо и долго переругивался по переговорнику с городской лабораторией, тянущей с заключениями. Заключения, опять же не все, прибыли еще через час, когда нам с Тайлом почти удалось убедить врача не дергать по поводу этой проблемы коменданта.

Покопавшись в считывателе с результатами, Ремо развернул одну страницу на весь экран и сунул мне под нос:

— Ты была права.

Действительно, парша. Боги, спасите мои волосы. Облезший ватар будет смотреться потрясающе. Мертвяку понравится.

— А остальное?

— Ничего, — скупо обронил он, поджав губы и отложив считыватель на стол. — У городской лаборатории неважные ресурсы, это ведь не столица. А по–хорошему, оправлять образцы нужно в Центр, а еще лучше — в Академию. Если, конечно, комендант действительно хочет знать, что это такое.

— А он этого не хочет, — спокойно сказал Тайл. — Это и мышовке ясно. Иначе все с самого начала было бы по–другому. Каменный Змей при желании и по приказу Мертвяка может устроить что угодно, хоть наш с вами круиз в Академию.

— Гм… — не то что бы я не была с ним согласна, но о возможностях Бейсеррона имела несколько более адекватное представление. — Ты только ему об этом не говори. Вылетишь из родных Развалин с отвратной характеристикой.

— С каждым годом я начинаю все лучше понимать, что это было бы не такой уж потерей, — вздохнул Ремо, приступая к очередному осмотру пациента. Тот лишь безразлично косился на него и не делал никаких попыток ни помочь, ни помешать.

— Ладно вам, — я бросила Ремо новую упаковку антисептика. — Есть места похуже.

— Только далеко, — поддакнул Тайл. — Орие, посмотри правде в глаза — нас здесь не любят, и это стало слишком заметно.

— Меня тоже не любят. Потому что боятся. Вас они тоже боятся, только вы, ко всему прочему, еще и на них не похожи, — я хмыкнула. — Что же вы хотите от бедных провинциалов?

— А нам что делать, по–твоему? — огрызнулся он.

— Смириться, — серьезно ответила я. — Или уйти. И да осветит свеча Жизни тогда ваш путь.

Тайл неопределенно пожал плечами и ушел кормить мору. Активно растущая тварюшка потребляла мясо каждый день.

Тем временем Ремо, вооружившись перчатками, откинул одеяло и принялся обрабатывать хвост и уши пациента. Ребра на нем пересчитать на глаз стало еще проще, чем два дня назад: похоже, с тех пор, как мы его нашли, парень отощал еще больше. Поскольку есть он отказывался, как и отвечать на осторожные вопросы о том, какое питание его устраивает, Ремо на свой страх и риск перевел пациента на внутривенное кормление.

Судя по тому, что наш синий друг еще жив, с этим врач не промахнулся. Впрочем, это его исхудание и вялость постоянно крутились у меня в мозгу, вызывая ощущение, что я чего–то не замечаю. Чего–то важного.

«Он создает сложности», — так сказал сегодня утром Бес. — «Вы знаете об этом?»

Да, я знаю.

Я знаю это настолько хорошо, что сняла с голографий, снимков и заключений по три копии — и одна из них по дальней связи ушла в Корпус. Это стоило мне двухмесячных накоплений, но подкуп никогда не был делом дешевым.

Надеюсь, в условиях войны это заменит сезонный отчет.

Сложности…

Не так уж много у меня было мыслей по этому поводу, да ведь я и не оперативник. Все они от начала до конца могли оказаться ерундой, и зависело это только от Ремо и городской лаборатории.

Я посмотрела на «вампира», медленно перебирающего пальцами по одеялу. Ремо отошел, видимо, закончив на сегодня с процедурами. Взгляд черных глаз скользнул по потолку и остановился на мне.

— Как вас зовут? — неожиданно для себя самой произнесла я. — У вас есть имя?

Взгляд на мгновение замер и снова начал свое медленное шествие по потолку.

— Возможно, вы не в курсе, но в обществе принято давать имена, — с иронией обратилась я больше к себе, чем к кому бы то ни было. — Мне тут предложили поименовать вас за родителей. Хотите быть Лаппо? К сожалению, других вариантов пока нет, но если вы предложите сами…

— Ладно.

Вначале я подумала, что ослышалась. Но нет, мою бессмысленную болтовню действительно прервал ответ. Положительный ответ.

— Значит, Лаппо? — уточнила я, приподняв бровь.

Он медленно кивнул, по–прежнему глядя в пространство.

— Прекрасно.

Он закрыл глаза, недвусмысленно давая понять, что разговор закончен. Я бросила на него последний взгляд и встала с кровати. Подошла к застывшему на пороге перевязочной Ремо и вполголоса сказала:

— По–моему, у него начали выпадать волосы. Мазал бы ты ему заодно и голову этой своей дрянью.

— Я не буду спрашивать, как тебе это удалось, — ремен покачал головой.

— Почувствовал родственную вампирскую душу, — я безразлично пожала плечами. — А имя дурацкое.

— Кто же знал? — Ремо вдруг улыбнулся, беззаботно–проказливо, совершенно по–мальчишески. — В конце концов, он сам выбирал, не так ли?…

Я хмыкнула.

— Ая–яй, доктор. Я напишу на вас донос.

— Сама себе?

— Без всяких сомнений.

— «В глазах служителя Звезды есть тень ночная, ветер дня, свет солнца, рябь реки и неба, есть камень, смерти мрак и жизнь. Совсем немного». Помнишь, Латбер слагал когда–то песни под твоим окном?

— Отвратительные были песни. Мстил за поруганную любовь, надо думать. Неужели ты еще и запоминал, что он пел про мое черствое сердце?

— Местами было неплохо. Во всяком случае, образно. И заметь, все это он декламировал на заднем дворе офицерской казармы. Подобное мужество и идиотизм заслуживают сочувствия.

— Побыл бы ты на моем месте, перестал бы сочувствовать. Мне, между прочим, в тот раз хорошо перепало от сержанта за его художества.

— А все–таки? — Ремо уже откровенно смеялся.

— Издевайтесь, издевайтесь, — я быстро оглянулась по сторонам и показала ему язык. — Вот тебе, ящер противный!

Ремо засмеялся. И я, впервые за много лет, увидела, как смеются его глаза — тоже.

Значит, мы все же страдаем не зря.

Вечером явился Бес, как всегда, приносящий дурные вести. С ним пришел мужчина в форме СБ Центра, с ходу потребовавший нашего присутствия в полном составе.

Я бросила косой взгляд на Бэйсеррона, с непроницаемым лицом и непривычно тревожными глазами стоящего рядом с ним, и отправилась за ременами.

— Так, ребятки, вот за нами и пришли, — пробормотал Тайл в пространство, услышав о посетителях.

— Или не за нами, — веско припечатал Ремо, кивая на кровать.

Я вытолкнула их в тамбур. Офицер, явившийся проводить перекрестный допрос, явно понимал, что сговориться при необходимости мы успели бы в любом случае, и не стоило укреплять его в этой мысли, торча в медпункте дольше необходимого.

— Меня зовут Боррили, фарры, — хмуро представился офицер, когда мы вышли в тамбур. — И я уполномочен выслушать ваши… свидетельства относительно вашей находки три дня назад.

В его руках материализовался миниатюрный голограф. Я не была уверена, что записывать показания в такой ситуации было законно, но промолчала, хотя сомнения не оставляли меня весь допрос.

— Итак, по какой причине вы полетели поздно вечером в горы?

— Дочь Ремо Точе пришла ко мне и рассказала, что они с Римсом Сорко нашли в этих горах неизвестное существо, — ответила я за всех. Ремо бросил на меня укоризненный взгляд. Я отмахнулась едва заметным взмахом головы. Детей уже допросили, это ясно. И вовсю будут использовать нашу изолированность друг от друга и от окружающего мира.

Надеюсь, Атке хватило ума сказать правду.

— Почему она пришла именно к вам, а не, скажем, к отцу? — офицер внимательно посмотрел на меня.

— Ее отец — врач, а не солдат, в отличие от меня. Я знаю девочку с детства, и она мне доверяет больше, чем другим. К тому же, отцу она тоже сообщила — он был в тот момент со мной, — размеренно ответила я.

— С вами? По какой причине гражданское лицо находилось в казарме незадолго до отбоя? Это ваш любовник?

Уже готовый ответ на первый вопрос застрял у меня в горле. Ремо закашлялся, у Беса заинтересованно блеснули глаза. Тайл просто посмотрел на меня.

Да, я знаю, что такая байка, в числе других, ходит по форту. Правда, в качестве моего любовника фигурирует Тайл. Фарр офицер либо не дослушал, либо спутал братьев.

Либо решил, что я тоже не делаю между ними разницы.

— Я моралитор форта, — сухо ответила я, дернув ушами. — И моя работа не заканчивается по прошествии часов, отведенных на беседы официально. Возможно, вы это понимаете.

— Значит, вы нуждались в неотложной… беседе? — без выражения обратился офицер к Ремо. — Насколько я вижу, вы ремен, а ременские божества — отнюдь не Звезда.

— В форте нет служителя Троих, — Ремо среагировал быстрее, чем я ожидала. — Моя жена умерла. И мне, и дочери иногда становится слишком тяжело без нее.

— Боги не делают различия между народами, когда к ним обращаются за помощью, — добавила я. Офицер неохотно кивнул, явно не поверив, но не найдя, что возразить.

— Почему, в таком случае, вы отправились в горы без сопровождения, никого не уведомив, зачем туда летите?

— Я посчитала, что дети нашли скального полиморфа, которые обитают в здешних горах. По такому незначительному поводу я не решилась беспокоить кого–либо еще.

— Как именно вы обнаружили, что это не полиморф?

Я пересказала события двухдневной давности, напоследок ровно заметив:

— Все это подробно описано в моем отчете коменданту форта, фарр.

Офицер проигнорировал последнюю фразу.

— Вы имеете какие–либо предположения о том, что произошло в горах?

— Кроме очевидного вывода о том, что пострадавший прибыл на планету на разбившемся корабле — нет.

Офицер посмотрел на братьев. Те покачали головами.

— Доктор… Точе, если не ошибаюсь. Что вы можете сказать по поводу состояния вашего пациента?

Ремо, на секунду задумавшись, медленно ответил:

— Общее неблагополучное состояние, сильное истощение, аномальные показатели температуры тела и окрас кожи. Все остальные нарушения нормы, если они имеются, мной еще не выявлены. Он отказывается разговаривать, хотя делать это в состоянии.

Офицер перевел взгляд на меня.

— Вы служили в Корпусе?

— Да.

Он обвел нас тяжелым взглядом.

— Вы свободны. Благодарю за сотрудничество.

Я поклонилась ровно настолько, насколько позволяла вежливость, и подождала, пока оба визитера не скроются за поворотом коридора.

— «Он создает сложности», — медленно произнесла я. — Интересно, кто проговорился?

— Ты думаешь, нам стоит это знать? — Тайл кивнул на дверь. — Пошли, от греха подальше.

— Может, ты и прав.

Время покажет. Хотя то, что Бес во время допроса отнюдь не выглядел уверенно, начинало меня беспокоить. Возможно, стоит потребовать равноценного информационного обмена за предоставленные мной сведения.

— Предлагаю раскинуть дежурства и на боковую, — Тайл хмуро посмотрел куда–то в пространство между мной и братом. — Моя вахта первая.

— Да, действительно, — Ремо нервно смахнул челку со лба. — Тогда моя — вторая.

— Не скажу, будто рада, что Звезда благословила меня ранним подъемом, но — как хотите.

Мы с Ремо отправились в перевязочную — спать, Тайл же, сгорбившись, сел на «дежурную» кровать и уставился в считыватель с последними номерами «Альтернативного судостроения».

Братьев допрос выбил из колеи, и это было заметно. Ремо еще долго беспокойно ворочался под одеялом и вздыхал.

Я же просто заснула.

Моя вахта началась немилосердно рано. Зевая, я заняла свой пост у кровати.

Прошлым вечером я много думала над причинами и следствиями происходящего, и визит офицера СБ Центра до некоторой степени подтвердил некоторые мои умозаключения.

Фарра Смерть, матерь истины, прости недостойную дочь свою за то, какими путями она будет эту истину выводить на свет.

Я посмотрела на неподвижно лежащее тело на соседней кровати, сощурилась и скрестила руки на груди.

— Не спится?

Веки парня чуть дрогнули, подтверждая мое предположение.

— Вас никогда не интересовали путешествия? Нет?…. А путешествия в Центр? Говорят, на столичных планетах красиво. На некоторых из них я даже была, и могу подтвердить, что слухи не врут, — я посмотрела на него и усмехнулась краем губ — как обычно, он не реагировал на слова.

— А не хотите убедиться в этом сами? Ходят слухи, что у вас будет такая возможность. Мой совет — езжайте. С клиниками там весьма и весьма неплохо, нетрадиционные методы, экспериментальная медицина…

Его веки снова дрогнули и приподнялись. Взгляд медленно обошел потолок.

— Я останусь, — прозвучал его голос, скрежещущий, как несмазанная петля.

— Почему? — я приподняла брови в наигранном изумлении. — Если вы опасаетесь пиратов (действительно, что–то расплодились они в последнее время), то у вас будет чудесное сопровождение: буквально вчера нас посетил офицер Службы Безопасности Центра. Думаю, он не откажется прихватить вас на обратном пути.

— Я останусь здесь, — с нажимом прохрипел «вампир».

— О, ваше желание учтется администрацией форта. Но вы ведь понимаете, что у нее может возникнуть желание как можно лучше позаботиться о вашем здоровье…

— Я не больной, — безэмоционально оборвал меня он.

— И хотите остаться здесь, не так ли?

Он медленно кивнул. Я наклонилась к нему и тихо, очень ласково проговорила в настороженно вскинутое ухо:

— В таком случае ты, мальчик, вспоминаешь, для чего боги дали нам голос и уши, и очень старательно отвечаешь на все вопросы, которые тебе задают все, находящиеся в этом помещении. И тогда — может быть — я и не обращу внимания доктора Точе, не говоря уже обо всех прочих, на некую занимательную особенность твоей побитой паршой шевелюры. А чтобы было еще занимательней, я могу принести ультрафиолетовый фонарик и кое–что проверить. Надо?…

Из–под вздернутой верхней губы показались клыки, уши прижались к черепу. Одеяло затрещало, зажатое в далеко не детском кулачке, и парень недвусмысленно дернулся в мою сторону.

Я сунула руку за пазуху, к блоку управления, отдавая команду двум кольцам «чешуи». И с большим удовольствием влепила бесящемуся «вампирчику» тяжеловесную оплеуху облитой металлом ладонью. Отливающая синевой рука почти одновременно метнулась вперед и располосовала когтями мой рукав.

Впрочем, уже через долю секунды парень осознал факт оплеухи и замешкался, чем воспользовалась я, от души добавив к первой оплеухе вторую — по другой щеке, для симметрии. Он не удержал равновесия и упал на кровать.

В потасовке образовалась пауза — мой противник, судя по виду, пытался пересчитать языком зубы, я же изучала разорванную рубашку, давая себе зарок сегодня же в принудительном порядке остричь эти когти.

Как будто у нормального сола, вырасти они до такой длинны, ногти будут способны рвать материю как бумагу.

Надо было все же не хлопать его по щечкам, как обморочную барышню. Возможно, удар бронированного кулака в челюсть приводит в себя лучше.

— Продолжаем, или все–таки уйметесь?

Ответом мне послужило неразборчивое рычание. Ну–ну.

Я уже почти решила применить новый метод успокоения, как из тамбура раздалась настойчивая трель вызова. Я попыталась ее игнорировать, но посетитель оказался терпеливее.

В конце концов, я вытащила из кобуры парализатор, поставила его на минимальную мощность и аккуратно нейтрализовала проблему. И, на всякий случай пристегнув парня вибронаручниками к кровати, побежала в тамбур.

Увиденное повергло меня в изумление, и первоначальное намерение услать всех куда подальше пропало.

— Великая Звезда, что привело вас сюда, фарр, да еще до первой утренней вахты?

— Вы спрашиваете об этом, фарра? — Бэйсеррон бросил на меня кислый взгляд и раздраженно дернул ушами. — Не заставляйте меня думать, что вы глупее, чем кажется.

— Я солдат, а солдатам думать не положено по определению, — безмятежно заметила я, наслаждаясь возможностью отыграться за ночное «интервью». В конце концов, подставили меня, а не его. Имею право злиться.

— Не имеете, — все с тем же кислым и непривычно неформальным выражением сказал он. — Вы — это Корпус, и вам в любом случае достанется меньше всех. Руководство форта о себе такого сказать не может.

— Не нужно читать мысли ватара, фарр. Последствия могут быть непредсказуемы, — тем более, что ничего стоящего ему все равно прочитать не позволят. Псион из счетовода хиленький, я, впрочем, тоже не блистаю, но все же… — Кстати, полагаю, вы заблуждаетесь. В Центре, уверяю вас, прекрасно понимают, насколько мелка и несущественна моя личность в структуре Корпуса.

— Да неужели? — Бес взглянул на меня так мрачно, что я с легким беспокойством начала мысленно перебирать сведения, указанные в моем личном деле. Может, там отыскалось нечто, неизвестное мне самой?

— В любом случае, я не совсем понимаю, чем могу быть вам полезной…

— Фарра, прекратите изображать невесть что, — раздраженно бросил он. — Вы прекрасно знаете, зачем я пришел. И в ваших же интересах сказать правду.

Я непроизвольно хмыкнула. Долго же вас с комендантом сэбэшник потрошил, раз даже на хождения вокруг да около сил не хватает. Но неужели… Неужели действительно сей «визит» был сюрпризом и для коменданта?… А я–то думала, что отчет о подозрительном постояльце отправил он.

Счетовод устремил на меня тяжелый взгляд.

О Звезда!

Какое «потрошил»! В этот самый момент офицер сидит в кабинете коменданта и вовсю прессует его вместе с заместителем, Бес же потайными ходами срочно отправлен к вашей покорной слуге за информацией. О Боги мои, ну и цирк!…

С каждой проходящей секундой взгляд моего собеседника тяжелел все ощутимее. Наконец, опомнившись от изумления, я отрезала:

— И не пытайтесь, фарр счетовод. Никто из находящихся в этом помещении никуда докладов не строчил. Я — тем более. Хотя бы потому, что мы сидим под замком!

— Отсутствие прямого выхода к дальней связи — довольно слабое оправдание.

— Мне это выгодно не больше, чем вам. А если бы это было выгодно моему начальству, здесь бы уже не было ни нас, ни вас, ни этого бедняги. И визиты сюда наносили бы отнюдь не работники СБ.

— Для солдата, не умеющего думать, у вас слишком продуманные оправдания, — хмуро заметил Бэйсеррон. Обозначил прощальный поклон и сухо добавил: — Ради вашего же благополучия надеюсь, что все происходящее — не ваша работа.

— Знала бы я еще, что именно происходит, — пробормотала я ему вслед. Меня всегда подозревали в чем ни попадя, но обычно я хотя бы знала, в чем именно.

Из медпункта донеслось слабое скрежетание. Я ругнулась и кинулась на звук.

Мой подопечный очухался поразительно быстро. Вибронаручники слабо звякнули, когда он попытался — очевидно, не в первый раз — встать.

Я остановилась возле кровати, нависая над ним, и дождалась, пока взгляд «вампира» не приобрел достаточно осмысленности, чтобы понять, что именно с такой настойчивостью дергает его за руку.

— Ну что, обдумал мое предложение?

Парень перевел на меня злобный взгляд и кивнул.

— И?

Повторный кивок.

— Если это означало согласие, советую начать выражаться яснее уже сейчас. Телепатов в нашем маленьком обществе не так уж много.

— Я согласен, — глухо прохрипел он.

— Умный мальчик, — я села на кровать и непринужденно закинула ногу за ногу. — В таком случае проясним некоторые моменты. Первое: какие у СБ Центра к тебе претензии?

— Не знаю.

— Лжешь, — отрезала я. — Катер, на котором ты прилетел, принадлежал им?

— Нет… Не знаю.

— Ты его угнал?

Пауза. Хриплое:

— Да.

— Когда?

— Два… Три месяца назад. Я не считал.

— По помойкам шатался, полаю, специально, чтобы паршу у бродяг подцепить?

Он вздрогнул и облизнул губы.

— Есть было нечего.

— Вижу, — мой взгляд многозначительно прогулялся по выступающим ребрам. — За что посадили?

Он сгорбился и уставился на собственные колени.

— Могу по базам пробить, — любезно подсказала я. Он зыркнул на меня и, наконец, неохотно разлепил губы:

— Девятая статья.

— Какого кодекса?

— Медицинского.

Преступная халатность, повлекшая за собой смерть большого количества разумных существ. Я знала основные статьи большинства кодексов, какие хуже, какие лучше, но девятая статья нашумела в свое время больше всех, — когда двадцать лет назад в колониях вспыхнули эпидемии. Одна из них унесла жизнь и Айрит, жены Ремо.

— Ты врач? — я приподняла брови в искреннем удивлении. А я–то рассчитывала на потомственного вора в лучшем случае.

— Студент. Был.

— Ну и что натворил?…

Он сжал губы и мотнул головой. Я посмотрела на поникшие уши, нервно сжатые костлявые пальцы и с неожиданной для себя самой жалостью спросила:

— До какого курса хоть доучиться успел, студент?

— До четвертого.

Я удивленно вскинула брови. Какую–такую преступную халатность вообще мог совершить этот вьюнош, едва только начавший обучение? И даже если совершил, кто вообще додумался поручать ему что–то настолько серьезное?…

— Ты что, остался единственным медиком на планете?

Он упрямо мотнул головой, недвусмысленно давая понять, что на эту тему говорить не собирается. Ладно, пока не слишком важно.

Но по базе пробью обязательно.

— Вы меня сдадите?

— Сэбэшникам? Посмотрим на твое поведение. И уголовное дело. Думаю, запись о побеге трудиться искать не стоит?

— Я не сбежал.

— Амнистия? Так быстро? — я саркастически вскинула брови.

— Не знаю.

К моему удивлению, он действительно не знал.

— Какие у меня будут гарантии твоего примерного поведения?

Парень пожал плечами, глухо обронил:

— У меня нет выхода.

Он смотрел на меня черными, как дыры, глазами, в которых плескалась тоска.

И голод. Голод без конца и края…

Меня осенило внезапно — открытием, которое сулило массу неприятностей. Я раздосадовано повела ушами и бросила ему ножницы, разомкнув перемычку на браслетах наручников дистанционным ключом.

— Зачем?

— Ногти остриги. Сам.

«Лаппо» насупился, но покорно начал щелкать туповатым инструментом. Если он и в самом деле понимает, насколько его шаткое положение зависит от меня лично, глупостей делать не будет. Если же нет… Что ж, против силовика в «чешуе» у него нет шансов даже с десантным ножом, не то что с ножницами.

Я взяла с тумбочки забытый Тайлом считыватель и демонстративно углубилась в статью о новейшей модификации систем охлаждения приземельного гражданского транспорта сверхмалых размеров.

Мерное щелканье на несколько секунд утихло, после чего нерешительно возобновилось вновь.

В таком виде нас и застал Ремо, вставший полчаса спустя.

— Орие… Что–то случилось? — он недоуменно застыл на пороге перевязочной, вопросительно глядя на меня.

— Ничего. Кроме того, что мы с нашим гостем наконец нашли общий язык, конечно.

Ремо перевел взгляд на наручники, но ничего не сказал.

Во время утреннего осмотра и процедур он держался спокойно, даже учинил своему пациенту небольшой допрос чисто медицинского характера, пользуясь его внезапно возникшей разговорчивостью.

Остриженных когтей он не замечал. По крайней мере, успешно делал вид. И только когда меня сменил Тайл, Ремо затащил меня в перевязочную и зашипел:

— Орие, да что происходит?! Что ты с ним делала ночью?

— Ничего, — без улыбки ответила я. — Я просто поняла, отчего мне так знаком фасон его стрижечки. И почему у нашего трупа такие облезшие уши.

— Орие, это парша!

— И парша эта работает на Калирийских шахтах.

— Что?…

— Не будь тупицей. Где обривают уши, хвост и половину головы?… Он каторжник, Ремо. И если мы возьмем ультрафиолетовый фонарик и поищем клеймо, я гарантирую, что это будет крест. Крест пожизненного заключения. Но вот только что–то я не слышала, чтобы от криптоновых руд кто–нибудь синел. И… знаешь, Ремо, он ведь действительно вампир.

Глава пятая.

Триша не слишком любит правду, по крайней мере в мелочах.

Макс Фрай

Вершины Призраков укутала метель.

Мир утонул в снегах.

Я вздрогнула и открыла глаза. Откинула легкое одеяло и встала с кровати.

Хочу в горы, хочу зиму. Хочу свободы, хочу, чтобы дайр был цел.

Проклятая работа.

Проклятый карантин.

— Ты не любишь свою работу?

— Не тыкай мне, парень. Этого тебе никто не разрешал.

— Нужно разрешение?

— Нужно, — я встряхнула рубашку и хмуро сунула руки в рукава. Посмотрите на него, всего день, как ходить в состоянии, а уже сует свой нос куда не просят.

— И?

— Нет, — я посмотрела на него и еще раз припечатала: — Нет.

— Не хотите делиться? — по–своему истолковал мою враждебность Лаппо. — Но ведь четырех тысяч хватит и больше, чем на двоих.

Я качнула головой и начала медленно застегивать рубашку:

— Не лебези, знаю, что без этого ты долго не протянешь, — я смерила взглядом его костлявую фигуру, остановившись на лице. Заострившиеся черты сухим пергаментом обтягивала начинающая наливаться чернотой кожа, в глазах проскальзывали искры лихорадки. — Так что даю тебе официальный пропуск в охотничьи угодья.

Он поднял на меня взгляд, под которым щеки непроизвольно вспыхнули от стыда.

А ты сильнее, чем кажешься.

— Там… — я провела ладонью по лицу, стирая краску. — Мора в крайнем от окна садке. Сгодится в качестве… бульончика для болезных.

— А потом?

— Ничего потом! Пластика у Ремо на саван попросишь… Он не жадный, даст.

Я застегнула последнюю пуговицу и посмотрела на парня. Звезда, ну что это я, в самом деле… С голодухи, не иначе.

— Я буду подавать прошение об отмене карантина. А не завизируют — уж извини. Придется умирать. Из ящеров никудышный корм, между нами говоря.

Я накинула куртку и вышла в медпункт.

— Ремо, зачем ты его выпускаешь?

Одна из двух светловолосых голов, склоненных над компьютером, повернулась ко мне.

— Парша у него вроде бы прошла, и я подумал, что для тебя это уже не проблема… Что–то случилось?

— Нет, но случится, — остановилась рядом с братьями. — Мертвяк согласился прийти?

— Да. Но на это мы убили больше часа. Боюсь, у Рутты сейчас истерика, — Ремо смущенно потер лоб.

— Как, впрочем, и всегда. Главное — он придет. Во сколько?

— Ближе к первой дневной вахте.

— Итого — два часа на завтрак, — я присела к столу, на котором ремены оставили мою порцию. — Знала бы — поспала еще.

Ремо покачал головой:

— Еще не прошло даже недели. Комендант не согласится.

— Если он не согласится, мы будем иметь труп. Либо его, — я кивнула на дверь перевязочной, — либо кого–то из вас. Я, увы, ему не по зубам.

— Но почему?! — брови Тайла поползли вверх.

— Почему? — я воткнула вилку в отбивную. — Если интересно, загляни в соседнюю комнату, и посмотри, что он там делает.

Я принялась нарезать мясо, прекрасно зная, что обнаружит в перевязочной ремен — скелетообразную фигуру, скорчившуюся над садком с мечущейся морой. Которой, к слову сказать, надолго не хватит.

Через минуту Тайл вернулся со странно ожесточенным лицом. Упал на стул:

— Ну, детишки, ну, удружили…

— Не сказочный, но, тем не менее, вампир… — кивнула я, прожевывая отбивную. — Энергетический. Так что мы будем, очень будем просить снять карантин. Иначе, как я уже говорила, появятся трупы.

— А потом они не появятся? — Тайл внимательно посмотрел на меня.

— Не появятся. Он столько не съест. В конце концов, здесь четыре тысячи солдат и служащих.

— Ладно, тебе виднее, — ответил за брата Ремо.

— Да. Мне виднее.

Комендант опоздал на час.

— Вы просили о личной встрече. Так что говорите быстрей — у меня мало времени, — сухо бросил он с порога. Тощий хвост раздраженно бил по нечищеным сапогам.

— Быстрей… — я криво усмехнулась уголком рта. — Как прикажете, фарр. У меня к вам…просьба.

— Просьбу можно было передать и в электронном виде. И если вы, фарра ватар, ради этого…

— Личного характера, — перебила я. — И до некоторой степени конфиденциальная. А, как известно, сети в наше бездуховное время не стоит слишком доверять. Поэтому, надеюсь, фарр комендант простит мне стремление к личной встрече.

— Я слушаю вас ровно пять минут, после чего ухожу. Если хотите, можете все это время объяснять свои мотивы.

— Великолепно. В таком случае я прошу снять карантин. Для пострадавшего тоже.

Торрили уставился на меня, явно не веря своим ушам.

— Вы окончательно свихнулись со своими божками?! До окончания карантина три недели! И это только для вас! Что же касается этого… пострадавшего, то пока мне на стол не ляжет отчет, в котором подробнейшим образом не будет написано, что он такое и откуда взялся, его никто не выпустит.

— Единственная болезнь, которой он страдает — это парша, которую, кстати, уже вылечили.

— Хотите сказать, что в остальном он абсолютно нормален?! — процедил комендант. Хвост снова хлестнул по сапогам. — Вы вообще соображаете, что говорите?!

— К сожалению — да, — без улыбки отозвалась я. — Скажите, фарр Торрили, какие распоряжения оставил офицер из Центра относительно найденного мужчины. Он нужен живым или нет?

— Что? — очень тихо спросил он, медленно приподнимая брови. Да, признаю, такая наглость поражала.

— Мне все равно, хотя Звезда и требует от меня сочувствия. Опасаюсь я за вас. За то, что не все равно будет вам. Когда он умрет, естественно.

— Причем здесь карантин? — процедил он сквозь зубы.

— Видите ли, фарр… — я подняла на него задумчивый взгляд. — Для нормального функционирования организма ему необходим контакт с разумными существами. Желательно — с соотечественниками.

Пауза.

— Судя по тому, что говорите об этом вы, а не доктор Точе, вы же за это и ответственны, — голос коменданта внезапно стал напоминать горный ледник. Опасно спокойный ледник.

— Вы сами в это верите?

— Вы в этом сомневаетесь?

— Не советую доверять непроверенным слухам. Вынуждена вас огорчить: энергетический дефицит — врожденный дефект организма, и никак не передается. Даже если бы я пожевала неаппетитную тушку этого мальчишки.

— «Энергетический дефицит» — вот как это теперь называется?

— Это всегда называлось именно так.

— А такие, как вы, всегда звались вампирами, не так ли? — бросил комендант.

— Мы когда–нибудь причиняли кому–либо вред?…

Пауза. Видимо, это полагалось как само собой разумеющееся.

— Вы думаете, я испытываю неземное счастье, давясь всеми теми гаденькими эмоциями, которые на меня вываливают на исповедях? Однако вытягиваю их, а не что–нибудь более приятное. Потому что хорошо воспитана. И потому что это моя работа.

— И только поэтому еще держитесь на этой службе. Если бы вы позволили себе питаться чем–то иным…

— Безусловно. Хотите, и вам устроим внеплановую чистку? Говорят, на душе очень легко становится, — я криво усмехнулась. Комендант в ответ на мое предложение только презрительно передернул ушами. — Так мы сошлись с вами во мнениях? Вы отмените карантин? Если вас волнует медицинский аспект, я могу позвать доктора Точе, и он подтвердит, что никакой…

— Какие гарантии мне может дать провинциальный врач? Вы имеете хоть какое–то представление, за какое количество служащих и солдат я ответственен?! — комендант скрестил руки на груди и отвернулся.

— Имею. Три четверти из них я знаю до самого последнего изгиба души, — твердо сказала я, глядя на него в упор.

— Я подумаю. Вам сообщат, — минуту спустя бросил он, резко развернулся и вышел.

Пусть сообщают. Я подожду.

— Ну что, полегчало? — я прислонилась плечом к стене, скрестив руки на груди. Лаппо сидел на полу возле садков, замерев, будто в трансе.

— Да, — парень поднял на меня глаза: — Нас выпустят?

— Может быть. Такие решения не принимаются с разбегу.

— Долго еще?… — он закрыл глаза, тяжело, надсадно дыша.

— Будут думать? До завтра, — я неопределенно взмахнула ухом. — Что, ломает? Пожадничал, значит. После такого–то перерыва…

— Вы бы удержались?

— Я–то постарше тебя буду. Раза эдак в два, — я сняла с кровати одеяло и уронила ему на макушку. Сейчас пойдет скакать температура — организм отвык от притока энергии. Оглядела начавшую трястись в приступе озноба фигуру и со внезапно проснувшейся жалостью спросила: — Во врачи из–за этого пошел?

— П–почти, — Лаппо закутался в одеяло, но помогало это мало, судя по стуку зубов. — А вы — в ватары — поэтому?

— Как догадался? — с иронией поинтересовалась я, укладывая поверх первого одеяла второе.

— Вы не любите свою работу.

— Не люблю, — согласилась я. — Но, к сожалению, меня воспитали с осознанием той простой истины, что каждый должен служить обществу в меру своих скромных сил и способностей. Только, в отличие от тебя, к врачебной карьере у меня склонности не было никогда. Или родители помогли определиться?

— Нет, — Лаппо пригрелся и перестал клацать зубами. — Сам захотел.

— Что еще раз показывает, что Жизнь не всегда учитывает наши желания, когда берется за посох, — я скрестила руки на груди отошла к окну. Надо же, даже тучи не желают стоять на месте — летят по небу, будто среброкрылки. И дождь тоже летит — косой частой вязью, разбиваясь о камень двора, о пожухшие листья вистлицы, заплетшей башню до самой крыши, о непокрытые головы переругивающихся подмастерьев, затеявших под окном драку.

Из окна виден краешек плаца. Если прижаться лбом к стеклу и скосить глаза, можно заглянуть под полупрозрачный навес и понаблюдать, как сержант расхаживает вдоль строя вытянувшихся в струнку сослуживцев. Кто сказал бы еще неделю назад, что учения обойдут меня стороной…

— Так кто, говоришь, помог тебе свернуть с пути истинного?

Я отвернулась от окна и перевела взгляд на груду одеял на полу.

— Никто мне не помогал. Я сам… — устало сказал Лаппо, поднимаясь на ноги.

Конечно, сам. Небось, любовь под руку толкнула, или ненависть — а может, и то, и другое сразу.

Я твердо взяла его за локоть и довела до кровати, сдав на руки Ремо. Успокоила мечущуюся в истерике мору, вывалив в садок двойную норму мяса.

Странные, странные времена настали. Каторжников с крестом на плече выпускают из Калирийских Шахт, самой охраняемой тюрьмы восточного сектора. Более того — в эти каторжники определяют желторотого студента, да еще по такой статье…

Другими словами, двойным дном от этой истории разит так, что впору зажимать нос.

Что с этим делать и как — понятно и без слишком напряженных размышлений. Над чем действительно стоит подумать, так это над тем, мое ли это дело. То, что идет война, ставит этот вопрос ребром.

Что–то (и это отнюдь не интуиция) подсказывало мне, что ситуация на фронтах более чем шатка, и пока с кругом врагов и союзников не определятся окончательно, за излишнюю инициативу, могущую в перспективе привести к конфликту (сколь бы незначителен он был) с (предполагаемым) союзником, на Калирийские Шахты могут отправить меня.

Служба ошибок не прощает, Корпус — тем более. Парня было жалко, но не настолько.

Хотя у него еще был шанс — если из Корпуса придет соответствующий приказ. Или если Жизнь спустится с небес и вразумит меня лично.

— Как следует треснув посохом по голове, — Тайл опустился рядом со мной на кровать. — Что за мысли лезут тебе в голову?

— Я что, сказала это вслух?

— Почти. Иногда и на меня снисходят озарения, — он вытянул из–за ворота безрукавки амулет на цепочке. Помахал им в воздухе и уронил обратно. — Одолжил у помощника до конца карантина. Знаешь ли, хочется знать, что за мысли бродят в голове у нашего синюшного друга. На всякий случай.

— С этой финтифлюшкой много не наслушаешь, — я протянула руку и снова выудила кругляш. Повертела в пальцах. — Даже на простейшие блоки не рассчитан, считывает только поверхностные мысли.

— Лучше, чем ничего, — Тайл откинулся назад, опираясь спиной о стену. Приподнял светлые брови: — Ну, как Мертвяк?

— Будет думать, — я пожала плечами, прислушиваясь к частому перестуку дождя. — А вот я думаю, что я в чертовом тупике.

— Тупик — это когда выхода нет. А у тебя он есть.

— Нет, тупик — это когда нет выхода, устраивающего меня.

— Вот уж точно мысль, достойная смиренной служительницы богов, — Тайл усмехнулся и вдруг посерьезнел, провел рукой по сбитому одеялу: — Качея не хватает, верно?

— Качея. Солнца. Бутербродов в узелке… — я встала, подошла к окну. — И когда уже закончится этот дождь?… Развалины затонут.

— О да, — Тайл встал рядом, оперся на подоконник, рассматривая двор. — И тогда все вспомнят, кто из нас самый необходимый специалист.

— По дренажу, что ли?

— По подводному плаванию, балда.

— Ну, до этого не дойдет, — я принялась водить пальцем по начавшему запотевать стеклу. — Официальной директивой мне прикажут установить прямую связь с Водой, лучше всего двустороннюю, и наладить конструктивный диалог на предмет прекращения потопа над отдельно взятой крепостью… Что ты смеешься? Вас, ременов, ведь трое всего.

— Ничего, обживетесь, к скафандрам попривыкнете, — Тайл начал рисовать пальцем на стекле жуткую распластанную рыбину с выпученными глазами. — И будете нам, свободным и грациозным, завидовать.

— Таким, как это? — я ткнула пальцем в рыбу.

— Я эту штуку выловил дома в пятнадцать лет. Ну, конечно, не красавица, и помотала она меня, паршивка — она норная, вообще–то, ну я с ней в этой норе час и… Зато большая и вкусная.

— Запустить бы такую коменданту в аквариум. И смотрели бы они друг на друга своими прекрасными глазами… — с неожиданной тоской проговорила я. — Может, организуешь море замену?

— На Деррин озер таких глубоких нет.

— Зато норы глубокие… — я вздохнула, неохотно поворачивая ухо в сторону двери, за которой что–то рухнуло.

Через минуту из медпункта донесся голос Ремо:

— Тайл, тут у кровати дно провалилось, похоже…

Мы переглянулись и пошли в медпункт, оставив рыбину скалиться со стекла в обрамлении моих каракулей.

Остаток вечера я убила перед монитором, на разные лады пытаясь составить такой отчет в Корпус, который с наибольшей вероятностью вызвал бы отклик со сколько–нибудь вменяемыми указаниями. Увы, интуиция подсказывала мне, что время было убито зря.

Тем не менее, я отправила документ подкупленному оператору дальней связи, обещая с зарплаты приплатить еще — за объем.

Проза жизни, что поделать…

Утро в ситуацию ясности не внесло. Завтрак прошел в напряжении, которое никто даже не пытался скрыть. Лаппо свернулся клубком на своей кровати и, натянув одеяло на макушку, делал вид, что спит. Из–под одеяла свисал кончик нервно вздрагивающего хвоста, сводящий все его усилия на нет.

До обеда никаких изменений не последовало: я медитировала на табуретке в коридоре, карауля посетителей, Ремо чистил садки, Лаппо прятался под одеялом, Тайл изучал журнальные подшивки.

Рутта появилась у перегородки к вечеру, когда я уже начала подумывать о том, что СБ комендант боится меньше, чем эпидемии.

— Ну? — я поднялась ей на встречу.

— Ты сумасшедшая, — Рутта, задыхаясь, будто всю дорогу из приемной бежала вприпрыжку, выпалила: — Как ты могла! Я поверить не могу, что ты такое предложила коменданту!

— Сейчас меня больше всего интересует, что он с этим предложением будет делать. Так что прекрати истерику и говори.

— О боги, а как ты думаешь, если он меня прислал?! Жесткий карантин снимают завтра, вас переводят в общую палату, на обычный, до конца месяца.

— Всех?

— Всех. О боги, как ты могла!

— Как я могла что? — машинально отозвалась я. Ну что ж, Мертвяк в своем репертуаре: ни да, ни нет, и нам плохо, и вам не хорошо. Впрочем… Ну, не отъестся парень, но и хоронить не понадобится.

— Ведь потом он запросто сможет ходить по общим коридорам!

— А ты сворачивай, — серьезно посоветовала я и, коротко бросив: «Пока», ушла в медпункт — сообщать радостные новости.

Переезд действительно начался на следующий же день, хотя у меня были опасения, что Мертвяк будет затягивать исполнение принятого решения до последнего.

После завтрака пришли рабочие и Раф с установкой для дезинфекции и четырьмя защитными костюмами. Раф отвечал за благополучную доставку нас до общего карантина, рабочие — за демонтаж того, что нагородили при нашем заселении, и дезинфекцию всего остального.

К третьей утренней вахте мы уже сидели в палате амбулатории. Атка подпрыгивала на кровати и махала нам рукой через прозрачную перегородку, разгородившую палату надвое.

Ремо прилип к интеркому, с пристрастием допрашивая дочь, Тайл крутился там же, советуя племяннице не обращать на отцовскую ругань внимания. Поэтому следить за младшим медицинским персоналом, в полном составе столпившимся вокруг койки Лаппо, приходилось мне.

Медбратья возбужденно шушукались, старшая медсестра Жиена сосредоточенно строчила в электронном блокноте.

Я опасалась неадекватной реакции «пациента» на это столпотворение, но на бывших коллег Лаппо реагировал на удивление спокойно. Мне в голову закралось подозрение, что он сам хорошенько не понимает, что с ним такое, и был бы не против, чтобы ему это кто–нибудь объяснил.

Через пятнадцать минут вернулся Ремо и разогнал любопытствующих. Впрочем, ненадолго — в течение дня они подходили с завидной регулярностью. К первой вечерней вахте я заметила, что Лаппо снова начало знобить, но вместо своего одеяла выдала совет не жадничать.

— Комендант таких, как мы, не любит, и тебя допустил до питания под мою ответственность. Так что не увлекайся, голодающий, — я даже почти не покривила душой. То, что в случае чего все претензии будут ко мне — факт.

И я, и Ремо больше всего опасались, что настойчивое внимание в конце концов доведет Лаппо до срыва, но Жиена прониклась к «бедному мальчику» сочувствием и взяла под свое крыло, разгоняя излишне назойливых медбратьев. Симпатия, впрочем, оказалась взаимной, что не удивительно: Жиена обладала открытым добродушным лицом, уютной пухленькой фигурой и потрясающей улыбкой всеобщей любящей матери и бабушки. Четверо ее детей и один внук подтверждали, что первое впечатление не расходится с действительностью.

Уже к вечеру Лаппо проникся к ней достаточным доверием, чтобы поддерживать разговор развернутыми предложениями. А когда я подловила его на осторожной улыбке в ответ на ее лучезарное сияние, то с немалым облегчением поняла, что моя адаптационная миссия подошла к концу. И если Жиену не смущает этот обтянутый уже абсолютно черной кожей скелет, все прочее удастся ей гораздо лучше.

— Знаешь, мне начинает казаться, что все еще может закончиться не так плохо, — заметил Ремо, наблюдая, как Жиена с полным обеденным подносом на коленях сидит на кровати Лаппо и методично впихивает в него паек. И как тот строит мученическую физиономию, но ест.

— Может быть, — я с чувством выполненного долга падаю на кровать. Но смутное беспокойство не исчезает, может, от этого ко мне приходит странный сон.

Убийца осторожно выглядывает из–за скального уступа. Снежная белизна режет глаза, но зоркие глаза опытного стрелка замечают темную точку на дальнем краю горной долины, чтобы уже не отрывать от нее взгляда.

Колено упирается в загодя присмотренный и опробованный камень, с плавным движением кисти уходит за спину длинная, по пояс, серебристо–инистая коса северянина, падают в снег толстые муфтаровые рукавицы. Короткие стрелы одна за другой ложатся в желобки на ложе скорострела.

Убийца отточенным движением вскидывает ложе к плечу и замирает, натянутый, как тетива. Проходит минута, другая. Точка приближается, пальцы осторожно ложатся на спуск…

Убийца досадливо опускает оружие. Снежный охвост. Всего лишь.

Зверек мелкой рысцой пересекает долину, не подозревая, как рисковал своей роскошной дымчатой шкуркой несколько мгновений назад.

Ждать.

Мороз начинает пощипывать даже сквозь толстую шерсть и кожу, пальцы зябнут, теряя гибкость. Убийца подбирает из снега рукавицы и накидывает на плечи тяжелый меховой плащ. Скорострел с расслабленной тетивой ложится в скальную выемку, выстланную потертой шкурой, стрелы отправляются в колчан при поясе.

Ждать.

Солнце садится медленно, расплескиваясь желтоватыми бликами по режущей глаза безупречной белизне. Под ногами начинает виться поземка, ветер дергает полы плаща. В заплечном мешке, небрежно сваленном тут же, у ног, лежит фляжка. Южная работа, тонкое тиснение оплетки и чеканка, россыпь мелких кристаллов у горлышка и на боках. То, что внутри, тоже родом с Юга — крепкий, как удар демонских копыт, желтый шерп. Он прогревает до самых костей, не туманя головы. Удивительно, как могли его изобрести в краю непрочных и неверных зим.

Метель начинается, когда небо уже начинает сереть. Белая пелена поднимается в воздух, и, рассыпавшись мелкой белой крошкой, с яростью бросается на скалы.

До узкого коридора между двумя рядами тонких скальных клыков долетает лишь снежная труха, разбившаяся о камень — ветер запутывается в извилистых проходах, не дотягиваясь до тепла живого тела, — укрытие выбирал северянин, выбирал загодя и с умом, не поленившись почти целый день бродить вокруг маленькой горной долины. Поэтому сейчас он лишь плотнее запахивает полы плаща. Капюшон откинут, несмотря на снег — дело еще не сделано, а метель и без того ухудшает обзор.

Когда придет темнота, будет хуже, много хуже. И убийца коротко попросил Звезду разрешить дело до заката. До замка всего полтора дня пути, он не успеет как следует подготовиться, если охоту придется переносить на завтра, а значит, переносить и место. Придется действовать наобум, в спешке, без страховки, а это никак не входило в условия контракта.

Метель усилилась, но не прошло и десяти ударов сердца, как убийца понял, что Смерть услышала его — под аркой из двух скал возник темный силуэт. Всадник на муфтаре.

Снежная волна вздыбилась и вдруг опала. Ветер затих на два удара сердца. Спустя эти два удара он бросится вперед с удвоенной яростью, но пока на головы охотника и дичи сплошной пеленой валят потяжелевшие снежные хлопья.

Мир утонул в снегах…

Я открыла глаза и почти минуту лежала неподвижно, не совсем понимая, на каком нахожусь свете. Белоснежные стены и потолок палаты почему–то вызывали тяжелое чувство.

Из зеркальца на тумбочке смотрела помятая физиономия с четким отпечатком костяшек пальцев на щеке. Массируя кожу, я встала с кровати и подошла к окну. И застыла, так и не отняв ладонь от щеки.

За окном падали огромные снежные хлопья.

Глава шестая.

— Мы сошлись в доме нашего друга и собрата по заговору, превосходного, дерзновенного хоббита — да не выпадет никогда шерсть на его ногах! — воздадим должное его вину и элю!

Джон Рональд Руэл Толкиен

У оврага, во дворе, в поле до самых гор, везде — отцветала лициния. Золотисто–желтые соцветия выцветали и разлетались белым пухом, по щиколотку устилая мощеный двор.

И снова светило солнце.

Лициния была везде — белые волоски цеплялись за рукава рубашек, подошвы сапог, шерстку мышовок, за выбоины и зазубрины чехлов роботов–уборщиков, в угаре сезона не справляющихся ни с мусором, ни с лицинией, ни с чисткой себя самих.

Белые хлопья сыпались нам на головы без конца и края, и малейший ветер поднимал метель.

Снег среди лета.

Каблуки моих сапог глухо цокают по камням во дворе. Месяц прошел…

Сегодня у нас с Тайлом Годовщина Ухода. У Ремо, конечно, тоже. Но то, что оттягивает карман моей куртки и при каждом неловком повороте покалывает сквозь подкладку, я несу только Тайлу.

Солнце разливается над замком, почти как до войны. Солдаты до сих пор, не отдавая себе отчета, иногда застывают посреди двора и поднимают лица к небу.

Дождь успел всем опротиветь гораздо сильнее войны, которая все еще не добралась до нашего захолустья.

Я пересекла двор и спустилась в мастерскую. Тайл, стоящий на коленях рядом с полуразобранным дайром, обернулся на звук. За месяц без солнца его смуглое лицо как–то странно побледнело, из золотых волос выцвела перламутровая синева.

— А, Орие…

Он стряхнул с рук замасленные перчатки и медленно встал с колен.

— Есть предложение, — Тайл отряхнул рабочие штаны и посмотрел на меня, — от Ремо.

— Неужели руки и сердца? — я сунула руку в карман и провела пальцами по холодному металлу.

— Смеешься? Атка выйдет замуж быстрее. Нет, он предлагал собраться после смены в мастерской. Потому как, цитирую, «от медпункта тошнит, думаю, уже всех».

— Ясно, вариант казармы не рассматривался, — я присела на верстак. Качей, в наше отсутствие нисколько не похудевший, вспрыгнул мне на колени и начал тыкаться носом в ладони.

— Брось, Орие, никто тебя пороть за нарушение режима не будет. Особенно после… всего этого, — Тайл выразительно поднял глаза к потолку. — Я проветрю, даже смазкой разить не будет.

— После «всего этого» меня попросту уволят, — я отпихнула усатую морду, лезущую в лицо и проворчала: — Ладно, бесы с вами. После смены, так после смены.

— Хорошо, я скажу, что все в силе, — Тайл рассеяно пригладил волосы. — Думаю, через недельку твоя развалюха встанет на крыло.

Он обернулся, разыскивая взглядом перчатки.

— Тайл… Погоди… — мои пальцы в кармане медленно обводили острые грани. — У меня тут для тебя кое–что есть. Не знаю, понравится или нет, но, по крайней мере, будет с чем ходить на подводную охоту, если вдруг решишь переехать на родину.

Тайл заинтересованно приподнял брови и вопросительно посмотрел на меня.

Я достала руку из кармана. Раскрыла ладонь.

— Вот, нашла когда–то в горах. Я ее почистила и покрыла антикоррозийкой, не заржавеет даже под водой, — я хмыкнула и добавила: — Думаю, она счастливая. По крайней мере, рядом с ней я нашла один лучших моих камней.

Ремен взял с моей ладони хрупкую на вид конструкцию из колец и шипов.

— Это то, что я думаю?

— Карайта, да. На редкость хороший сплав — она, похоже, давно там пролежала, и почти целая. Дай, покажу, — я продела в кольца средний и безымянный палец, так что плоская пластина, к которой они крепились, легла поперек ладони. — А теперь делаем оп!

Я сжала руку в кулак. Кулак ощетинился тремя длинными, чуть короче пальца, загнутыми внутрь шипами. Карайта. Соланские «когти». Из леса мы вышли давно, на две ноги встали еще раньше, а вот когтями как дрались, так и продолжаем драться. Теперь, правда, только в уличных потасовках.

Я разжала кулак, и шипы скрылись, заслоненные от стороннего взгляда пальцами. Стащила кольца с руки и передала Тайлу. Он проверил остроту наточенных шипов подушечкой пальца, надел карайту на руку, медленно сжал кулак, рассматривая его со всех сторон. Улыбнулся:

— Спасибо. Буду иметь ее в виду, когда в следующий раз соберусь в город.

— Именно, — я спустила с колен Качея и спрыгнула с верстака. У Тайла характер потяжелее, чем у Ремо, и неизменные «фразочки» от городских парней, не желающих пропустить такое редкое зрелище, как ремен, просто так, не умеет пропускать мимо ушей. Даже учитывая очевидную разницу в росте и весе. Поэтому он почти и не ездит в город.

— Ладно, пойду.

— Не забудь. После вахты.

— Ты не забудь. Проветрить.

Тайл ухмыльнулся и натянул перчатки.

Я вышла на улицу, прошлась по двору и уселась на скамейку под башней коммуникационного центра. С некоторых пор у меня развилась аллергия на закрытые помещения. Хватит, посидели в четырех стенах.

Все утро я убила на прием посетителей, интересовавшихся больше результатами нашего пребывания в амбулатории и личностью Лаппо, чем чем–либо еще. И следующего, кто задаст мне вопрос…

— Ну, так ничем и не заразились, а, Морровер?

… я просто пошлю на консультацию со Звездой.

Я смерила взглядом тяжелые офицерские ботинки и жизнерадостно помахивающий белесый хвост, возникшие возле скамейки, и кисло посмотрела в лицо их обладателю. Сержант довольно жмурился, усмехаясь с фирменным ехидством.

— А вы, видимо, в глубоком трауре по этому поводу. Даже не стриглись, — я кивнула на его непривычно отросшие волосы.

— Ага. Денно и нощно думал о том, как тебя, Морровер, не сглазить, — сощурился сержант. — А знаешь, о чем я сейчас думаю?

— Амулет снимите, тогда скажу.

— Ответ неверный, — сержант бесцеремонно плюхнулся рядом и развалился на сидении, закинув ногу за ногу. Внимательно посмотрел на меня и вдруг спросил: — Ну и что по поводу всего этого думает твоя контора, а, Морровер?

— Не знаю, — честно ответила я. Помедлила и добавила: — Но если… Если надумает что–нибудь положительное, я ведь не смогу возразить. Как бы не возмущалась моя совесть.

— То есть, у тебя она есть? — сержант комично приподнял брови и не вязавшимся с выражением лица тоскливым тоном добавил: — Уехала бы ты, от греха подальше…

Несколько минут мы просидели молча. Сержант хмурился, глядя перед собой. Я сбивала носком сапога лопухи.

— А… Твой… — с несвойственной ему неуверенностью в голосе протянул наконец собеседник.

— Мой что? — я пристально посмотрела ему в глаза.

— Ничего, — сержант резко поднялся со скамейки и снова нахмурился. — Чтобы с этой минуты не смела пропускать ни единых учений. И никаких идиотских оправданий слушать не буду — посажу в кутузку на хлеб и воду. Ясно?

— Так точно, — я жизнерадостно отсалютовала сержанту лопухом.

Но, как только он скрылся за углом башни, нахмурилась точно так же. Последний его почти вопрос мне совсем не понравился. О том, что мой почти бывший супруг занимает в Корпусе какую–то неизвестную, но явно высокую должность, в свое время в форте не рассуждал только ленивый. Со временем тема потеряла актуальность, да и не было в ней ничего по–настоящему интересного для наших штатных сплетников, и забылась. Теперь, кажется, снова начала всплывать.

И то, что вспомнил о ней именно сержант, на дух не переносивший сплетен, не к добру.

Совсем не к добру.

Я поднялась со скамейки и пошла в связную. Настойчивое молчание Корпуса в ответ на мои отчеты наводило на однозначный вывод: там явно не до меня. Координатор подотдела разведки, куда по умолчанию приписывали всех агентов «на вольных хлебах», был сильным провидцем, и знаковые события от шелухи мог отделить без помощи и более компетентных агентов, чем я, но… Как–то тяжело и неправильно мне становилось от всего происходящего.

Главный информационный зал за время моего отсутствия отполировал ремонт, но не прошло и недели, как лениво–беспорядочная деятельность служащих свела его последствия на нет.

Хотя трещины по потолку змеиться перестали.

Я прошла через центр зала между заваленных канцелярией столов, обошла огромный пульт дальней связи и неожиданно наткнулась на Ровин и Ди. Правая рука сержанта и моя личная головная боль соответственно синхронно посмотрели на меня.

— Если за новостями, то ты опоздала, — Ровин невозмутимо поправила считыватель, куда наверняка эти новости конспектировала, — Выпуск прокрутили десять минут назад.

С той же невозмутимостью она прошла мимо, направляясь к выходу.

— Ревнует, — прокомментировал Ди, оставшийся на месте.

— К кому? — заинтересовалась я.

— К безнаказанности… — с какой–то мечтательностью промурлыкал Ди и улыбнулся.

— Только я подумала, что случилось что–нибудь интересное… Ты–то что не явился утром, или совесть чиста?

Ди хмыкнул и почесал в затылке. Инисто–пепельные пряди, собранные в низкий хвост, пришли в движение, открывая правое ухо. В ухе, уже на самом кончике, покачивалось новое колечко в виде песчаной змейки. Его собратья весело позвякивали при малейшем движении их владельца, навевая мне не самые приятные воспоминания.

Я бросила на свежеприобретенное украшение скептический взгляд и серьезно уточнила:

— Надеюсь, несчастная девушка через неделю не попытается сигануть с соседней башни? — и, не дождавшись реакции, вздохнула: — Не буду говорить, как я жду, что у тебя проснется совесть. Или кончатся уши. Может, укоротить?

— Совесть? Я подумаю, — Ди равнодушно взмахнул ушами. Колечки снова звякнули. Любое из них я помнила, будто дарила их сама. Каждая дарительница потом высиживала долгие часы в моей будочке или в кабинете фарра Лиро — психотерапевта форта. Сколько я кормилась с нашего рассадника несчастных любовей — да все без толку. И что они все в нем находят? Не особенно статен, не слишком красив, и сила, и мозги — как у всех… Магией любовной промышляет, что ли?…

— Честное слово, это уже не смешно. Ты знаешь, сколько времени я убила, приводя в порядок твою предыдущую пассию?

— Да ладно тебе, Морровер. Все мы взрослые люди, — он небрежно взмахнул пепельным хвостом. — И она тоже.

— Только это меня и останавливает, — отрезала я. — Любовные амулеты по карманам распихиваешь, что ли, что они на тебе так виснут?

— Вот именно — они на мне, а не я на них.

— Это–то меня и удивляет… Летел бы уже домой, сахарный ты мой.

— А меня ваш комендант прикармливает, — парировал он, ухмыляясь. — И жертвы приносит.

— Надеюсь, не девственницами, дракон ты недоделанный?

— Мимо, фарра. Информацией.

— Может, поделишься? И — может быть — я закрою глаза на твои выходки и не пойду жаловаться по инстанции.

Ди неторопливо размышлял, заинтересованно разглядывая стайку весело щебечущих девиц–операторов.

— Ладушки. Значит, слушай…

Работал Ди, смешно сказать, журналистом. Что забыл журналист в военном форте — отдельный вопрос, который до сих пор был выше моего понимания. Зарабатывал кредиты он на соседней Лидре, где числился в штате внутреннего военного новостного канала, на Деррин же прилетал в командировки и останавливался только у нас, шастая при этом на казенном транспорте по всей планете. Командировки, сперва длящиеся по месяцу, с течением времени начали увеличиваться в арифметической прогрессии, и на настоящий момент он сам толком не знал, где проводит больше времени — дома или в Развалинах.

Вполуха я прослушала ничего не значащие военные сводки, заинтересовавшись только раз, когда Ди гораздо более развернуто, чем сержант, осветил истоки конфликта. Наместника Центра подсидел собственный Совет. Первый, заподозрив неладное, бросился искать помощи у Корпуса, но родная контора, которую как раз трясла ревизия, среагировать не успела, хотя ходили слухи, что главного инициатора всего действа все–таки изловили и расстреляли. Тем не менее, переворот свершился. Итого: Наместник прячется в Корпусе, Корпус воюет с Центром, поскольку в случае победы приобретет могущество по–настоящему безграничное.

Соланских территорий в Центре мало, да и те автономные. Так что война хоть и стоит у порога, но в дверь стучать пока не спешит. Что ж…

— Ладно, пойду. Еще репортаж домой готовить, — Ди едва заметно кивнул, небрежно изобразив прощальный поклон, и направился к выходу, на прощанье добавив: — Запись последних новостей — в сегодняшней базе, номер 23В.

Я кивнула и уселась на диванчик перед настенным экраном. Порылась в базе, извлекая из электронных недр запись. Внимательно просмотрела. На всякий случай посмотрела записи, датированные прошлой неделей.

В одном передачи от СБ Центра сходились: война против Корпуса пока не объявлена. Что же до остального… Если спецслужбы Солярики и знали что–либо о маневрах воюющей стороны, то предпочитали держать эти сведения про себя, не докладываясь на периферию.

Поэтому я ограничилась только запросом относительно уголовного дела некоего заключенного Калирийских Шахт, уповая на то, что мой статус сочтут достаточным для проволакивания оного через канцелярию Корпуса. Иначе придется обращаться напрямую, а отсутствие веских причин на данный запрос дает девяностопроцентный отказ на выдачу сведений. А предоставлять эти «веские» сведения я пока не хотела — хвост даю на отсечение, что на этой каторге не все чисто.

От тяжелых мыслей разболелась голова.

Я вышла во двор и побрела через задний двор к оврагу, медленно, будто во сне. Обошла пересохший беленый колодец, тылы мастерских, перелезла через полуразрушенную стену второго периметра, с этой стороны сходящую почти на нет.

Пух лицинии кружился в воздухе, украшая мою и без того белесую голову. Ветер подхватывал его, трепал волосы, рябью пробегал по высоким луговым травам, сухим ломким стеблям — сыновьям и дочерям засушливого лета, согнутым, потрепанным и побитым долгими дождями последних недель. Теперь они отрывались от земли, поднимали над ней свои воздушные колоски и едва слышно шелестели в сонной летней тишине.

Серебристые волны бежали вслед за мной, пока я шла по кромке оврага, заглядывала в его размытую дождями пасть, по дну которой все еще тонкой ниточкой струился ручеек.

Это был странный день. Суетливо–сонный — с солнцем, с летним снегом, с чередой людей и глупыми вопросами. С войной у порога и тоненькими колосками–ниточками, серебристой паутиной опутывающей ноги. С горами над головой, от чьих снежных шапок больно глазам, а от пылающих на солнце алым траурных эклирисов, которыми заросло кладбище на западном склоне, — сердцу. С кудрявыми белоснежными облаками на хрустальном небе и темной фиолетовой будочкой в бывшем бальном зале. С долгими разговорами. Со старой крепостью в окружении невспаханных полей.

Это мой мир. Я в нем живу. И иногда думаю, что если бы мне пришлось выбирать, то я хотела бы быть тем, кто я есть. И там, где я есть.

Хрупкая и неверная, горная тропка вилась бумажным серпантином, горным муфтаром вскакивала на уступы. Я брела мимо золотисто–красных скал, отыскивая светлые зеленые прожилки. Они тянулись из–под земли, ветвясь, переплетаясь ломкой угловатой росписью по красноватому грубому камню.

Солнце садилось, щедро расплескивая оранжевый свет, и прожилки мерцали, вспыхивая золотыми искрами.

У очередного поворота я сошла с тропы, наклоняясь к россыпи камней. Опустилась на колени, долго, вдумчиво перебирала маленькие ломкие кристаллы, два все же опустив в карман. И побрела дальше, по узкому проходу между скал.

Шаг, другой… Вот уже и скалы расступились, давая место неширокой террасе, а я все иду вперед, к самому краю, чтобы, чуть склонив голову, посмотреть вниз с захватывающей дух высоты.

И услышать за спиной тихий голос:

— Хорошо, что вы пришли. Я нашел для вас кристаллы…

Россыпь сияющих самоцветов на протянутой ладони, словно стайка бабочек, еще не успевших подняться на крыло. Миг — и они вспорхнут от едва заметного ветра. Задержи дыхание и любуйся, пока это еще возможно…

Я поворачиваюсь, отводя от лица взвившиеся на ветру пряди.

— И где ты их находишь? Мне никогда так не везет.

Стайка бабочек меняет своего владельца.

— Спасибо.

— Не за что, фарра, — говорит Коэни, Отшельник, и кротко улыбается. В больших, еще по–детски наивных глазах проскальзывает все та же улыбка. Он сидит на большом плоском камне в глубине террасы, подобрав одну ногу под себя. Широкая свободная накидка без рукавов расстегнута, накрывая полой лобастую голову, примостившуюся у сапога юноши. Из–под желтой ткани с одной стороны выглядывают настороженные янтарные глаза и усатая белая морда с большим носом, а с другой — ветвистые рога, покрытые коротким пушком. К голове прилагалось длинное четырехлапое тело в мягкой спинной чешуе и с густым подшерстком на брюхе.

— Зачем ты?… Это же опасно.

— Для меня нет, фарра, — Коэни смотрит на меня и качает головой. — Честное слово.

Он опускает руку и треплет скального оборотня по короткой мохнатой гривке.

— Мы очень неплохо уживаемся вместе, правда, Быстрый?

Широкий влажный нос осторожно принюхивается к чужому. Оборотень недовольно фыркает и трется носом о лапу.

От меня пахнет железом.

— В форте скоро ужин. Пошли? — предлагаю я, впрочем, скорее из вежливости, потому что заранее знаю ответ.

— Нет, спасибо. Я… Фарра Жиена кое–что мне собрала, — он указывает на небольшой сверток и почти беспомощно добавляет: — Вы же знаете, я не слишком… то есть, я очень люблю быть здесь.

Да, я знаю. Я смотрю на юное лицо мальчика–подростка, хотя… наверное, уже юноши, и понимаю, что чего–то недоглядела пять… десять…пятнадцать лет назад. Иначе почему мальчик, у которого ни в чем не было недостатка, вырос в отшельника, которому почти больно находиться среди нас? Даже того, из–за чего многие его сверстники замыкаются и уходят в себя — дара — у него в избытке. Сильного дара, более сильного, чем у кого бы то ни было в форте. И хорошо направленного — не в Смерть, не в Огонь. Его магия — Жизни, а она приносит только радость от общения с себе подобными. Должна приносить.

— Ну, тогда расскажи, кого ты здесь еще дрессируешь, — я сажусь рядом с Коэни, соблюдая со скальником вежливый нейтралитет. Впрочем, он считает своим долгом продемонстрировать мне верхние клыки.

— Я их не дрессирую, — Коэни пожимает плечами. Распущенные белокурые волосы, которые иногда делают его похожим на девушку, рассыпаются по широкому воротнику. — Я с ними просто дружу. Здесь их целая семья.

Его дед был ременом, но это ровным счетом ничего не значит. От него магу достался лишь цвет волос, а вовсе не отношение окружающих. Коэни любят в форте, любили с детства. Он здесь родился, вырос, и слишком любит эти горы, чтобы когда–нибудь отсюда уехать.

— Коэни, тебя ничего не беспокоит?

— Нет… Разве что… — он замирает и вдруг тихо произносит: — Как же красиво, верно?

Мальчик поворачивает голову к обрыву. Ветер, резкий и порывистый, рядом с ним затихает до легкого шепота, едва касающегося волос. Ни один камень на обрывистой горной тропе не выскользнет у него из–под ног, ни одна ветка не оцарапает лица, ни один зверь не бросится из засады. Это его мир. Он в нем живет. И, так же, как и я, не хочет быть никем и ничем другим.

Я поворачиваюсь вслед за ним, я вижу солнце… Рыжевато–золотое, с поволокой, море в половину неба. Оно отступает, уходит на запад, дождем осыпается позолота — на квадратики полей, на хрустальные горные реки, на наши лица.

Редкие деревья предгорий, тонкие полевые злаки, крыло случайной птицы, — мир пылал украденным золотом. Юркие пылинки с неба, на миг опустившиеся на наши волосы, зажегшие искры в глазах, чтобы через минуту вспорхнуть обратно на небеса — лишь потому, что солнце уходит на запад.

Мир тухнет, ветер поднимает позолоту в воздух и уносит вслед за солнцем. Не тухнут лишь глаза мальчишки напротив, янтарно–золотые, яркие, как солнечный свет. Эти глаза смотрят на мир, и видят гораздо больше, чем закат. Гораздо больше, чем старые горы.

Для него оранжевое море рассыпается позолотой по земле, в скалах зацветают прихотливо изломанные лозы, принося цветы удивительной красоты, а осторожные хищники отращивают белый мех, любопытный нос и ветвящиеся рожки.

Мир живет в нем, рядом с ним, водит его за руку. Это и есть магия Жизни.

Я смотрю на него, на хрупкие, почти детские руки, прижимающие колено к груди, на аккуратно расправленные складки накидки, падающие с недостаточно широких для нее плеч, красивое лицо с нежными чертами, на яркие глаза под ровной челкой. Я смотрю, как эти зачарованные глаза ловят каждый миг уходящего дня, как встречают наступающую темноту и бледный лунный свет.

Я смотрю на него, и вижу солнце.

— Коэни… Что все–таки случилось?

Он отворачивается от заката и сдвигает брови в искреннем огорчении:

— Извините, фарра. Просто сорвалось с языка. Ваше время не стоит моих проблем, они слишком незначительны. Извините, что заставил вас беспокоиться за меня.

— Я слишком редко беспокоюсь о ком–то, чтобы это действительно доставило мне неудобство. И… если ты называешь это проблемой, значит, она действительно есть?

Коэни беспомощно посмотрел на меня.

— Боюсь, это будет очень невежливо, если я скажу. И может затронуть чужие чувства.

— Ватар решает такие вопросы за тех, кто сомневается. Ты ведь сомневаешься? — тихо сказала я, подняв лицо к небу. — Что–то в форте?… Кто–то, кого ты… любишь?…

— Нет!

Неожиданный вскрик заставил меня вздрогнуть. Коэни вспыхнул и отвел глаза.

— Нет? Тогда… — я начинала беспокоиться. И мягко, очень мягко повторила: — Что случилось?…

— Фарра Морровер… Не надо, не заставляйте меня. Фарра Тисса…

— Фарра Тисса?… — прошептала я, не веря своим ушам. — Чувства?! Она что, к тебе приставала?!!

Коэни мучительно краснел, не в состоянии сказать хоть слово. Наконец он прошептал:

— Я попытался объяснить фарре, что я не… но, к несчастью, был не очень убедителен.

— Я отверну голову этой чертовой шлюхе! — рявкнула я, слишком шокированная, чтобы помнить, с кем говорю. — Это же надо было додуматься…

— Я боялся, что вы так и скажете, — несчастным голосом отозвался Коэни. — Пожалуйста, не надо с ней ничего делать. Она не причинила мне никакого вреда. Честно.

— Помилуй меня Звезда, — простонала я, закатывая глаза. — И ты ее еще защищаешь.

Мальчик не ответил, зарывшись лицом в скрещенные на колене руки. Несколько минут прошли в молчании, во время которого я переваривала тот факт, что некая фарра Тисса, в придачу к клинической склонности к потаскушеству, если и не страдает педофилией, то очень близко к этому подошла. Коэни — красивый мальчик, выглядящий даже младше своих лет, привлекательный для девчонок вроде Атки или чуть постарше, но не для взрослой же женщины, старшей его вдвое, а то и втрое.

— Ладно, я обещаю тебе ограничиться устным обсуждением проблемы с этой… фаррой, — сказала я наконец и повернулась к нему. — Если ты, в свою очередь, кое–что мне пообещаешь. Никогда не скрывать своих проблем от меня. Как бы невежливо это не было. Согласен?

Сквозь встрепанные белокурые волосы все еще розовели щеки, глаза грустно смотрели на меня. Ему действительно было жаль, что из–за него у кого–то будут неприятности, если этот кто–то не причинил ему явного вреда.

— Хорошо. Как скажете, фарра…

— Спасибо, — я тепло улыбнулась. — Мне так будет гораздо легче. И спокойней.

На душе действительно стало спокойно. Коэни держал слово и был по–настоящему честен. Гораздо более честен, чем я.

Я начинаю думать, что только поэтому он большую часть своей жизни проводит за стенами форта — живя среди нас, нельзя остаться верным тем принципам, которые он для себя создал. Таково общество и мы. Такова жизнь.

Отшельник медленно встал, отряхивая штаны и аккуратно расправляя накидку. Потрепал между ушами вскочившего вслед за ним оборотня и крепко ухватил за один рог:

— Мы еще погуляем с Быстрым. А вы идите — вас ищут в форте.

— Зачем? — недоуменно спросила я.

— Не знаю, — Коэни пожал плечами. И вдруг уголок его губ резко пошел вверх. — Но судя по тому, что ищут вас старший мастер и доктор, дело личного характера.

Я выругалась про себя и резко встала.

Тайл меня убьет. И будет прав.

Очевидно, это отразилось на моем лице, поскольку Коэни, не дожидаясь просьбы, обхватил меня за талию и попросил подпрыгнуть. Я поджала ноги и опустила их уже на пол темной мастерской. Маг прощально кивнул и растворился в дымке обратной телепортации.

— Я тебя убью, — философски отреагировал сидящий на верстаке Тайл, на что я с полным правом ответила:

— Я так и подумала.

— А серьезно? — подошедший сзади Ремо с Качеем на руках вопросительно приподнял брови. — У Отшельника что–то стряслось или подвезти попросила?

— Или — или, — я начала стягивать куртку. — Надеюсь, мы собрались не обсуждать мою работу?

— Я тоже тебя люблю, — вздохнул Ремо. — А ты берешь работу даже в постель.

— Неправда, с жалобным листом она не спит, я видел, — хмыкнул Тайл, с шумом вытаскивая из–под верстака коробку с самодельными маленькими ночниками. — И с Мертвяком тоже.

Я швырнула в него курткой.

— Ого, у нас сегодня в программе стриптиз? — восхитился ремен, вешая куртку на гвоздь.

— Только если мужской, — отрезала я, запустив руку в коробку. — А это еще откуда? Школу ограбил?

— Атка грабила. Результаты лабораторной работы их класса по практической электронике. Подарила любимому дяде на день рожденья.

— Хорош подарочек. Нет, в самом деле.

Я принялась извлекать результаты детского труда из коробки. Декоративно–оформительские работы неожиданно легли на мои плечи, поскольку парни стихийно принялись стаскивать в «банкетный угол» ящики, призванные изображать стол и стулья.

Недолго думая, я расставила круглые шарики на подставках на верстаке, угловых полках с инструментом, на полу вокруг ящиков.

Выдающийся день хотелось обставить выдающимся образом. Строго говоря, выдающимся он был только для трех разумных существ на этой планете, а один мой знакомый начальник полицейского управления на замечательной во всех отношениях Солярике до сих пор в этот день кроет меня изощреннейшим высокохудожественным матом. Аристократическое воспитание сего достойного сына почтенного рода в шестьдесят восьмом колене в этот день выдает только марка и дороговизна пойла, поглощаемого оным в собственном кабинете.

Я, беспутная дочь, уведшая у фарра начальника двух отличных сотрудников и смывшаяся с ними сама, довольствовалась гораздо менее дорогостоящими напитками. «Сотрудники» — и того меньше, если случалось отмечать без меня.

И если о том, что, появившись в Развалинах, я приволокла на буксире судмедэксперта, комендант еще знал (благо на тот момент врача в форте не было вообще никакого), то о том, что в комплекте к нему шел полицейский следователь, я даже не заикалась — Тайл реагировал на такие вещи весьма нервно. Что там такое было, заставившее ремена уволиться с перспективной должности и почти сбежать бесам на рога, переквалифицировавшись в техника, я не выяснила до сих пор, но в работе полицейского масса подводных камней, а Тайл никогда не обладал особо сговорчивым характером.

Что до Ремо, смены места работы он почти не заметил. Зато заметила его дочь.

Звезда, бывает же такая любовь. До гроба, хотя это и абсолютно не смешно. Меня, например, никто никогда так не любил и навряд ли полюбит — чтобы больше двадцати лет фактически носить траур по жене и за все эти двадцать лет не взглянуть заинтересованно ни на одно женское лицо, кроме того, что смотрит со старых голографий.

Бывает же…

А, ладно. И я любила. И меня любили — взять хотя бы того же Латбера, который все слагал под моими окнами баллады, пока сержант не впечатал его дурной башкой в стену казармы.

Я откинулась назад, облокотившись на обогреватель, и склонила голову набок, оценивая декоративный эффект от светильников. Обогреватель неожиданно ушел из–под локтя, а Ремо сдержанно хмыкнул.

Я оглянулась и наткнулась взглядом на тайлов тыл, плотно обтянутый рабочими штанами. Тыл снова пришел в движение, и недовольный голос из–под верстака заключил:

— Только я, как галантный кавалер, решаю не заставлять даму таскать бутылки, как меня сразу же начинают лапать. Ты бы хоть подождала, пока вылезу, Морровер, а то под верстаком неудобно как–то…

— Нормальные герои всегда идут в обход, — брякнула я, но руку отдернула.

— Ну вот, только я решил, что меня хоть кто–то любит… — Тайл задом выбрался из–под верстака, таща за собой коробку со съестным и звякающими бутылками. — Я же не отказываюсь, я только предлагаю найти более удобное место, если тебе не терпится. Без этого вот, — протянул он, тыкая пальцем в хмыкающего брата. Я взрыкнула и в отместку шлепнула его по заду. Недолюбили его, поганца…

— Я знал, что вы всегда очень занимательно развлекаетесь, фарра Морровер. И что многие слухи о вас имеют под собой почву. Но чтобы такие… — вкрадчивый мужской голос заставил меня замереть с поднятой рукой, Ремо — подавиться смешком. Тайл попросту уронил ящик и начал медленно подниматься с колен, пристально и крайне недобро глядя на подкравшегося сзади счетовода.

Назревал скандал.

— А я вообще люблю невысоких мужчин, — небрежно парировала я и саркастически приподняла одну бровь: — Вы правда не знали?

— Пожалуй, нет, — Бес спокойно мерил взглядом ремена, недвусмысленно сжимавшего кулаки. — У вас оригинальные предпочтения.

Я стремительно поднялась на ноги, с трудом втиснувшись между Тайлом и счетоводом. Обворожительно улыбнулась:

— Неужели?

— Я бы сказал, да, — он посмотрел на меня исподлобья, чуть сморщив лоб. — Я учту это на будущее.

— Не волнуйтесь за свою нравственность — я торжественно обещаю к вам не приставать, — еще одна обворожительная улыбка, в ответ на которую Бес несколько скуксился — мой намек на рост вполне достиг своей цели.

— Предпочитаете блондинов?

— Нет, мужчин постарше.

Удовольствие от моего компрометирующего положения увяло на корню — Бес неожиданно стал хмур и серьезен. Бросил:

— Зайдите ко мне в кабинет, когда освободитесь. Объяснитесь по некоторым вопросам.

— Отчего же не сейчас? — вежливо осведомилась я. — Я вся в вашем распоряжении.

— Навряд ли. Я полагаю, вы отключили переговорник?

Я пожала плечами.

— В таком случае, я не ошибся, предположив, что от учений вас не освобождали. По крайней мере, мне так показалось полчаса назад, когда я видел вашего сержанта в крайне дурном расположении духа. Поэтому в мое распоряжение вы поступите не раньше утра, — счетовод смерил меня нарочито безразличным взглядом. — Счастливо оставаться, фарры.

Он резко развернулся и исчез в дверях, оставив меня в совершеннейшем нокауте.

— Ублюдок! — рыкнул наконец опомнившийся Тайл.

— Гребаный переговорник! — взвыла я на ходу, бросаясь к лестнице, ведущей наверх.

Сержант меня распнет. С особой жестокостью.

До отрядной я долетела в рекордные сроки, утешаясь только тем, что все–таки уела Этого Гада, хотя и несколько сомнительным образом. То, что Бес младше Тайла лет на двадцать пять — факт. Правда, то, что ремены живут по четыреста–пятьсот лет против наших натянутых медициной трехсот пятидесяти и соответственно медленнее взрослеют — факт гораздо более весомый.

В отрядной никого не было, что меня не удивило — если веселье началось полчаса назад… На плац я выходить почти боялась.

Коллеги были там, преодолевая в полной амуниции полосу препятствий. Сержант тоже был и тоже преодолевал.

До полуночи я с минимальным боекомплектом и мизерными перерывами «отрабатывала технику ведения ближнего боя с многократно превосходящими силами противника в ночных условиях». Коллеги же со своей стороны поочередно совершенствовали тактику и стратегию интеллектуальнейшей игры в «болванчик».

Кто именно был «болванчиком», думаю, уточнять не стоит.

К первой ночной вахте я стала в общий строй, с ощутимым трудом напялив на себя полную боевую амуницию. Пальцы на правой руке были отдавлены намертво, от правой лопатки вдоль позвоночника простреливало всю спину, ребра с трудом пережили неоднократное столкновение с чьим–то подкованным сапогом.

— Полтора часа, — шепнул стоящий рядом Артей. — Офигеть, Морровер. Свеженькая, как одуванчик.

— Мгм, — промычала я, двигая опухающей челюстью, на которой четко проступал отпечаток десантной перчатки, плавно перетекающий на левую скулу. — Охрененно свеженькая.

Подумала и добавила:

— А по морде бил зачем? Степень свежести проверял?

Артей пожал плечами и многозначительно возвел очи горе, мол, на войне как на войне. Ага.

— Это вас в Корпусе так дрессируют? — прошептал он, преданным взглядом провожая прохаживающего вдоль строя сержанта.

— Нет, — кисло прошипела я. — В пансионе, душу его, благородных девиц, — осторожно сомкнула челюсть: — У меня из–за тебя, гада, теперь половина зубов шатается.

— Когда выпадут, тогда и жалуйся.

— Могу я поинтересоваться, что вы так активно обсуждаете? — прервал нашу дискуссию сержант. — Морровер, Тирро, шаг из строя!

Отработанный синхронный шаг.

— Ну? — сержант заложил руки за спину и с видимым удовольствием наблюдал за радужными переливами моего лица. — Я жду!

— Мы обсуждали мой цветущий вид, — устало отрапортовала я.

— Упала, отжалась!

— Есть! — упала. Отжалась.

— Тирро, чего вы ждете? Догоняйте даму.

— Есть! — Артей упал рядом.

Секунд через десять–пятнадцать я поняла, что в горизонтальном положении спину простреливает еще сильнее, а убитые пальцы от упора «лежа» начинает сводить. Еще через минуту из головы выветрились и эти мысли, образуя приятную пустоту, наполненную механически–выверенными движениями.

И солдат еще упрекают в тупости.

Сержант тем временем не спеша прогулялся до конца строя, придирчиво оглядывая каждого, так же неторопливо вернулся обратно и дал нам отбой.

Что меня начинает пошатывать, я поняла, только когда сержант брезгливо придержал меня за воротничок и ядовито заметил:

— Я понимаю, что тебя ко мне тянет, Морровер. Но не до такой же степени.

— Так точно! — вскинулась я и добавила: — Точно не до такой степени.

— Все шутишь, занятая ты наша. Шлемы надеть! — рявкнул он, оборачиваясь к строю. — Ну что, фарры, переходим к основной части увеселительных мероприятий? Фарра Вайс, что у нас там по плану?

— Штурм закрытого помещения, — Ровин сунула шлем под мышку, вытащила из нагрудного кармана замусоленный лист писчего пластика и прочитала: — Десять на десять, десять на пять, пять на десять, десять на два… и другие варианты. Если вложимся в полторы вахты.

— Вложимся, вложимся, — пробормотал сержант. — Итак, есть ли добровольные кандидаты в защитники крепости?

Повисло оглушительное молчание. «Защитники крепости», особенно при раскладе «десять на два» рисковали потом недели две проводить все свободное время в лазарете.

— В таком случае фарра Морровер, прошу, будете за лидера. Бессменного, — сержант галантно указал на склад утиля, который на сегодня выполнял функции штурмуемого объекта. Еще одного штурма казармы, даже без применения огнестрельного, мы, боюсь, уже бы не пережили. — Набирай команду.

— Количество бойцов?

— Не слышала список? Или считать не умеешь? Половину забирай.

То, что сержант задался целью превратить в кои–то веки мое существование в ад, я восприняла как данность и угрюмо решила выжать из этого все возможное. Мстительно прошлась вдоль строя, выдергивая лучших снайперов и обоих помощников сержанта — Ровин и Артея.

Кое–кто сегодня еще вспомнит о моей репутации. И провалиться мне в Бездну, если только раз.

— О Звезда, Морровер, какая же ты стерва! — простонал Артей, залегая рядом со мной возле складской двери, тщательно забаррикадированной за отведенные двадцать минут. — Ну хочешь, я тебе потом мазь свою дам от фингалов? Хорошая, за день сойдет — будешь снова цвести и пахнуть.

— …!

— Ой, да заткнитесь вы, — шикнула Тикки из–за окна. — Идут.

— Стрелкам занять позиции, — скомандовала я, подсматривая за противником в щель в досках. Выждала пару секунд и рявкнула: — Огонь!

Затявкали дальнобойные винтовки, заряженные шариками с краской. Первую волну снайперы снесли, но основные ударные силы, естественно, пошли через крыши казарм, стоявших к складу впритык, пока прочие оттягивали стрелков на себя.

Однако их лидер не учел, что Ровин к себе я взяла далеко не из личной неприязни. В тяжелой броне это был танк. В комплект к ней я в последний момент взяла Маэста–Оглоблю, напоминавшего танк даже без брони. Эта парочка ждала визитеров в стратегических точках под крышей. Тех нескольких минут, которые потребовались стрелкам, чтобы добить отвлекающие силы и развернуться внутрь склада, им хватило, чтобы вырубить четырех бойцов. Прочих быстро поотстреливали поодиночке.

На дверь так никто и не покусился.

Ко второму заходу сержант понял свою ошибку и набрал мне команду самостоятельно.

Десять на пять мы еще вытянули, десять на два продержались семь минут. К варианту «пять на десять» меня перевели в стан штурмующих. Тикки пристрелила меня, когда до победы оставалось каких–то три бойца.

К обещанной середине второй вахты мы так и не закончили, поэтому, когда склад был кое–как приведен в порядок, амуниция оттерта от разноцветных клякс и развешена в шкафчике, небо уже начинало сереть.

Из раздевалки я вышла с одним–единственным желанием, и это было отнюдь не свидание со счетоводом. До казармы я доползла почти что юзом, минуя даже лазарет, и упала лицом в подушку, свесив ноги в сапогах до самого пола.

Глава седьмая.

Вы, право, не мужчины, а дети, если женщина может внушать вам такой страх!

Александр Дюма

Посланник до ломоты в пальцах сжимал рвущиеся из рук поводья. Муфтар нервничал и приседал на задние лапы. Приходилось изо всех сил тянуть за задубевшие ремни, чтобы он не улегся прямо на снег.

На то, чтобы обогнуть крутобокую скалу размером всего лишь с дом, понадобился почти час — а ведь впереди еще почти два дневных перегона. А если метель не утихнет, понадобиться все три.

Солнце садится, и посланник поднимает голову в слабой надежде, что поднимающийся ветер разгонит низкие облака, и просит Звезду о помощи.

Но пришедший Ветер приводит за собой подругу–Воду. Та смеется, взмахивает снежными рукавами — и на землю слетает метель.

Ветер бросается в лицо, рвет с головы капюшон, а муфтар норовит развернуться и убежать в узкую расселину. Не зря говаривали в замке, что муфтары чуют бурю — только разницы уже нет.

Посланник вжимает голову в плечи и посылает зверя вперед — к горной долине, где кончается тореная тропа перевала и начинается путаница извилистых тропок. Завтра поутру он достанет карту и будет угадывать, которая из тропок — нужная. А сегодня — хоть бы добраться туда, хоть бы переждать веселье мастерицы–Воды.

Темнота опускается неспешно, отгоняемая безумной снежной пляской, так и норовящей выдернуть из седла, подвернуть ноги муфтару, запутать и заплутать. Они все еще продолжают свой спор, когда впереди показываются две скалы, почти сомкнувшиеся в арку.

Посланник подгоняет зверя, но тот недовольно крутит головой, нехотя вползая в долину. Шаг, другой — и он падает на брюхо, подбирая лапы под себя.

Посланник бросает поводья и соскальзывает с седла. Оглядывается. Закоченевшие пальцы начинают отвязывать от седла мешки — пещеры рядом, муфтар же сегодня никуда больше не пойдет.

Тонкие веревочные лямки режут плечи, снег застилает глаза, но дыра пещеры — вот она, рядом. Посланник опускает на каменный пол свою ношу, сует рукавицы за пояс и откидывает капюшон. Длинная снежно–белая коса падает на плечо. Болезненно обостренный слух доносит едва слышный вздох за спиной.

Коса взвивается в воздух от резкого разворота, и яркие глаза, зеленые, как листья лицинии по весне, успевают заметить мелькнувшую у входа фигуру. Мужчина.

Понимающий, что его заметили.

Убийца бросается вперед, сжимая кулаки, щетинящиеся когтями парных карайт. Он не ждал, что противником окажется женщина, но это упрощает дело.

А она только и успевает, что наотмашь ударить убийцу подхваченным за лямки мешком. Удар карайт приходится в дубленую кожу, вспарывая ее на ленты. Из разрезов начинают струйками сыпаться самоцветы, шершавыми нешлифованными капельками разлетаясь по каменному полу.

Посланница падает на колени, но сразу же бросается вперед, в ноги мужчине, ныряя под взвившуюся в ударе карайту. Когти второй вцепляются в тяжелый меховой плащ, пробираясь глубже, через куртку, рубахи и накидку к живому телу.

Женщина всем телом толкает убийцу назад, и, наконец, он падает на спину, не удержавшись на влажном камне. Посланница обеими руками хватает его за свободное запястье и начинает колотить о скалу, плача от боли в раздираемой когтями спине.

Разбитый до кости кулак наконец разжимается, и карайта падает на измазанный кровью пол. Она откидывает ее подальше, не глядя, уже почти не думая — мужчина вырывает из захвата руку и швыряет посланницу о стену с выступом, пришедшимся в затылок.

Карайта на правую руку с едва слышным звоном отлетает в дальний угол и ложится поверх рассыпавшихся самоцветов. Для боя она уже не важна.

На тумбочке у кровати надрывался переговорник.

И эта скотина никогда не работает, когда нужно.

Я с трудом разлепила глаза и обнаружила, что спала поперек кровати, не раздеваясь и не снимая сапог.

Переговорник продолжал верещать.

Я тщательно, со вкусом, выругалась в пространство и нажала на кнопку приема.

— Небеса не принимают, — процедила я в микрофон. — Так что звоните завтра или обращайтесь в Бездну.

— Так–то вы приводите души прихожан к гармонии с Миром? — узнаваемо хмыкнуло в переговорнике. Я подавила малодушный порыв засунуть его под подушку и больше никогда оттуда не доставать.

— Вы что–то хотели, фарр Бэйсеррон? — от безупречно–вежливого тона у меня свело челюсти.

— Что я хотел, я, кажется, сообщил вам еще вчера.

— О. Вы об этом, — все так же вежливо заметила я, заглядывая под кровать. Кроме пыли и сейфа, ничего видно не было. Ну и где?…

— Именно об этом, фарра. Если не ошибаюсь, вы обещали быть утром. Сейчас первая дневная вахта. Не находите противоречия?

— Возможно, у меня сбился таймер?

Я ухватила сейф обеими руками и потащила к себе.

— А у вас он был? — с тонкой издевкой поинтересовался Бес и вдруг совершенно нормальным тоном спросил: — Слушайте, чем вы там занимаетесь?

— Ищу запасные ботинки, — пробормотала я, со скрежетом открывая дверцу сейфа. Они действительно были там. Ну и какая сволочь?…

— Фарра Морровер, возможно, я плохо читаю мысли, но у меня отличный слух. Вы копаетесь в документах.

— Слух у вас, может, и отличный, но вот силовиков вы не знаете, — я выпрямилась и начала стаскивать сапоги, заляпанные краской. Чем бесы не тешатся, если сержанту в голову стукнет фантазия в связи с военным положением цепляться к блеску пуговиц и отглаженности шнурков…

— Морровер, вы напоминаете ходячий цирк. Я начинаю понимать, за что вас так не любит Этан.

— Как, вы хотите сказать, что он меня не любит?! — я машинально сунула сапоги обратно в сейф и натянула десантные ботинки. Этан — это комендант. Даже у Мертвяка, как ни странно, есть имя.

В переговорнике хмыкнуло.

— Фарр счетовод, а чем там занимаетесь вы? — спохватилась наконец я.

Или, вернее, это точно он? И точно ли трезвый?

— Я не пережил вашего отсутствия, — весело фыркнул он.

Пьяный. Точно.

Пьяный?!

Бес?!!!

Я нервно сглотнула. Счетовод аскетом не был, и, в отличие от своего приятеля–коменданта, иногда расслаблялся, но никогда не позволял об этом узнать ни мне, ни кому–либо из подчиненных.

Значит, что–то идет не так.

— Вы где сейчас? В кабинете? — медленно и спокойно, как с ребенком, заговорила я, сдирая с себя мятую форму и лихорадочно ища пакет со сменным комплектом.

— А где еще вы предлагаете мне быть в разгар трудового дня? Я, в отличие от вас, по ночам не работаю, — он снова хмыкнул. Послышался звук падающего считывателя.

— В таком случае, я буду у вас через несколько минут, и мы обсудим все интересующие вас вопросы.

— Обсудим, обсудим, фарра, — невнятно пробормотал он и дал отбой.

Из казармы я вылетела почти бегом.

Если все это окажется оригинальной придумкой Беса на предмет моей экстренной побудки, я ему искренне поаплодирую. Потому что я купилась на сто процентов. И мне было бы гораздо спокойнее, если бы так и оказалось. На худой конец согласна на несчастную любовь — не все же одному Ди девиц портить.

Хотя несчастная любовь и Бэйсеррон… Тьфу ты, может, у него квартальный баланс не сошелся, только и всего.

В приемную счетовода я влетела меньше чем через пять минут после разговора и внезапно поняла, что забыла еще кое о чем.

За секретарским столом восседала незабвенная фарра Тисса и обсуждала с Зимой виды на отдельную квартиру в черте города. В одной руке у нее было изящное зеркальце, пальчиками другой Тисса приглаживала брови.

Широким строевым шагом я подошла к этой парочке вплотную, перегнулась через стол и аккуратно забрала у Тиссы зеркальце. Зима вскинул одну бровь, меряя меня взглядом, но почел за лучшее отодвинуться вместе со стулом.

У меня очень, очень чесались руки схватить пук шикарных черных волос и несколько раз от души приложить их обладательницу о пластиковую столешницу. Размеренно и методично разбить точеный носик, полные губы — может, когда красота придет в негодность, она хоть на время успокоится.

С Тиссой я устала бороться. Банально устала.

— Фарра, вынуждена сообщить, что на вас поступила жалоба, — скучно и холодно сообщила я ей, равнодушно глядя в глаза. Разжала пальцы — и наступила на упавшее зеркальце тяжелым ботинком. — Какая досада. Прошу прощения.

— Разве я что–то сделала? — она приподняла брови в притворном изумлении и переглянулась с Зимой, плотоядно улыбнувшись. — Нет, ну в самом деле? На меня наговаривают, клянусь Звездой.

— Не клянитесь, фарра. Клятвопреступление — это отдельный проступок. А ваша вина у меня сомнений не вызывает. Интересно, почему? — сухо произнесла я.

Тисса наклонилась вперед, навалившись внушительным бюстом на стол.

— И все–таки, за чей донос меня будут песочить?

— Если вам интересно, кто мог бы обвинить вас в такого рода действиях, то могу сказать — большая часть форта. Та, которая мужская. Или уже и не только она?

— А–а–а, так бы и сказали, фарра ватар. Только, — она вальяжно усмехнулась, — не помню, чтобы кому–то хотелось после этого жаловаться. Скорее наоборот… — Тисса почти мурлыкала. — В этом я действительно готова поклясться.

— В таком случае настоятельно советую вам ограничить круг…общения теми, кто не возражает против вашего общества. И, фарра, — я наклонилась к самому ее уху и ласково прошептала: — Если хоть раз поймаю с несовершеннолетними, организую такой скандал, что ты вылетишь из форта как пуля, с черной меткой в регистрационной карте.

Она хмыкнула, но небрежно подняла руки в знак сдачи.

— Хорошо, хорошо, все поняла. Буду хорошей девочкой и все такое. Знала бы, что Отшельник бучу поднимет, на выстрел бы к нему не подошла…

— А, так это тот хлюпик! — презрительно процедил Зима, сунув в зубы палочку тифы, пропитанную иференом. Я посмотрела на него. Кончик палочки вспыхнул и закурился дымком. — Ну у тебя и вкус, Тисса.

— Молодой человек, если не ошибаюсь, ваш обеденный перерыв закончился десять минут назад? — холодно поинтересовалась я. — Хотелось бы знать, ваш координатор знает, почему вы отсутствуете?

— А вы уверены, что это в вашей компетенции? — окрысился парень, и передразнил: — Хотелось бы знать, комендант знает, что вы лезете в дела, которые вас не касаются?

— Значит, вас никто не отпускал. Чудесно. Предлагаете выяснить, не отпускал ли вас комендант лично?

Зима фыркнул и закатил глаза. Затянулся раз, другой. Я скрестила руки на груди и смотрела на него в упор. И этот взгляд отнюдь не был добрым.

Наконец он поднялся со стула и вышел за дверь, подчеркнуто небрежно взмахнув хвостом и пробормотав на ходу, достаточно громко, чтобы я услышала:

— Развели зверинец — ящерицы, полукровки, вампиры…

Тисса благовоспитанно смотрела на стол, даже не улыбнувшись. Знает, что если я действительно начну жаловаться на нее Бейсеррону, по головке он ее за совращение малолетних не погладит. Хотя что счетовод, что его секретарша — один черт. И, что самое печальное, никакие санкции на нее никогда не действовали дольше пары суток.

По–честному, несмотря на чрезмерную шлюховатость, Тисса вовсе не была какой–то особенно стервозной или испорченной, просто не имела никакого желания бороться со своей натурой, и потакала ей с огромным удовольствием. И, положа руку на сердце, множество солдат были ей за это весьма благодарны, потому как возможность наведываться в город к местным шлюхам (или, что важнее — деньги) имели далеко не все.

Если бы еще она хоть иногда давала труд голове, в отличие от противоположного места, и понимала слово «нет» с первого раза.

И еще — если бы не водилась со всякой шантрапой. Иногда мне кажется, что слово «стервец» придумано специально для Зимы. И будь он на пару лет младше, я бы все–таки настояла на его отправку в специализированное учебное заведение. Неуправляемый, склочный, хитрый и наглый оператор сверхдальней связи, подсаженный на иферен, которому только в этом году сравнялось сорок девять. Страшно, да? Но — он почти полтора года как совершеннолетний, и уже совершенно поздно что–то делать.

Операторов у нас не хватало давно — иферен аллергенен, для многих — до летального исхода, а без него ни одних природных способностей не достаточно. Поэтому прислушались бы ко мне — еще вопрос, и, боюсь, слишком большой.

А то, что через пять–десять лет я рискую получить шизофреника, опасного для общества и самого себя, вообще никого не волнует. Зима — из тех, кто в детстве отрывает среброкрылкам лапки, в юности — сбивает камнями птиц, а позже может попробовать воткнуть нож в бок обидчика, и не ощутит при этом никаких колебаний.

Больше года он служил одним из главных источников моего энергетического пропитания, и лучше не становилось, хотя после такого количества вытянутых мной негативных эмоций можно было стать патологически жизнерадостным и добродушным.

И ведь что самое удивительное, с Тиссой он приятельствует совершенно искренне и без всяких задних мыслей с обеих сторон. Что еще удивительней.

Ладно, не те сейчас проблемы.

— Бэйсеррон у себя?

— Да нет, — ответила Тисса, полируя ногти.

— Как нет?! Он же…

— Ну обедать он пошел, — она лениво посмотрела на меня. — А может, и не обедать… Чудной он сегодня какой–то.

— Номер его дай, — я забарабанила пальцами по столу. Если Бес не вылез из окна (третьего этажа), пока я делала внушение его секретарше, то гулять он отправился сразу после того… — А когда это он обедать пошел?

— Да часа два уже, — Тисса нацарапала номер на старом бланке и сунула мне. — И что это вы все сегодня друг за другом ходите? То с утра Отшельник прибежал, то Бес твой номер просил, то теперь ты его… У вас там что, оргия намечается?

— Если и намечается, то не такая, какие ты любишь, — отрезала я, выходя за дверь.

Номер я набрала быстро, ответа же пришлось ждать гораздо дольше.

— Что, уже успели добежать? — сквозь потрескивания донеслось из наушника.

— Более того, успела крайне продуктивно пообщаться с вашей секретаршей, — буркнула я, уже порядком уставшая от всего этого дурдома. — Зачем вы мне соврали?

— Хотелось посмотреть, броситесь ли вы спасать мою заблудшую душу.

— Какая разница, чью — это все равно моя работа, — отмахнулась я. — Где вы? Только серьезно.

— Иначе что? Нажалуетесь на меня Смерти?

— Нет, Огню. И, — тут я сделала глубокий вдох, понимая, что эти слова в трезвом виде он мне еще припомнит, и очень хорошо, — и раззвоню по всем Развалинам, в каком виде вы разгуливаете в рабочее время по территории форта. Так что будьте паинькой. Пожалуйста.

— С чего вы взяли, что я на территории форта? — переговорник гаденько захихикал.

— О боги, — застонала я. Да он еще пьянее, чем я думала. Или, что, вероятнее, у него что–то есть с собой. — Только не говорите, что вы полезли в горы!

— Я бы сказал, я «полез» в несколько противоположном направлении.

— Где вы?

— А вы попробуйте меня найти. Получите приз, — сказал он и отключился.

Я попробовала набрать номер снова. Переговорник не отвечал. Возникла мысль сходить к коменданту и выяснить, действительно ли случилось что–нибудь серьезное, или у Беса просто бзик зашел.

Мысль была отметена как нежизнеспособная.

Я медленно побрела вниз, размышляя по пути, где может находиться это «противоположное» место. Развалины с востока почти примыкали к горам, на запад уходила дорога в город. И если Бес там, я никогда его не найду.

На улице парило, как перед дождем, но небо было чистым. Я сунула руки в карманы и начала ждать озарения от Звезды.

В качестве посланцев неба явились два стога свежесрезанной тифы. Один — на худеньких ножках с ободранными коленками, из–под второго торчали поношенные сапоги, заправленные в полотняные серые штаны.

— Атка, ты надорвешься, — констатировала я, опознав первый стог по растрепанной косичке. — Вы там что, пол–оврага выкосили? Зачем столько?

— Зато на два месяца хватит, — Атка уронила стог посреди двора и сдула челку со лба. — За карантин операторская весь запас скурила.

— И папка твой всех медбратьев посадил заготавливать курево?

— Вроде того, — Атка повернулась к второму стогу и скомандовала: — В перевязочную тащи, к Рафу.

— Угу, — отозвался стог и двинулся в указанном направлении.

Я проводила его взглядом и заметила:

— Я смотрю, любовные амулеты уже не нужны. Лихо Римсом командуешь.

Атка с удивлением посмотрела на меня.

— Тетя Орие, вы чего — Римса же отец к тетке в город отправил.

— Надолго?

— Не знаю, — девочка вздохнула. — Может, насовсем. И со мной…

— … Общаться запретил, — закончила я за нее. — Плюнь, захочет — сбежит от тетки. А не захочет — зачем он нам такой нужен? — я погладила девочку по голове. — Вон, тебе уже солдаты помогают тифу носить. Наверное, молодой и симпатичный?

— Тетя Орие! — взвыла Атка. — Это не солдат! Это Лаппо! Вы его серьезно не узнали?

— По сапогам трудно кого–нибудь узнать, — философски заметила я. Спохватилась: — Подожди. Ему что, комендант разрешил выходить из здания?

— Не знаю, — она пожала плечами и наклонилась, подбирая тифу. — Но фарр счетовод его в овраге видел, когда мы тифу собирали, и ничего не сказал. Значит, наверное, разрешил.

— Кто его там видел? — раздельно спросила я, чувствуя, что у меня что–то не в порядке с головой.

— Фарр счетовод, — глухо прозвучало из–за охапки тифы. Атка обхватила ее поудобнее и медленно пошла в сторону лабораторной башни, добавив на ходу: — А вообще, странный он сегодня какой–то.

— Не то слово, — пробормотала я и трусцой побежала в сторону оврага. Значит «противоположное» было в смысле высоты.

Если он упадет и покалечится — благо в овраге подходящих мест было в избытке — это будет абсолютно не моя проблема. Абсолютно.

Овраг за время беспрерывных ливней расползся вширь и вглубь, и глинистые склоны еще далеко не везде подсохли. Скользя и поругиваясь, я спустилась вниз и начала пробираться вдоль русла ручейка на дне, внимательно оглядывая заросшие кустами склоны.

Знакомый голос раздался неожиданно и прямо у меня над головой. Густые заросли лицинии надежно скрывали счетовода, но он определенно был там.

Мрачно решив сделать сюрприз, я тихо полезла вверх по склону.

Я думала, что он разговаривает по переговорнику, и внезапно раздавшийся второй голос заставил меня замереть, судорожно ухватившись за ветку.

Это был комендант.

Я осторожно подтянула тело вверх и затаилась в кустах, наблюдая за происходящим в просвете ветвей.

— Птар, не занимайся ерундой, — резко и довольно громко сказал Мертвяк, продолжая разговор.

— Если… — Бес смотрел куда–то мимо меня, угрюмо и как–то очень трезво. Я начала понимать, что меня надули. Хотелось бы еще знать, зачем. Только поэтому я осталась на месте, а не полезла к бесовой бабушке из этого оврага… — Если нас прикроют, это уже не будет такой уж ерундой.

…И затаила дыхание, понимая, что теперь даже толпы стенающих грешников не сдвинут меня с места.

— Это похоже на гонку за призраком, — комендант покачал головой. Длинные волосы скользнули со спины, закрывая лицо. — И это ничего нам не даст. Даже отсрочки.

— Даст, — Бес запустил руку в свои, короткие, и яростно дернул за прядь. — Если… Если получится, это будет шанс. Очень хороший шанс выжить. Слишком лакомый кусок, чтобы на него не клюнули.

— Авантюрист, — комендант снова покачал головой и вдруг улыбнулся. Устало, но как–то очень…тепло? Я изумленно встопорщила уши — никто во всем форте вообще не видел, чтобы он улыбался. Тем более — так.

— Авантюрист, — повторил он. — Ты ведь сможешь найти хорошую работу даже в Центре.

— И именно поэтому этого делать не буду. Предпочитаю быть большой рыбой в мелкой лужице, знаешь ли.

— Боюсь, лужицу уже не спасти. Я пытался — и каков результат?

— Я даже не спрашиваю, стоило ли оно того, — Бес посмотрел на него. Недобро.

— Ты же знаешь, что да, — медленно отозвался комендант. — Это все, что у меня осталось. Этот форт, эта земля… За свой мир стоит бороться, даже если это почти не имеет смысла.

— Тогда чем плох этот способ? В самом худшем случае ничего не изменится… И никто ничего не узнает.

— Не хочу тащить тебя за собой. Даже за то, что было, меня закопают, и очень глубоко. Я знал, на что шел, а вот тебе на каторге совершенно нечего делать, — комендант провел рукой по лицу, прикрыл глаза и устало закончил: — Я серьезно — увольняйся и ищи другую работу. Еще успеешь.

— И буду наезжать раз в полгода на свидания, а каждый месяц слать передачи тебе в камеру, — с горечью сказал Бэйсеррон. — Этан, ради Звезды, ну что за бред ты несешь! Я тебе кто — мелкий клерк на полставки, которого ты видишь раз в два года? Или троюродный дядюшка сестры невестки? Может, мне теперь полагается брата не узнавать в лицо?…

Мне вдруг невероятно захотелось встать в полный рост, как следует потрясти головой и рявкнуть, чтобы все замолчали. Потому что сюрпризы сегодняшнего дня перестали в ней умещаться.

И почему мне казалось, что они абсолютно точно не братья?…

Очевидно, это и было моей ошибкой — начать анализировать происходящее до того, как все закончится. Поэтому я упустила момент, когда комендант начал бросать по сторонам внимательные взгляды.

Очевидно, у него на меня был нюх. Но, к сожалению, даже живя среди солдат, он не очень хорошо разбирался в рефлексах.

И когда меня резко схватили за руку, я отреагировала автоматически.

Торрили впечатало в некстати подвернувшийся большой валун и по инерции проволокло до дна оврага по кустам лицинии. Я застыла, перепугавшись на самом деле — он мог сломать все что угодно, вплоть до шеи.

Когда фигура на дне оврага пошевелилась и попыталась встать, я очнулась и спрыгнула вниз. То, что меня уволят, и ни закрытия форта, ни того, как Мертвяк отправится на каторгу (за что, интересно?), я уже не увижу, можно считать делом решенным. Но элементарную порядочность никто не отменял.

Хотя скандал будет… значительный.

— Фарр, вы в порядке?

В ответе печатной была только моя фамилия. В различных вариантах. Ладно, он почти прав.

Следом за мной спустился Бес.

— Судя по всему, все существенное цело? — он смерил меня взглядом: — Вижу, вы все–таки меня нашли?

— Вы не могли бы сказать коменданту, что позвали меня сами? — очень вежливо спросила я.

К чести Бэйсеррона, он действительно попытался это сделать.

В ответной реплике, обращенной ко мне, разборчиво сказано было только «уволена». Я подождала, пока комендант твердо встанет на ноги и услышала наконец осмысленную фразу:

— Вы уберетесь из форта за час, иначе я лично спущу вас с главной башни. И отнюдь не по лестнице. И если, — процедил он, глядя мне в лицо холодными и очень неживыми глазами, — хоть одно слово из того, что вы сегодня здесь услышали, выйдет за пределы этого места, я лично прослежу, чтобы вы больше нигде и никогда не смогли получить никакой работы.

Мне очень хотелось сказать, что, возможно, он сам скоро будет в крайне незавидном положении, да и не так уж я нуждаюсь в работе. Но лучше мне от этого не станет, а вот ременам после моего отъезда может стать и хуже.

Поэтому я склонилась в прощальном поклоне и искренне сказала:

— Мне жаль.

Жаль мне было форта, по–настоящему жаль, что его больше не будет. Это был мой мир, и в нем будет чего–то не хватать. Но этого, думаю, уточнять не стоит.

Я развернулась и пошла к Развалинам.

Я не хочу говорить об этом мире «был». Во мне нет магии Жизни, и Мир не водит меня за руку, но я в нем живу. Жила. Жаль…

Я шла к Развалинам, чувствовала спиной ледяной от злости взгляд, и понимала, что именно жила.

Жаль.

Амуниция и форма были собственностью форта, поэтому с упаковкой вещей я справилась гораздо быстрее отведенного часа. Понадобилось всего лишь разыскать рюкзак, с которым я сюда приехала, распихать по его обширным карманам несколько личных мелочей, переодеться в гражданку и сменить кобуру на такую же, но уже с моим собственным парализатором.

С остальным, вернее, с остальными, было сложнее.

Как прикажете объяснять половине казармы, что я уезжаю? Как возможно за час попрощаться с половиной форта — хоть бы до вечера времени хватило?

Поэтому я не стала прощаться ни с кем. С Тайлом и Ремо — тем более. С Тайла станется наделать глупостей. Ничего, остановлюсь в городе, вызову их, и там уже будем решать…

В приемную я шла уже с рюкзаком на одном плече и с охотничьей «байкой» (тоже моей собственной) на другом.

Рутта ругалась с кем–то по переговорнику, судя по всему — с рабочими, запоровшими сроки ремонта подвальных помещений. Кивнув мне, она зашипела в микрофон, тыча световым пером в невидимые собеседникам графики.

Я аккуратно положила перед ней считыватель с заявлением об уходе.

— Ты бы по голофону с ними поговорила. Будет убедительнее. Заодно и документами потрясешь.

Рутта посмотрела на меня, закатила глаза и, выругавшись напоследок, отключилась. Взялась за считыватель, близоруко прищурилась:

— Увольняется кто? — считыватель, небрежно отпихнутый, поехал к краю стола. — А ты что при параде? В город едешь? Слушай, можешь мне кое–что при…

— Рутта, я увольняюсь, я, — перебила я ее. — Оформи.

— Зачем?! — вырвалось у секретарши. — С ума сошла, что ли? Комендант же не подпишет!

— О, комендант как раз подпишет, можешь мне поверить.

— Он тебя уволил?! — Рутта с горящими глазами подалась вперед, и недоумевающе выпалила: — Но почему?!

— Слушай, ты меня удивляешь. Неужели мало его ко мне страстной любви? — я насмешливо приподняла бровь.

— За это не увольняют. За это на работу не берут, — Рутта философски взмахнула ухом. — Нет, серьезно. Что стряслось? И где он вообще собирается искать другого ватара в военный форт?… В деревенском храме? Не понимаю.

— И не нужно. Есть вещи, не поддающиеся логике. Так что ты все же оформи, и желательно, — я посмотрела на таймер, — минут за двадцать. Иначе меня обещали спустить с главной башни.

Рутта изумленно вскинула брови:

— Даже так?

— А ты думала, — я широко ей улыбнулась и подмигнула. — Мертвяк, как оказалось, очень темпераментный мужик!

— И вы готовы сообщить эту новость всем и каждому, не так ли, фарра? — от холода этой фразы можно было бы покрыться инеем, а от нажима последних слов — смяться в лепешку.

И то, и другое фарр комендант, полагаю, проделал бы со мной с удовольствием, но ни в холодильник, ни под пресс я не собиралась. Тем более, что уже сорок минут была свободна, как птица. От того, чтобы считать его начальником — в том числе.

Я обернулась, посмотрела прямо в его неживые глаза, что делала очень, очень редко. Раскрыла рот для ядовитого ответа. И — закрыла.

Я никогда не смогу дать точный ответ: а смогла ли бы я так — сознательно пойти на каторгу ради даже не спасения своего маленького мира, а просто попытки к тому. И если так, хотя бы уважения он достоин. Не переломлюсь.

— Извините, фарр комендант. Это было недопустимо с моей стороны.

Кажется, он тоже понял, что извинилась я слишком искренне. Наклонился и едва слышно, так, чтобы не слышала Рутта, процедил:

— Я не нуждаюсь в вашей жалости и ваших молитвах. Забирайте документы и убирайтесь.

— Я бы с радостью, — доверительно прошептала я, — Но они еще не оформлены.

— Так оформляйте, — рявкнул он во весь голос, заставив Рутту подпрыгнуть вместе со стулом.

— С–сейчас, — пролепетала она и суетливо потянулась к заявлению. Комендант круто развернулся и вышел так же внезапно, как и появился.

— Так что там, говоришь, у вас вышло? — пальцы секретарши забегали по сенсорной панели.

— «У нас» не вышло ничего.

— А почему у него ссадина на скуле и губа рассечена?… А, «не вышло» это ты в этом смысле? Он к тебе приставал, что ли? А ты по морде дала?

— Рутта! — я шокировано посмотрела на нее. — Ты что?!

— А что? — девушка ответила непонимающим взглядом. — Он что, не мужик, что ли?

— По–моему, так думаешь только ты. Ну и, может быть, парочка–другая практиканток, которые его никогда не видели.

— Именно потому, что я его вижу слишком часто, могу тебе определенно сказать то же самое. Правда, насчет ориентации хвост на отсечение дать не могу — Бес у него торчит все время, но в целом…

— О боги, Рутта, по–моему, ты чем–то заразилась от Тиссы. Пойду–ка я отсюда, а ты документы оформляй.

Я оставила в приемной рюкзак и «байку», а сама направилась в подвальные камеры за своим ящичком.

Если я оставляю здесь живых друзей, это двойной повод не расставаться с мертвыми.

Нет, на самом деле я не владела втайне магией Земли, как думала добрая половина форта, глядя на мое коллекционирование. Я просто собирала камни и записывала на них свою жизнь.

Кусочками, такими же маленькими, как крошечные осколки горных пород. Это я умела. Камни, с их выверено–геометричной до последнего атома природой, очень хорошо подходят для того, чтобы хранить воспоминания. Деревья — они тоже это могут, но деревья умирают, рано или поздно, а камни не умирают никогда.

В тяжелом прямоугольном ящичке было два отделения — за прошлое и за будущее. В настоящем жила я сама и для него места не нашлось.

Стоя по колено в сене, я ежилась от тюремного сквозняка и обеими руками держала ящик за резные бока. И — не удержалась, откинула крышку.

В будущем моем были зеленые волноцветы с западного склона Призрачных гор, темно–синий, почти черный необработанный слайтит с далекой Либры, россыпь колких самоцветов с бритвенно–острыми краями, за которыми я летала на другой континент… стайка камней–бабочек, которые нашел Отшельник.

За верхним отделением следовало нижнее. Там лежало много камней со многих планет — не полгалактики, но были и в моей жизни командировки. Был там даже «усик» с обшивки «Полюса» — головной базы родной конторы. Это так, на память. Все равно он стальной.

Еще там были сто восемь лет жизни, и, в общем–то, жизни неплохой в достаточной степени. Был там и муж — в достаточной степени бывший — и в такой же степени бывшие сослуживцы. Некоторых из них уже нельзя назвать живыми, так что да — призраки там были тоже.

Настоящее… В настоящем нас — меня и ящик — ждут новые камни. Не на этом континенте. Быть может, даже не на этой планете.

И это, к сожалению, очень конкретное настоящее.

— Фарра Орие, — внезапно раздалось за спиной. — Вы уезжаете…

— Да, — я аккуратно сложила отделения и закрыла крышку. Щелкнул замочек. — Да, Коэни, я уезжаю.

— В этом нет необходимости. Разве вы сами не видите?

— Разве? — я обернулась и неожиданно для самой себя улыбнулась. Искренне. — Знаешь, на кого ты похож? На мышовка, у которого шерсть стала дыбом.

— Фарра, ну какая разница, на кого я похож! — встрепанный Коэни, чуть не плача, стукнул кулаком по каменной стене. — Это все из–за меня. Вы–то здесь причем?

— О–о, я здесь очень даже причем, — я хулигански заиграла бровями. — Попытка покушения на Очень Важную Особу, чуть не окончившаяся полнейшим успехом!

— Фарра, ну я же серьезно! А вы мне про коменданта…

— Мальчик мой, только считанные служащие форта знают, что меня вообще уволили. Откуда ты знаешь, за что?

— Да не за это вас уволили, как будто не знаете… Это я виноват! Ну зачем, зачем… — он рухнул на кучу сена и обхватил колени руками, уткнувшись в них лицом. Я опустилась рядом.

— Коэни, зачем ты утром приходил к счетоводу?

Он не отвечал, едва заметно раскачиваясь из стороны в сторону.

— Коэни…

— Я сказал, что на Ледяной Корке лежит колонист первого поколения. Один.

Пауза.

Я медленно, очень медленно проговорила:

— Повтори, пожалуйста, еще раз. По слогам.

— Колонист. Первого поколения, — повторил он, хмурясь. — И он действительно там лежит, если скальников не обманули глаза.

— Коэни–и–и… — выдохнула я, шокировано опустив уши.

— Вот именно, — грустно заключил он.

Кредиты. Очень, очень много — моря и океаны кредитов заплескались перед моими глазами. Первые колонисты и их мифические утраченные знания мало интересовали простых обывателей, но Корона в них верила. И отваливала фантастические, сказочные суммы удачливым следопытам, наткнувшиеся на правильные корабли.

И. Вот. Такое. Здесь.

Может быть.

…

…

Я закрыла глаза.

Мысленно сверилась с книгой Мира. Все–таки я служу Звезде. А еще — Корпусу. И — себе. Я Звезде служу, а не…

Нет. Не…

Я пишу и стираю строчки в собственном сознании, снова и снова, а правильные слова приходят не больше, чем десять минут назад.

Я служу Звезде и Миру. Маленькому и очень конкретному Миру.

Я сверилась с Миром.

И быстро — чтобы не успеть опомниться и подумать — побежала наверх. Поступать как должно, полагаю.

Обереги меня, Звезда…

Он смотрел на меня почти с недоумением, я на него — тоже. Без линз у Этана Торрили оказались красные, как у альбиноса, глаза.

Через секунду он опомнился и процедил:

— К прочим недостатком ваши боги наградили вас еще и беспримерной наглостью?… Ваш час истекает, — рука, сжимающая световое перо, вздрагивала от плохо сдерживаемой ярости. — Подите вон!

— Боюсь, я сильнее вас. И спустить меня с лестницы вы не сможете при всем желании, — я скрестила руки на груди и с непроницаемым лицом повернулась к окну. Хуже всего, что я в полной мере сознаю, что, где и как делаю, и каковы будут последствия для меня лично.

И это, к сожалению, моя работа.

— По–вашему, я буду делать это руками? — он сузил глаза и рявкнул: — Вон, я сказал!!

— Естественно, вы правы. И естественно, я никуда не пойду, — я все так же смотрела в окно. Пух лицинии забился в выемки рамы, и она казалась присыпанной снегом.

— Вы пришли, чтобы отравлять мне жизнь? Проповедовать? Стоять столбом? — ядовито бросил он, отшвыривая перо и вставая.

— Ну почему же столбом? — я вздохнула, наблюдая, как комендант обходит стол, явно собираясь исполнить свою угрозу. — Я пришла вас жалеть.

— Делать — что? — раздельно спросил он, замерев рядом с поднятой рукой. Через мгновение эта рука вцепилась мне в плечо и толкнула в сторону двери. — Я знал, что рано или поздно вы закончите сумасшедшим домом. Советую туда и направиться.

Угроза в его голосе была явной и не допускала иных трактовок.

Я внимательно посмотрела на него. Сощурилась:

— Назовите мне проблему, которую не может решить крупная сумма на счету.

Пауза.

— Что? — тихо выдохнул он, явно не веря своим ушам. — Вы предлагаете мне взятку?…

Пауза.

— У вас… диагностичный ход мыслей, но вынуждена огорчить. Я не миллионерша.

— Тогда какого дьявола вам нужно?! — взорвался комендант. Кажется, ход моих мыслей отразился у меня на лице, потому что он схватил меня за локти, развернул лицом к себе и как следует тряхнул: — Убирайтесь отсюда! У–би–рай–тесь!

Я смотрела ему в лицо, беспомощно приподняв брови.

— Вас собираются посадить за взятки, — наконец произнесла я. — О, моя Звезда…

Вцепившиеся в мои руки пальцы разжались. На его лице на миг промелькнуло беспомощное выражение. Да, от меня крайне трудно избавиться, если я того не хочу. А я не хочу.

— Вы сумасшедшая! — рявкнул Мертвяк, нервно хлеща хвостом по ногам. — И если эти ваши домыслы выйдут за пределы этой комнаты, я…

— Я больше не работаю у вас, фарр, — с удивившим меня саму оттенком сожаления перебила я. — И, боюсь, вы абсолютно ничего не сможете со мной сделать. Я… не слишком нуждаюсь в официальной работе — Корпус платит мне жалованье. В крайнем случае я могу вернуться домой и безбедно прожить остаток жизни на Солярике, не занимаясь вообще ничем — как вам, возможно, известно, моя семья для этого достаточно зажиточна. Поэтому, боюсь… я не пойду на сделки с совестью.

Я ожидала взрыва.

Чего я не ожидала — что он скрестит руки на груди, поднимет на меня усталый взгляд и почти безнадежно спросит:

— Чего вы хотите?…

Видимо, глубина ямы, в которой он находился, много больше, чем мне казалось. Много, много больше.

Я опустила веки, потерла переносицу. И посмотрела ему в глаза.

В очень усталые глаза с тщательно загнанной вглубь тоской.

— Фарр… Объясните мне — только понятными и простыми словами, чтобы я поняла… Почему вы допускаете, что служитель Звезды может вас шантажировать? Это, строго говоря, вообще против морали.

— А кто же трактует мораль, если не вы? В любую удобную для вас сторону, — его губы скривились. — Хорошо. Говорите, чего вы хотите, и покончим с этим.

— Хорошо. Я хочу, — встав на цыпочки, я приблизила свое лицо к его и отчеканила: — Сказать, что вы дурак!

Он не реагировал, все так же глядя на меня.

Ладно.

— Знаете, я открою вам огромный секрет. Я тоже люблю этот форт. И хочу, чтобы он стоял на этой земле еще тысячу лет, пусть и без меня. Я даже готова чем–нибудь пожертвовать, чтобы так и было. Например, своим психическим здоровьем, потому что разговора с вами, дражайший фарр, оно не выдержит.

Молчание. И ни тени улыбки на лице. Он отвернулся и безучастно смотрит в окно, скрестив руки на груди.

Не верит? Не слушает? Ничего, мне–то терять нечего. А Развалинам — им определенно есть что терять.

— И поэтому мне непонятны вы, готовый пожертвовать ради этого гораздо большим… Жизнью, например? Я посещала каторжные рудники — похороны в этих заведениях гораздо более частое явление, чем освобождение.

— Вы утешаете, как всегда, профессионально, — бесстрастно произнес комендант, не поворачивая головы. — Пролейте бальзам на мою душу, скажите, что вы там сидели, а не отпускали грехи.

— Увы, я была в охране инспекторов, — я помолчала, но все же спросила: — Сколько вам могут дать?

— А сколько вам хотелось бы отмерить в наказание за мои грехи? — он повернулся ко мне, меряя невыразительным взглядом. — С вашей точки зрения, я заслужил не меньше чем пожизненное заключение.

— За что, по–вашему?

— За пренебрежение к вере. Разве мало? — его тон отдавал злым сарказмом.

— Вера бывает разная, — я небрежно пожала плечами и присела на край стола. — И, как ни банально это звучит, от того, верим мы или нет, боги никуда не денутся. От отсутствия веры плохо не им, а нам. Им — открою вам еще один большой секрет — все равно, цитируют смертные книгу Мира или предаются злостному атеизму. Или…

— Избавьте меня наконец от ваших проповедей! — внезапно рявкнул Торрили. — Я полагал, вашего увольнения хватит, чтобы этого избежать.

Как же мало нужно, чтобы выудить коменданта из крайне неприятных волн. Но…

— Вы не дослушали. И, к тому же, заговорили на эту тему сами, — безжалостно припечатала я. — Я просто хотела донести до вашего сознания тот простой факт, что за пренебрежение к вере вы не заслуживаете никакого наказания. На каторгу я бы вас отправила исключительно за дурной характер и дурной же глаз. Вы, кстати, в курсе, почему от вас прячут маленьких детей и молоко?…

Комендант внимательно посмотрел на меня, очевидно, пытаясь понять, зачем я валяю дурака, потому как при всех своих недостатках умом обделен не был. Наконец он сухо поинтересовался:

— Морровер, вы что, считаете, что теперь вам море по колено?

— Вы потрясающе верно ухватили самую суть. У вас есть другие предположения?

— Да. Я вызову охрану.

А я–то надеялась, что слишком его разозлю, и он не вспомнит о таком варианте. Ну что ж…

— Не надо, — совершенно серьезно попросила я. — Я отниму еще каких–нибудь пять минут вашего времени. А вот сплетни о нас будут ходить еще не один месяц.

— Не будут. Не будет никаких «месяцев», — жестко отрезал Торрили.

— Все… Так плохо?

— Это не ваше дело, — он наконец обрел почву под ногами и замкнулся. Снова. Мы снова вернулись туда же… Только время не стоит на месте, в отличие от нас.

— Нет, это мое дело. И мое тоже. Я слишком уважаю вас за то, что вы делали — или пытались делать, дабы эти месяцы были, чтобы отхлестать вас по щекам, как мальчишку… Хотя мне этого хочется как никогда в жизни. Скажите мне, в конце концов, разве проблемы форта нельзя решить деньгами?! — я подошла к нему вплотную и рычала, максимально доходчиво излагая свою точку зрения. Навряд ли я стала бы это делать, не будь так ограничена во времени до вызова охраны — рискованнее этого приемов в моем арсенале не было.

— С помощью денег даже вас можно поставить на службу мракобесам, — Торрили поднял руку к переговорнику, недвусмысленно намекая на конец разговора. Я мысленно попросила у Огня убедительности и удачи. Побольше.

И одним молниеносным движением выдернула переговорник из–за уха коменданта.

— Вы соображаете, что делаете? Отдайте сейчас же!

— Отдам. Обязательно. Но чуть позже, — я зажала переговорник в кулаке: — Мне дорого это место больше, чем какое–либо еще, больше, чем то, где я родилась! Я не прожила в нем всю жизнь, но, знаете, еще сегодня мне действительно хотелось это сделать. Это мой мир, и я не дам вам профукать его последний шанс остаться таким, каким он был десятки лет, даже если для этого мне придется действительно надавать вам оплеух! В нескольких днях пути отсюда лежит шанс на огромное состояние, а вы не хотите даже попробовать! Дурак! — я сощурилась и прошипела: — Или — трус?!

— Да что вы вообще понимаете?! — заорал взбешенный комендант, рванувшись ко мне. Рука почти поднялась для удара, глаза с откровенной ненавистью сверлили из–под растрепавшихся волос.

— Все я понимаю! — орала я в ответ, сжимая кулаки. — Что ты трус!!!

— Сучка!!!

— Урод!!!

— Ах ты… — он рыкнул и схватил меня за руку, выворачивая ее за спину. Я не осталась в долгу и с размаху ударила его по щеке, в последний момент усилием воли разжав кулак.

Звук пощечины эхом отразился от мелко дрожавшего от ора оконного стекла, хлесткий и слишком громкий.

Мир замер.

На щеке коменданта пламенело большое, в пол–лица, ярко–красное пятно.

Тишина была хрупкой, почти стеклянной.

— Иногда бывает полезно посмотреть в глаза своим демонам, — мне хотелось услышать чей–нибудь голос посреди этой тишины. Даже всего лишь свой собственный. — Для разнообразия я вытащила на свет ваших — навряд ли это сделает еще кто–нибудь. Вы боитесь, только и всего. Боитесь неудачи, если корабль окажется пустышкой. За разочарованием следует отчаяние, и его иногда по–настоящему тяжело выдержать. Все оно достанется вам, и… И стоит ли эта земля отчаяния, если уже стоила свободы, решать только… вам.

Я повернулась и тихо вышла, оставляя за спиной такую хрупкую, почти стеклянную, тишину.

Глава восьмая

— Проблемы, сэр? — спросил референт.

— Где вас носит? — взревел шеф.

Роберт Асприн

Рут ждала почти под дверью, глядя на меня огромными испуганными глазами.

— Готовы документы? — я подошла к столу, сунула под мышку свой ящик, брошенный впопыхах. Подобрала вещи. Обернулась, вопросительно посмотрев на секретаршу. — Рутта, ты меня слышала?

— Орие… Что там было? — прошептала она, пропустив вопрос мимо ушей. — Вы так орали…

Орали… А что мне было делать?… Не ждать же, пока он вспомнит про охрану.

— Всего–то минуту… — я поморщилась и устало добавила: — Не вздумай кому–нибудь об этом сказать. Достаточно того, что меня уволили, потому что я напоминаю коменданту о не самых лучших мгновениях его жизни. Не хватало еще, чтобы по той же причине уволили и тебя.

— Да, — Рутта слабо улыбнулась, — ты заноза.

— Верно, дочь моя, это входит в мои должностные обязанности… — я распихала по карманам заверенные документы и кивнула: — Ну все, бывай. Дадут боги, еще увидимся.

— Лучше бы ты осталась. Я буду скучать.

— Не сентиментальничай, Рутта, — я вздохнула, расправила плечи и направилась на выход. — Незаменимых у нас нет. Найдется кто–нибудь и мне на замену.

Страшно подумать, что будет, когда она увидит Мертвяка и его щеку. Как минимум ему припишут пылкую страсть к своему главному предмету раздражения — это ведь так романтично! Пусть, пусть… Моя маленькая месть за то, чего мне делать не хотелось — уходить, оставляя за собой всякое отсутствие надежды. Пусть это и жестоко.

Кстати, о надежде.

Я завернула за угол, открыла уже мелькавшую сегодня перед глазами дверь. Уронила Тиссе на стол свой ящик, в гостевое кресло — рюкзак и «байку», и, не останавливаясь, шагнула в проем следующей двери, провожаемая недоуменным:

— Эй, куда?…

Хозяин кабинета был на месте — он стоял возле открытого окна и смотрел вниз, заложив руки за спину. Я аккуратно закрыла за собой дверь и подошла к столу. Бэйсеррон обернулся, приподнял одну бровь в деланном удивлении и бесстрастно поинтересовался:

— Ну как, уговорили?

— Нет, — хладнокровно отрезала я.

— Как — нет? — в его голосе мелькнула растерянность.

— А почему вы были так уверены, что да? Я похожа на Смерть, вбивающую в неразумные головы истинные знания, или Жизнь, озаряющую души уверенностью в свои силы?

— Вы похожи на достаточно квалифицированного специалиста.

— Из–за вас меня уволили, так что вам стоит придумать что–нибудь получше «квалифицированного специалиста».

— Так значит… вы догадались?

— Между нами, от переживаний вы потеряли тонкость интриги, — я сердито посмотрела на него. — Я не настолько тупа, чтобы не понять, кто мог намекнуть Коэни на положение дел, даже если он об этом не сказал. И не сообразить, что меня позвали в овраг затем, чтобы я услышала именно то, что услышала, не смог бы только полный идиот. Вы ведь для этого попались Атке на глаза?

— Возможно, вы и правы, — медленно проговорил Бес и поднял на меня серьезный взгляд: — Но вы ведь все равно пошли?…

— Пошла. И вы прекрасно знаете, почему.

— Знаю. Безрассудство — не воспользоваться таким шансом, не правда ли?… — он неопределенно взмахнул ушами и закрыл окно. — Наверное, я должен извиниться. На всю эту историю с увольнением я не рассчитывал. Боюсь, Этан… слишком вас недолюбливает.

— Мягко сказано. И вы еще рассчитывали, что я смогу что–нибудь сделать? — саркастически усмехнулась я.

Бэйсеррон слегка поморщился и бросил на меня недовольный взгляд:

— Вы были, образно выражаясь, моей последней надеждой. Или, точнее, предпоследней.

— Предпоследней?

— У меня всегда остаюсь я сам, — угрюмо пояснил он. — И, боюсь, это единственное, что мне осталось.

— Это правда, что вы братья?

— А, вы все–таки это расслышали, — Бес пожал плечами. — В некотором роде. Впрочем, к делу это не относиться.

— Между прочим, я заслужила компенсацию за моральный ущерб.

— И эта женщина наставляет нас в добродетели… Было так плохо?

— По крайней мере, стекла звенели. И мне чуть было не вывихнули плечо.

— Даже так? — брови Бэйсеррона поползли вверх. — Поймите меня правильно, я верю, что вы способны довести его до белого каления, но что вы сделали, если он поднял на вас руку?

— То есть, вы считаете, что во вменяемом состоянии он на это не способен? — уточнила я. — Хочу вас огорчить, весь период нашего знакомства «поднять на меня руку» он пытается постоянно.

— Фарра, вы когда–нибудь слышали, чтобы аристократическое воспитание позволяло бить женщину?

— Очевидно, я недостаточно на нее похожа, — отрезала я. — К слову, говорят, будто вы таскали Тиссу за косы — не далее, как на прошлой неделе. Как это согласуется с аристократическим воспитанием?

— Это от безысходности — кому знать, как не вам, что такое Тисса. К тому же я говорил не про свое воспитание, если помните.

— Значит, вы все–таки не братья?

Пауза. Счетовод сверкнул глазами:

— Фарра, вы — заноза. Вам говорили?

— Буквально пятнадцать минут назад. Не отвлекайтесь, фарр.

— Вы ведь не уйдете просто так? — Бэйсеррон внимательно посмотрел на меня.

— Нет. Я жажду крови.

— Как хотите. Тем более, что это действительно ничем не примечательная история. Брат я ему не родной, а двоюродный по матери. Удовлетворены?

— Нет. Если все так просто, почему об этом никто не знает?

— Фарра, ну какое вам до этого дело? — возмутился счетовод.

— Считайте это местью. А вообще, как последовательница Смерти, я стремлюсь к знаниям. Хотите, натравлю ее и на вас?

— Знаете, теперь я понимаю брата, — Бес вздохнул и раздраженно дернул ухом. — Не знает об этом никто главным образом потому, что моя матушка умудрилась прижить меня неизвестно от кого и подкинула сестре, а сама на данный момент обитает в психиатрической клинике. Надеюсь только, что вашей совести хватит не трепать об этом примечательном факте моей биографии на каждом углу.

— Обо мне всякое говорят, но, насколько я знаю, о том, что я нарушаю тайну исповеди — нет. Хотя, строго говоря, вы это заслужили. Все мои неприятности последних дней происходят исключительно с вашим участием — от увольнения до возникновения вот этой премилой вещицы, — я ткнула пальцем в изрядно облинявший под действием мази, но все еще хорошо видный синяк. Не заметив следов раскаяния, я сухо поинтересовалась: — Так что вы собираетесь делать? Развалины ведь пойдут с молотка? Или отойдут короне?

— Милая моя, может, мне выдать вам заодно с ответами на ваши весьма неуместные вопросы личные дела всех сотрудников и номера всех счетов форта?

— А они у вас есть?

— Не смешно, — Бэйсеррон раздраженно хлопнул приоткрывшейся от ветра рамой. — Все эти неприятные дела касаются исключительно руководства форта, и мой вам совет — не лезьте в них, если не хотите утопить нас еще глубже. И утонуть сами. Знаю, знаю, — махнул он рукой на мои попытки вставить слово. — Вы работаете в Корпусе и уже не работаете здесь. Но, поверьте мне, это мало кого заинтересует. Тот факт, что ни я, ни комендант уже не можем сделать вам ни одной существенной пакости в ответ на ваши выходки, не значит, что этого не сможет сделать кто–нибудь другой, — он опустился на стул, сложил пальцы домиком и поднял на меня глаза. — Это не угроза, просто примите к сведению.

— Чудесно. Теперь я понимаю, что кое–кого следует забрать с собой.

— Сказать Рутте готовить документы на увольнение и вашего кавалера с братом?… Огромное спасибо, фарра, в такое время вы оставляете форт без врача и старшего мастера.

— Если все так пойдет и дальше, они ему очень скоро не понадобятся, — индифферентно заметила я, поворачиваясь к двери. — Всего хорошего, фарр. Возникнет желание пообщаться со Звездой, обращайтесь в город. Там есть пара храмов.

— А вы?

— А я буду там же — или где–то поблизости. Хочу наблюдать извержение вулкана из первых рядов, — я остановилась в дверях, обернулась: — И, фарр, откуда у вас этот нездоровый интерес к моей личной жизни? Похоже, вам действительно нужно в храм.

И, не дожидаясь ответа, вышла.

Снова подхватила ящик, рюкзак и «байку», закинула лямки на плечо и вышла в коридор, столкнувшись в дверях с Зимой.

Завидев меня, парень попятился, злобно зашипел, прижал уши, и, демонстративно развернувшись, пошел обратно. Я посмотрела на часы и хмыкнула: до конца смены действительно оставался еще час.

Кстати, о часе.

Коменданту сейчас явно не до меня, поэтому можно не слишком спешить.

— Фарра!

Я обернулась. Навстречу мне по коридору шла вездесущая Атка, задумчиво выдергивая из косички соломины.

— Там вам… то есть к вам что–то пришло. Из связной просили передать. А фигова контора — это Корпус, да? — бесхитростно вопросил ребенок.

Я развела руками и бодро зашагала к связной башне. «Фигова контора» в кой–то веки не зажала ответ. Поразительно. И главное — на редкость вовремя.

Мое неверие вполне оправдалось при взгляде на означенный документ, или, точнее, писульку. Скушав код доступа, файл открыл моему взгляду полторы страницы текста, треть из которых занимала шапка. Ни имени, ни фамилии, никаких личных данных, кроме голографии. Звезда моя, да он что — матерый рецидивист или особо опасный для Короны политический преступник, что его данные зашифрованы в такой степени?…

Я внимательно вгляделась в голографию.

Совсем мальчишка, ровесник Зимы. Наверное, поступил в Академию сразу после школы. Южанин, самый обыкновенный, черноволосый и желтоглазый, с золотистой смуглой кожей. Если не считать его теперешнего цвета и худобы, лицо то же, хотя теперь, естественно, и выглядит взрослее… Но неужели настолько?…

Я нахмурилась и поискала в тексте дату поступления на Калирийские Шахты.

…Двадцать два года. Двадцать два года назад.

Мой взгляд по инерции заскользил до конца страницы, пока не наткнулся на дату выбытия. Девятилетней давности.

Я лихорадочно пробежала глазами текст. «Переведен в спецраспределитель Центра». И все. Ни причины, ни источника запроса. И уж тем более это — не освобождение.

Я прокрутила документ до конца. Да, никаких отчетов из Центра, никаких следов действительного перевода в другую колонию. ГДЕ он был девять лет, если сбежал (пусть меня пристрелят, если это не так) из этого «где» только несколько месяцев назад? Даже если допустить, что и в этом он соврал, то в любом случае на свободе парень не больше года. За более долгий срок он уже успел бы где–нибудь осесть и более–менее устроить свою жизнь, либо затерявшись в большом городе, либо добравшись до какого–нибудь дремучего захолустья.

Что, собственно, он и сделал…

Засекреченные документы, уходящие в воду концы… Я наконец посмотрела на строку приговора, надеясь найти ответ хотя бы в ней, и нашла только нелепость. Естественно, пожизненный. А вот за что… Я ругнулась сквозь зубы.

В результате халатности одного из студентов, подрабатывавших лаборантами в испытательной биологической лаборатории Академии, случилась утечка опасного вируса, проредившего трущобы Солярики так, как это не смогла сделать ни одна полицейская облава.

Я еще помнила заголовки в новостных лентах тех лет и выражения отца по этому поводу. Чего не помнила — так это того, что в тот вечер в лаборатории оставались два лаборанта — и один из них был девушкой.

И пусть я никогда больше не услышу голоса богини, если эту пробирку упустил ты, Лаппо.

Я спустилась на первый этаж, вышла во двор. Ничто не карается в цивилизованном мире так, как благородство.

Горизонт за замковыми стенами уже наливался оранжевым, и я всерьез задумалась, как попаду в город. Вывод напрашивался неутешительный: надо брать дайр у Тайла. А это означало не самый приятный разговор и массу осложнений.

Просидев во дворе на скамейке около часа, перебрав в уме все возможные (кроме ограбления) варианты и не дождавшись никакого внятного волеизъявления небес по этому поводу, я встала и неторопливо побрела в подвал.

В тюрьме было свежо, темно и сухо. Я открыла дверь любимой камеры и сгрузила вещи у входа.

На душе было муторно, и сознание того, что ничего не получилось, никоим образом не прибавляло душевного равновесия. Сколько бы объективный разум не утверждал, что в таких условиях добиться чего–либо было бы чудом.

Я проснулась резко, как от толчка. Знакомый голос негромко позвал из коридора:

— Орие…

— Что? — отозвалась я, резко садясь на куче сена.

— Ну вот, здесь она. Зря вы беспокоились, фарр.

Сверкнул в дверях желтым глазом фонарь. Я отвела взгляд, чтобы не слепило глаза.

— Тикки, кто там еще?

— Это и была ваша месть, фарра — заставить меня обегать все окрестности?

— О Боги, это вы, Бэйсеррон, — простонала я, съезжая с кучи сена на пол. — Я полагала, только комендант будет против, если я здесь переночую. Но раз это такая проблема…

— Да, это проблема, — сердито отрезал счетовод, заходя в камеру. Тикки дипломатично испарилась. — Я чуть не поехал искать вас в город — думал, вы уже там.

— Подождите… Что–то я вас не понимаю. И, думаю, это не от солдатской тупости, — я потрясла головой, вытряхивая из волос соломинки. — Зачем вы вообще меня искали?

— Всего лишь хотел сообщить, что вам все–таки это удалось. Не знаю, как, но час назад он дал свое согласие.

— Поздравляю, — вяло отозвалась я, мельком глянув на таймер. Три часа ночи, разгар второй ночной вахты. Потрясающе. — Я безумно рада, что вы приложили бальзам к моей раненой профессиональной гордости, но, провались все в Бездну, зачем? И, кстати… — я вторично посмотрела на таймер, а на языке вертелся ядовитый вопрос о том, что же делали вместе комендант и счетовод в два часа ночи, особенно если учесть домыслы Рутты на эту тему.

Видимо, Бэйсеррон почувствовал, что сейчас услышит нечто малоприятное для себя лично, поэтому с явным удовольствием отчеканил:

— Ваше увольнение аннулируется. При условии, что…

— Оно — что?! — перебила я. — Да еще и «при условии»?! Почему вы уверены, что я вообще захочу возвращаться?

— А вы не хотите? — в его глазах мелькнула легкая неуверенность. Я мысленно посочувствовала мужчине, явно не привыкшему посреди ночи быть на ногах, и оттого несколько заторможено соображающему. Но это не повод облегчать ему задачу.

— Выкладывайте, фарр. Все, от начала до конца.

— Годы детства и школьные будни можно опустить? — съязвил счетовод. — Или вы хотите узнать полный реестр моих младенческих погремушек?

— Не хочу. Но смешно, — сухо заметила я, постукивая носком ботинка по полу. — Вам не кажется, что у меня есть полное право иметь к вам претензии?…

— Вы хотите спасти форт?… — вопросом на вопрос ответил он.

— О моя Звезда, — я уставилась на него в упор с трех шагов. — Фарр, прекратите отбирать у меня хлеб. Выражайтесь, пожалуйста, коротко, ясно и по существу, иначе я пешком уйду в город прямо сейчас и никогда больше не вернусь. И это не шутка.

— Я догадался, — Бес криво улыбнулся и походя поинтересовался: — Не желаете прогуляться на Ледяную Корку?

Чего?…

— Нет! — отрезала я. Через секунду добавила: — Могу поспорить, это была ваша идея.

— Вы считаете, что есть разница? — Бэйсеррон скрестил руки на груди и забарабанил пальцами по плечу. — Вы сами — сами — сказали, что готовы чем–нибудь пожертвовать ради этого замка. Пожертвуйте. Это не так много.

— «И что говоришь — мысли. Сказавши же, держи слово свое». Браво. Не ожидала от коменданта такой… цепкой памяти.

— Вам не кажется, что вы вообще мало о нем знаете?

Я дернула ухом. Учитывая наши взаимоотношения, это очевидно.

— Как и он обо мне. Тогда почему всплыла моя кандидатура? Помимо самых очевидных причин?

— Это вы про инициативу, которая наказуема?… На самом деле, нет, — он вздохнул, поднял руку, оглаживая аккуратно подстриженный клинышек бородки. — В идеале, никому, кроме руководителя поисковой группы и псиона–проводника, не должна быть известна реальная цель путешествия, иначе мы рискуем оказаться в… неприятном положении. На самом деле, очень немногие действительно имеют представление о том, как выглядит колонизатор первого поколения, и наше счастье, что Отшельник из их числа, — по губам счетовода скользнула ироничная усмешка. — Да здравствует здоровое стремление к уединению и библиотека форта… Так уж вышло, что вы в курсе дела, и, таким образом, мы получили возможность, не посвящая никого лишнего, назначить максимально подходящего командира. Вы силовик, имеете опыт полевых переходов, ориентируетесь в горах.

— Я вампир, если вы запамятовали. На ком я буду питаться, вы подумали? Это вам не карантин, где мимо перегородки ходили сотрудники десятками.

— О боги! — возвел Бэйсеррон глаза к потолку, кляня мою приземленность. — Ну, возьмете кого–нибудь повыносливее, — он снова дернул себя за бородку и перевел на меня пронзительный взгляд. — Я не спрашиваю, согласны ли вы идти — если вы по–прежнему здесь работаете, это приказ. Что бы мне действительно хотелось знать, так это — работаете ли вы здесь?

Я скорбно заломила бровь и бесстрастно заметила:

— Фарр, я уже просила не отнимать у меня хлеб. Если вы обрабатывали брата таким же манером, у него должно было возникнуть стойкое чувство дежа–вю, — я помолчала. — Ваши доводы ясны. Строго говоря, я могла бы сейчас заняться безобразным шантажом, но вы правы в одном — я еще вполне могу отвечать за свои слова, в каком бы состоянии они не были сказаны.

— У вас есть пожелания к формированию группы? — деловито поинтересовался счетовод, будто не сомневался в результате.

— Да. Я буду формировать ее сама.

— Если вы настроены так радикально, пожелания есть у меня, — неожиданно миролюбиво сказал он. — Во–первых — не больше пяти–шести членов группы. Во–вторых, полная конфиденциальность.

— Пять–шесть?… Мало. Я, Коэни, — я так понимаю, в качестве проводника пойдет он? — потом как минимум один солдат «повыносливее», который не будет нигде задействоваться, потому что банально не сможет… Нужно уточнить, будут ли работать в тех местах рации. Если нет — нужно брать связиста. И врача. И хорошего техника, естественно — без него мы не продвинемся дальше входа. Это уже шестеро. А ведь нужно еще несколько солдат.

— Зачем? Вы же не пешком по горам пойдете.

— Старые корабли иногда бывают с сюрпризами. Не хотелось бы нарваться. Кстати, я надеюсь, Коэни в курсе, что именно мы там должны найти, иначе придется брать еще…

— В курсе. Что до остальных… Очень прошу, постарайтесь совместить все названные вами функции в минимальном числе солдат. Это действительно может оказаться важным.

— Хорошо, я подумаю над этим, — я кивнула и покосилась на дверь. — Утром, если вы не против.

— Хорошо, отдыхайте. Только, ради богов, не до обеда, — счетовод рассеяно кивнул и вышел, машинально закрыв за собой решетчатую дверь. Я забралась обратно в сено, но сон не шел.

Совместить. Кого вы прикажете совмещать?… Врач у нас в форте один. Логично предположить, что техника нужно брать лучшего и не склонного болтать, поскольку он безо всяких слов поймет, с чем имеет дело, если только сумеет открыть входной люк. Братья вместе все равно будут работать лучше, чем поодиночке, так что берем Тайла. С некоторой натяжкой он же мог подойти на роль одного из недостающих солдат. Коэни тоже фигура однозначная, которую ни с кем не совместишь. Ледяная Корка слишком далеко, телепатически связь он с фортом держать не сможет. Моя мысль неожиданно вильнула в сторону, по свободной ассоциации добравшись до операторов сверхдальней связи, которые подошли бы идеально. А точнее, к одному конкретному оператору, который мог без малейшего ущерба для себя выполнять еще одну функцию, и послужить мне закуской. Общаться с Зимой неделю — мягко говоря, мало приятного, но подходит он действительно идеально.

Я заворочалась, предчувствуя, что, возможно, наживаю себе массу неприятностей. И, тем не менее, таким образом мы получаем всего четверых плюс еще один или два солдата. Итого шестеро максимум, что вполне укладывается в заявленное количество.

Но, с другой стороны, даже под моим постоянным воздействием Зима вымотает душу у половины группы. Оставалось надеяться, что связист вообще не понадобится, и нам вполне хватит раций.

Утро заверило, что надежды были ложными. Слишком высоко, слишком нестабильная атмосфера и сильные помехи.

Все это мне с ехидной ухмылочкой сообщил сам Зима. Полагаю, он вообразил, что это создаст мне проблемы. Бедный ребенок.

Однако сообщать, насколько он ошибается, я пока не стала. Этот вариант комплектования отряда мне по–прежнему не нравился. Хотя возможности открывал большие.

Эти и другие соображения я предельно конкретно изложила Бэйсеррону. Раз он выполняет роль фактического главы нашего маленького заговора, пусть заодно берет на себя принятие неприятных и непопулярных решений.

Кто бы знал, что состоится столь радикальная перетасовка альянсов. Воистину, пути Звезды не ведают логики.

Бес долго мерил шагами кабинет, ерошил седоватые волосы и дергал себя за бородку. Я безо всякой жалости втащила его в свою сферу деятельности — сугубо личные отношения и умонастроения, и он, видимо, не совсем понимал, что с этим делать, привыкнув манипулировать отношениями гораздо более… общественными. Я бесстрастно наблюдала за его метаниями, с интересом ожидая результата.

Наконец он сказал:

— Главная ценность в группе — маг. Если вы с уверенностью скажете мне, что этот… связист не помешает ему работать, берите. Если нет — ищите другой вариант.

Я задумалась. Знай я абсолютно точно, может ли эмоциональный фон помешать магу работать или нет, и если да, то насколько, все было бы значительно проще. Точно влияние есть у магов Огня и Ветра. Редко — Воды. Маги Земли и Смерти непробиваемы, как гранитное надгробие. А Жизнь?…

Хуже всего, у Коэни не спросишь. Нет, он не соврет. Он убедит себя в том варианте, который нужен и в результате скажет чистую правду. Только, возможно, она будет несколько отличаться от реальности.

Бес сел напротив меня, сложил пальцы домиком и задумчиво произнес:

— А знаете, я, возможно, знаю лучшее решение этой задачи.

Я вопросительно приподняла брови.

— СБ Центра присылала к нам своего резидента отнюдь не проверять бухгалтерские счета, — он пристально посмотрел на меня. — Некоторым вещам лучше не привлекать к себе внимания. И, в случае повторного визита, случайно не оказаться на месте. Поэтому берите с собой вашего темноликого протеже и увозите его отсюда от греха подальше. И заодно подумайте на досуге, возможно ли — быть может, с помощью вашего супруга — куда–нибудь переместить этого молодого человека, и, главное, сделать это по уважительной причине. Поскольку мы делать этого просто не имеем права.

— То есть вы хотите сказать, что Лаппо оставили здесь только по той причине, что сбежать отсюда почти нереально, потому что некуда и не на чем?… Вы, кстати, понимаете, о чем просите и кого?

— Почему же… Понимаю. Но вам его жаль. То есть вы имеете желание, и, более того, возможности ему помочь. Так помогите, потому как его присутствие — еще один гвоздь в крышку гроба Развалин.

— И вы хотите, чтобы я втянула во все это Корпус. Особенно сейчас, — я потерла переносицу. — Вы правда не понимаете или притворяетесь?… Нет, и еще раз нет. На этом поле можно крупно вляпаться, и в таком случае ошибок мне не простят. Даже при наличии, как вы выражаетесь, «супруга». В экспедицию я его возьму, если вы считаете, что это поможет, но как служащая форта, которой отдали приказ.

— Как хотите, — сухо ответил он. — Надеюсь, вашего сверхэмоционального оператора хватит на пропитание двум вампирам?

— Может статься, что не только двум, — вполголоса пробормотала я, поднимаясь. — Итого, я беру еще одного солдата и выходит шестеро. Все, как вы хотели. Когда предполагается отправление?

— Так быстро, как сможете.

— Тогда я составлю список техники, снаряжения и припасов и передам Тиссе ближе к обеду.

— Не Тиссе. Лично мне. И вообще… Постарайтесь не слишком распространяться даже о том факте, что куда–то уезжаете. И попросите членов группы тоже не болтать.

Я кивнула и вышла, понимая, что мне предстоит очень неприятное утро. И, если уж на то пошло, очень неприятная неделя.

О том, что Тайл на месте, говорило только отсутствие под верстаком рабочих перчаток. Попетляв между дайрами, я обнаружила ноги в вытертых штанах, торчащие из–под днища грузовой «Тассии». Тайл хмуро покосился на мои ботинки и, пятясь, вылез наружу.

— Здорово. Что, уже выпустили?

— Откуда?

— Из карцера, — сухо отозвался он, вставая с четверенек. — Судя по тому, что ты исчезла неизвестно куда на сутки…

— Это хуже карцера. Мертвяк в сочетании с Бесом в дозах, вредных для здоровья, — кисло проговорила я. — Извини, у меня от всей этой свистопляски скоро начнут вставать дыбом волосы… Что случилось, а?

— У Рутты в достаточной мере длинный язык.

— Так, — я нахмурилась. Все. Будет скандал. — Только учти, что ее сведения несколько устарели.

— Вот как? — сухо обронил он.

— Вместо увольнения меня усылают к бесу под хвост со сверхважной миссией.

— Неужели?… — Тайл поднял на меня глаза. — Орие, почему ты ничего не сказала? Из–за меня, так ведь?! Боялась, что пойду бить этому отморозку морду?!

— Тайл, ты… — начала было я, но остановить его было уже трудно.

— И я пойду! И плевать мне, что у него за дверью охрана! В гробу я видел и этого урода, и прихлебателя его, и весь этот каменный мешок! — он с размаху швырнул перчатки на пол и зло процедил: — Пусть увольняет, мне–то что! А вот ему светит крупная недостача зубов! Или чего–нибудь еще…

Он нехорошо ухмыльнулся, а я, проследив за направлением его мыслей, схватила его за руку:

— И думать не смей! Я не для того тебе ее дарила. Карайтой убить можно!

— Вот и я говорю…

— Хочешь, чтобы тебя посадили?! Ну спасибо, будет мне отрада! — рыкнула я. — Тайл, я тебя прошу, не добавляй мне головной боли! Я и так уже не знаю, куда кидаться, а ты из поддержки делаешь еще одну проблему!

Повисло молчание. Его клокочущая злость прокатывалась по краю сознания горячими колкими волнами, но тянуть ее из Тайла я не стала. Он почувствует и обидится, и будет еще хуже.

— Я делаю то, что заложено в моей природе! — неуловимо–быстрым движением он наклонился, подобрал перчатки и пошел к верстаку.

Я двинулась следом. Природа!

— Это единственная причина, по которой я тебя до сих пор не убила! Все, Тайл, прекращай ребячиться. По своей специальности за последние сутки я поработала столько, что уже тошнит.

— Угу, — равнодушно промычал он, скидывая перчатки под верстак и вешая головной платок на гвоздь.

— Я серьезно!

— Угу, — ремен открыл шкафчик, достал рубашку, небрежно повесил ее на подкрылье дайра.

— Ты вообще слышишь, что я говорю?

— Угу.

Он стянул через голову рабочую безрукавку и сунул ее в шкафчик. Повернулся, чтобы снять с дайра чистую рубашку. Тут я не выдержала, схватила его за плечи и начала методично встряхивать:

— Прекрати. Дурить. Пожалуйста…

Со стороны входа внезапно послышался приглушенный грохот. Я рывком обернулась.

— О! Извиняй, что помешали, — выпалила верткая Тикки, сунув голову в дверь. Подмигнула мне и дала задний ход, крикнув напоследок: — Удачно провести время!

Бэйсеррон, которого она снова сопровождала, выглядел несколько потерявшим ориентацию в пространстве. Несколько раз он собирался что–то сказать, но через полминуты передумал, развернулся и вышел.

Я отпустила Тайла и осела на верстак. Из груди начало вырываться идиотское хихиканье. Я попыталась взять себя в руки, но хихиканье не прекращалось, приобретая истерический оттенок. Я хихикала и хихикала, сидя на верстаке и покачиваясь из стороны в сторону.

— Орие, ты что?… — Тайл натянул рубашку. На его лице промелькнула тревога.

— Тебе это ничего не напоминает? — отозвалась я, кривясь в ухмылке.

— Напоминает, — хмуро ответил он. — О том, что в форте полно озабоченных идиоток. И идиотов.

— О боги, вы так безумно любите друг друга, — я слезла с верстака. — Тайл, у меня к тебе есть предложение.

— Руки и сердца? — он слабо улыбнулся.

— Лучше. Только обещай, что согласишься. Иначе мне придется тебя ликвидировать, — я ткнула ему в грудь сложенными «пистолетиком» пальцами и несколько раз «бабахнула». — Это, видишь ли, секрет. Если не согласишься, есть шанс, что из–за этого форт перестанет существовать.

— Не скажу, что меня это особенно тронет, — Тайл отвел мою руку и начал медленно застегивать рубашку.

— Зато тронет меня. Ради меня согласишься?…

— На что соглашусь? — он устало посмотрел на меня.

— На великий поход за славным представителем отряда первых колонистов. Который вполне может оказаться пшиком… — я печально усмехнулась. — Готов послужить чужому отечеству?…

Он молчал, машинально приглаживая волосы.

— Я не уверен, что знаю, что из себя представляют настолько старые ременские корабли. Мне ведь предлагается его вскрыть?… — медленно проговорил Тайл.

— Этого не представляет никто в форте. У нас нет выбора, — я помолчала и внимательно посмотрела на него. — Спасибо, Тайл.

— Кто еще едет? — тихо спросил он.

— Коэни, я… Зима — не знаю, ты его помнишь или нет — это связист, Ремо, конечно… — я побарабанила пальцами по столу. — Ты можешь его предупредить? Выезд я планирую на утро.

— Как хочешь.

— Составьте список всего необходимого, и можете особенно не стесняться… — я замолчала, нахмурившись. — И Лаппо будет тоже. Даже не спрашивай, почему — Бес что–то крутит, а что, не разберется сама Бездна.

— Ладно. Иди. Я займусь, — Тайл вяло махнул рукой и принялся копаться в шкафчике, уходя от разговора.

— Хорошо. Я зайду за списком, — я кивнула на прощанье и вышла.

Больше всего вопросов вызывал Лаппо, которого я не видела больше двух недель. Стараниями Жиены в карантине ему выгородили отдельный закуток, в который я не особенно рвалась. И сейчас спрашивала себя, а в состоянии ли наш найденыш вообще куда–то ехать. Этот вопрос я и решила задать Жиене, и заодно поручить медсестре найти ему теплые вещи.

Перед полуоткрытой дверью амбулатории на коленях стоял солдат и рассматривал замок. Замок заедал уже полтора года, и я про себя удивилась напористости Рафа, выпросившего–таки ремонтника.

Солдат поднялся на ноги, отряхнул колени и обернулся на звук шагов. Я шокировано уставилась на него.

— Я к тебе, — наконец выдавила я.

— Зачем? — разом нахмурился Лаппо.

Я не обращала на его тон внимания, начиная понимать, что у Жиены можно уже ничего не спрашивать. С другой стороны, становится ясно, почему Атка именно его приспособила к переносу своих непомерных охапок.

А еще становится ясно, что парню нужно срочно уносить отсюда ноги, пока его не заметила Тисса.

Не знаю, чем таким его кормила Жиена, но от заморенного скелета остался только радикальный черный цвет. Отросли выстриженные волосы, крупными завитками спадая почти до воротника, лицо утратило острые углы. Неожиданно стало видно, что это широкоплечий статный парень с заметной мускулатурой.

Через месяц–другой форт получит в свою коллекцию еще одного классического красавчика, а я — еще одну головную боль в виде толп экзальтированных девиц, польстившихся на «исчадие Бездны» (если Тисса, конечно, не повыдергивает остальным претенденткам волосы и не заполучит этот приз в свое единоличное пользование).

— Ты что, разбираешься в замках?… — я кивнула на дверь.

— Каторга много чему учит, — проговорил он, вытирая руки о штаны и пояснил: — Воры там тоже сидят, — он помолчал и поднял на меня нервно забегавшие глаза. — Что вам нужно?

— Поедешь со мной в одну экспедицию.

Он разом потух, сгорбился:

— Зачем?…

— Отдохнешь от СБэшного любопытства. Погуляешь на свежем воздухе, — я скрестила руки на груди. — На очень свежем. Так что собирай теплые вещички — и завтра после первой утренней вахты быть с рюкзаком в ангаре. Вопросы?

— Куда мы едем?

— На северный полюс, — отрезала я. — И я не шучу. Поэтому или твои шмотки будут действительно теплыми, или чей–то замерзший труп я лично прикопаю в сугробе.

— Надолго? — он поднял на меня глаза.

Я кашлянула.

— Прикопаю — навсегда. А едем на неделю, — я помолчала и добавила: — И все то, чем тебя пичкает Жиена, когда думает, что никто не видит, тоже бери. Проверю. Ясно?

Он вдруг улыбнулся, так, что заискрились черные глаза.

— Ясно.

Значит, действительно пичкает. Кто бы мог подумать.

Он подобрал разбросанные у двери инструменты и, рассеянно кивнув, направился в глубину амбулатории.

Первоначально у меня возникла мысль в качестве силовика взять Ровин, как наиболее толковую, но, зная ее ко мне отношение, лучше было не добавлять к Зиме еще один источник конфликтов. Маэст–Оглобля в этом плане уж точно не будет проблемой. А его габариты в случае чего компенсируют недостачу полноценных солдат.

Дойдя до казармы, я мгновенно уловила трубный бас, рассказывающий похабные анекдоты. Я утащила его обладателя из компании флегматично чистящих амуницию сослуживцев в укромный угол и вкратце обрисовала ситуацию, пригрозив всеми возможными карами, если не будет держать рот на замке.

Следующей на очереди была связная. На Зиму я наткнулась в коридоре, где он курил, и, судя по всему, не первую палочку подряд. Я бросила косой взгляд на его расширенные зрачки и аккуратно вынула дымящийся окурок из его пальцев.

— Э! Совсем уже обнаглели! Отдайте! — он взмахнул рукой, пытаясь забрать его обратно.

— Отдам, — тоном, не обещающим ничего хорошего, начала я. — Но, к сожалению, вы нужны мне вменяемым. Вы уезжаете в командировку.

— Какую еще командировку? — он демонстративно достал из кармана новую палочку. Зажал ее в зубах и нагло ухмыльнулся: — У меня только один начальник — координатор отдела связи. И вы на него не похожи.

— Скажите об этом коменданту, — я уронила дымящийся окурок на пол и припечатала каблуком. — Это приказ. И если вы отказываетесь его выполнять, вы уволены.

— Хотите сказать, что можете меня уволить? — он хмыкнул. Сощурился по–кошачьи, закурил и изящно качнул среброволосой головой: — Я очень, очень полезный работник.

— Незаменимый ли?… — я скрестила руки на груди и холодно посмотрела на него. — Это приказ коменданта и он не обсуждается. А теперь дайте–ка сюда эту милую вещицу и идите домой — я отпрошу вас у координатора.

Я выдернула у него из пальцев тифу.

— Да какое вы вообще право имеете… — прошипел Зима, показывая клыки.

— Я командир группы, в которую вы входите уже целый час. Не верите — можете сходить к коменданту и уточнить этот вопрос. Только сначала выверните карманы. Иферен вам сегодня точно больше не понадобится.

Его лицо пошло красными пятнами, на бледной коже казавшимися ярко–алыми. Кулаки медленно сжались.

— Вы еще пожалеете, — процедил он ледяным тоном, глядя на меня в упор из–под длинной косой челки. Яркие зеленые глаза недобро сверкнули. Полы моей куртки взвились и начали дымиться, порываясь вспыхнуть.

Я все так же стояла на месте, доброжелательно улыбаясь.

— Подавитесь! — рявкнул он, не глядя сунул руку в карман и швырнул мне под ноги горсть сухих ломких палочек. — Счет я вам предоставлю!

Он развернулся и бросился к выходу из башни.

— Если вам это интересно, мы вылетаем завтра утром, — вполголоса сказала я ему вдогонку. — На Ледяную Корку. Хотя, возможно, это не так уж вам и интересно. И…

— Что? — раздраженно бросил он, едва заметно обернувшись.

— Не опаздывайте, — я вежливо улыбнулась. — Вопросы?

Тонкий хлопотливый огонек на мгновение вспыхнул и так же быстро потух, прихлопнутый рукой.

Зима резко развернулся, взмахнув волосами, и скрылся на лестнице.

Я неторопливо опустилась на одно колено, собрала тифу, сунула в карман. Выпростала из–под рубашки амулет, блокирующий пирокинез, и подула на раскалившийся корешок.

Глава девятая

Пираты застали краснокожих врасплох.

Джеймс Барри

Не знаю, что говорил Бэйсеррон на собрании, на которое согнали всех членов экспедиции — в это время я стояла над душой у кладовщика, проверяя комплектацию заявленного оборудования и вооружения, — но к началу второй утренней вахты на месте были все.

Одним из последних посреди ангара возник Коэни. У его ног белоснежным клубком шерсти припал к полу скальник — с горящими подозрением глазами и демонстративно вздернутой верхней губой. Брезгливо принюхался к разящим сталью двуногим и утробно фыркнул, кольцом заворачивая длинное тело вокруг мага. Защищает.

Одновременно с магом на пороге появился Зима. Уронил сумку в стороне от прочих, кучей наваленных у стены ангара, не глядя вытащил из кармана палочку и закурил.

Скальник потянул широким носом, на миг замер и принялся неудержимо чихать, мелко подпрыгивая. Коэни растерянно посмотрел на него и зашевелил пальцами, что–то нашептывая. Чихание не прекращалось.

— Зима, погасите тифу. Иферен вам не понадобится еще как минимум два дня, — резко сказала я, отрываясь от наблюдения за рабочими, загружавшими дайр.

Он не ответил, уставившись на белокурого юношу. Потом заметил стоящего позади него Лаппо и замер. Глаза связиста на мгновение округлились в искреннем изумлении, секунду спустя — недобро сощурились.

— Что эти здесь делают? — Зима требовательно посмотрел на меня.

— То же, что и вы, — отрезала я. — И погасите палочку, пока она еще при вас.

Он швырнул тифу под ноги.

— Я никуда не поеду с этим зверинцем!

— Да неужели?… В таком случае, вас погрузят на борт, упакованным в моток отличного альпинистского троса, — я кивнула силовику. — Маэст, проследи, чтобы наш дражайший фарр так или иначе оказался на борту.

Огробля понимающе ухмыльнулся и подошел к связисту, многообещающе поглядывая на него с высоты своего непомерного роста и как бы невзначай поигрывая мышцами, от которых трещала форменная куртка.

— Чертова солдатня! — процедил Зима и автоматически полез в карман за новой палочкой. Маэст сдвинул брови и выразительно покачал головой. Парень зло зыркнул на него, но руку из кармана убрал.

Великая Звезда, кажется, Маэст в качестве няньки был моей самой удачной идеей за последние сутки.

Дадут боги, не последней. Иначе мы не переживем этого похода.

— Грузимся, фарры! — мой голос разнесся по ангару траурной эпитафией здравому смыслу.

Дайр для перевозки войск в форте был, и даже не один — их переделывали из грузовых. Тонкость была в том, что, строго говоря, все они предназначались для краткосрочных рейсов и средних широт.

Ледяная корка не относилась ни к первым, ни к последним, из–за специфического местоположения и еще более гадких атмосферных явлений в том районе считаясь наиболее опасным маршрутом во всем полушарии. По крайней мере, вопросов, почему корабль разбился именно там, не возникало.

Тайл с выводком помощников весь вчерашний день и большую часть ночи пытался сгладить противоречия между характеристиками транспорта и места назначения, но, судя по выражению его лица, чуда не произошло.

Первую вахту у штурвала несла я. Старая лоханка оказалась новее, чем я опасалась (счетовод явно постарался выделить лучшее из того, что было в форте, и не его вина, что именно это и оказалось лучшим), но норовиста была не по годам. К обеду меня сменил Тайл, я же отправилась отсыпаться после бессонной ночи.

Когда я проснулась, в грузовом отсеке стояла неестественная тишина. Ремо рассеяно почесывал загривок скальника, Коэни, сидящий рядом, дремал, почти уткнувшись лбом в плечо врача. Длинные белокурые волосы мешались с золотыми, уже отливая синим перламутром.

Вот он — голос крови. И никуда от него не деться.

Зима сидел рядом с Оглоблей — или Оглобля сидел рядом с ним? В любом случае, Маэст воспринял свою роль серьезно и с присущей ему основательностью. Зима вальяжно развалился в неудобном кресле и презрительно щурился, демонстративно ни на кого не глядя, но его выдавали руки, непрестанно дергающие за тонкие серебристые пряди, все никак не желающие дорастать до плеч.

В прежние времена его цвет волос и он сам были бы эталоном северянина. Но косы у него не было, не было даже стандартных для современного общества волос ниже плеч — были лишь эти тонкие и абсолютно прямые пряди, шелковистые, как паутинка.

И это тоже голос крови. Только иной.

Лаппо сидел в стороне от всех, там, где под потолком крепилась единственная горящая сейчас лампа. Он читал, быстро пробегая глазами строчки, и время от времени заправлял падающую на глаза прядь за ухо. Пышные, угольно–черные завитки послушно ложились прихотливыми волнами под такими же черными пальцами.

Чей это голос? Хотелось бы знать…

Второй день пути проходил во все той же сонной тишине — только Коэни переместился в кабину пилота, переводя тявканья и подвывания скальника — единственного, кто знал дорогу, — Тайлу, да дайр шел низко, почти полз, чуть ли не касаясь днищем вершин скал, как ищейка, вынюхивающая нужный путь.

Сонные белые пушинки за окном взвивались, опадали, кружились и опускались на землю в медлительном, почти церемонном хороводе.

Снег — он был везде. Слепил снопом отраженного света через стеклопластик пилотской кабины, пускал солнечные зайчики в крошечные окошки под потолком грузового отсека. Вчера его еще не было, а теперь он уже повсюду. Толстой слежавшейся шапкой покрывает горы, каждый камешек, каждый зубчик на пологих склонах.

Ночью мы пролетали Зеркало Слез — и его видела только я, сидя у главной консоли. Под тонкой коркой льда это озеро похоже на пятно крови — его вода красна настолько, что даже снег у берегов кажется покрытым розовой пылью.

Я бездумно наблюдаю за Лаппо, все так же держащим в руках считыватель. Вот он в который уже раз поднимает руку, чтобы отвести волосы от лица. Неосторожно дергает ухом — и пряди снова падают ему на щеки. Парень раздраженно выключает считыватель и поднимает на меня пронзительные черные глаза.

И тут это случается.

Тихо, как вздох, гаснут двигатели.

И мы летим, стремительно и неуклюже — летим вниз.

Я успеваю лишь заорать: «Держитесь!», безо всякой уверенности, что кто–то вообще услышит. И — всего лишь — вцепиться в подлокотники своего кресла, бормоча благодарность всем богам за то, что пристегнута. Больше я не успеваю ничего, потому что посреди грузового отсека, там, где несколько секунд назад хмуро изучал свои ногти Зима, вдруг вырастает обломанный скальный клык. Корежит кресла, пробивает крышу и уходит дальше, дальше, дальше, и почему–то кажется, что не закончится он никогда.

Тело одевается металлом — почти само по себе, одним вбитым в подсознание рефлексом.

На голову сыпется хрусткая снежная крошка, тонкими струйками стекает из трещин в камне и трухой запорашивает глаза. Разрывающий незащищенные уши скрежет сверлом ввинчивается в мозг, заставляя вжимать голову в плечи. От рывков и ударов тело пляшет в жестком кресле, ремни безопасности выбивают воздух из груди. Голова мотается из стороны в сторону так, что, кажется, еще немного — и не выдержат позвонки, а пальцы на подлокотниках сводит в скрюченную клешню.

От удара, опрокидывающего дайр кормой вниз, клацает челюсть. Каменный зуб пропахивает в потолке длинную рваную прореху и замирает. Замирает дайр, едва заметно покачиваясь с носа на корму.

Становится тихо и мертво. Только в дырах обшивки настойчиво, на одной ноте, посвистывает холодный ветер, и все так же медленно кружатся снежинки, опускаясь на запрокинутые лица.

Филигранные, кипенно–белые создания с колкой, холодной душой. Они кружатся уже минуту… две… или больше…

Наконец я разжимаю пальцы и не глядя нашариваю пряжку, выпутываясь из ремней. Медленно опускаюсь на колени, прикладываю руку к полу — вибрации нет. И скольжу на четвереньках по вставшему дыбом полу к самой корме — там остался грузовой люк. Кнопки завалены сорвавшимся с креплений контейнером — я отпихиваю его плечом, разрывая куртку. Блокирую автоматику и на два пальца открываю дверь вручную, с натугой оттягивая скобу.

В щель врывается холодный воздух и снежная пыль. Я приникаю к ней лицом и выглядываю наружу.

Снег.

Снег, снег, снег без конца и края.

Под нами нет пропасти, и я рывком открываю дверь во всю ширину. Контейнеры скользят по полу и неуклюже вываливаются в сугробы, утонув в них почти наполовину. Я спрыгиваю следом, приземляясь на крышку самого высокого. Оглядываюсь.

Корма корабля почти касается земли. Нос сплющен и лежит на плоской каменной ступени десятью метрами выше.

И каменный клык, вырастающий из середины этой диагонали, роняющий снежинки высоко над моей головой.

Дайр не упадет, не взорвется и не полетит дальше. Это единственное, что стоило знать.

Я запрыгиваю обратно, внутрь, и взбираюсь наверх, цепляясь за кресла.

В пилотский отсек я боюсь входить. Боюсь из–за того, что могу там увидеть. Но… иду.

Стеклопластик из–за густой сетки трещин стал непрозрачным, но цел. Пол выгнут дугой, углы кабины смяты, но вот он, Тайл — дрожащей рукой опирается на консоль, над которой криво нависло кресло. У него разбиты пальцы, пережало ноги вздыбленным креслом и мешанина порезов на лбу, но цел.

Коэни… вот уж за кого не стоило волноваться — он слабо улыбается мне и что–то шепчет, прижимая к себе змеиное тело в белой шерсти. Ярко сверкают где–то у его плеча пронзительные желтые глаза, часто трепещет тонкий раздвоенный язычок.

Соскальзываю вниз, в грузовой отсек, и Коэни идет за мной, оставляя скальника на сиденье.

У самой стены, пристегнутый к разломанному, вырванному с болтами из пола кресле, лежит Маэст. Без сознания, но в «чешуе». Я мельком смотрю на ауру — живой. Коэни опустился рядом и начал поводить руками у него над головой.

Кто–то трогает меня сзади за плечо. За спиной стоит Ремо, держась за спинку кресла, и что–то говорит. Не понимаю — уши будто заложило.

Я отстраняю его и опускаюсь возле скалы на четвереньки. Заглядываю под кресла.

Зима лежит там — странно изломанная, почти кукольная фигурка. Одна рука зацепилась рукавом за сиденье и безвольно висит в воздухе, под запрокинутой головой растекается красное пятно.

Ремо лезет под кресла и пытается нащупать у парня пульс.

Фарра, у вас шок. Сядьте.

Голос в голове принадлежит… Коэни? И по–девичьи хрупкая рука, настойчиво тянущая меня вниз, принадлежит, кажется, тоже ему.

И почему–то тело начинает послушно опускаться на пол.

После этого наступает темнота.

— Орие. Орие!

Я открываю глаза и рывком сажусь, отпихивая протянутую руку.

— Это что, Бездна меня побери, было?…

Тайл сидит рядом, скрестив ноги и оттирая обрывком тряпки кровь со лба. Скашивает на меня глаза:

— Ты упала в обморок. Поздравляю с переходом в стан слабого пола.

— Смешно, просто не могу, — я поморщилась. — Все живы?

— Пока да, — Тайл бросил косой взгляд в дальний угол, где виднелись спины Ремо и Коэни, и замолк. Я посмотрела на повязку у него на лбу, на разбитые пальцы, и начала потрошить пакет первой помощи.

— Давай сюда, — я взяла его за руку и принялась обрабатывать порезы.

— Да ну, ерунда…

— Тебе этими руками еще работать. Ноги как — нормально?

— Синяки потрясающие, но жить буду, — он замолчал, макая тряпку в горку снега и продолжая оттирать лицо от запекшейся крови.

— С остальными что?

— Ремо потрясло только. Вампирчик тоже вроде ничего — они далеко сидели… У Оглобли сотрясение, не тяжелое, но если бы не броня, костей бы не собрал — он ведь со связистом этим рядом сидел. Отшельник… сама понимаешь, силовой щит повесил, большой, даже мне перепало и рубке — а то бы смяло в лепешку. Нам вообще повезло, что так низко шли — иначе на земле были бы по частям.

— Повезло, повезло, — пробормотала я, принимаясь за вторую руку. — Почему мы вообще упали?

— В этом и проблема, — Тайл тревожно посмотрел на меня. — Я не знаю. Двигатели просто… Потухли, разом, будто вообще никогда не работали. Такая система не гаснет в один миг, даже если ей отключить питание. Я не знаю, что думать, Орие.

Я помолчала, размышляя. Ладно, это уже не самый важный вопрос. Пока.

— Сигнал бедствия пробовали посылать?

— Да. Без толку. Сама понимаешь, связи здесь нет…

— А Зима? Что с ним?

— Не знаю, я Ремо под руку не лез. Но не думаю, что что–то хорошее, если он до сих пор не очнулся.

— А сколько времени? — спохватилась я, вдруг поняв, что отсек освещают все целые лампы.

— Вечер уже. И холодает…

Последнее было понятно безо всяких подсказок. Люк на корме был закрыт, но огромная рваная дыра в потолке пропускала гораздо больше холода, чем хотелось бы, а из щелей между скалой и полом ощутимо сквозило. В дайре было теплее, чем снаружи, но, боюсь, только потому, что здесь не было ветра.

Я осторожно, чтобы не соскользнуть вниз, встала. Пол уже начал покрываться тонким ледком, и предстоящая ночь беспокоила меня всерьез.

В таких широтах… Ледяная Корка — это, конечно, не полюс. Это нагорье даже не подходит к области вечной мерзлоты, но из–за высоты по температуре с ней очень схожа. К сожалению…

Оглоблю вместе с Лаппо я нашла наверху, у входа в пилотскую кабину — они натягивали трос, за который можно было бы держаться при передвижении по отсеку. Я похвалила инициативу и послала их за спальными мешками. Подумала и попросила прихватить с собой Тайла.

В пилотской кабине было немного теплее, а еще там был почти горизонтальный пол, корпус без дыр и практически не пострадавшая дверь. Я покопалась в ящике с инструментами в нише под главной консолью и начала отвинчивать от креплений в полу кресла пилотов. Дайр уже не взлетит, это очевидно даже для меня, а место в кабине понадобится.

Спустя час «лагерь» был развернут. Крупные щели по углам кабины заткнули, под консоли поставили несколько обогревателей. Помимо прочего, нам повезло с неповрежденной энергосетью — в автономном режиме обогреватели не продержались бы долго. А не все из нас продержались бы без них — то, что спальники наши не были рассчитаны на полярную зиму (других в форте не было, да и никак не планировалось всерьез спать вне корабля), еще не так страшно, в конце концов, мы солдаты, но вот с Зимой все сложнее.

Его состояние по–прежнему оставалось тяжелым, но в основном из–за удара головой. Правое предплечье было сломано в двух местах, вывихнута щиколотка, но фиксаж уже наложили, вывих вправили, и в отношении руки Ремо давал весьма оптимистичный прогноз.

Если парень выживет, конечно.

Для меня вообще осталось загадкой, как его не убило сразу. Видимо, главным образом из–за того, что не был пристегнут. Ударом его отбросило на стену, и приложило о нее же выставленной рукой, а головой — о пол. По крайней мере, так представляю это я.

Ремо хмуро молчит и отказывается от прогнозов. Коэни сидит на корточках у лежанки и думает о чем–то своем, аккуратно поправляя время от времени начинающий сползать плед.

Снаружи воет ветер, и даже сквозь кружевной от трещин стеклопластик можно разглядеть, как проносится мимо дайра снег. Смотреть не хотелось.

В рубке стыли пальцы в перчатках, приливала кровь к незащищенному лицу, а изо рта вырывался пар, но мы все были живы, и были внутри, а не снаружи… Нам повезло.

— Орие, так что мы будем делать? — Ремо первым задал вопрос, который интересовал всех.

— Мы пойдем дальше.

— Что?! — шокировано округлил глаза врач. Его поддержал Лаппо, изумленно посмотрев на меня. Тайл не сказал ничего, хмуро глядя себе под ноги.

— Нас начнут искать не раньше, чем через две недели. В лучшем случае. В худшем — нас не найдут вообще никогда, — ровно начала я. — У форта нет возможности вести массированный поиск, а наш маршрут неизвестен никому. И нет абсолютно никаких гарантий, что очнется наш связист. Есть ли шанс поднять дайр в воздух?

— Сама знаешь, что нет, — Тайл устало потер переносицу. — Я понимаю, о чем ты говоришь. Что можно попробовать поискать на корабле спасательные модули. Только я бы не слишком на это надеялся.

— Другие предложения есть?…

— Но, Орие… все пойти не смогут, — Ремо сделал неопределенный жест рукой.

— Все и не пойдут, — жестко отрезала я. — Выходить будем небольшими, сменными группами. Надеюсь, все помнят, что мы ищем?

Недружные сдержанные кивки.

— Мы ищем корабль. Насколько до него далеко, Коэни?

— На дайре оставалось совсем мало… Пешком, по снегу… Не знаю. Быстрый? — Коэни потянул за мягкие рожки, приближая усатую морду к лицу. Прижался лбом ко лбу, прикрыл глаза. Подумал. — День, два… Если не налетит метель.

— Пойдет, — я пощелкала замерзшими пальцами. — Коэни, будешь у групп провожатым. Ремо… ты дежуришь на дайре. Остальные меняются. Если позволит погода, начинаем завтра. Вопросы?

— На сколько нам хватит запасов? — прогудел Маэст, как бы ни странно это звучало, самое здравомыслящее существо из собравшихся.

— Вместе с сухими пайками — месяц, если не слишком экономить. Если начать экономить прямо сейчас, два. Воды — полные сугробы. А вот что касается энергии… — я посмотрела на Тайла.

— «Если начать экономить прямо сейчас…» — процитировал он, вызвав у Оглобли приглушенный смешок, — то две недели. С запасными источниками энергии — три. На большее корабля не хватит.

— Итого, фарры, наше расчетное время две недели — оставим что–нибудь про запас. Возможно, нас начнут искать. Возможно, на корабле ничего не будет. Возможно, не будет самого корабля. Но это не повод опускать руки. Главное — найти его за эти две недели, или… убедиться, что его нет, — я обвела собравшихся внимательным взглядом. — Еще вопросы?…

Молчание. Очень красноречивое.

— Нет? Тогда спать шагом марш. Как ни банально, но завтра тяжелый день.

Ремо вздохнул и покачал головой, перебираясь поближе к больному. Прочие нехотя полезли в спальники.

Я на минуту приоткрыла дверь в грузовой отсек, убедилась, что все в порядке, принесла Ремо еще пару одеял, отключила свет и забралась в свой спальник, в свете фонаря наблюдая, как устраивается врач. Одно одеяло он накинул на плечи, в другое поплотнее закутал Зиму. Яркий свет превратился в тусклого светлячка — Ремо переключил фонарь на экономичный режим.

В полумраке раздался тихий голос:

— Молись за нас. Иначе нам не выжить.

Я буду молиться. Обещаю.

Первый заход был неудачен, как и второй: четыре дня было потрачено впустую. Потом занялась метель — с ураганным ветром, с сухим, колющим до крови снегом, с лютым холодом, от которого не спасали ни стены, ни одеяла, ни многослойные коконы одежды.

Днем мы сидели, прижавшись друг к другу, и прятали между телами окоченевшие пальцы, кутаясь в одеяла. Ночью — состегивали все спальники в один и лежали, глядя невидящими глазами в темноту, и ждали, бесконечно долго ждали, когда уйдет метель.

Метель не уходила, и на исходе второй недели мы потеряли надежду.

Глава десятая

Тут явился Освальд с тачкой, и все стали помогать укладывать кабачок на мягкую кровать из сена.

Энн Хогарт

Зима просыпался медленно, будто выныривая из омута, затянутого тиной и тонким льдом. Лед ломался, ранил пальцы прозрачно–хрупкими, будто стеклянными, осколками, но поддавался под ослабевшими руками.

Он смотрит на свои пальцы, почти прозрачные, белые до синевы, белее, чем лежащий у лица снег.

Снег?…

Я повернула голову, медленно, нехотя — неудержимо, смертельно хотелось спать. На меня смотрели широко распахнутые изумрудные очи, огромные, удивленные глаза ребенка.

Мне снились хрустальные горы, осыпанные снегами, горы, которые от одного касания пальцев начинали почти беззвучную песню, тихим перезвоном звучащую в ушах.

Я понимала, что замерзаю. Даже во сне.

По левую руку от меня стояла женщина в широком плаще, сером от дорожной пыли. Под накинутым на голову капюшоном парила темнота, живая и осязаемая, как дыхание. Ее рука, тонкая, почти птичья, с острыми коготками и узловатыми суставами, держала темный резной посох с навершием из раскинувшей крылья птицы. Жизнь.

Падающие снежинки обтекают туманную фигуру, застилая мне глаза. Мягким светящимся облачком горит крошечный огонек. Богиня протягивает руку со свечой к моему лицу — тонкий огненный язычок горит неровно, мечется и вздрагивает от порывов холодного ветра.

У правого плеча стоит черная тень с фонарем в руке. Рука, гибкая, сильная, затянута в перчатку черной кожи. Тень откидывает с лица капюшон, поднимает фонарь над головой, освещая молодое лицо с хищными чертами. Глаза двумя черными зеркалами насмешливо смотрят на меня. Тугая черная коса скользит по плечам и медленно падает до поясницы. Смерть.

— Чего ты хочешь? — доносится сквозь ветер едва различимым шелестом листвы.

— Чтобы не мерк свет на дорогах тех, кто со мной.

— Чего ты хочешь? — резким смешком звучит у уха.

— Знать и видеть.

Жизнь медленно качает головой и протягивает руку со свечой, указывая вниз. У наших ног плещется море, багрово–серое, как отблеск бури. Волны подхватывают блеск свечи и уносят его к горам, туда, где садится солнце.

— Для них нет иных дорог. Только эта, — шелестит листва.

Богиня птицей взмахивает рукавами и растворяется в метели.

— Ты хотела видеть? Смотри!… — Смерть смеется резким смехом и бросает фонарь с обрыва вниз — в бурную воду.

Старинный фонарь не дает света, не дает бликов — лишь заставляет отступить темноту. С тихим плеском он уходит под воду. И темнота отступает.

Мягкие золотистые блики от погасшей свечи на неспокойной воде струятся, перетекают, наливаются кровавыми пятнами.

У моих ног плещется море, море крови.

— Ты хотела знать?… Знай! — богиня смеется, сверкая белоснежными клыками, и одним взмахом руки заставляет море застыть грудой красных скал. — Я не отказываю своим детям. Никогда!

Красные скалы накрывает метель. Кутает мягкими снежными полотнами, сковывает льдом и холодными ветрами. Я смотрела сверху, с огромной высоты, и узнавала эти горы.

Я видела. Я знала.

— На пути к Знанию я не принуждаю никого. Помни… — богиня прикладывает палец к губам и рассыпается ворохом огненных искр.

Я помню, Первая из Звезды, Мать Истины.

Недаром Смерть считается самой жестокой из богов — она не принуждает никого и никогда не лжет.

Я открыла глаза. Тайл, притулившийся к моей спине, дернулся во сне. Обнимавшие меня руки напряглись. Его ровное дыхание грело затылок, чуть кололи шею золотые волосы, мешаясь с моими.

Изумрудные глаза с детским недоумением в глубине все так же смотрели на меня в упор. На меня, на снег на полу, на собственные пальцы. Зима поднял мелко дрожащую руку и коснулся лба.

Тонкие волосы растрепались, и из–за них, а главное — из–за этих огромных, таких наивных глаз он казался ребенком, испуганным и беззащитным.

Бортовой таймер отбил три.

Час, когда призраки покидают землю.

Я щелчком включила фонарь, осторожно разжала руки Тайла и села. Тусклый свет гаснущим светлячком осветил ровный круг в середине рубки. Я протянула руку и потрясла за плечи Ремо и Коэни, на заспанные недоуменные взгляды обронив одну фразу:

— Он очнулся.

Ремо, встрепанный со сна, с перекошенным воротником полурасстегнутой куртки, рывком вскочил и склонился над Зимой. Коэни запоздало встрепенулся, приподнялся на локтях, медленно сел. Провел рукой по лицу, потер глаза и присел рядом с Ремо, опустившись на корточки.

До стремительности рептилии в броске ему было далеко.

Я сидела на спальном мешке, скрестив ноги, и со странным умиротворением наблюдала за двумя светловолосыми затылками. Из них двоих выйдет один настоящий врач — со знаниями одного и силой Жизни второго.

Ремены, на самом деле, плохие врачи. Зато хорошие солдаты — выносливые, подвижные, способные часами, не шелохнувшись, ждать в засаде. А потом, вот так же, как сейчас, вскочить и рвануться вперед молниеносным змеиным броском. И снова застыть на минуты и часы.

Я сидела и думала о том, что будет, если… Если. Если. Если война развернется так, что нашей Короне придется воевать не только за, но и против. Против ременской же Короны, например. В чем будет перевес — в искусности многочисленных солдат или искусности избранных магов?

И ответ на этот вопрос не очевиден, под каким углом на него не смотри.

— Странные мысли, — Тайл открыл глаза и посмотрел на меня. Приподнялся, подпер щеку ладонью. — Не самая актуальная проблема, мягко говоря. Или что–то случилось?

— Я говорила со Звездой.

— И?…

— Кровавое море. Думаю, это война. Мы будем втянуты в нее, так или иначе.

— И ты боишься?…

— Я не знаю, — неохотно проговорила я. — Но знаю, что нужно делать. Это было сказано предельно четко. Как и то, что от судьбы мы не уйдем, если хотим жить.

— Ты уверена, что мы выживем? — светлые брови приподнялись.

— Нет. Жизнь видит не слишком далеко — только то, что освещает свеча, — я бездумно посмотрела на спину Ремо. — А вот Смерть видит и знает все. Другой вопрос, что не обо всем говорит.

Тайл помолчал, рассеянно приглаживая волосы. Наконец он негромко спросил:

— Орие, неужели ваши боги действительно говорят с вами?…

Я тоже помолчала, прежде чем ответить.

— Только с теми, кого выбирают сами. И только если их хотят слушать. Поэтому это бывает так редко… — я улыбнулась, криво и невесело. — Хочешь, скажу одну забавную вещь? Первоклассная на самом деле хохма, если пустить по форту. Мертвяк — смешно, да? — он тоже это может. Только не хочет. Поэтому и не слышит. А может, поэтому и не хочет, что когда–то услышал.

— Не поверишь, я давно подозревал что–нибудь в этом духе. Уж слишком тебя не любит наш Мертвяк.

— Служба не дает спать спокойно? — я улыбнулась еще раз, все так же криво. Тайл молча кивнул — я говорила не о теперешней его службе, и мы оба это знали.

Справа, заслоненный спиной Коэни, слабым, но узнаваемым голосом начал огрызаться Зима. За стеклопластиком обзорного иллюминатора как–то особенно яростно взвыла метель. Взвыла — и неспешно опала, сменившись странной тишиной.

— Прости, что втянула во все это.

— Неважно. В конце концов, ты думала, что так будет лучше… Тем более, так бы и было, если бы… — он замолчал. — Кто знал.

— Вот именно. Кто знал… — я перевела взгляд на спину Ремо. Сердитое бормотание было все слышнее — начали просыпаться остальные. Настороженно–недоуменные взгляды скрещивались на пятачке в центре рубки и вспыхивали надеждой.

Я поднялась на ноги, обошла Ремо и присела на корточки напротив него. Зима бросил на меня неприязненный взгляд и прошипел:

— Уберите от меня этого недоноска!

Пока я пыталась определить, о ком именно он говорит, Ремо сделал все за меня:

— Коэни, не надо его волновать. Потом…

— Никаких потом, слышишь, ты, ящерица!

— Он действительно пришел в себя, — спокойно подвела я итог. — Браво, фарры, у нас появился шанс.

— Да что за хрень здесь вообще творится?!…

Ответ на этот вопрос излагала я. Не останавливаясь на его ругань и обвинения, замолчав, лишь договорив последнее слово из этого ответа.

Остаток ночи он пролежал в стороне от всех, судорожно кутаясь в одеяло и бессознательно шаря по карманам в поисках палочек.

Утром мы поняли, что утихла длящаяся полторы недели метель, и радовались, как дети. Тем же утром мы узнали, что не сможем связаться с фортом, и радость смыло, будто талой водой.

Зима полусидел, опираясь спиной на мягкий валик, и с каждой минутой бледнел все больше, даже когда начало казаться, что это просто невозможно. Каждая из этих минут вбивала все новые гвозди в крышку нашего гроба — Зима говорит, что чувствует себя так, будто оглох, и я верю ему. Он не пытается связаться с фортом, он пытается связаться хотя бы с кем–нибудь из нас — и не может.

Я верю ему. Такое бывает. Две недели назад это случилось с ним. С нами. Могло бы — с кем–нибудь другим. Но случилось с нами. Так вышло.

Не может везти бесконечно.

У нас есть метель, которая закончилась. У нас есть надежда.

Я говорю все это вслух, чтобы мои солдаты не пали духом сильнее, чем пали уже.

Теперь, к сожалению, мне действительно все ясно. Что делать и куда идти.

— Выходим через полчаса. Поведу я.

Ноги даже в снегоступах проваливаются в сугробы по колено, мелкая снежная крошка взвивается в воздух, засыпая капюшоны. Нельзя ни поднять, ни опустить глаз — с пронзительно–голубых зимних небес хирургической лампой светит солнце. Если посмотреть под ноги, можно увидеть его отражение на идеально отполированной корочке льда.

На выбившиеся из–под повязки короткие прядки наросли колкие льдинки, зло покусывающие щеки. Не останавливаясь, я сунула руку под капюшон, заправляя волосы. Механически пробежалась пальцами по ремням и креплениям рюкзака.

Я остановилась, широко расставив ноги, и обернулась, находя взглядом идущих позади. Сложнее всего было Оглобле — при его росте и весе он не просто проваливался в снег — он пропахивал в нем траншею. Полагаю, именно поэтому прочие с таким упорством держались за его спиной.

Коэни шагал вторым, отставая от меня на полкорпуса. Именно шагал, легко и непринужденно, не обременяя себя неуклюжими снегоступами. Я же, северянка, которые, как говорят южане, ходят даже по снежным рукавам метели, проваливалась так, что становилась почти одного с ним роста, ибо была тяжелее, выше и не была магом Жизни.

Скальник кругами носился вокруг нас, отрастив широкие пальцы с длинной спутанной шерстью. Рога убрал — мерзли.

Несколько раз он подскакивал ко мне и от избытка энергии пытался уволочь в небо, вцепившись когтями в куртку. Тогда из грязно–белой шерсти на боках появлялись крылья, раза в два большие, чем сам скальник.

О боги, неужели где–то действительно водится такая ерунда, или он сам это выдумывает?…

Коэни услышал и говорит, что водится. Что ж, жителям той местности можно только посочувствовать.

Я задрала голову вверх и сощурилась, следя за нервными петлями, которые выписывал в воздухе Быстрый. Он летел на запад, вслед за медленно катящимся к закату солнцем. Я не знала, сколько еще понадобиться идти, но хотела верить, что ночевать посреди поля не придется.

К началу первой вечерней вахты стало понятно, что надежда была пустой. Выглядывающие из–под снега зубцы красных скал проплывали мимо, сменяясь то монотонной плоскостью, то бороздами неглубоких оврагов.

Вековые снежные пласты превратили плоскогорье в холмистую равнину, забив разломы и засыпав скалы.

Через час впереди показалось ущелье, с которым не справился даже снег. Меньше всего он походил на творение природы — сквозной разлом в огромной скале, выросшей посреди равнины — но, без сомнения, им был.

Я приостановилась, вопросительно посмотрев на Коэни. Он понял меня, протяжно свистнув кружащему над нашими головами скальнику. Прикрыл глаза. Через минуту пожал плечами и извиняющимся тоном произнес:

— Я не уверен, но, возможно, есть смысл не идти в обход. Скала слишком большая, это может занять половину дня. То есть ночи, — он зябко передернул плечами и посмотрел на меня: — Быстрый не очень хорошо видит, но внутри ничего серьезного нет.

— Кроме обвала, — пробормотала я. Однако резкий ветер, поднявшийся к закату, перевесил обвал. Через час–два начнет темнеть, и я не хотела потратить два дня там, где можно было обойтись одним. Наше время выходило значительно быстрее, чем мы шли по глубокому снегу.

Риск. Ничего кроме него нам не оставалось.

Я аккуратно пристегнула к поясу тросик и перекинула остальным. На плоской, как блин, равнине в этом не было особой необходимости, но приметное сооружение матери–Жизни не вызывало у меня доверия.

Состегнутые тросом в нескладную гусеницу, мы настороженно вползли в расселину.

Ничего не случилось. Я быстро зашагала вперед, обходя нагромождения камней, едва присыпанные снегом. Края расселины почти смыкались над головой, не пропуская снегопад.

Скала выглядела прочной, монолитной и не склонной к обвалам. Здесь не было ветра, не было снега — почти идеальное место, годящееся даже для ночевки. Чего здесь было в избытке — так это тревоги, неосязаемым ветерком носящейся в воздухе.

Коэни хмурился и со странным выражением лица оглядывался по сторонам. Я смотрела под ноги и шла вперед так быстро, как это позволял вздыбленный грунт. Мне чудился сладковатый душок, которого здесь по определению быть не могло. И страх, который определенно не был моим.

Смутные подозрения обрели под собой почву полчаса спустя, когда очередной камень, на который опустился мой ботинок, хрустнул яичной скорлупкой и сложился пополам. Я резко остановилась, из–за чего Коэни почти ткнулся носом в мой рюкзак, и опустилась на колено. Разгребла снег рукавицей и молча обозрела разломанные остатки белесого черепа. По всему судя — ременского.

— Поздравляю вас, господа. Мы движемся в правильном направлении, — сухо прокомментировала я и поднялась. Было ли здесь остальное тело, и было ли оно одно, уже совершенно не важно. Поэтому я поднялась и пошла дальше, посоветовав сделать то же собравшимся в кружок вокруг находки мужчинам.

— У него масса времени, в отличие от нас.

Они молча покивали и двинулись следом, даже присевший было на корточки Лаппо.

Да, у него масса времени. Масса времени, чтобы превратиться в отлично промороженный труп. С мясом, кожей и волосами, а не в хрупкую и почти отполированную костяшку.

Впервые я задумалась о том, какой климат был здесь в период Первой Колонизации.

Будь наш дайр цел, я задумалась бы над этим всерьез. Но он не был цел, и спустя две недели, под угрозой истощения энергии, это был умозрительный вопрос. И даже если с этими краями что–то не так, мне нечего предложить взамен.

То, что показывали мне боги, говорило о войне.

Я искренне надеялась, что мы до нее хотя бы доживем.

Ничего не случилось.

Расселина закончилась так же внезапно, как и возникла. И снова — растопыренные пальцы скал, торчащие посреди равнины без конца и края.

Солнце село уже давно, и последние полчаса мы шли при свете фонарей. Мне не нравилось это ущелье — я не была провидцем, даже плохим, но ночевать внутри не собиралась. Снаружи — тоже. Еще на полчаса нас хватит, как и фонарей. А там… посмотрим.

Смотреть пришлось раньше, чем я надеялась.

Только когда свет фонаря, причем даже не моего, а Лаппо, беспорядочно шарящего лучом по сугробам, выхватил из темноты еще одного скального титана, стало ясно, что дальше мы не пойдем. По крайней мере, сегодня.

При неверном подрагивающем свете скала казалась огромной квадратной тумбой, и уже сейчас, помогая расставлять палатку, я с зарождающейся головной болью не переставала думать о том, сколько времени завтра уйдет впустую, чтобы ее обогнуть.

Спустя полчаса, уже внутри крошечного иллюзорного уголка, отгороженного от снега, зажатая между сопящим Маэстом и Тайлом, который имел привычку во сне путать меня с мягкой игрушкой, я молилась. Молилась о том, чтобы все, услышанное и увиденное мной, оказалось понято правильно.

Если… Если я ошиблась, ошиблась в направлении, на которое указывало солнце, ошиблась в том, за что приняла корабль, если я ошиблась в смысле того, что было сделано и сказано, я веду своих солдат на смерть. И иду с ними сама.

Смерть была где–то близко. Она стояла над головой и усмехалась — посланница почти видела это.

Убийца ушел, забрав все, что было у нее с собой — обшарив кажущееся мертвым тело, аккуратно обойдя по периметру место смехотворного боя. Два рога скальника с бесценной резьбой из Вышлана, инкрустированные самоцветами медальоны магов Серебряного города, крошечный мешочек с сушеными корешками тамеллы — все, что хранилось от воров под меховой безрукавкой, не снимаемой ни днем, ни ночью, ушло в руки проклятого Звездой мародера.

Из–под прикрытых век капают редкие злые слезы. Она лишь посланник… Как она будет рассчитываться с владельцами за вещи, на которые можно было выменять половину замковых полей?! Как оплатить три полновесных меры лучших самоцветов, везомых на отшлифовку?!

Деньги, товары, и — она уверена в этом — тощий мешок с едой…

И… О Звезда!

Посланница распахивает глаза. Протягивает дрожащую руку к груди и замирает, почувствовав пустоту там, где еще несколько часов назад на прочном ремешке покачивался жесткий кожаный футляр, натирающий кожу под рубахой. Свиток!

Ради него она пустилась в путь зимой, ради него преодолела перевал Ледяной, прошла половину Великих Равнин, чтобы вот так… теперь…

Слезы полились с новой силой, горькие, отчаянные. Весь город, весь род, а, возможно, и вся Нитерра — все это может исчезнуть по ее вине.

Надо спешить. Спешить. Быть может, еще не все потеряно.

Посланница медленно поднялась. Ее подташнивало, перед глазами чередовались вспышки темноты и слепящие радужные круги, но она смогла кое–как встать на четвереньки и отползти к выходу из пещеры.

Голова прояснялась, и все четче и яснее становилась мысль о погоне. Взрослого муфтара даже мужчина, даже с карайтами, не сможет убить. Увести чужого — тем более. Он наверняка где–то здесь, где–то поблизости, даже если сейчас зверя не видно сквозь снежную пелену.

Либо она сможет догнать убийцу, либо умрет. Оборванку в разодранной одежде не подпустят даже к замковому рву. У нее нет выхода.

Смерть язвительно рассмеялась над ухом.

Где–то снаружи, а такое ощущение, что над самым ухом, прозвучал чей–то вопль. Я вскочила и метнулась к выходу из палатки, чуть не столкнувшись с Маэстом. И — зажмурилась от ослепительно сияющего снега, бывшего везде. Снега — и чего–то еще, сверкающего не менее ярко.

Черная фигура на этом фоне казалась крошечной, незначительной темной песчинкой на безбрежном снежном великолепии.

— Командир! — снова раздался вопль, и я побежала.

Лаппо стоял спокойно и почти расслаблено, сунув руки в карманы и глядя куда–то вверх. Только когда я подбежала ближе и затормошила его за воротник, он перевел на меня ставшие вдруг огромными и круглыми глаза.

— Да что случилось?! — трясла я его, так и не добившись реакции.

— Смотрите… — наконец он вытянул руку куда–то вверх и снова посмотрел туда же. На вершине скалы что–то блестело. Взгляд зацепился за хитрую вязь углов и выступов, разрастающихся, обретающих форму…

Да, это было достойно даже такого безумного вопля. Это было достойно всего, чего угодно.

Это был корабль.

Глава одиннадцатая

— У нас на Манхэттене туго с двумя вещами: парковкой и бегемотами.

«Мадагаскар»

— Да отойдите вы от меня!

Мы синхронно сделали шаг назад, расширяя вытоптанный полукруг еще на метр. Тайл, шипящий, как масло на сковородке, раздраженно сплюнул и опустился на четвереньки, осторожно оттирая скомканной рукавицей ото льда нижние пазы входного люка.

Шел уже второй час пополудни, люк нашли в двенадцать ровно, но мы ничего не могли с собой поделать — и стояли вокруг него, жадно глядя на Тайла.

— Если вы немедленно не уберетесь отсюда, все до единого, — не оборачиваясь, процедил ремен через минуту, — вскрывать этот долбаный люк будете сами.

Я посмотрела на вытоптанный снег, на слепящее лазурное небо без единого облачка, на громаду корабля, закованного в лед и снег. Сжала зубы и погнала подчиненных в лагерь.

Все всё понимали. Старательно делали вид, что заняты — Коэни вычесывал льдинки из не нуждающегося в этом меха скальника, Маэст перебирал уложенное в идеальном порядке оружие, Лаппо, нахохлившись, хмуро жевал сухой хлебец, сидя на рюкзаке.

Все были заняты. Но украдкой, когда не видел никто, бросали жгучие от надежды взгляды на маленький вытоптанный пятачок и кажущуюся отсюда крошечной фигурку. Будь Тайл хоть вполовину так чувствителен, как даже я, у него давно бы начали трястись руки.

Я занималась тем же, чем и всегда. Молилась. На этот раз — в благодарность. Взглядов не бросала, потому как могло статься, что все решается много дальше и выше утоптанного полукруга в снегу. А даже если решалось и здесь… Здесь есть кому беспокоиться и без меня.

Час спустя Лаппо не выдержал и подошел ко мне, хмуро глядя в снег под ногами.

— Ты что–то хотел?

— Хотел. Узнать, почему я здесь.

— Ты сюда пришел. С нами.

Он бросил на меня непроницаемый взгляд.

— Учись четко и внятно формулировать вопросы, — я скрестила руки на груди. — Я, кстати, на твоем месте подумала бы над другим: что с тобой будет, когда мы вернемся. И вот это напрямую будет зависеть от того, что ты из себя представляешь, — я помолчала и поинтересовалась: — Ничего не хочешь мне рассказать?…

— А, — он сунул руки в карманы и резко засмеялся. — Так вас направили выяснить этот вопрос?

— А что, похоже? — я приподняла одну бровь. — Мальчик мой, подобное самомнение удивляет даже меня. Неужели ты полагаешь, что кто–то организовал все это, — я неопределенно махнула рукой на окрестности, — вместе с аварией, чтобы у меня было время тебя разговорить?… Вынуждена огорчить, при желании всю имеющуюся информацию из тебя можно выудить без особых проблем — найти только достаточно квалифицированного телепата. Очень сомневаюсь, что твои щиты смогут выстоять против специалиста.

— Ошибаетесь! — огрызнулся задетый моим тоном Лаппо. — Их ставил не я. И ваши деревенские специалисты их не снимут.

— А кто же ставил? — мягко спросила я.

— Ла… — в запале начал было он и запнулся. — Провоцируете?

— Именно, — пробормотала я. — Именно.

Информация требовала обработки. Я не оперативница, но и детство, фактически проведенное в управлении полиции — «у папочки на работе» — тоже не прошло в моей жизни даром. И то, что сказано было не так уж мало, я понимала. По–настоящему сильных псионов имело не так уж много организаций. А, учитывая, что творилось в его личном деле и, если уж на то пошло, с ним самим…

Да, информация требовала обработки.

— Блок самоуничтожения есть? — небрежно поинтересовалась я.

Молчание. Скрестил руки на груди, отвернулся. Живая иллюстрация к девизу: «Вы не сможете мной манипулировать». Ой ли?… Неужели не научила тебя каторга оценивать весовую категорию противника и соотносить со своей?

— Я могу проверить. Если будешь упрямиться — прямо здесь.

— Вы не сможете, — качает головой.

— Знаешь, что такое «фокус»? — я расстегнула куртку до половины и вытащила из–за ворота камень на волосяной косице. — Эта милая фитюлька стоит больше, чем треть наших Развалин. К тому же, это подарок от родителей на свадьбу, так что вещь ценная во всех смыслах. Но… Увы и ах, я ее использую в случае необходимости, хоть она и одноразовая. Сфокусированной энергией всех находящихся поблизости псионов, а среди них, если ты забыл, чрезвычайно сильный маг, я сотру все твои щиты в порошок, кто бы их не ставил.

— Вы этого не сделаете, — он говорит уверенно, другое дело, что я ему не верю.

— Я? Сделаю, почему нет. И меня даже не особенно будет мучить совесть. Другое дело, что крайние меры никогда не вызывали у меня особого восторга. Мне, видишь ли, совсем не улыбается заиметь огромную кучу дерьма в своей жизни из–за того, что едва знакомый парень где–то чего–то не сказал вовремя. Ничего личного, но жизнь у нас такая… жестокая. Поэтому лучше я проверю, или увижу, как тебя убьет сработавший блок, чем вся эта гипотетическая куча дерьма свалится на нас прямо здесь.

Молчание.

— А вы ведь действительно сделаете это, — наконец проговорил он, удивленно и немного растерянно. — Вы же ватар, как вы можете?…

— Я служила в Корпусе. Моя покровительница из Звезды — Смерть. Сам подумай — ну какой из меня вообще справедливый судия, защитник слабых и угнетенных? Смерть дает знания, как отвести человека от края, дает виденье истинной сути происходящего. Чего она не дает — так это милосердия. Это к Отшельнику — он маг Жизни.

Все это верно от первого до последнего слова, кроме, конечно, того, что даже вся шкурка парня вместе с потрохами и пресловутой кучей дерьма не стоит неприметного камешка, который стоил треть Развалин тогда, когда достался основателю моего рода. Сейчас он бесценен, окончательно и бесповоротно.

— Ладно, подавитесь. Да, был блок.

— Ясно, — я качнула носком сапога и, секунду помедлив, добавила: — А позволь–ка спросить, не «динамо» ли он случайно?

— Не знаю. Может быть, — Лаппо угрюмо поджал губы, наблюдая за моим сапогом, и, не поднимая глаз, обронил: — Думаю, да.

— Хорошо. Очень хорошо, — я удовлетворенно улыбнулась. «Динамо» — это показатель. Весьма серьезный показатель очень серьезной организации и очень серьезных секретов. От «стазиса» он отличался тем, что реагировал не только на попытку взлома, но и на произнесение носителем слов–ключей, и для контроля объекта был гораздо более эффективен. Пора посмотреть правде в глаза: никаким переводом в другую тюрьму и даже в мифический «спецраспределитель» здесь и не пахло. Отделение, где я когда–то служила, одно время часто приставляли к инспекторам тюрем в качестве охраны. Охрану вместе с обслугой считают за глухих — и о том, что заключенных на каторге, где потери легко списать, сдают в качестве подопытного материала подпольным частным или сверхсекретным правительственным лабораториям, я узнала уже через полгода. Вопрос только, не представляет ли он из себя теперь бомбу замедленного действия особо поганой разновидности…

Лаппо внимательно посмотрел мне в лицо и констатировал:

— Вы блефовали.

— Ес–тест–вен–но. «Фокус» — слишком дорогая штука.

— Я не об этом.

— Видишь ли, многое под этими небесами относительно — так же, как и блеф. Думать, что кто–то чего–то не сделает никогда — опасное заблуждение. Сделает, поверь мне. Нужен лишь стимул и точка кипения. И вот тогда трехсотлетняя старушка голыми руками опрокидывает грузовой локомотив, несущийся на любимого правнука. Так что… — я качнула ногой в последний раз. — Твое положение таково, что не стоит соваться под локомотив ради проверки. Даже если бабушка околачивается поблизости — в чем я лично сомневаюсь.

Он помолчал, глядя в сторону. Понимает, о чем говорю. И знает, что я права.

— А… фарра… — начал он неуверенно. — Как же мы будем… теперь… Связист ведь остался на дайре.

Я тоже понимала, о чем он. И тоже знала, что он прав.

— Никак. Не знаю, — я отвела глаза. — Держись, сколько можешь. Когда совсем худо станет, говори, посмотрим. Будешь тянуть без разрешения — убью.

И я отнюдь не шутила.

Мы, вампиры, за те полторы недели, пока приходилось довольствоваться слабыми эмоциями лежащего без сознания, ослабли. Но то, что грозит нам сейчас… И нельзя, нельзя тянуть энергию из тех, кто остался — хотя бы потому, что они и так слабы, а мы не можем себе позволить потерять ни солдата, на техника, ни мага. Никого. А вот потерять себя — вполне. Лаппо не нужен для выживания группы. Я — тоже.

— Орие!

Крик, такой четкий и ясный из–за звенящего, как хрусталь, воздуха гор, заставил меня повернуться. Тайл стоял, распрямившись во весь рост, и махал руками.

Я снялась с места и ушла, не попрощавшись.

Не сговариваясь, здесь мы все перестали прощаться. Оборвавшийся на полуслове разговор стал хорошей приметой. Полувзгляды, полуфразы, размышления вслух о планах на многие годы вперед — мы вели себя так, будто всегда будет время для продолжения.

Хотелось верить, что мы доживем до других примет.

Тайл ждал меня, раскрасневшийся, дышащий, как после бега.

— Орие, я не смогу. Я не смогу открыть эту бесами проклятую дверь! Она меня не пускает!

— Как — не пускает?… — проговорила я, обводя взглядом дверной паз по периметру. Слева зияла щель в три пальца шириной. — Но ты же…

— Я растопил горелкой намерзший лед со щели, которая была, только и всего! Она поддалась на полпальца и заклинила. И это — электроника?! Тут вся подводка наружу — а она стоит как влитая, будто ее с той стороны держит толпа бесов из преисподней!

— Горелка, говоришь?… — невпопад пробормотала я и крикнула: — Коэни!!!

Маг прибежал едва ли не быстрее, чем я позвала, едва касаясь ногами сугробов. Глаза в золотистых искорках посмотрели на меня. На дверь. Снова на меня.

— Фарра, я не умею вызывать огонь.

— Плохо, — я задумалась. — Вся наша дистанционная автоматика слишком велика для такой щели. А… скальник может пролезть внутрь?

— Не знаю, — Коэни растерялся и посмотрел куда–то вверх. — Надо попробовать.

Нам на головы посыпался снег. Растопырив короткие когтистые лапы, с верхней площадки корабля скользило на брюхе вниз нечто змееобразное. Не удержавшись на обледеневшей обшивке, скальник шмякнулся мне под ноги и громко чихнул, взметнув облачко снежинок. Поднял большие желтые глаза на мага, и мгновенье спустя его тело снова пришло в движение, скользнув к приоткрытой двери.

В щель просочилось уже нечто широкое, плоское и бесконечно длинное.

Коэни стоял на месте, прикрыв глаза и едва заметно раскачиваясь из стороны в сторону. Мы ждали.

— Там ничего нет.

— Ну естественно, — пробормотал Тайл.

— Что будем делать? — я наклонилась к щели и заглянула внутрь. Широкий нос с шумом выдохнул мне в лицо, ткнувшись в щель с противоположной стороны. Я резко отпрянула и ругнулась. Нос сменился удивленно хлопающим желтым глазом. Я постучала по гулко звякнувшей двери, и скальник сорвался с места, ускакав куда–то вглубь корабля. Повернулась к Тайлу: — Ты специалист, тебе решать.

— Я начинаю всерьез думать, что распаковать это сможет только взрывчатка, потому что резак этот сплав не берет, — раздраженно бросил он.

— Гм.

Внутри что–то упало и покатилось с нарастающим грохотом. Я приложила ухо к щели, подумала, и запустила внутрь пальцы, ощупывая кромки двери и пазов изнутри.

— Там нет сенсоров. И кнопок нет. Я проверял.

Узкая щель мешала забраться далеко, и я уперлась в край двери ладонью, пытаясь просунуть руку поглубже.

И тут дверь поехала.

Я по инерции сделала шаг вперед и машинально ударила подошвой ботинка по кромке двери. Дверь отлетела в паз, распахнувшись во всю ширину.

Я сознавала, что мои глаза, скорее всего, похожи на блюдца, но видеть ту же картину на лице ремена, от природы имеющего характерные раскосые глаза, было почти кощунством.

— Бесы из преисподней, говоришь?… По–моему, они ее отпустили, — пробормотала я, глядя на свою руку. И украдкой вытерла перчатку о полу куртки.

Тайл настороженно заглянул в открывшийся проем. Коэни покачал головой:

— Там ничего нет. Быстрый бы заметил.

— Да, — невпопад обронил ремен, опустился на колено и принялся быстро бросать инструменты в сумку.

Я повернулась к лагерю, но, обнаружив вытянувшихся в охотничьей стойке мужчин, лишь приглашающее махнула рукой.

Маэст споро запихнул рюкзаки в палатку, бегло проверил, не валяются ли на снегу забытые рукавицы или нож, и потрусил следом за Лаппо.

— Железо на месте у всех? — я быстро пробежалась взглядом по мужским лицам. Маэст пожал плечами и вытащил из–за спины «мать» — универсальный десантный ствол. Положил на сгиб левой руки, и так застыл, прикрыв глаза с обманчивой расслабленностью.

В случае ЧП я доверяла ему больше, чем себе, поэтому, обронив: «Тылы на тебе» и дождавшись сонного кивка, предоставила ему решать данную задачу наиболее удобным для него образом.

Коэни покатал на ладони светящийся зеленоватым энергетический сгусток, Лаппо продемонстрировал табельный парализатор. Тайл только закатил глаза и вскинул сумку с технической дребеденью на плечо.

— Что водится на Ледяной Корке, до сих пор никому точно не известно, а во входном люке была щель в три пальца толщиной. Так что, фарры, смотрим под ноги, по сторонам, и не забываем потолок, — сообщая прописные истины, я аккуратно обвешивала гражданских всеми теми десантными датчиками, которые у нас с Маэстом вживлены на постоянной основе.

Связь налажена и перепроверена, розданы последние соломинки на крайний случай — фосфоресцирующие мелки.

С тихим шелестом тело облепила «чешуя». Я вскинула тяжелую «мать» на плечо, и, щелкнув выключателем фонаря, шагнула внутрь первой.

Столб яркого света разгонял полумрак в укромных углах не хуже полуденного солнца. Переходного тамбура не было — шлюз вел в грузовой отсек, судя по размерам — резервный.

Быстро обшарив немногочисленные заставленные контейнерами углы, я кивнула остальным. Застывший на пороге Маэст, до этого напряженно следивший за помещением и сохранностью моей спины, пропустил выстроившихся гуськом мужчин и сам двинулся следом.

Внутренний люк грузового отсека оказался гораздо хлипче наружного, и через четверть часа плазменный резак проделал в нем достаточно большую дыру, чтобы смог пролезть кто–то побольше скальника.

Тому, что люк был уже отжат на четыре ладони, и кто–нибудь не слишком крупный, вроде Отшельника, смог бы протиснуться и так, придал значение только Маэст, молчаливо со мной переглянувшись.

Люк открывался в кишкообразный коридор, тонущий в темноте. Я щелкнула креплениями, примагничивая фонарь над стволом «матери», и шагнула внутрь. Повела ушами. Тихо, как в гробу.

Мне в спину жарко задышали: Коэни недвусмысленно просил подвинуться. Дождался, пока я шагну в сторону и скользнул на мое место. Огляделся, по–детски сморщил нос и констатировал:

— Слева тупик. Нам направо, — он по–птичьи наклонил голову набок и добавил: — И ничего живого там нет.

Я неопределенно дернула ухом. У меня начала просыпаться профессиональная паранойя, оставшаяся еще от службы в Корпусе. Сытая, размеренная и спокойная жизнь в Развалинах усыпила ее настолько, что я полагала ее потерянной навсегда. А поди ж ты…

Я была не в состоянии раскинуть хоть сколько–нибудь большую сеть поисковых импульсов, но задницей чувствовала в происходящем подвох. Жаль только, чувство это было не настолько интенсивным, чтобы понять, в чем он состоит.

Коридор вывел нас к площадке с подъемниками, в результате чего встал закономерный вопрос о перемещении вверх. Наиболее очевидным выходом был поиск лестниц. Под пристальными взглядами отряда Коэни пожевал губу, очевидно, пытаясь сопоставить планы, виденные в библиотеке, с реальным объектом, и неуверенно ткнул пальцем в сторону технических коробов.

Заледеневшие стальные скобы под определение лестницы подходили с большой натяжкой, но более удачного эквивалента за час тщательной проверки всех доступных закоулков так и не было найдено.

Подъем далеко не всем дался легко: я сделала зарубку на память о том, что Лаппо куда хуже от «недоедания», чем мне, а ремены по выносливости заткнут за пояс даже силовиков соланской Короны. Легче всех отделался Коэни: иногда мне начинало казаться, что он вообще не касается ногами скоб. А ведь металлы и механизмы считаются стихиями Земли и Смерти соответственно. Вот и пойми этих магов…

Наверху было… холодно и пусто, только и всего. Огромная, без конца и края, то ли галерея, то ли площадь, была таковой только в моем сознании слабого, но псиона — лучи фонарей золотыми соломинками чертили пространство, но не могли дотянуться до стен. Потолок парил где–то там, на недосягаемой высоте, и я всерьез задумалась над тем, где именно мы находимся.

— Коэни?…

— Рекреация, — коротко отозвался юноша, ткнув пальцем в затянутое многометровым слоем белесого льда пространство посреди площади.

Растянувшись цепочкой вдоль бортика, мы водили фонарями минут десять, прежде чем стало ясно, что это действительно была рекреация: кое–где в глыбы льда вморозились тонкие ленты бурой «морской травы». Без замены родного океана, пусть даже в виде гигантского бассейна, ремены не двинулись бы на, как казалось, другой конец Вселенной.

Тогда казалось — действительно на другой конец Мира. А сегодня — всего лишь на соседнюю улицу.

Что поделаешь — другие корабли, другие возможности, другие карты. Солы колонизировали Деррин через пятьсот лет после первой, почти провальной волны ременской колонизации. Вторая волна была много, много удачнее, и создала империю, почти сравнимую с соланской… но много, много позже.

Я смотрела на тонущие во мраке стены, на недосягаемый даже для десантных фонарей потолок, и вспоминала маленькие юркие кораблики первопроходцев Солярики, осторожно разведывающие соседние системы… Добравшиеся наконец и до Деррин, пятьсот лет спустя.

Солярика не отправляла своих детей в никуда. Наши маги осторожны и знают, куда идут.

Кто знает…

Кто знает.

Я двинулась вперед, обходя бассейн вдоль бортика. В свете чужого фонаря где–то сбоку мелькнула корявая разлапистая тень. Тело резко развернулось, автоматически наставив ствол на стеклянно–хрупкий скелет деревца в пластиковом контейнере.

Расслабив сжавшийся было на курке палец, я недовольно дернула плечом и вдруг замерла, прислушиваясь.

Нам навстречу кто–то шел.

Шаги заметила не только я. Маэст бесшумно скрылся за выступом стены, попутно втолкнув туда же Лаппо с Тайлом. Я затаилась за деревцем, опустившись на колено и сгорбившись. Ствол «мамы» лег на край контейнера, царапнув мерзлый грунт.

Шаги медленно приближались, какие–то неуверенно–шаркающие и неровные. Остановились — где–то у самого края круга света от одинокого фонаря, с тихим позвякиванием перекатывающегося по бортику бассейна.

Я чуть сменила позицию, разворачиваясь. Где–то за спиной едва слышно щелкнул механизм переключения режимов стрельбы. Секунда. Еще одна.

В очерченный фонарем круг, пошатываясь, вступила нескладная, но явно гуманоидная фигура. Вошла и остановилась, замерев на вдохе.

Медленно коченеющие пальцы крепче сжимают приклад, обнимают спусковой крючок, глаза ловят малейшее движение — сквозь прицел.

Тишина. Настолько полная, что у нее должно быть эхо.

Еще один шаг, еще один миг, которого мне хватает, чтобы рассмотреть эту фигуру получше… Палец рефлекторно дергается на курке, тишину разрывает выстрел. Фигура с неестественной скоростью кидается в сторону, уходя от пули, я же, впервые в жизни, начинаю ощущать, как на затылке встают дыбом короткие волоски — у фигуры лицо Зимы.

— Фарра, это же скальник!

Отшельник призраком возникает у меня за плечом.

Я судорожно сжала дернувшуюся было к цели руку.

— Коэни. Никогда так больше не делай, — очень спокойно, очень раздельно. — Со сломанной шеей ты краше не станешь.

— Но вы же знали, что это я.

— Солдат мало отличается от шизофреника, — процедила я, поднимаясь. — И чем он лучше, тем меньше. Не подкрадывайся со спины и не делай резких движений. Далеко не все рефлексы можно успеть вовремя пресечь.

Коэни порозовел и мелодично просвистел длинную ноту. Несуразная фигура поднялась и пошла к нам. Чем ближе она подходила, тем явственнее была видна подделка — будто нарисованная на теле одежда, искаженные пропорции, грубо вылепленное лицо. Его только издалека и можно было принять за настоящего — неумело слепленная ребенком фигурка.

Но от одного взгляда на нее по спине ледяным ознобом продирала дрожь.

— Почему…он… — не найдя слов, я махнула головой в сторону оборотня.

— Не знаю, — Коэни выглядел почти потерянным.

Я опустила «мать» дулом вниз и посмотрела вглубь зала.

— Там, где он бегал, что–нибудь есть?

— Нет. По крайней мере, он не почуял, — Коэни на секунду замер и добавил: — Но выход отсюда он нашел. Пойдемте.

Выстроившись привычной цепочкой, мы двинулись вдоль бортика бассейна. Впрочем, идти впереди мальчишке я не позволила, заставив поравняться со мной и внушив в случае чего не перекрывать обзор.

Ни один идиот не посчитает магию Жизни наступательным оружием, а пуля и плазменный заряд летят всяко дальше и быстрее любого фаербола, пущенного даже самым великим магом.

Наши размеренные шаги гулко отдавались под невидимым потолком. То ли пол был из особого сплава, то ли особой была акустика — десантные ботинки не туфельки фей, но и на слоновий топот не рассчитаны. Я настораживала уши в ответ на малейший источник постороннего звука, но напрасно: единственным источником шума были мы сами.

Через полчаса последовал очередной подъем по обледеневшим скобам. Узкая галерейка и россыпь крошечных технических кабинок. И снова подъем…

К моменту, когда на горизонте замаячили жилые этажи, было решено сделать привал. Побросав на пол тощие рюкзаки с «аварийным набором» и сев сверху, мы торопливо жевали паек, настороженно оглядываясь по сторонам и запивая внезапно возникшую давящую тревогу ходящим по кругу горячим пойлом из фляжки.

Тревога действительно была, и принадлежала действительно не нам.

Только здесь, на жилых этажах, до меня дошла вся странность этого корабля.

Он был пуст.

Ни трупов, ни костей. Ничего. И это огромный корабль–колонист, упавший на незнакомой планете чуть ли не за полярным кругом.

Возможно, в те времена климат был другим. Возможно, пассажиры и экипаж улетели на спасательных шлюпках. Мало ли что…возможно.

Я поднялась, потянув за собой «мать». Отрицательно качнула головой начавшему было подниматься следом Маэсту. Я взяла с собой только ствол, по огневой мощи превосходящий приземельный дайр, и сильнейшего мага Развалин.

Мы обходили каюты без системы и логики, ведомые лишь разлитым в воздухе беспокойством. Сверкающие инеем покрывала на кроватях, неряшливо сбитые в сторону и образцово натянутые в струнку; тонкий ледок на полках, тумбах и сброшенных на пол, сотни лет назад примерзших к полу безделушках; застывшая на полувздохе, на полушаге жизнь… Мы теряли время ни на что.

И не находили никого.

Через два часа мы вернулись обратно. Был долгий путь сквозь уровни — до самой главной рубки, длящаяся до глубокой ночи. Было полусонное обустройство на ночлег и вялое обсуждение завтрашних планов полушепотом. Были мысли, не выходящие из головы после этих двух часов, потраченных впустую.

Мысли о причинах, а больше того — о следствиях. Страшно не было. Или — да, было, но не за себя. За мальчика, который толком еще и не начал жить… Нет, за двух мальчишек — и того, второго, который не выживет, если мы не вернемся. За парня–чужака, случайного попутчика на чужой битве за чужую землю. За…тех, кого сознательно втянула в этот поход.

За Маэста страшно не было. Мы солдаты, мы знаем, на что идем.

Утро было холодным, до хрустящего от тонкого ледка ворота куртки, окоченевших пальцев и отнимающихся ушей. Тайла в компании Лаппо оставили копаться в оборудовании и документах в главной рубке, остальные же спустились на три уровня вниз и рассредоточились вдоль правого борта корабля, где, предположительно, должны были находиться спасательные модули.

Я надеялась на одно — что все ременские Колонисты строились по одним планам с незначительными модификациями, иначе нам с нашей схемой планировки, откопанной Коэни в библиотеке форта, можно было с равным успехом пускать себе пулю в лоб прямо сейчас. Учитывая размеры корабля и неработающие подъемники и транспортировщики, мы можем бродить здесь до седых волос, или, что точнее — до голодной смерти.

Впрочем, оставался шанс, что что–нибудь из документации откопает Тайл, если каким–то чудом заставит работать главный информационный комплекс. Или если исчезнувший экипаж имел дурную привычку разбрасывать считыватели с документами в главной рубке.

К обеду мы добрались до внешней обшивки и начали методично обшаривать уровень вдоль нее. Раз в четверть часа я делала перекличку по внутренней связи, раз в час — названивала в главную рубку. Слава богам, мощности раций хватало на десяток слоев металла.

К вечеру стало ясно, что пустышкой был либо правый борт, либо весь уровень. Признаков спасательных модулей не было, как и мест их предположительной отстыковки.

Тайл разобрал половину главной консоли, но, увидев выражение наших лиц, стал хмур и непривычно тих. А потом отозвал меня в сторону и обреченно проговорил:

— Орие, у меня плавятся мозги. Ни документации, ничего — на систему, которой чуть ли не тысяча лет. Такого уже давно не делают. Другие принципы, все другое — я не могу в них разобраться.

Я помолчала. Посмотрела на дожевывающих вечерний паек и начинающих укладываться спать парней, на снежную панораму на обзорной панели. Спросила:

— Каковы шансы?

Пауза.

— Ноль. Я буду пытаться… Но знания, которых нет, навряд ли от этого возникнут, — он замолчал. Поднял на меня странно–ясные глаза. — Знаешь… Мы еще не были так близко к смерти, как сейчас. Даже когда думали, что метель не кончится никогда… Ищите модули, это единственное, что нам остается. Если не найдете — можно брать веревки и идти к ближайшему крюку в потолке. Даже если удастся включить консоль, на ней явно стоит пароль.

Я молчала.

— Знаешь… Один из самых страшных грехов — уныние. Не для богов страшных — для себя.

— Пока живешь — надейся?… — он растянул губы в кривой, невеселой ухмылке.

— Вранье, — я качнула головой. — Без надежды можно жить. А вот с унынием смерть найдет тебя сама.

— Тебе виднее.

— Да. Мне виднее.

…

А ночью я лежала и невидящими глазами смотрела в пустоту. Надежды не было, но без нее действительно можно жить. Рядом стояло Уныние и пропарывало своими когтями душу насквозь.

Я хотела верить в то, что говорю, в то, что правильно — и не могла.

Глава двенадцатая

Количество крупных животных в лесах Камеруна так же очень велико. Поимка их, как правило, значительно легче, чем мелких животных. Связано это прежде всего с тем, что более крупного зверя легче обнаружить.

Джеральд Дарелл

Поводья рвались из рук, но они были. И муфтар, едва найденный в поднявшейся не ко времени метели, — он тоже был. Она найдет свиток, или умрет. Погоня — это…

— Фарра! Да фарра же! — горячий сбивчивый шепот вахтенного вырвал меня из едва начавшегося сна.

— А?… Коэни, что ты… — я приподнялась на локтях, часто моргая.

— Быстрый! — маг задыхался, как после долгого бега.

— Что с ним? — я мгновенно подобралась, остро предчувствуя огромную кучу дерьма.

— Он нашел… нашел модули! Но…

— Есть! — я облегченно прикрыла глаза.

— Фарра, но с ними что–то не так! И Быстрый застрял! — почти прокричал мальчик. В глазах блеснули слезы.

— А что б вас всех! — я выругалась, рывком вставая. — Маэст! Тайл!

Солдат оказался на ногах едва ли не раньше меня. Тайл вздохнул и выдернул ноги из спальника. Встал и принялся складывать разбросанные по консоли инструменты в сумку. Я тем временем разбудила Лаппо и оставила инструкции: если что, кричать в рацию погромче.

Уже выскочив из рубки, я поняла, что не знаю, куда идти. Обернулась:

— Где это?

— Сорок второй уровень. Я сейчас… — Коэни почти оттолкнул меня плечом и побежал впереди.

Мысленно я пустила себе ту самую гипотетическую пулю в лоб. Мы ошиблись на двенадцать уровней. Если бы не бегающий одним богам известно где скальник, мы не нашли бы модули и через месяц, когда было бы уже совершенно все равно.

Главное, чтобы это не оказалось очередным тупиком. Грудой разбитых суденышек, непригодных к полету. Эту фразу я твердила про себя, пока мы скатывались по обледеневшим скобам вниз, пробегали по извилистым коридорам аварийного уровня, протискиваясь боком в полуоткрытые шлюзы, и чертыхались на тонкий ледок под ногами.

Внешне модули были исправны — сверкающе, безупречно целые, будто только что сошедшие с конвейера, они были лишь слегка припорошены инеем.

Да, они были таковы — и были просто грудой металлолома, никогда не смогущей взлететь. Я почувствовала это сразу, едва завидев переходные шлюзы. Это чувство, резкое и острое, почти видимое, висело в воздухе, застило глаза и не давало двигаться дальше.

— Орие… Ты чувствуешь? — Тайл обернулся, глядя на меня широко раскрытыми глазами.

— Да, — тихо отозвалась я.

— Что это?…

— Не знаю.

В этот момент Коэни, растерянно крутившийся на месте, рванулся вправо, бессознательно увлекая нас за собой. Я бросилась следом, на ходу переводя «мать» в боевой режим.

Скальник лежал, свернувшись тугим клубком, у двенадцатого по счету шлюза. Слишком тугим и неестественно перекрученным клубком. Запрокинутая морда, все еще — почти лицо, полуоткрытый рот. И — тонкая ниточка слюны, тягуче, будто нехотя сочащаяся на подбородок.

Отшельник остановился рывком, застыл в каменной неподвижности на полвдоха и почти сразу же плавно опустился на колено рядом с другом. Пробежался пальцами по застывшему телу.

Обернулся:

— Фарра… Он…

— Сочувствую.

Я положила ладонь на мягкие золотые локоны, другой рукой снимая «мать» с предохранителя. Маэст за моей спиной повторил маневр.

Что бы это ни было, оно не любило двуногих.

Час спустя я уже не была уверена ни в чем. Этот коридор и прилегающие к нему были осмотрены не раз и не два. И — были пусты.

Ничего. Совершен–но ни–че–го.

А скальник был мертв. Окончательно и бесповоротно.

Тайл вскрывал переходной люк, пока без особых результатов, но это в любом случае было лишь делом времени.

Коэни сидел чуть в стороне, сжавшись почти в такой же комок, как до него мертвый скальник. Полчаса назад я спросила, отчего он умер — ран не было, были лишь сведенные дикой судорогой мышцы, свернувшие его в узел.

— Не знаю… фарра.

В другое время этот тихий, безжизненный голос и сухие покрасневшие глаза открыли бы долгий разговор. Но времена не те. Когда на кону стоит жизнь, начинаешь с удивительной небрежностью относиться к душевному равновесию и психическому здоровью.

Про себя я вот уже час сожалела об отсутствии Ремо, как ни о чем другом. Патологоанатом — единственное, в чем мы сейчас нуждались почти так же, как в лишних солдатах.

Если никого за ночь не скрутит в узел, имеет смысл захватить тело зверя с собой, не рискуя притащить с собой еще один предполагаемый вирус.

Я сидела возле мага, положив «мать» на колени и не снимая руки с приклада, и прикрывала свой конец коридора. Мощный свет фонарей рассеивал темноту, мне лишь оставалось смотреть и слушать.

Через два часа замершая на тысячелетия автоматика поддалась — Тайл отжал шлюз внутрь. За ним был короткий коридор–кишка переходника, второй шлюз, поддавшийся спустя еще один час.

— Так не должно быть, Орие, — говорил Тайл. — Это все аварийные шлюзы, они должны открываться за минуты даже при неработающей электронике. Так не должно быть.

— Тебе виднее, — я зашла внутрь первой, и, педантично проверив все углы с «матерью» наперевес, уже тогда внезапно подумала о том, что заставило нас из тридцати шлюзов в этом коридоре выбрать тот единственный, у которого сдох наш проводник.

Позже, уже утром, неоднократно возвращаясь в мыслях к этому вопросу, я не могла понять, что за странное затмение толкнуло нас — меня и Тайла — под руку. Впрочем, рассуждать на тот момент было уже поздно — наше время выходило стремительно, еще стремительнее выходило время у тех, кто остался ждать нас на разбитом корабле.

Допустим, мы поверили в судьбу.

Допустим.

В час пополудни я почти поверила в это сама: ближе всего состояние модуля охарактеризовывало словосочетание «почти исправен». Были какие–то структурные повреждения то ли в области двигателей, то ли в системе управления тяги — Тайл сообщил об этом более неразборчиво и раздраженно, чем шипящая себе под нос змея. В любом случае это были, к сожалению, лишь его проблемы — при всем желании никто из нас не смог бы ему помочь.

Лагерь перенесли: оставаться наверху не было смысла. Мы с Лаппо сделали вылазку наружу за оставшимися припасами и вещами. Складывая палатку, я наткнулась на следы скальника.

Странно, но это напомнило мне о совершенно других вещах.

Вернувшись на борт, я попыталась открыть хотя бы один шлюз спасательного модуля. Было абсолютно все равно какого, поэтому я выбрала первый.

Он открылся.

Не за минуту, как предрекал Тайл, нет, минут за пять несложных манипуляций, на который способен даже обычный пилот. Внутренний шлюз открылся и того быстрее. Но Тайл, прибежавший на мой ор, подтвердил начавшее зарождаться подозрение — модуль был мертв так же окончательно и бесповоротно, как наш скальник. Полный отказ всех двигательных систем.

Я извинилась и отпустила техника. Потом начала методично, не отвечая на удивленные взгляды и вопросы мужчин, открывать все шлюзы подряд — уже в первую очередь запуская тест двигателей. На это ушло несколько часов, но результат того стоил — он был одинаков для всех двадцати девяти спасательных модулей в этом коридоре и — я почти убедила себя в этом — на всем корабле.

Полный отказ всех двигательных систем.

Тайл со слезящимися от недосыпа глазами пытался ликвидировать последствия того, что зацепило двенадцатый модуль лишь краем, и благодарил своих богов, хоть и не всегда печатно, за то, что даже тысячу лет назад спасательные модули делали в расчете на ничего не смыслящих в технике дилетантов.

Лаппо возился около трупа скальника, пытаясь понять хоть что–нибудь в этой нелепой смерти. Долго пытался найти ошейник с маячком, который на Быстром был еще вечером.

Коэни сидел на горе беспорядочно сваленных рюкзаков и вот уже много часов смотрел в пространство. Что–то он там видел, но говорить об этом не хотел. Я не настаивала. Никто не настаивал.

Маэст делал то же, что и всегда — охранял всех прочих.

А вот я… я думала. Слишком много отказавших без причины двигателей. Слишком много всего. Я не видела этой катастрофы, я не знала, что случилось, но удивилась бы меньше всего, если бы оказалось, что у исполинского корабля в одну секунду отказали все двигательные системы.

Колонисту повезло больше, много больше, чем нам — он остался цел, а, учитывая его предназначение, неподвижность не играла вообще никакой роли.

Поселенцы могли просто уйти.

Но…

Я решила обойти каюты второй раз. Час за часом, крыло за крылом. Пожалуй, я могла себе это позволить — впервые время нашего пребывания здесь никак не зависит от меня.

Каюта за каютой… У всех, как у одной — полуоткрытые двери. Аккуратно прибранные, без следа беспорядка — таких было большинство. Были и другие, но даже там не было ни пятен крови, ни тел. И — все то же тяжелое, гнетущее беспокойство, плывущее от двери к двери.

Это было зря потраченное время, зря потраченные силы, которые и без того уходили стремительно. Но я должна была убедиться. В этом — и еще кое в чем. Даже ценой того, что с каждым днем, а то и с каждым часом я становилась все более вялой и равнодушной. И отражение этого равнодушия я видела на другом лице, лице еще совсем молодого парня.

Пройдет еще несколько дней, максимум — неделя, и мы уснем. И, боюсь, что уже навсегда.

На следующее утро я решила, что пора быть безжалостной ко всем. Этот дурацкий поход уже стоил нам покалеченных и мертвых, и чем–чем, а напрасным я ему стать не дам.

Отшельник под охраной (и присмотром) Маэста был отправлен на поиски того единственного, ради чего мы летели сюда. Я же отправилась в кормовой отсек.

У меня определенно были там дела.

Здесь двери не были полуоткрыты — они были распахнуты во всю ширь. Я проходила коридор за коридором, настороженно шаря лучом фонаря по пустым стенам и потолку, и думала о том, что вполне могу ошибаться.

Впереди замаячила генераторная палуба. Я закинула «мать» за спину и начала спускаться. Странно, но впервые за время путешествий по этому кораблю ноги не скользили по обледеневшим скобам. Возможно, потому, что обледеневшими они не были.

Я повела шеей, укутанной воротниками многочисленных свитеров и куртки, и внезапно поняла, насколько неадекватна здесь температура.

Она была плюсовой.

Всего один или два градуса выше нуля, но, провались я в Бездну, она была плюсовой!

Я полезла быстрей, бросив косой взгляд на счетчик радиации на поясе. Естественный фон. Я рассчитывала найти поврежденные двигатели, но, похоже, то, что здесь есть, гораздо интереснее.

Ноги коснулись палубы через минуту. Резко щелкнул сигнал вызова аварийной рации, тело автоматически метнулось в сторону укрытия. Я чертыхнулась, сняла рацию с нагрудного ремня и отщелкнула кнопку приема.

— Орие! Ты меня слышишь?! — донесся сквозь треск помех далекий голос. Тайл.

— Да. Ты уже закончил?

— Нет. Но… Ты должна это видеть! — плохо различимый голос звучал почти испуганно. Я встревожилась.

— Что случилось?… С кем? — резко бросила я.

— С кем–то действительно что–то случилось. Но не с нами, — пауза. — Я кое–что нашел. Возвращайся и посмотри сама, потому что я не знаю, как это назвать.

— Хорошо. Через два часа, — мне не нравились сюрпризы. Особенно от этого места. Я поджала губы и закончила: — Отбой!

— Отбой.

Двумя часами позже я стояла у переходного шлюза и понимала, что мои представления о законах мироздания рушатся быстрее, чем может выдержать всякий здравый смысл.

— Тайл, это уже совершенно не смешно, — мои слова звучали почти потерянно.

— А вот я бы посмеялся, — не оборачиваясь, устало обронил Лаппо. Он сидел на корточках над… нашей находкой и механически протирал руки обрывком бинта. Я пожала плечами:

— Ирония судьбы, фарры, — помолчала и добавила: — Но я в шоке. Да.

— Лучше бы ты цитировала книгу Мира. По законам жанра хоть кто–нибудь должен понимать, что происходит… — на лице Тайла отражалось стойкое неверие в происходящее.

— Ирония судьбы, — повторила я. — Если это знак Звезды, то мои мозги не в силах его переварить. Так что все это — всего лишь ирония судьбы.

Ставя в этом вопросе точку, я присела напротив Лаппо над телом, лежащим на полу. Тело принадлежало гуманоиду, мужчине, и выглядело настолько характерно, что, чтобы опознать чистокровного ремена, не было необходимости приподнимать веки и вглядываться в красные змеиные глаза без белков, затканные частой сеткой золотых прожилок.

По очевидным причинам относительно его происхождения у меня были две версии, обе совершено идиотские. Либо член команды корабля, либо один из охотников за сокровищами, о которых не знают официальные власти.

Вторая версия выглядела идиотской, потому что в радиусе половины дня пути вокруг Колониста не было ни других кораблей, ни спускаемых модулей, ни вообще ничего, кроме снега и скал. За время своего вынужденного безделья до вскрытия люка мы это выяснили достаточно определенно.

Первая, самая очевидная версия, была идиотской, потому что этот ремен был жив.

Едва–едва, но жив — это стало бы ясно любому, кто посмотрел бы на его ауру. Чтобы добыть более материальные доказательства, понадобился портативный сканер.

Лаппо задумчиво рассматривал сканограмму медленно, едва заметно бьющегося сердца и почти не работающих легких, и выглядел печальным.

— Знаете, фарра Морровер, — медленно проговорил он, — я тут подумал о том, что мы с вами можем впасть в анабиоз только искусственным путем. А вот они, — он кивнул куда–то между Тайлом и телом неизвестного, — нет. Заставляет задуматься, кто все–таки лучше устроен…

— Анабиоз?… Почти тысячу лет?… Ты в своем уме?

— Это вы сказали, не я, — вздохнул Лаппо и встал. Я посмотрела на Тайла.

— Я похож на врача? — он передернул плечами. — Понятия не имею.

— Так вы можете впадать в естественный анабиоз, или нет?

— Может быть. А может, и нет. Как обыватель, никогда не интересовался этим вопросом, — раздраженно отрезал ремен. Я повернулась к Лаппо.

— В таком случае, у меня вопрос: откуда об этом известно тебе?

— Я же врач, — попытался откреститься он.

— Студент? И откуда, скажи–ка мне, младшекурсник знает такие занимательные факты по межвидовой физиологии? — сухо поинтересовалась я. Парень посмотрел в потолок и, не найдя там ответа, наконец сказал:

— Я на ней специализировался. Межвидовая терапия, хирургия и генный анализ.

Я комически подняла руки вверх и без улыбки сказала:

— Блестяще! У меня просто нет слов.

Да, у меня действительно не было слов. Никаких. Наверное, я просто устала.

Мысли — те, пожалуй, еще были. Мысли о том, что неплохо бы дождаться Отшельника, который теоретически сможет сказать, является ли то, что на нашей находке надето, стандартной формой экипажа колониста.

— Так где, говорите, вы его нашли?

— Будешь смеяться. В подсобной клетушке для запчастей. Он забился под стеллаж — мы еле его оттуда вытащили.

Это наводило на мысли. Приятными они не были.

— Ну хорошо, — я устало потерла переносицу. — Ждем Коэни. Может, хоть он внесет ясность в этот вопрос.

— А с этим что? — Лаппо кивнул на тело.

— Если он лежал здесь тысячу лет, полежит еще полдня, — я подумала и добавила: — Перенеси куда–нибудь, чтобы посреди прохода не валялся.

Лаппо кивнул, ухватил ремена под мышки и утащил в отсек для пассажиров. Тайл вернулся в двигательный отсек. Я осталась в рубке управления.

Под пальцы сунутой в карман руки попалась завалявшаяся в складках палочка тифы. Я чиркнула оставленной Тайлом горелкой и закурила. Зачем — не знала сама.

Палочка в пальцах каким–то неведомым науке способом влияла на ходящий ходуном перед глазами мир, заставляя его (и меня заодно) обрести хоть какое–то подобие равновесия.

Иферен, естественно, мне, как не–связисту, ничего не дал. Но Зиму, и его привычку постоянно хвататься за эти обрубки высохших веточек, я наконец поняла.

Он, оказывается, постоянно нервничает и чего–то боится.

Вот такая у них, маленьких поганцев, тонкая душевная организация.

Ха. Ха. Ха.

Палочка хрустнула в сжавшихся пальцах, ломаясь. Полетел на пол дымящийся кончик, мигом позднее раздавленный тяжелым десантным ботинком.

Нервная я стала. Злая.

Маэст вернулся только к поздней ночи, ведя за собой, как зверушку на поводке, Отшельника. На лице юноши не было ничего — ни печали, ни радости, ни тоски. Глаза — пара янтарных зеркал, по которым я ясно видела одно: он не здесь и не сейчас, и не желает возвращаться.

Можно, конечно, вернуть и силком, но что–то подсказывало мне, что там ему будет безопаснее, чем «здесь и сейчас».

— Ну что? — отрывистый вопрос прозвучал чуть ли не раньше, чем Оглобля перешагнул через порог. Мой вопрос.

Он поднял на меня глаза и неторопливо кивнул.

Я хмуро кивнула в ответ. Обвинять богов глупо и нецелесообразно, но именно этим я бы и занялась, если бы все это было зря. Существует ли высшая справедливость, и есть ли вообще богам до нас дело, а если есть, то в какой мере — вопрос философский и занимает богословов не первый век. Думала ли я, что когда–нибудь он станет для меня более чем материален?…

Не знаю. Я предпочла бы, чтобы на меня не обращали внимания.

— И что это?

Маэст расстегнул нагрудный карман и достал плоскую металлическую коробочку. Уже догадываясь, что увижу, я протянула за ней руку. Сняла плотно притертую крышку, заглянула внутрь. Плотно уложенные черные кубики — десять штук. Матовый, тяжелый, как свинец, камень.

Я знала, что это. Ведь дома, в старой темнице, лежал мой ящик — он был больше, и в нем было гораздо больше камней, но эти ящики были идентичны.

Так и не восстановленные технологии века Первой Колонизации уместились в десяти кубиках с невероятно плотной кристаллической решеткой, позволявшей записывать в три, четыре раза больше информации, чем обычно.

На эти кубики записывали информацию псионы, впрочем, только псионы и могли ее считать. Если учесть, что корабль был ременским, а у ременов очень редок дар, это было мерой безопасности, не сравнимой с многометровыми стенами и сложнейшими запорами сейфов.

Впрочем, для нас, солов, это не значило ничего.

Я вернула крышку на место и спрятала коробочку в потайной карман комбинезона. Рюкзак был ненадежен, как и куртка, если придется внезапно бежать. Или, того хуже, драться.

— Ну, рассказывай, — я присела в свободное кресло и кивком предложила солдату сделать то же. — Быстро нашли?

— Так не искали, — у Маэста вырвался смешок. — Отшельник как компас проглотил — шел, как по ниточке. Только, Морровер… Ты бы с ним поговорила, что ли. Ну, по своей части. Дурной мальчишка стал, как наркотой обколовшийся.

— Я–то поговорю. Прилетим домой — и поговорю. Здесь — нет.

— Почему?

— Потому. Он же даже в форте не появляется, потому что чувствует малейшую гадость, а здесь ее столько, что мне самой уже плохо, — я повела шеей и медленно добавила: — Не удивлюсь, если то, что здесь витает — вполне целенаправленные волны. Хотелось бы еще узнать, откуда они взялись и почему до сих пор держатся.

— Наверху их нет, — походя заметил Маэст, аккуратно кладя «мать» на колени. Вытащил из кармана на штанине тряпку и принялся протирать панели индикаторов, пояснив: — Хранилище с сейфами у них под самой крышей. И охрана — фигня. Все скопытилось давно от старости.

— Кстати, пока вы ходили, Тайл тут кое–кого нашел. Надо бы, чтобы Отшельник глянул, — я оглянулась, ища глазами хрупкую фигурку. В рубке управления его не было, как и в той части коридора, что была видна. Я встала и направилась на поиски, оставив Маэста медитировать со стволом в руках.

Впрочем, Отшельник и без моей помощи дошел до места, где был необходим: я нашла его в пассажирском отсеке, стоящим над внешне безжизненным телом.

Тонкая рука медленно водила над неподвижной грудью.

— Он жив, — не оборачиваясь, размеренно проговорил мальчик.

— Я знаю, — сказала я, останавливаясь в дверном проеме. — Ты знаешь, чья на нем форма?

— Да, — безжизненно отозвался он. — Это форма члена экипажа. Этого корабля, — тонкий длинный палец указал на эмблему на нарукавной нашивке. — Такая же на внешних бортах.

— Гм, — я подошла ближе и посмотрела на круг, перечеркнутый двумя косыми чертами. Что–то я не припомню ничего подобного, тем более на этом корабле. — Ты это видел?

— Быстрый… он видел, — его голос дрогнул. — Эмблема высоко, с земли ее не заметно.

Я молчала, рассматривая нашивки. Потом все же сказала:

— Возможно, он спас нас. Многие умирали за меньшее.

— Я знаю, — мальчик опустил голову, одной рукой вцепившись в спинку кресла. Упали белокурые волосы, засверкали в искусственном свете золотом и едва заметным синим перламутром. Из–за завесы волос раздался напряженный тихий голос: — Скальники — не безмозглые животные. Быстрый — тем более. Он… был… как маленький ребенок. Все чувствует и все понимает.

— Но ведь главное не в этом? — я опустилась в кресло, скрестила ноги. И спокойно заключила: — Главное, что он был твоим другом. И — боюсь, в этом есть и моя вина, — единственным.

— Да. Но, фарра, вы здесь абсолютно ни при чем, — он печально покачал головой. — Вы же не обязаны искать мне друзей.

— Я должна была сделать так, чтобы ты мог найти их сам, — я вздохнула и добавила: — А вот с этим я, кажется, не справилась. Помнишь, не так давно мы договаривались, что свои проблемы ты не будешь держать в себе?

— Фарра… Я же вижу, что…с вами. То есть, что вы заняты, — Коэни поднял на меня подозрительно блестящие глаза. — По сравнению с тем, что происходит, мои проблемы несущественны. Я не хочу вас отвлекать по пустякам.

— И поэтому, — медленно проговорила я, настигнутая внезапным озарением, — вместо этого ты рыдаешь в уголке, когда никто не видит.

Гладкая кожа вспыхнула ярким румянцем. Вся — ото лба до выреза рубахи, и я дала себе мысленный подзатыльник за то, что не догадалась раньше.

— Откуда… — его голос сорвался. Он закрыл лицо ладонями и медленно осел в кресло рядом со мной, раскачиваясь и шепча дрожащее: — Откуда…

Узкие плечи начали вздрагивать в такт голосу. Сквозь пальцы скользнула первая капля, помедлила, сверкая, и упала на широкий рукав куртки, начиная застывать крошечной льдинкой.

Я развернулась в неудобном кресле, притянула к себе вздрагивающего мальчика, положила подбородок на белокурую макушку и еще долго, бесконечно долго обнимала худенькое тело, гладила длинные гладкие волосы, ожидая, когда опустятся вцепившиеся в меня руки, когда с соленой водой, промочившей куртку до простежки, выйдет тоска, боль и безнадежность.

Ребенок. Как хорошо, что ты еще такой ребенок, который считает возможным плакать. Рыдать взахлеб на чужом плече, раз терять уже все равно нечего.

Скольким было бы легче, умей они так.

Натиск сведенных судорогой пальцев внезапно ослабел, а плечи, похоже, вздрагивают уже только по инерции. Вот и все.

Я разжала руки, Коэни выпрямился, пряча глаза, и принялся вытирать красное опухшее лицо тыльной стороной ладони.

— Подожди, — я покопалась в карманах и протянула ему платок, не блиставший белизной, но и в таком виде бывший вариантом получше перчаток.

Он вежливо кивнул, сминая в пальцах тонкую ткань. Я молчала и нейтрально рассматривала стену каюты, давая ему немного психологического пространства для маневра. По уму, следовало вообще уйти — но по нему же не стоило затевать этот разговор сейчас.

Так бывает. Вот и война еще не докатилась до нас, а времена уже наступили, жестокие, военные. Не место на них детям. Но уж если они там оказались, скидок, судя по всему, делать будет некому.

Я выждала еще четверть часа, и, когда справа перестали доноситься тихие всхлипывания, поставила локти на подлокотники, переплела пальцы и уложила на них подбородок, между делом заметив:

— Ну, так что ты думаешь по этому поводу? — едва заметный кивок в сторону ремена.

— С нашим приходом, мне кажется, здесь стало гораздо теплее, — Коэни сложил руки на коленях и принялся их пристально рассматривать, снова занавесившись волосами. Надо думать, красные заплаканные глаза принимают нормальный вид не так быстро даже у магов.

Я задумалась.

— И потеплеет еще больше, полагаю… Вопрос в другом — достаточно ли этого будет?

— Думаю, да, — руки на коленях зашевелились. — На нем нет следов чужого воздействия, значит, в спячку он впал сам. Сам должен и выйти…

— …Если только эти следы не выветрились за давностью лет, — легко закончила я.

— Да… Наверное.

В голове завертелись кое–какие мысли, которые стоили того, чтобы их проверили. Температура… Температура, да.

— Если его удастся вывести из анабиоза, он сможет порассказать много всего интересного. Касательно местных двигательных аномалий в том числе, — я встала. — Найди Лаппо и решите как–нибудь этот вопрос. И поскорее.

У меня были свои соображения по этому поводу. И насчет «поскорее», и относительно самой идеи в целом. Мне многое не нравилось в этом деле.

А на этом корабле мне не нравилось все.

Отослав Лаппо из рубки управления в пассажирский отсек к мальчику, я отозвала Тайла в сторонку и поинтересовалась ходом работ. Мне было сказано, что модуль в принципе может лететь, и даже практически сейчас, но еще полсуток–сутки тестирования и наладки дадут ему шанс долететь куда–то дальше нашего разбитого дайра.

Я попросила заканчивать быстрее.

Оглоблю я не стала никуда отзывать, просто тихо попросила проследить, чтобы все находились внутри модуля и в любой момент были готовы к старту.

Что–то не давало мне покоя, настаивая, что вот–вот мы совершим ошибку, если не совершили ее уже. Время, прошедшее со смерти скальника, было тихим, очень тихим. Настолько тихим и безмятежным, что можно было поверить в ее случайную природу.

И все же, я не хотела рисковать тем единственным шансом, что у нас был — если снова заглохнут двигатели, на этот раз у залатанного модуля, до другого шанса мы не доживем. Если учесть, сколько прошло времени, это можно принять, как свершившийся факт.

Даже без учета продовольствия, без которого, теоретически, еще можно продержаться сколько–то дней в рабочем состоянии, необходимом для поисков, остается та самая температура, которая по ночам поднимается до приемлемой портативными обогревателями с практически умершими на данный момент батареями.

От голода умирают через месяц, замерзнуть насмерть можно за одну ночь.

Все это, выведенное огромными буквами, стояло перед моими глазами, пока я снова шла в кормовой отсек.

Все те же распахнутые двери, все те же нескользящие скобы, все та же ненормальная жара — по местным, почти полярным меркам.

До генераторной палубы я почти бежала, боясь не успеть сама не знаю куда. Но перед провалом громадного колодца, огороженного по периметру тонкими перилами, замерла почти на десяток минут. Потом все же сделала шаг и заглянула внутрь.

Черный столб воздуха или провал в металле — оценка, как всегда, зависит от точки зрения. На дне царила кромешная тьма, что с учетом высоты удивляло мало. Ниже генераторного колодца была только техническая палуба, куда вход без костюма высокой степени защиты был строго воспрещен, а еще ниже, под многочисленными слоями изоляции, находились сами двигатели.

Через тысячу лет я сомневалась в необходимости и костюмов, и изоляции.

Спускаться вниз по скобам было пустой тратой времени. Я подергала перила, проверяя надежность, и намертво закрепила конец десантного троса вокруг одной из опор. Заправила его в автоматический карабин на поясе, проверила натяжение и перелезла через ограждение.

Упершись ногами в стену колодца и крепко ухватившись за медленно проходящий сквозь карабин трос, я начала спускаться, посматривая все же на счетчик радиации.

Сотней метров ниже я вдруг поняла, что мое дыхание перестало превращаться на воздухе в парок. Еще через несколько минут и десятков метров теплеть начало все более ощутимо.

Когда под слоями теплых свитеров, рубашек, куртки, «чешуи» и «пузыря» по моей спине поползли мелкие капельки пота, все разумные и неразумные версии выдуло из головы напрочь. Кроме того, что по кораблю прошелся хлыст Огня, в голову уже не лезло ничего.

Доберись я до дна, наверное, взмокла бы от пота.

Но до дна я не добралась. Я зависла сотней метров выше, поскольку сначала не совсем поняла, что вижу. Но когда поняла…

Мощный фонарь высвечивал сероватую груду, ровным, рыхлым и, судя по всему, толстым слоем покрывающую дно колодца. В желтом луче метались ломаные, острые тени, складываясь в контуры чудовищ из ночных кошмаров.

Тени отбрасывали кости. Десятки, тысячи целых и неряшливо изломанных скелетов, черепов, отдельных костей.

Начисто, аккуратно обглоданных костей.

Где–то справа, почти за пределами светового круга, блеснула широкая металлическая полоса. Я узнала ее по трем алым штрихам — эмблеме форта. Это был ошейник с маячком.

Резким щелчком я выключила фонарь и переключила карабин в режим экстренного подъема. Мир дернулся и стремительно начал убегать вниз. Но достаточно ли стремительно, уверена я не была.

Пропавший экипаж уже нельзя назвать пропавшим. Он здесь. Весь.

И одинокая блестящая полоска металла благим матом вопила о том, что нас тоже хотят видеть. Здесь.

Запиликала рация, и голос Тайла прокричал сквозь нарастающие помехи:

— Возвращайся немедленно!!! Там… — на полуслове взревел какой–то визг, и рация замолчала. Секундой позже, потыкав в кнопки, я поняла — навсегда.

Я возвращаюсь.

Боюсь только, что не успею вернуться.

Глава тринадцатая

При виде дракона, даже самого маленького и безобидного (обыкновенной игуаны в том числе), в организме героя срабатывают заложенные в геройский архетип инстинкты, призывающие с ревом броситься в атаку.

Дмитрий Казаков

Я была солдатом и умела сражаться.

И потому сейчас не понимала, как могла об этом забыть.

Пробегая коридор за коридором с бешено колотящимся сердцем, я забыла обо всем. Сейчас я понимаю это, а тогда…

Легкие горели. Я хватала воздух ртом, не могла вдохнуть — и задыхалась от бега.

Я никогда не боялась темноты. Но тогда цепенела до паралича перед темной шахтой, потому что там могло затаиться…оно. И не могла заставить себя схватиться за скобы и бежать, бежать оттуда, к спасительному модулю. А потом… Я услышала.

Тихие, вкрадчивые шаги за спиной. И свет. Мягкий, золотистый светлячок, невесомо покачивающийся в раскрытой ладони.

Тело оцепенело, от напряжения свело судорогой шею — под диафрагмой свил гнездо ужас, превращавший тело в камень, — но я повернула голову и посмотрела назад.

Он протягивал мне руку, беззащитную открытую ладонь.

— Любимая, я пришел за тобой. Не бойся, все будет хорошо… — тихий, мягкий шепот прокатывается эхом по пустым мертвым коридорам.

Я смотрю на него широко открытыми глазами, не в силах отвернуться, не в силах сделать шаг. Темные волосы, темные, почти черные глаза. Когда–то до безумия, до слез любимые черты…

Я смотрю на тебя и понимаю…

Какое «когда–то», боги мои…

Я ведь люблю тебя, до сих пор люблю, несмотря ни на что!…

…

А ты меня — нет.

Как всегда, муж мой.

…

Пожалуй, с его стороны это и было ошибкой — самой, наверное, главной. Я вспомнила. Паралич спал так же резко, как погасший свет.

Я глубоко вздохнула и выпустила очередь разрывными патронами, не гладя, уже разворачиваясь к черной пасти шахты. И через минуту была уже далеко, карабкаясь вверх, вверх и только вверх.

Уже пробегая по коридорам сорок второго уровня, я понимала, что времени не осталось. Если он не один.

Было страшно. Не так, как внизу — обыкновенным земным страхом. Тем, который бывает, когда осознаешь всю свою уязвимость — тела, разума и воли. Было страшно за тех, кто остался в модуле. Они — еда, много еды. И странно, что он этого еще не понял.

Или — понял слишком хорошо?…

Я ворвалась в тот, последний, коридор с грохотом, с тяжелым топотом десантных ботинок и отзвуком очередей. Я хотела, чтобы меня услышали.

И не пристрелили по ошибке.

Коридор не был пуст. У стены спекшейся грудой лежала бесформенная черная масса.

Я подбежала к шлюзу, включив на полную катушку свои куцые ментальные таланты. Кто–то там был. Живой и, почти уверена, встревоженный. Я рискнула и подала голос, наведя «мать» на проем и поудобнее перехватив приклад:

— Эй… Выходим с поднятыми руками. Иначе стреляю. Плазмой.

В ответ из–за косяка показалось дуло, и низкий голос пробасил:

— Морровер, не бузи. Свои.

Я развернулась, последний раз оглядывая коридор, и уже начала пятиться к шлюзу, когда настороженные уши уловили это…

Тонкий, едва уловимый цокот когтей по металлу. В одном коридоре, во втором… Он нарастал, сливался и катился вперед почти ощутимыми волнами.

Снова и снова, все быстрей и быстрей, пока на нас не понеслась лавина тонкого, шелестящего цоканья. И — гул, несмолкающий гул, как от роя среброкрылок в половину неба.

За один удар сердца он докатился до знакомого поворота, растекся, кажется, замечая меня… И тут грянул ОН. Дикий, разрывающий перепонки визг сотен глоток, на грани ультразвука всверливающийся в мозг.

Я влетела в шлюз задом, не помня как, зажимая изо всех сил уши руками. «Мать» осталась бы валяться в коридоре, если бы, падая, не зацепилась за ремень и не влетела по инерции в переходник вместе со мной.

— ШЛЮЗ!!! — заорала я, лихорадочно шаря взглядом по стене в поисках панели экстренной блокировки.

Визг нарастал, а с ним и цокот, который я слышала уже не полуоглохшими ушами — огрызком дара. А этот проклятая Бездной панель все никак не находилась!

Я оторвала одну руку от уха и зашарила ладонью по стене, жмурясь, чувствуя, как мозг разрывается на части. Кажется, по шее что–то течет, но какая, к бесам, разница, если под пальцами только голая стена, а глаза заливают слезы и не видно вообще ничего. Гребаный шлюз!!!

Чья–то рука стремительно ныряет под мои суетливые пальцы, и в ту же секунду перед лицом проносится воздушная волна — это захлопывается в экстренном режиме шлюз. Ремень «матери», все еще лежащий у паза, разрезает пополам.

Тихнет на четверть визжание, а меня обхватывают поперек живота и тащат по переходнику.

Мои безвольно болтающиеся ноги уже почти переваливаются через пазы внутреннего шлюза, когда внешний вздрагивает от удара. Я вздрагиваю вместе с ним и вырываюсь из удерживающих меня рук. Но меня рывком швыряют внутрь, и я падаю, скользя на боку по полу.

Падает в аварийном режиме уже внутренний люк, закатываясь в четыре слоя изоляции и усиления.

И визг стихает.

А потом я лежу и просто смотрю на него, не веря, что можно отнять руки от ушей. Долго, целую вечность — почти десять минут.

И только потом замечаю, что где–то внизу мерно рокочут нагретые уже давно двигатели. И что пол начинает вздрагивать под моей спиной.

А потом… Мы взлетаем.

Я прикладываю щеку к вибрирующему полу и вздыхаю. Глубоко–глубоко.

Пять минут… Десять. Отупение спадает, утихает колотящееся сердце.

Спустя эти десять минут я обвалилась в кресло, поддерживаемая за шиворот твердокаменной рукой Оглобли. С пола, впрочем, я поднялась сама и считала это хорошим признаком.

— Гипноз, — констатировала я, стирая рукавом с лица липкие разводы пота. Что–то было неправильно. — И целенаправленное ментальное угнетение высших нервных функций.

Фраза прозвучала странно.

Сидящий за главной консолью Тайл что–то сказал, но в ушах все еще звенело от визга.

Из–за спины послышался задумчивый низкий голос Оглобли:

— Где это тебя?

Он обошел вокруг и уставился куда–то в район моего воротника. Я провела рукой по шее и недоуменно посмотрела на красные разводы на перчатке.

— Зеркало у кого–нибудь есть? — внезапно севшим голосом пробормотала я.

— Зеркало? — из общего отсека выглянул Коэни и с обеспокоенным лицом скользнул ко мне. — Лаппо!

— Чего? — парень появился в дверях, вытирая руки ветошью. Коэни молча кивнул на меня.

С минуту Лаппо простоял, разглядывая меня, потом нахмурился и присел на корточки. В его пальцах возник крошечный фонарик.

Около пяти минут мою голову вертели в разных направлениях, чтобы в конце концов вынести вердикт, о котором после всех этих манипуляций не догадался бы только идиот.

— Фарра, у вас порвана барабанная перепонка. Так что на правое ухо вы оглохли.

— И надолго?

— До форта, — отрезал Лаппо. — Это простая операция, но это операция. Если только… — окончание фразы многозначительно повисло в воздухе.

— Нет, — извиняющимся тоном пробормотал Коэни. Его щеки порозовели. — Мои знания по анатомии еще более приблизительны, чем по лечебной магии.

— Ясно, — я хмуро отмахнулась от пытавшихся поддержать меня рук и встала, глядя на обзорный экран. Под брюхом модуля проплывало памятное ущелье. — Когда мы будем возле дайра?

— Часа три–четыре, — Тайл сердито щелкал тумблерами под консолью. — С этого, прости меня боги, наследия предков станется развалиться прямо в воздухе, так что гнать я не собираюсь.

— Никто и не просит. Насколько мне видно, погоню по снегу за нами не отправили. А вообще, фарры, нам еще повезло, что сейчас стоит такой мороз.

— Да уж, повезло, дальше некуда, — фыркнул Лаппо.

— Именно что дальше некуда. Иначе до сего момента наши потери не ограничились бы только скальником. Потому как у меня есть веские основания думать, что эти неприятные зверушки теплолюбивы, и, что гораздо существеннее, плотоядны, — я переплела пальцы и в ответ на повисший в воздухе вопрос изложила историю и последствия своего путешествия на нижние уровни.

— Так что, — подытожила я, — налицо телепатия, эмпатия и полиморфия либо гипноз. Как минимум у одного экземпляра этой нечисти. Как только прилетим в форт, нужно будет срочно сообщить об этом зверинце в администрацию планеты. Экипаж одного звездолета они уже сожрали, не хватало еще повторения. Хотя… — я потерла переносицу и задумчиво посмотрела в иллюминатор, за которым валил частый снег. — Боюсь, они разумны. И зло это или благо — большой вопрос…

— Орие, не городи ерунды, — Тайл бросил на меня раздраженный взгляд из–под встрепанной челки. — Не отошла еще от гипноза, а сама туда же…

На этом разговор посчитали законченным. Все разбрелись по своим местам и затихли ровно на два часа.

Два часа спустя, едва на обзорном экране замаячил изломанный силуэт дайра, мне показалось, что где–то я все же ошибаюсь. Чувство осталось и позже, когда модуль зашел на посадку и мягко опустился брюхом на снег, утонув в лохматом сугробе.

Мы выгрузились, шумно и суматошно, чуть ли не наперегонки выбегая наружу. Я вознесла Звезде краткую до неприличия молитву и вышла последней.

Из медленно, невыносимо медленно отъехавшего в сторону грузового люка показался бледный, исхудавший Ремо. Странно, как может измениться взрослый мужчина меньше, чем за неделю.

— Мы уже не думали увидеть вас в живых, — с печальной улыбкой сказал он. Слишком тихо. Я повернулась к нему левым ухом, и, переждав шквал радостных приветствий и похлопываний по плечу, спросила: — Как мальчик?…

— Теперь, когда прилетели вы, все будет хорошо, — он явно уходил от ответа. Я пристально посмотрела ему в глаза. Ремо отвел взгляд и тихо ответил на повисший в воздухе вопрос: — Пустышка.

Как и ожидалось, впрочем. Я кивнула и вместе со всеми начала забираться в дайр: необходимо было перенести вещи и припасы в модуль, и делать это быстрее было всем скопом.

Зима сидел наверху, в бывшем отсеке управления. Перехваченный повязкой лоб, рука на перевязи… Он был хрупко–прозрачным, бледным до проступавших под тонкой кожей голубоватых жилок.

Снежинка. Совсем как она.

— Что? — тонкие брови сошлись на переносице, привычно–скандальный тон слышится уже в одном коротком слове. — Давно увечных не видели? Или вообразили, что я в ваших протухших молитвах нуждаюсь?!

И как–то слабо, почти беззащитно подрагивает еще по–детски пухлая нижняя губа. Он закусывает ее всего мигом позже, видимо, что–то прочитав в моих глазах.

Нет, он не сломался. Так, подтаял слегка.

Как и положено снежинке…

Я пожимаю плечами и выхожу, вместе со всеми начиная переправлять контейнеры и свертки вниз, в модуль. Собственно, с этим нехитрым делом мы справляемся за полчаса. Присаживаемся на дорожку…

И именно Зима почему–то замечает это первым, и цедит, лениво растягивая слова:

— Эй, что вы там за собой приволокли?

Тайл недоуменно вскидывает брови, и парень небрежно–презрительным взмахом руки указывает куда–то на горизонт. На кипенно–белом фоне шевелятся пока плохо различимые темно–зеленые точки, вырастающие стремительно, слишком стремительно. В этих точках была некая неправильность, и уже через секунду стало ясно, в чем она: эти «точки» летели. Довольно низко, но еще через несколько минут отпали последние сомнения.

Шелестящий цокот десятков коготков, как и пронзительный визг, домыслился всем прилетевшим рефлекторно и одновременно.

Мы повскакивали с мест и попрыгали из дайра на снег. Точки стали больше, уже даже можно было различить форму этих созданий, но останавливаться ради этого желания ни у кого не возникло.

Заглушенные было двигатели модуля взревели — пулей влетевший в рубку управления Тайл врубил режим экстренного взлета на полную катушку. Через минуту наружные люки были задраены наглухо, а мы с Оглоблей с «матерями» в руках засели в коридоре.

Еще через одну двигатели начали «моргать», как неисправная лампа.

— Эй, что там?! — крикнула я в сторону рубки.

— Тайл, давай быстрее, через пару минут они полезут на модуль! — донесся до меня другой крик, на этот раз Лаппо.

Двигатели продолжали «моргать», и модуль, едва поднявшись в воздух, начал падать, судорожными рывками пытаясь выровняться.

Противник учел свои ошибки.

Через тридцать секунд двигатель, чихнув в последний раз, затих. Модуль мягко плюхнулся на брюхо, по самый нос зарывшись в снег. Защелкали снимаемые предохранители, глухо клацнул резко вздернутый переходник подачи плазмы.

Я стояла на одном колене за выступом стены и наводила дуло на наружный люк. С противоположной стороны коридора то же делал Маэст.

Мы ждали.

Да, на этот раз противник учел свои ошибки. Возможно, оттого, что более примитивных, судя по всему, тварей, вел кто–то гораздо более умный. Возможно, более умный, чем я.

Они ударили быстро, резко и напористо, по люкам, единственному бронированному иллюминатору, обшивке, принялись подкапываться под днище. Корабль начал тяжеловато раскачиваться по аккомпанемент неумолкающего треска, сначала медленно, а потом все быстрей и быстрей, пока нас не начало швырять из стороны в сторону, впечатывая в стены, кресла и консоли.

Я вцепилась в стенную скобу, о которую секундой ранее рассекла щеку до самого глаза, свободной рукой закидывая за спину ставшую бесполезной «мать». То повисая в воздухе, то с размаху впечатываясь боком в стену, я лихорадочно думала.

Как же это?… Как можно сдвинуть с места многотонную махину, и не просто сдвинуть, но и раскачать, как детский кораблик в ручейке? И что это еще за треск?

Через секунду пол резко бросился вверх, заставляя в который раз схватиться за скобу — модуль стал на бок, слабо качнулся назад, ловя равновесие, помедлил мгновение и с грохотом рухнул брюхом кверху.

С трехэтажным матом я рванулась крошечный грузовой отсек. За спиной застучали массивные ботинки — Маэст бросился следом.

В днище был люк для спуска грузов. С изоляцией, но без брони.

Грянул скрежет, мерзкий, рвущий нервы звук царапанья по металлу десятков когтей. Металл явно поддавался.

Воздух взорвался визгом десятков глоток, тянущим на одной–единственной, нестерпимо высокой ноте. Я зажала уши руками и бросилась назад, туда, где на кресле лежал забытый шлем. Торопливо натянула одной рукой, включила режим жесткой фильтрации шумов и почувствовала себя почти сносно.

Я рванулась назад, к хлипкой внутренней перегородке, разделяющей грузовой и пассажирский отсеки, чуть ли не вынеся ее плечом, кроя матом позорно медлительную автоматику, накрыла стремительно расходящийся по шву грузовой люк струей раскаленной плазмы, спекающей уже виднеющиеся когти и лапы в один черный чадящий комок, и только потом заметила, что осталась одна.

Маэст исчез, и, не переставая давить на курок, обливая жидким огнем лезущие в пролом все новые и новые лапы, я надеялась, что он не стоит у другого пролома.

Визг становился громче, переходя на ультразвук, от которого разрывались уши. «Мать» начало водить во вздрагивающих от скачков звуковой волны руках, на потолок, ставший полом, ленивыми ошметками стекали брызги плазмы.

Внезапно вибрирующая нота резко подскочила, усилившись троекратно. От дикой боли мозг будто раскололо пополам, не помогали никакие фильтры. «Мать» глухо ударилась о пол — я упала на колени, обхватив голову руками, со странным безразличием наблюдая, как во все расширяющуюся щель снова тянутся когтистые лапы.

Они были сухощавыми и тонкими, как лапки насекомых, подросших до размеров одноместного дайра, но покрыты крупной зубчатой чешуей. Чешуя блестела, будто покрытая лаком — или слизью, как знать. И когти. Длиннее, чем мой палец, непроницаемо–черные лезвия, резавшие металл как пластик.

Полный комплект видеть не хотелось даже издалека.

Я сжала зубы, на четвереньках доползя до «матери», и дала залп, кривым росчерком пропахавший потолок. Плеснула плазма, сжигая покрытие на стенах, начиная неспешно разъедать пол. На последних ошметках воли выпустив еще один заряд, я кинулась к шлюзу и, перепрыгнув порог, со всей дури припечатала кнопку экстренной блокировки. Выдернув из гнезда, отшвырнула плазменную капсулу, одну, другую, третью… Быстро сдернула с пояса запасные и торопливо, все еще трясущимися пальцами, принялась заряжать. Вставить до щелчка, повернуть до упора, прокрутить зарядник на гнездо. Одна, вторая, третья…

Не стоять, не думать. Тем более — не стекать по стене.

Мой пропавший наполовину слух давал преимущества, но не настолько большие, как казалось. Я вскинула «мать» на руку и побежала в пассажирский отсек.

Они все были там. Даже Маэст, лежащий на полу, сжавшись всем своим огромным телом в комок, обхватив голову руками.

Нет, я ошиблась.

Преимущества были слишком большими, гораздо, гораздо больше, чем можно было подумать. На миг возникла смутная тревога — а вдруг я теперь глуха и на второе ухо? — смытая истошным визгом, пропечатавшимся на внутренней стороне черепа.

Я сдернула с пояса Оглобли горсть плазменных капсул, развернулась и бросилась обратно, стиснув зубы и стараясь не думать.

Я стала напротив уже прогибающегося от ударов изнутри шлюза, не торопясь развесила капсулы на поясе, поудобнее перехватила приклад и мысленно осенила себя Звездой.

Удар, удар, удар… Металл вибрирует, скрежет когтей, снимающих ломкие стружки, вплетается в и без того рвущие уши вопли. Я жду.

Дыра появляется внезапно — черный провал, из которого на миг змеями выскальзывают тонкие чешуйчатые пальцы, чтобы мгновенно спрятаться обратно, не дожидаясь плеснувшей следом струи плазмы. Рядом с первой начинает возникать контур новой дыры. Противник учится гораздо быстрее, чем было необходимо для моего выживания, и это плохо. Слишком плохо.

Копчиком я чувствовала, что за шлюзом готовится какое–то грандиозное дерьмо — уж слишком вяло шло раскурочивание двери, к тому же, не подал голоса еще предводитель всего этого вертепа. Осенив себя Звездой для верности еще разок, я, находясь в относительно твердом уме и здравой памяти, пошла на самую идиотско–героическую из всех благоглупостей, совершенных за свою жизнь — вынесла разрывным снарядом шлюз, снеся с полдесятка полосующих ее тварей, и рванулась внутрь, на бегу разворачиваясь спиной ко входу и вжимаясь в нишу между остатком шлюза и несущей стеной.

Внутри было почти светло — из широкого пролома в днище лился рыжий закатный свет. Рука автоматически пробежалась по рычажкам и панелям, и стремительно рванувшуюся навстречу темно–зеленую массу накрыло веерным залпом, превращая в черный обугленный ком, остановившийся только у моих ботинок.

Даже сквозь шлем в нос шибануло ядовито–паленым, но принюхиваться времени не было — первая капсула уже заканчивалась. Я бросила вглубь отсека короткий взгляд и выругалась — всего этих тварей было не меньше полусотни: около двух десятков внутри, примерно столько же частично снаружи, плюс трупы у меня под ногами.

Времени по–прежнему не было, но все же я не могла не задать себе простой вопрос: а сколько же, Бездна меня раздери, их на Колонисте?! И сколько еще в пути?…

Визг грянул внезапно, визг всех сорока глоток, я чувствовала это всем телом — стучали зубы, ходили ходуном руки, выписывая дулом дикие кривые, мелко дрожал сам воздух в легких, от боли раскалывалась голова, но слышать я уже не слышала ничего. О поставленные загодя блоки явно кто–то бился, стараясь дорваться до моих мозгов. Да что — кто–то — я видела его: темная антропоморфная фигура у дальней стены. Ее загораживали десятки других, разевающих визжащую глотку прямо мне в лицо. Чиркнули бритвенные когти, располосовывая одежду на лоскуты до самой «чешуи». Я отпрянула, едва не выронив торопливо заряжаемую капсулу, и двинула по раззявленным пастям прикладом. Секунды чужого замешательства хватило, чтобы захлопнуть гнездо зарядника и дать очередной залп.

На этот раз я была экономна и жгла их по двое–трое — подобравшихся ближе всего ко мне или двери. Они были выше солов, и, хоть и тонкие, больше, чем по пятеро, не помещались в узком коридоре. Остальные только мешались, рвясь вперед и путаясь под ногами. Только это меня и спасло. Будь здесь еще хотя бы двое не восприимчивых к звуку (читай — глухих) и с хорошей ментальной защитой солдат, проблема была бы решена за десять минут.

Спустя эти самые десять минут я уже не решалась выйти за границы полукруга перед шлюзом — у носков ботинок шипели потеки плазмы, медленно сливающиеся в раскаленную лужу, растворяющую обшивку. От одежды остались обугленные, изорванные клочья — твари хватались за меня, пытаясь сбить плазменную струю. Без «чешуи» меня бы уже прожгло до сквозных дыр и нарезало на ленты.

Приклад стал подозрительно скользким, и я было списала это на кровь, но в нос все так же продолжало бить ядовито–колючим с примесью гари, и в свободную секунду я бросила взгляд на приклад и обомлела: самый край, который прошелся по рожам этих тварей, медленно оплавлялся в вязкую массу.

У меня упало сердце. О Великая Звезда, они еще и ядовиты. Я возблагодарила всех богов оптом и в розницу за то, что надоумили стрелять только плазмой, хоть это и опасно до самоубийства.

За огнемет я бы сейчас отдала полжизни.

Сухощавых чешуйчатых тварей стало меньше — настолько, что я могла хвост дать на отсечение, что все они уже внутри и берут меня измором. В голове шумело, всплывали посторонние фразы и слова, перед глазами начало темнеть — это разваливались мои щиты, щиты слишком слабого псиона. Антропоморфная фигура все маячила у стены, до тех пор, до тех бесконечных, бесконечных пор, пока противников осталось едва ли четверть от первоначального числа. Меня колотило, я стояла, прижавшись спиной к стене, и думала о том, что меня не спасут даже боеприпасы от двух «мам». Потому что я сейчас банально отключусь.

Кажется, он понял это, потому что твари внезапно отхлынули от прохода, сгрудившись в защитное кольцо вокруг него. Я безразлично смотрела на медленно приближающееся ко мне кольцо, которое то исчезало, то появлялось из черноты, застилающей глаза. Руки крепко сжимали приклад, и, пожалуй, я смогу выпустить заряд и вслепую, особенно если прикинуть траекторию, скорость и посчитать количество шагов.

Так я и сделала, отсчитав про себя ровно сорок секунд. Но за полсекунды до того, как дернулся палец на курке, в голове взорвалось громовое:

— Не трогай мой шенн!

Рука вздрогнула — еще сильнее, чем раньше, и плазма прошла верхом, хоть я и дернула сразу же ствол вниз. Когда зрение прояснилось, стало ясно, что к спекшейся черной груде, забившей коридор, добавился только один труп.

Я встретилась взглядом с черными, такими знакомыми глазами. Мелькнула вялая мысль — и зачем он уцепился за это лицо?… Знает же, что не поможет.

Кольцо остановилось. От него отделилась одна тварь и поскакала ко мне, остановившись только у завалов из оплавленных тел. Я обстоятельно, почти не торопясь, перезарядила «мать». Пошире расставила подгибающиеся ноги и постаралась держать вихляющуюся голову прямо.

И тут она сделала ЭТО. Гениально, безумно просто… Это и надо было сделать с самого начала, хотя, с другой стороны, я могла тогда и убежать. Теперь, пожалуй, не убегу. Я хрипло, булькающе рассмеялась и начала пятиться к двери, уже ни на что не надеясь. Было обидно.

Тварь просто откусила себе лапу. Густая зеленоватая кровь полилась на пол, исходя ядовитыми парами. Тварь развернула возникшие из ниоткуда крылья и с треском — тем самым треском — поднялась в воздух, гоня испарения ко мне. Крылья слились в одно трепещущее марево, как у стаи среброкрылок в небе, перед глазами поплыло, колени подкосились, но на курок я нажать успела. Веер плазменных брызг накрыл защитное кольцо, твари взвыли в агонии, и из центра вверх, в разлом, рванулась темная фигура, разворачивая огромные крылья.

Ядовитая дрянь добралась до меня еще раньше — я почувствовала это по тому, как начало разъедать кожу на уже не защищенной воротом разорванной «чешуи» шее, медленно подбираясь к лицу, на плечах и правом бедре, где перекусили сенсорные кольца. Найдя щель в броне, она поползла под ней, оставляя за собой вздувающиеся пузыри и язвы. Тело горело, будто прожигаемое плазмой насквозь, и я закинула голову к небу и завопила, срывая горло, кровящими изъязвленными руками сдирая с головы шлем.

Недобитая тварь медленно, натужно поползла ко мне на обугленных обрубках лап. Мелькнули вытянутые серповидные когти, будто закрывая мои закатившиеся глаза.

Как же обидно, демоны ее разде…

Глава четырнадцатая

— Вы попали в передрягу. — Монитор бросил на О'Мару сочувственный взгляд.

Джеймс Уайт.

Темные покатые холмы были занавешены туманом, редкой серой пеленой с привкусом едкого дыма.

Мы стояли на низком пригорке, Смерть смотрела мне в лицо и говорила: «Думай».

Я отвечала: «Нет». Смерть говорила: «Думай»…

— Я подумала. Нет.

— Хочешь стать призраком?…

— Почему?

— Тебя ждут слишком многие.

— Меня никто не ждет.

— Лжешь. Много женщин, много мужчин.

Смерть повторяла: «Лжешь». Я говорила: «Все равно».

Мерцает фонарь, освещая идеально–ровный круг, чернеет на гладком лбу богини повязка. Светлеют холмы, покрываются травой. Уходит туман, сизой струйкой просачивается меж пальцев. Она уходит вслед за туманом, бросая на ходу:

— Мала еще сама решать. Живи! А там посмотрим…

О боги!

Посланница на коленях стоит у потухшего кострища и онемевшими от холода пальцами торопливо сгребает во вьючный мешок связки мехов и свертки с камнями.

Убийцу спугнула двухдюжинная стая скальных оборотней. Она видела его следы у западной тропы, ведущей к правому отрогу Хрустальной горы.

Окоченевшие пальцы медленно перебирают мешочки и свертки. В истоптанный снег падают кровавыми каплями самоцветы, мешаясь с настоящей кровью — скальники едва не оторвали убийце руку со скорострелом, которого хватило лишь на одного самца.

Посланница не знает этого, но кровь успокаивала. Она шепчет про себя и загибает пальцы.

Все здесь, даже верительные грамоты. Можно спускаться в долину, к замку.

Кроме… Свитка.

Стоя на коленях, она поворачивается к западной тропе и долго смотрит на едва присыпанный снегом четкий след с кровавой оторочкой.

Нет. Она не имеет права рисковать. Он все еще много сильнее ее.

Она доберется до замка и перескажет то, что происходит на родине, на словах. Попросит у магов помощи и провожатого. И тогда нагонит его.

Потому что всего пересказать невозможно.

В детстве, когда я набивала синяки и шишки, зарабатывала ссадины в драках с уличными парнями, мать хваталась за голову и призывала в свидетели всех богов Мира. Отец лишь хмыкал и щедро поливал мои боевые раны чем–то гадким и зверски жгучим из большой зеленой бутыли.

Сейчас, много лет спустя, казалось, что меня выкупали в этом «чем–то» целиком.

Я открыла глаза, увидела над собой густо–синее небо в прорехах низких туч и тихо порадовалась. Значит, вижу. И, все же — живу.

На лицо упала тень. В сознании возникла чужая мысль:

Вы очнулись.

Я скосила глаза в сторону. Качнулись на ветру белокурые волосы, сверкнули радостью кроткие глаза. Коэни.

Они…?

Вы убили всех.

Никто… не вернулся? И… не привел еще одну стаю?

«Никто»? Коэни вопросительно приподнял брови и слегка качнул головой. Внутри не было никого. И — не знаю. Возможно, нас просто не догнали.

Не догнали?… Где мы?

Видите ли, фарра…Мы решили попытаться все же взлететь. Мне удалось перевернуть модуль, а фарру Точе — привести двигатели в рабочее состояние…Ненадолго. Мы смогли взлететь и пролететь некоторое расстояние, но, боюсь, не слишком большое. Мы у Зеркала Слез.

Красное озеро, да. Я прикрыла глаза, вспоминая карту. Ночью… Мы пролетали его ночью, в первые сутки, я была у консоли. Не так уж мало. У самой границы Второй Полярной — внешнего круга зоны вечных снегов. Еще каких–то несколько часов на дайре, и мы бы попали в зону действия передатчиков.

Без дайра несколько часов могут растянуться на неделю или две. Радовало одно — мы отгорожены от Ледяной Корки широким незамерзающим проливом, и навряд ли те твари рискнут так удаляться от гнезда. Но, боги мои, как же Тайл рисковал… Двигатели ведь могли отказать и в воздухе.

Я приподняла голову и прислушалась. Посмотрела на терпеливо ждущего юношу.

Я оглохла, так ведь?

Фарра, вы…

И вообще, дайте мне зеркало.

Фарра…

Если нет, возьми у Зимы. У него есть точно.

Как скажете, фарра.

Коэни коротко поклонился и отошел. А я наконец осмотрелась. Серые холмы, покрытые короткой, чахлой травой, припорошенной ранним снегом — лето у Зеркала Слез коротко, и кончается, едва начавшись. Берег, седой от инея и выступившей соли, кроваво–алое зеркало под тоненькой корочкой льда.

Я опустила голову и посмотрела вниз. На мне лежало как минимум три пледа, доходя почти до подбородка. «Чешуи» уже не было, за это я могла поручиться головой, а вот что было — сказать затрудняюсь. Одно точно — мне вкололи лошадиную дозу «смертных» обезболивающих из армейской аптечки. Только от них пропадает осязание, а тело немеет, будто чужое — их вкалывают умирающим от тяжелых ранений на поле боя.

Что лучше всего говорит о наших делах на данный момент.

Вернулся Коэни, пряча глаза, протянул небольшой квадратик в пластиковой оправе. Я всмотрелась в свое отражение. Повернулась правым боком, левым. И сказала вслух вдруг появившемуся рядом Ремо:

— Вот теперь никакой Латбер на меня уже не позарится.

Едва спекшиеся края разорванной щеки располосовали лицо багровыми потеками. Правое веко опустилось и как–то странно обвисло. А остальное… О, остальное было выше всяческих похвал — его фактически не было. Лицо было будто покрыто маской — цвета сырого мяса и грязно–желтого гноя. Язвы, пузыри, ожоги и слезшая кожа — все было покрыто тонкой, будто лакированной корочкой, отливающей зеленью.

Можно было не смотреть, как выглядит остальное — отсутствующий хвост даю на отсечение, что так же.

— Я ведь смогу двигаться, ходить? Или мне в придачу к этому что–нибудь отгрызли, пока я валялась в отключке?

Ответил Ремо, хотя ответ я не услышала, а прочитала по губам:

— Нет. Все в порядке.

Я кивнула Коэни, чтобы убрал зеркало. Посмотрела на их лица и устало сказала, опуская голову на лежанку:

— Идиоты вы. Ходить я смогу, глаза не пострадали, слух восстановят в любой городской больнице. Я здорова, еще и вас переживу, если пережила болевой шок и отравление. Это всего лишь красота, которой и не было.

Мужчина и мальчик переглянулись.

Не обязательно ждать до больницы. Фарр Точе сказал, что на одно ухо слух восстановить сможет прямо здесь. Правда, только наполовину.

Тем более. Не стройте похоронных лиц, я не буду стреляться.

Коэни помолчал, а потом сказал вслух:

— Вы достойны восхищения. Больше, чем кто–либо другой.

— Всего лишь за здравый смысл? Брось, Коэни, это моя работа. Просто работа…

«Вы достойны восхищения». Не так давно я говорила эти слова сама, и если форма была не такова, то такова была суть. И никогда не думала, что услышу их в свой адрес в ситуации, другой по результату, но одинаковой по сути — сути безнадежности.

Фарр Торрили, как ни смешно, но мы с вами оказались в одной лодке посреди моря без конца и края.

Коэни отошел — полагаю, вернуть зеркало. Ремо присел рядом и принялся обрабатывать мое лицо и накладывать повязки, стараясь говорить так, чтобы я могла читать по губам.

— Жаль, что ты увидела.

— Какая разница. Не сейчас, так потом, — я завозилась, устраиваясь поудобнее. — Ремо, мне ведь на самом деле все равно.

— Орие, — он с плохо скрытой жалостью посмотрел мне в глаза. — Ты молодая женщина, замужняя, — он мотнул головой, на полуслове прерывая мои возражения. — Ну и что, что вы не живете вместе. Ты ведь можешь встретить кого–то другого, развестись…

— В Бездну сослагательное наклонение. Да, я ушла от мужа, и он ни черта меня не любит. Но знаешь, в чем проблема, Ремо? Я–то его люблю, и никакой «кто–то» мне не нужен. А поскольку в этом пункте мы не сошлись во мнениях даже в те времена, когда моя кожа была белее снега, мне навряд ли поможет что–то еще. Поэтому мне действительно все равно.

— Любовь не длится всю жизнь. Тем более, если любимого не может быть рядом.

— И это говоришь мне ты?… Женись, Ремо, тогда, может, и я выйду снова замуж.

Он медленно улыбнулся и качнул головой, сдаваясь.

— Вот. Теперь ты понимаешь, каково говорить с тобой на эту тему, — проворчала я и замолчала: врач начал накладывать повязки.

Это ведь не так уж страшно, как кажется. Худшее всегда случается в голове, а вовсе не на лице. Ну, да, буду уродиной. Как будто кому–то и раньше было дело до моего лица. Кроме достопамятного Латбера, конечно. Главное — глаз не лишилась, а ведь могла. Ой, как могла…

День клонился к вечеру. Ремо свое обещание выполнил: с помощью Коэни слух он мне худо–бедно восстановил. Не знаю, что со мной делали, но слышать я стала. Одним ухом, плохо, даже хуже, чем ремен, но стала.

В глазах приходящих меня проведать сквозила все та же жалость. Отвратительно.

Как выяснилось, группа задержалась на полдня у озера только из–за меня. Утром двинулись дальше, упаковав меня на самодельные носилки, которые несли, сменяясь. Туда же, ко мне под бок, забросили приблудного ремена и кое–какую поклажу. Вопроса о том, брать ли его с собой, как–то не возникло.

Мы вообще стали очень гуманны.

Со мной обращались, как с хрустальной вазой, мои желания исполнялись беспрекословно, на привалах мне доставался лучший кусок стремительно скудеющего рациона. Мужчины, взрослые сильные мужчины, чувствовали такую вину передо мной, женщиной, закрывшей их своей спиной, и потерявшей из–за этого все, что не могли смотреть мне в глаза.

Я терпела это еще двое суток. Утром третьего дня я встала и пошла рядом с носилками, сама, на собственных ногах, чтобы не возвращаться на эти доски больше никогда.

Вместо этого я делала то же, что и всегда — наблюдала. Это единственное, что я умела делать действительно хорошо — что солдат из меня отнюдь не образцовый, всем было известно и до того, как я превратилась в ходячий (с трудом, правда, пока) фарш.

Снега исчезали стремительно, будто их стряхивали с земли гигантской метлой. К вечеру третьего дня мы оставили позади последние, совсем низкие уже сугробы. Ночью невысокий кривой кустарник и бурую чахлую траву покрыл иней, но снег так и не выпал, а температура позволила спать в палатке без обогревателя. Этому мы радовались, как дети — последние две ночи батареи «моргали», и еще одну мы бы пережили в лучшем случае наполовину.

Да, выжить было можно, но — только сбившись в большую теплую кучу, как детеныши в гнезде. Мы превращались в животных не только на словах, вспомнив помимо воли, как в далекие времена тощие долговязые степные кошки сбивались в стаи, чтобы выжить. Каждому из здоровых достался больной или увечный довесок, которого необходимо было греть и прикрывать от сквозняков; солдаты всегда ложились с краю; в центре — все те же больные, увечные и дети. Эти правила были основой нашего выживания, во что они выливались — другой вопрос… Дети, вынужденные лежать рядом, чуть ли не прижимаясь друг к другу, скандалили без конца. Вернее, скандалил Зима, всегда демонстративно поворачиваясь к магу спиной, несмотря на то, что оказывался в таком случае лицом к Ремо.

Не раз и не два я не выдерживала и порывалась лечь между ними, но кожа кожей, а держать «мать» в руках я могла, как и нажимать на курок, и оставалась солдатом, хотя руки болели, как обваренные. Поэтому я ложилась там, где и положено солдату — у края. Не у самого, впрочем — спину мне прикрывал Тайл. Полицейский не совсем солдат, но может больше, чем калека.

Паек сокращался неотвратимо, сколько бы мы не затягивали пояса и не урезали порции. Поэтому, когда на пятый день на полуденном привале обнаружилось, что есть нечего, сюрпризом это не явилось.

— Ну, что, переходим на подножный корм, лорды и леди? — с печальной иронией констатировал Ремо, заглядывая в рюкзак в поисках случайно уцелевших калорий.

Я оглядела покатый травянистый склон, стремительно убегающий вниз, в болотистую низину, неопределенно хмыкнув, и кивнула на потрепанный кустарник у границы болот:

— Интересно, что–нибудь из этого всего съедобно? Фарры, кто–нибудь помнит школьный курс естественных наук?

Раздались приглушенные смешки. Маэст скинул рюкзак и, морщась, потирал поясницу. Лаппо и Тайл на четвереньках ползали вокруг носилок. Тайл — потому что связывал треснувшую перекладину, Лаппо же нянчился с коматозным ременом, которого незаметно повесили ему на шею. Зима хмуро разглядывал болота, сидя на чужом рюкзаке.

И только Коэни воспринял мои слова всерьез, тихо ответив:

— Я знаю, фарра, — он помолчал и поднял на меня глаза: — В северных болотах водятся съедобные пиявки–львиноголовки. А на деревьях может расти удавочник. У него очень калорийный сок. Правда, деревьев здесь вроде бы нет, но…

— …Но есть равнина, где еще сегодня с утра я видела песчаного отиса. Будем раскапывать норы — там должны быть зимние запасы семян, — закончила я и иронично подытожила, глядя на Оглоблю: — Не волнуйся, Коэни, я пошутила. Солдаты тоже время от времени проходят курсы выживания. Поэтому…

— Я на север, — флегматично отозвался Маэст, выдернул из сваленных на носилках вещей стойку от палатки, развернулся и размеренно зашагал на север — искать норы. Я выбрала себе такую же и, обернувшись к магу, сказала:

— А мы с тобой пойдем на запад. Я, конечно, надеюсь, что до пиявок дело не дойдет, но хотелось бы иметь выбор… Ремо, бери Зиму и отловите десятка два, если найдете. Только перчатки защитные наденьте — они в половину руки вырастают, могут пальцы покусать.

Ремо кивнул и принялся искать мешок и перчатки, Зима же, услышав свое имя, резко повернулся и процедил:

— Я не пойду ни на какое болото.

— Ну, значит, и есть не будете, — спокойно констатировала я, выбирая мешок и себе. — И я не шучу, молодой человек.

— Это ящерицы в воде не тонут. Я не собираюсь увязнуть в какой–нибудь трясине.

— За вами присмотрят, не волнуйтесь.

— Нет, — голос холодный, жесткий, как промерзшая добела сталь. И такой же хрупкий.

— Да.

— За пиявками пусть идет тот, кто это предложил! — он взрывается внезапно, как и положено Огню. Даже странно, как он может так походить на снег с таким пламенем внутри. Щурит бешеные, опасные глаза и шипит с искренней, жгучей ненавистью: — Слышишь, ты, слюнтяйчик! Я к тебе обращаюсь, нежный ты наш! Вот со своей тонкой душевной организацией и шел бы ловить пиявок! Что ж ты, такой весь из себя положительный, других подставляешь? Видно, не такой уж хороший мальчик, каким строишь себя перед начальством?! Ну, скажешь, не так?!

Коэни побледнел, и несколько минут стоял молча, пытаясь разлепить непослушные губы. Потом опустил глаза, ставшие внезапно огромными на белом как мел лице, и тихо сказал, повернувшись ко мне:

— Фарра, лучше пойду я. Это действительно будет… справедливо. Я могу ходить по воде, и, наверное…

Я смотрела на него, на повинно опущенную голову, дрожащие пальцы, от которых щемило сердце, потому как я слишком хорошо знала, как плохо, тяжело ему от неприятия, а уж от ненависти, такой сильной, такой настоящей…

Чесались кулаки, сильно чесались, но пускать их в ход нельзя.

Прости, Ремо, придется сделать тебе изрядную гадость.

— Ну что ж, очевидно, наш рацион будет все–таки состоять преимущественно из пиявок, если вы все–таки их найдете. Или из воздуха, если нет, — спокойно заключила я. Выдержала задумчивую паузу, аккуратно поправляя повязку на лице. Она оставляла открытыми только глаза, поэтому в кои–то веки с моего лица сошло нейтральное выражение. И добрым оно не было. — Без мага много нор за время привала мы не найдем, но если вы считаете, что пиявки нам нужнее — ваше право. Пойдете втроем. Счастливо поохотиться.

Я подхватила стойку и зашагала туда, куда и собиралась — на запад.

Через полчаса меня нагнал закончивший свои дела Лаппо, легко согласившийся шуровать импровизированным заступом в норах, на которые указывала моя жидкая поисковая сеть. Засовывая в непробитые проходы руку чуть ли не по локоть, он смеялся и говорил, что когда–нибудь мы нарвемся на разорвыша вместо отиса, и ее откусят. Я не смеялась, но за упорные попытки разрядить обстановку была благодарна.

За два часа мы нашли шесть нор, две из них — давно покинутые пустышки. К лагерю мы возвращались, непринужденно обсуждая свои, вампирские проблемы, главная из которых, к счастью, уже не висела топором над нашими головами — Зима, похоже, после травмы стал еще более пакостным, хотя куда уже больше… Еще раньше Лаппо внушал некоторое уважение своей стойкостью, упрямством, которое не забивало разум, и сострадания в нем было больше, чем у других — в этом он походил на Ремо, взять хотя бы этого несчастного ремена, с которым он возится, — видимо, у врачей от Жизни так всегда… Но только с искренней улыбкой на лице он стал по–настоящему симпатичен. Умение улыбаться в лицо судьбе, находясь посреди грандиозной кучи дерьма, дорогого стоит.

Я знала, что он тянет из меня гнев, но позволяла это ему делать.

Во всяком случае, увидев в лагере Зиму, с брезгливой миной оглядывающего перемазанного в грязи Ремо, мне не пришлось себя одергивать. И всего два раза напомнить себе, что бить детей непедагогично.

— Звезда моя, где костер, я вас спрашиваю?!

Морщась, я осела на надежный с виду камень и хмуро оглядела собравшихся. Последние полчаса я бегала по болоту за какой–то скользкой тварью, которую надеялась подстрелить, впрочем, безуспешно. Кожа и не думала заживать, что не удивительно при таком образе жизни, и мумия, в которую я превратилась стараниями Ремо, ничего не могла делать ни быстро, ни точно, ни безболезненно — несмотря на все обезболивающие. Я промокла, замерзла и никак не была обрадована отсутствием отопления.

— Ладно, ладно, это я разбил запальник, — Лаппо комично поднял руки над головой. — Убейте меня за это.

— В самое ближайшее время, — пообещала я. — Пирокинетик вам на что? Могли бы и сами додуматься.

Связист, сидящий, как обычно, поодаль от всех, гордо отвернулся. Мужчины переглянулись.

— Ах, вот как?… — процедила я. — Юноша, вы не жаждете продолжить путь без нашего общества, раз оно настолько вас не устраивает?… Отвечайте, я не шучу. Видимо, пора внести ясность в этот вопрос.

— Орие… — начал Ремо.

— Я не могу, — внезапно раздалось из дальнего угла. Я ожидала продолжения, которого не последовало.

— Приучайтесь конкретно выражать свои мысли. Я жду.

Повисло молчание.

— Орие, он ничего не может. То есть совсем ничего, не только в плане связи. В ментальной области, я имею в виду. И очень возможно, что навсегда, — ответил сердобольный Ремо. Я посмотрела на Зиму.

— И подавитесь вы своей жалостью! — крикнул он, не оборачиваясь.

— С чего это вы взяли, что я вас жалею?… — я встопорщила уши в притворном удивлении. — Вы, слава богам, молоды, симпатичны, и через пару недель будете абсолютно здоровы, чего конкретно обо мне не скажешь. А без дара живет примерно треть населения Солярики и ее колоний. И неплохо живет.

Этого он не выдержал и обернулся.

— Что вы можете понять, — ядовито бросил он. — У вас его никогда не было.

— Да, я всего лишь говорю с богами, — иронично кивнула я. — К слову, дар у меня был и есть. Пора бы знать, что в Корпус без этого не принимают.

Не знаю, что послужило устрашением большим — Корпус или Звезда, но он отвернулся снова, обрывая разговор. Серебристый хвост нервно дергался. Я криво усмехнулась.

У плеча кто–то тихо сказал:

— Фарра, это жестоко…

Я обернулась. Коэни.

— Я бы не пережил такого…

— Ты другой. И дар у тебя сильнее во много раз, — я посмотрела на темную фигуру, так старательно держащую спину, и спокойно добавила: — А подобные ему, не пошатнувшись, выдержат и не такое. И переживут и нас с тобой.

Костер зажигали по–старинке, от двух контактов. Запасы семян закончились еще утром, но мы слишком далеко углубились в болото, чтобы искать норы. Пришлось взяться за пиявок, как не оттягивали этот момент.

Зажаренные, они выглядели еще гаже, чем при жизни. Лично я грызла насаженную на прутик тушку, старательно глядя на зажигающиеся звезды. Желудок задумался, но гласу разума в конце концов внял. Некоторым повезло меньше — на середине первой порции Лаппо ринулся в темноту и вернулся изрядно побледневший, от продолжения отказавшись. Впрочем, Ремо и Тайл воспринимали всю эту фауну вполне естественно в силу своей расы, а Коэни — по направленности своего дара.

Зима свою порцию проигнорировал. Видимо, решил взять на себя роль официальной оппозиции.

Замок был огромен. Он стремился ввысь, подобно скалам, которые к нему вели. Он сверкал, как солнце — блеском отраженного искристым инистым камнем света. Его звали Замком Иней — за свет, которым он сверкал долгими зимними ночами, отражая свет луны.

Здесь собирались величайшие маги по эту сторону Призрачных гор — на ежегодный Совет. Только на это надеялась посланница, боясь не успеть. И теперь, глядя на сверкание снежных шапок на зубцах главных и сторожевых башен — так высоко, что приходилось щуриться, — она улыбается.

Успела.

Я проснулась с ощущением смутной неправильности. Приподнялась на локте, окидывая быстрым взглядом палатку.

В ряду спящих было одно пустое место. Я тихо выползла наружу, натягивая куртку на ходу и ежась от ночного холода. У кустов, на самом краю крошечного болотного островка, блеснуло отраженным светом серебро.

Он сидел ко мне спиной, в черной тени, баюкал сломанную руку, безвольно уронив голову.

И рыдал, как ребенок.

Глава пятнадцатая

Мы не добрые, мы светлые.

Эльфийская народная мудрость.

Еще секунду назад казавшаяся такой надежной кочка поддалась под ногой, я запнулась и начала падать в топкую трясину, едва прикрытую тонким ледком, — до тех пор, пока это не заметил Оглобля, и не схватил за воротник.

Нет, это наказание. Кара Звезды за то, что я все делаю как должно, а не как проще.

Скорей бы все зажило. Я превращусь бесы знают во что, но, по крайней мере, сниму эти проклятые Бездной повязки и избавлюсь от обезболивающих, затормаживающих все реакции, какие только возможно.

Я шлепала по топкой грязи пополам со льдом и с легкой тоской думала о той неделе, что отделяла нас от дома. Утром, сверяя маршрут по картам, мы получили именно эту цифру. Вечером седьмого дня, если сохраним скорость, мы выйдем из зоны атмосферных возмущений, перекрывающих связь.

Впереди неровно подпрыгивал «хвост» светлых волос. Коэни шагал плавно и тихо, будто шел по воде, — да он и мог бы пройти по ней, буде такая надобность, — а вот «хвост» вздрагивал и прыгал, будто волосы жили своей, нервной и неспокойной жизнью. Я понимала, что происходит, и понимала хорошо. Или думала, что понимаю.

Он не знал, что можно ненавидеть так сильно. И теперь тихо гас оттого, что эта ненависть была направлена на него.

Мальчик ошибался, как это свойственно детям. Он думал, что в чем–то виноват.

Я подняла голову и посмотрела в небо. Спокойное, ровно–серое от покрывающих его облаков. И пустое. С нашего отъезда прошел месяц, и ни разу мы никого не видели на горизонте, ни единой точки, которую можно было назвать кораблем. Нас либо не искали, либо не нашли.

Не удивляло, хотя казалось мне, что руководство у нас несколько более порядочно.

Внезапно наша колонна остановилась. Я машинально подобралась: для привала еще слишком рано.

— Что там? — крикнула я, вытянув шею.

— Завал. Сюда иди! — отозвался Тайл, шедший первым.

Я осторожно обогнула мага и побежала вдоль колонны, стараясь не задерживаться на особенно сомнительных кочках. Рядом с Тайлом я остановилась, с трудом умещаясь на одной с ним узкой полоске твердой почвы.

Да. Это определенно был завал. Когда–то это было чье–то логово, а возможно, и запруда того, в чем теперь с трудом угадывался контур широкого ручья.

Прогнившие рыхлые стволы громоздились неряшливой грудой, одним концом перегораживая проложенное нами подобие тропы, другим глубоко вдаваясь в открытую воду. Тайл молча скинул рюкзак, сунул его мне в руки и скользнул к самому краю завала. Поводил шестом в мутной воде, попытался заглянуть за край, но, в конце концов, вернулся обратно, отдал мне шест и полез на завал.

Я наблюдала, как он споро лезет вверх по осклизлым веткам, и думала о том, что в болотах и на открытой воде стали обузой уже мы, а не они. Сила стала слабостью, слабость — силой, в очередной раз обозначив прописную истину о двух сторонах медали. Нас, высоких и массивных, не держали кочки, по которым ремены передвигались играючи. Мы плохо различали крепкую землю и, провалившись по грудь в жидкую грязь, начинали паниковать. Для них же это было естественно, как зажаренные на прутиках пиявки.

— Ну что?

— Ну все, — Тайл показался из–за гребня завала и через минуту спустился вниз. — Омут.

Я задумалась. Обширные водные пространства, в которых мы сейчас увязли, возникли на маршруте еще позавчера днем, и на возвращении назад мы теряли как минимум три–четыре дня, если не больше.

— Совсем хода нет?

— Только если вплавь, — Тайл нахмурился. — Но вам не советую — может затянуть. Дно ненадежное, может быть зыбучка, прикрытая водой.

Я уперла руки в поясницу и посмотрела в затянутое облаками небо. И что я должна сказать?…

— Коэни!…

— Да? — он возник рядом, едва затих последний звук его имени.

— Надо перенести… — я на миг замолчала, подсчитывая, — пятерых через омут. Справишься?

— А где берег?

Я молча посмотрела на Тайла. Он только махнул рукой и начал раздеваться.

— Сейчас сплаваю, посмотрю.

Я подхватила упавшую одежду. С тихим плеском он нырнул, мелькнула темная тень в коричневой воде.

— А он не того… Судорога от холода не схватит? — поинтересовался подошедший Маэст.

— Да нет, — ответил за меня Лаппо, принимая у меня часть одежды, не помещающейся в руках. — Это же ремен. У них теплообмен другой — низкие температуры переносят хорошо, взять хотя бы нашего спящего красавца. А с высокими проблемы. Вот, например…

— Вы посмотрите на него, — буркнул Тайл, выныривая у берега, и ядовито закончил: — Сейчас он лекции читает, а через неделю эксперименты на нас ставить начнет. Не за это ли посадили?

Лицо Лаппо вытянулось, повисла неудобная тишина. Коэни откашлялся и дипломатично поинтересовался:

— Вы нашли берег?

— Да. Метров двести к северу, — Тайл повернулся к брату. — Бери нашего беспамятного на буксир, и поплыли.

— Я с вами пройду один раз, — сказал Коэни, и добавил для меня: — Носилки самые тяжелые, поведу сначала их. Вы их увяжите покрепче, как бы что не упало.

Одежду ременов забросили на носилки и перетянули ремнями. Сами они уже были на том берегу, а маг шел обратно, прямо по воде. Первый, «вещевой», рейс прошел гладко. Маэст, отправленный следующим, выглядел, как карикатура на балерину, скользящую по воздуху у самой водной глади. Лаппо в этой роли смотрелся бы более органично, если бы перестал кривляться, выдавая свои гримасы за хорошее настроение.

Вернувшийся в четвертый раз Коэни выглядел неважно. На лбу выступила испарина, несмотря на холод, руки едва заметно дрожали. Я посмотрела на Зиму:

— Идите следующим.

— Нет. Я… Я потом.

Я внимательно посмотрела на внезапно побледневшее лицо, поймала взгляд нервно бегающих глаз, — и не стала спорить.

Ощущения, когда тебя ведут телекинезом, неописуемы и весьма заметны для желудка, потому как лично меня укачивало, — в общем, балерина из меня получилась ничуть не краше, чем из остальных.

На берегу Коэни опустился прямо на стылую землю, запрокинул голову, и несколько минут просто сидел, прикрыв глаза.

— Ты как? Справишься?

Он медленно опустил голову и посмотрел на меня.

— Да. Конечно…

Маг поднялся и побрел обратно, к завалу. Я присела на край носилок, где как раз устраивали нашего найденыша, и стала ждать. В Коэни я верила, а вот реакция Зимы мне не нравилась.

На полпути они стали хорошо видны. Зима плыл над водой с белым как снег лицом, напряженными до боли плечами и застывшим взглядом. Его губы двигались — судя по выражению лица Коэни, обращался он к нему, и ничего приятного не говорил.

Чем ближе они подходили, тем больше дрожали руки белокурого мальчика, и тем больше хмурилась я. Зима все еще говорил, быстро и зло. Я успела расслышать только одну фразу: «…твоя грязная дохлая скотина, слава богам, осталась там, и ничем…», а потом руки мага вздрогнули, и в пятнадцати метрах от берега Зима ушел под воду.

Уронив фляжку, вскочил на ноги Ремо и бросился к воде. Я вскочила тремя секундами позже — теми секундами, которые потребовались для того, чтобы выдернуть из–под груды вещей на носилках палаточную стойку. Я не имела понятия, умеет ли связист плавать, но про зыбкое дно вспомнила внезапно и очень отчетливо.

Очнулся от столбняка маг, охнул, упал на колени и запустил по плечи руки в воду, суетливо пытаясь нашарить парня.

Секунды начали отсчитываться ударами сердца, а сердце стало биться медленно и сонно, будто и не особенно хотело жить…Такое бывает во время боя, когда застывает пуля, летящая в лицо.

Быть может, оттого, что секунда стала минутой, казалось, что Ремо, спотыкаясь, все никак не может добежать до берега, что мое тело стало деревянным и оттого не желает идти, а маг и вовсе спит с открытыми глазами, мучительно медленно поводя руками под водой.

Казалось… Казалось.

На самом деле все закончилось так же, как и началось — вдруг. Один ребенок выволок другого на поверхность, отчаянно цепляясь за выворачивающуюся из рук куртку, и, похоже, почти рыдая. Схватил в охапку и — вот он, на берегу.

Зима кашляет и мотает головой. Его колотит крупной дрожью, но… Все живы, слава Богам, здоровы, и в ближайшее время не умрут.

Я опускаюсь обратно на стылую землю, глядя поверх склоненных около связиста голов на Коэни, и начинаю понимать, почему замерло для меня время. Когда оно замирает для мага, оно замирает для всех вокруг. У каждого свой бой, свои пули… А так испугался он первый раз в жизни.

Должно быть, я пристрастна. Глубоко и неисправимо. Чем еще объяснить то, что я сижу, уперевшись локтями в колени, и потрошу носком ботинка смерзшуюся землю, вместо того, чтобы бежать страждущему на помощь. Должно быть, где–то по пути из ниоткуда в никуда у меня вышли все запасы безропотного терпения, ангельского сострадания и небесного милосердия. В сухом остатке остались безразличие и злость.

Привет мракобесам.

Я зло сплюнула на землю и тяжело встала. Вернусь в форт и брошу эту работу. Нет во мне смирения. Вычерпано до донышка. К богам без него идти можно, к смертным — нет.

Вот только до форта далеко, как и до моей отставки… Я еще раз сплюнула и зашагала к берегу.

Ремо деловито хлопал нашу обморочную барышню по бледным щечкам. Я внесла свой вклад, ухватив Зиму за шиворот и как следует встряхнув. Вдруг он распахнул свои глазищи и схватил меня за руки, залепетал, жалобно, плаксиво, совсем по–детски:

— Я воды боюсь…

В глазах, огромных зеленых глазищах — паника без конца и края. Вот так.

Он перевел взгляд на задыхающегося белокурого мальчика, стоящего на коленях совсем рядом и вдруг взорвался огненной, вполне взрослой и слишком опасной яростью:

— Ты! Урод! Ты еще за это ответишь! — он вырвался из рук Ремо и весь подался вперед, шипя: — Что, побоялся, что в драке расквашу носик, решил списать на несчастный случай?! Ах, у нас ручки задрожали, не удержал… А может, маг из тебя такой же слабак?! А сколько дифирамбов пели нашему уникальненькому таланту, а его и спички зажечь не хватит! Скажи спасибо своей родне чешуйчатой, ты, вшивое животное, небось нахватался блох от своей тупой скотины, что даже издохнуть с пользой не смогла!…

Мальчишеская рука мелькнула слишком быстро, голова Зимы мотнулась в сторону, и только потом по берегу прокатился звук пощечины, подхваченный болотным эхом. Стало тихо, будто мне снова отказали уши.

Тишина застыла, как солдат с поднятой для шага ногой, помедлила и рассыпалась в прах.

Коэни ойкнул, отдернул руку и прижал ее к груди. В его глазах стояли слезы.

— Коэни…

Мальчик резко вскочил и бросился в высокие заросли болотного сухостоя. Зима, багровея на глазах, рванулся было следом, пока я не ухватила его за шкирку и не швырнула обратно.

Если для претворения в жизнь основных положений мировой гармонии мне понадобится заняться рукоприкладством в отношении отдельно взятого малолетнего засранца, я им определенно займусь, и плевать на нейтралитет!

— Ну вот что, — процедила я, усилием воли затыкая желание до крови отбить руку о хорошенькое личико, — Либо вы сейчас идете в том же направлении и просите прощения так, что вас простят на самом деле, либо вы получите то, на что давно нарываетесь — полную свободу от нас всех, гарпун, моток веревки и компас. Не думайте, будто я пожалею вас — я офицер Корпуса, если вы до сих пор этого не знали, и лишь потом ватар, а Корпусу начхать даже на трогательные голубые глазки пятилетнего ребенка, не говоря уже о вас. И если вы полагаете, что я не отличу искреннее прощение от отговорки, то окажетесь за бортом еще раньше. Да, и при составлении текста учтите, что именно это, как вы выражаетесь, «вшивое животное», вытащило вас из воды. Все. Пошел вон.

Зима привычно фыркнул, передернув плечами, но, видимо, разглядев в моих глазах нечто новое, поддержанное окружающими, медленно поднялся, хлюпая насквозь мокрыми ботинками. Огляделся, и, не найдя поддержки, сунул руки в карманы, с независимым видом пошаркав к зарослям.

— Орие, — прошептал мне на ухо Ремо. — С него же надо немедленно снять эти мокрые тряпки. Иначе он сейчас такой букет схватит…

— Я знаю.

Да. Я глубоко, глубоко пристрастна. И мне почему–то ничего не хочется менять.

Интересно, он замечает, что к нему одному я обращаюсь на «вы»? Замечает, что его не любит половина форта — та половина, что его знает? Чем лечится подлость, низость, жестокость, раздутое самолюбие, злость на все живое? Мотком веревки, гарпуном и компасом, и вовсе не факт, что это поможет.

Спустя четверть часа Ремо не выдержал и отнес сухую одежду все в те же заросли сухостоя, отчаявшись дождаться оттуда хоть кого–нибудь. На мой вопрос о наличии трупов он только неопределенно пожал плечами.

Пальцы нашарили в кармане сухие тонкие палочки тифы. Я вытащила одну, подожгла и смотрела, как она горит. Потом еще одна. Еще. И еще…

В том, как Ремо не смотрел на меня, мне чудилось осуждение. Прочих, очевидно, Зима достал еще больше, чем меня — с той лишь разницей, что уж они–то не обязаны ограничивать собственные чувства чем–либо, кроме собственных же предпочтений и моральных принципов.

Я тоже… пошла на принцип. Не проверила, не вмешалась. Даже не поднялась, просидев больше часа на жестких носилках, и жгла палочки. Одну за одной.

От иферена мир начал крениться из стороны в сторону, но в сознании наступила резкая, болезненная ясность. И, когда из зарослей наконец появился Коэни, чуть ли не таща за руку источник наших бед, я не поднялась не совсем из все того же принципа.

— Фарра… — тихо проговорил мальчик. — Я… мы… Поговорили…

— И каков результат ваших переговоров?

Коэни поднял на меня неожиданно твердый взгляд:

— Это больше не повторится.

Зима хмыкнул — бледной тенью своего обычного презрительного хмыканья, демонстративно глядя в сторону. Мир снова качнулся, и болезненно–острое сознание чуть сместило точку зрения.

Он боится меня. Осознание было быстрым, ясным, и не требовало дополнительного анализа. Как и то, почему младший мальчик держит старшего за руку, и тот не вырывает ее, хотя и не уверен, что я этого не вижу.

В тот момент многое казалось кристально ясным, и не требующим дополнительного анализа. Да оно и было таким. Другой вопрос…

— Извините.

В морозном воздухе эта фраза прозвучала, как ломкий осколок тонкого ледка, упавший на землю. Так же внезапно и неожиданно высоко.

— Что?… — я с легким недоумением подняла глаза на источник звука.

— Я прошу у вас прощения. За… мое не совсем корректное поведение в последнее…

— В последний год, — вздохнула я, в основном напоказ. — Только, насколько я помню, прощения вы были обязаны просить вовсе не у меня. Если вас простили, а, насколько я вижу, так и есть, не насилуйте свою натуру. Я свое слово не нарушаю, как бы к вам не относилась.

Он едва заметно вздрогнул, щеки налились восковой бледностью. Я видела, как сжимаются пальцы мага на его запястье, и четко понимала, кто из них будет главным — сейчас и навсегда. С той ужасающей и прекрасной ясностью иференового отравления я знала, что происходит, и видела будущее — то будущее, которое предопределено нашим сознанием и поступками.

— Значит, вы не принимаете моих извинений?…

Я прервала затянувшуюся паузу:

— Если по возвращении в форт, в безопасном месте, у вас не пропадет желание, вернемся к этой теме. Пока же…У вас есть время обдумать свою позицию. Время не стоит на месте, а мы на нем засиделись, — я повысила голос и обернулась: — Никому не кажется, что пора двигаться?…

Через несколько минут поднялась упорядоченная суета, предшествующая снятию с места.

Мы шли на восток, через топи и заиленные реки — но для нас это был юг, радостный и теплый. Вода замерзала только по ночам, по утрам же под ногами чавкала густая каша изо льда и грязи.

Скоро, скоро, скоро… Эти слова эхом отдавались в головах, пропечатывались на лицах, вызывая выражение жадное и мечтательное.

Я размеренно шагала в арьергарде колонны и думала о том, что нам навряд ли будут рады — прошло слишком много времени, Торрили наверняка уже осваивает каторжные нары. Мы опоздали, это верно. Столько всего, и все зря.

Зря, зря, зря… В моей голове отдавались только эти слова, вызывая хроническую усталость.

Впрочем, идет война. Скоро очень многое для нас станет неважным, если я правильно поняла Жизнь. Даже состояние, которое находится у меня под курткой.

К середине недели все стало очень просто и легко: мы дошли до точки «X», опоздав на три дня. Тайл достал из рюкзака замотанный в десяток слоев упаковочного пластика аварийный маяк, аккуратно распаковал, стараясь даже не дышать в его сторону, включил, придирчиво пройдясь кончиками пальцев по корпусу, и, наконец, выпустил сигнал бедствия на общей частоте.

Маяк закрепили на носилках, как наиболее защищенном от промокания месте, и стали ждать. Он испускал заданный сигнал с интервалом в три минуты.

Тайл попробовал настроить рацию, но, видимо, до зоны покрытия было еще далеко.

Ночь прошла не просто тревожно — она ужасала своей неопределенностью. Я лежала без сна, глядя поочередно в потолок палатки и на спину Коэни, и чувствовала, как беспокойно ворочается и что–то бормочет Тайл. В конце концов он не выдержал и прошептал мне на ухо:

— Спишь?

— Нет, — я повозилась и повернулась к нему лицом.

— Я лежу и считаю, лежу и считаю, как заезженная пластика. От форта шестнадцать часов лета. Плюс часов шесть–двенадцать на сборы. Завтра к вечеру они должны быть здесь. Так ведь?…

— Тайл… — я колебалась. Замолчала, но потом все же сказала: — Форт может сейчас находиться в состоянии ликвидации. Не факт, что там есть кому следить за нашими сигналами.

— Я думал, ты шутила, — сухо отозвался ремен.

— Лучше бы шутила. Извини, что без подробностей, меня из–за них чуть не уволили.

— Можешь с подробностями, я тоже собираюсь увольняться.

— Почему?…

— Не могу больше. Через одного видеть рожи с выражением, как у этого беловолосого засранца, Мертвяка–отморозка иметь в начальниках, шепоток слушать за спиной. Чтобы я еще раз залез в эту Бездной проклятую провинцию!

— А меня навещать будешь? — я улыбнулась.

— Ты ведь тоже собиралась уходить?… — в уверенном голосе появились растерянные нотки.

— Нет. Поэтому я здесь — потому что не хотела уходить. Наверное…

— Вот как…

— Вы с Ремо — взрослые мужчины, и я никого не прошу остаться со мной. Я вас притащила на Деррин, и вам здесь действительно плохо. Уезжай. Ты прав — вас здесь не любят. Уезжай и… приезжай иногда обратно. Я буду скучать.

Он не ответил, а я, согревшись, скоро уснула.

Странно, но проспала я долго, чуть ли не до полудня — не заставлял подскакивать на рассвете извечный рефлекс ожидания действия. День был сер, скучен, и наполнен одним — ожиданием. Я ждала со всеми, держа меланхолию и неверие в чудо про себя.

Мужчины прислушивались к любому треску веток, задирали головы и до боли в измученных шеях вглядывались в небо. И — надеялись, надеялись с бешеной решимостью. Я же сидела на носилках и закутывала коматозного ремена в почему–то оказавшуюся лишней куртку. Уже несколько дней мне казалось, что его бьет озноб.

Закатное солнце грело хуже, чем солнце полуденное, может, поэтому в моем заледеневшем сознании не промелькнуло даже тени удивления, когда ремен открыл глаза.

Я смотрела на него, он же смотрел в небо пустым, невидящим взглядом. И таким же пустым, бесцветным голосом обронил:

— Claigh.

«Корабль».

Я медленно подняла глаза, посмотрела в небо над нашими головами и кивнула:

— Корабль.

И заплакала. Холодными, очень холодными слезами.

Глава шестнадцатая.

— Больно ты востра! Смотри, не порежься! — предупредила она.

Терри Пратчетт

Четыре шага вдоль, три — поперек. Палата похожа на конуру, такая же большая. Ремо снял с моего лица замусоленные бинты и что–то там колдует в соседней комнате.

Дверь открывается стремительно, без стука и прочих церемоний. Я оборачиваюсь на звук и подслеповато щурюсь. А вошедший застывает, будто влетев с размаху в стену. Криво улыбаюсь:

— Здравствуйте, комендант.

Я выдергиваю из–под куртки жесткий футляр и протягиваю мужчине, все так же стоящему на пороге:

— Экспедиция была удачной.

Он протягивает руку, глядя почему–то на грязные бинты, перетягивающие мои пальцы. Недоуменно кривит губы:

— Удачной?…

— Я привезла то, за чем меня посылали, разве нет?…

— Вы что, не видели себя в зеркале? — резко перебил он.

— Видела. И?…

— И вы считаете это удачей? — комендант рассматривал меня с брезгливым удивлением исследователя, которого в очередной раз неприятно поразила природа. — Вы сознательно притворяетесь святой или действительно блаженная?

— Да, я действительно считаю это удачей, — я посмотрела него. — Я жива. У меня на месте все конечности, а внутренности там, где им и положено — внутри. Я не лишилась глаз, и вполне удовлетворительно слышу одним ухом. Вы считаете, что мне не повезло?

— Куда вы вляпались? — вопросом на вопрос ответил он.

— Туда, где в дополнение к тому, чего уже нет, могла потерять все остальное. Разве вы не знали, что не бывает сокровищ без охраны?

Моей иронии он не понял.

— Тогда какого дьявола вы полезли на рожон?! Я не просил доставать эти «сокровища» любой ценой! Эта ваша идиотская идея…

— А. Теперь поняла, — прервала я его тираду. — Нет, я не собираюсь предъявлять вам счет за лечение, устные или письменные претензии, взывать к вашей совести или вымогать свою долю из того состояния, что стоят эти кубики, поскольку вы действительно меня ни о чем не просили. Я даже не собираюсь обременять ваше достойное учреждение своим сомнительным внешним видом — вы этого явно не хотите. Не волнуйтесь, я уеду в город. Там неплохие врачи — слух должны восстановить полностью. Впрочем, думаю, вам это неинтересно. Отчет о поездке будет у вас завтра вечером. Всего хорошего.

Я встала и пошла в соседнюю комнату. Добравшись до двери и не услышав щелчка замка, я обернулась.

— Вы можете ходить? — комендант все еще был здесь.

— Да, — я равнодушно пожала плечами. — Более того, я могу бегать. При необходимости — быстро.

— У вас, — он бросил короткий взгляд на мои руки, — только лицо в таком состоянии?

— У меня, — я сунула руки в карманы, — в таком состоянии все, но я еще вполне способна держать ружье и нажимать на курок. Только вас это не касается, поскольку я здесь больше не работаю.

— Для этого вам еще необходимо получить мою подпись и свои документы.

— Зачем?… Меня уволили еще месяц назад. Ваша подпись и документы у меня на руках.

— Приказ был отменен.

— Думаю, я вполне могу проигнорировать этот факт, — мягко заметила я. — Я сделала то, что считала правильным по отношению к этому месту, сделала все, что могла. На этом и расстанемся, ко всеобщему удовольствию. Вы же понимаете, что я, как ватар, не нуждаюсь в ритуальных плясках хорошего тона. Вы знаете, что не хотите меня видеть, и я знаю это же. Я сделаю вид, что не знаю об отмене приказа, вы сделаете вид, будто никогда его не отменяли.

Я нажала на кнопку двери и вышла. Нашла Ремо и попросила вернуть, наконец, эту чертову повязку мне на лицо.

Бросая вещи в так до конца и не распакованный месяц назад рюкзак, я задавала себе один вопрос: «Почему?». Не хотела уезжать, а поди ж ты… Придется уехать. Почему придется?…

Потому что не хочу я видеть такие глаза больше никогда. Так и никак иначе.

Но далеко не уеду, это точно. По крайней мере, пока. Потом, конечно, нужно будет съездить на Солярику — если как следует потрясти папеньку, можно извлечь достаточно кредитов, чтобы хватило на хорошую клинику и хорошую пластику хотя бы лица, ладно уже тело. Пугаться перестанут — и на том спасибо.

Впрочем, сейчас это вообще дело десятое, если не двадцатое. Отлежаться недельку в городской больнице — и хватит вам.

Я поставила набитый рюкзак на кровать, села на нее сама и начала составлять рапорты. Отписку в две строки — сержанту, художественное послание, обильно политое ядом — для Беса, сухую казенную канцелярщину — коменданту. И — полное тревоги и сомнений письмо ушло в аналитический отдел Корпуса. После долгих колебаний его копия отправилось в столичную Академию.

Ядовитые жуки с равной вероятностью могли оказаться как обычным роевым полуразумом, так подействовавшим на меня лишь из–за численного превосходства, так и чем–то гораздо более опасным. В любом случае, они нуждались в одном — уничтожении, и побыстрее. Как это сделать силами провинциального форта — вопрос даже для меня, и, кроме трех десятков устойчивых к ментальному воздействию силовиков Корпуса в качественной броне и с плазменными пушками, в голову не приходило ничего.

Беса видеть не слишком хотелось, Тиссу — еще меньше, но ремонт за время моего отсутствия оккупировал административный этаж, захватив половину локальных сетей. В конце концов я вызвала Лаппо и, с видом умирающей разлегшись на кровати прямо в сапогах, бросила считыватель с отчетом ему.

Он фыркнул, весело блеснув глазами, и протянул, явно кого–то передразнивая:

— Ради вас, фарра, все что угодно. У счетовода в приемной сидит така–а–ая дама…

— Осторожно. Если она всерьез обратит на тебя свое венценосное внимание, мы тебя больше не увидим. В ближайшую неделю точно.

— Учту. В крайнем случае буду молить о снисхождении к ослабленному тяжелыми испытаниями организму, — он улыбнулся, широко, беззаботно. Сверкнули смехом черные глаза, заиграли ямочки на щеках.

— Ну… Как ты?…

— Все хорошо, — он успокаивающе качнул головой. — Спасибо, фарра.

— Скажи… — теперь, когда основным вопросом перестал быть: «Выживем ли мы?», я смогла вспомнить и о других. И осторожно спросила: — Ты помнишь… У тебя есть провалы в памяти?

— Есть. И много, — он помрачнел на глазах. От беззаботной мордашки не осталось следа — внезапно стало заметно, что ему уже за семьдесят. — Я, знаете ли, был очень удивлен, узнав здесь, какой идет год.

Он поднял на меня внимательный взгляд.

— Что–то мне подсказывает, — смешок, — что вы знаете — или догадываетесь, что за амнистия у меня была. Увы, сами понимаете, не могу ничего сказать прямым текстом. Но так иногда хочется сделать пакость в ответ на испоганенную жизнь, чтобы взялся за них хоть кто–то… Вы, фарра, несмотря на свой Корпус и на свое же поведение, все же…

— Ватар? — подсказала я.

— … порядочны, как ни странно. И, возможно, даже та, кто сможет сделать хоть что–то…

— Навряд ли, — я покачала головой.

— В мире каждый день происходит масса невероятных вещей, и я тому пример, — он печально улыбнулся. — Вы знаете, фарра, что я помню очень хорошо? Среди нас было очень много… Все мы были заключенными. Бывшими.

Он коротко поклонился и бесшумно направился к выходу.

Я проводила его глазами и вздохнула. Вот и кто бы мне сказал в середине лета, что до сих пор этот парень останется для меня одним большим черным знаком вопроса. Вопроса о том, не станет ли он тем, что уничтожит нас — самим фактом своего присутствия на территории форта.

Слишком серьезными структурами от него несло.

Я встала и начала собираться в амбулаторию. Тот факт, что мне нужно лежать в больнице, а не шляться по казарме, полностью игнорировать пока не получалось. Выглянув в окно, я рассчитывала всего лишь уточнить погоду, но получила гораздо больше: во дворе, подняв лицо к солнцу, со стеклянными глазами стоял комендант.

Узнал точную стоимость пресловутого ящичка, по лицу видно.

Я отвернулась от окна и осела обратно на кровать, решив переждать, поскольку Торрили мне видеть не хотелось тем более.

Впрочем, небесам на мои ожидания было плевать с высокой колокольни — через десять минут он зашел в казармы сам. Подошел к койке, остановился и навис надо мной мрачной встрепанной тенью.

— Сколько кредитов вам нужно? — начал он без предисловий.

— Мне кредитов не нужно, — я скосила глаза в его сторону. — Если не ошибаюсь, я это уже говорила.

— Чтобы восстановить лицо и все прочее, я имею в виду, — хмуро уточнил он.

— На «лицо и все прочее» вполне хватит состояния моего отца, — я перевела взгляд на потолок. — Не беспокойтесь.

— Лжете, — отрезал комендант. — Во–первых, ваша семья не настолько богата. А во–вторых… — он выразительно хмыкнул.

— Ну хорошо, — я притворно вздохнула. — Восстановить кожу в прежнем объеме мне смогут в лучшем случае если через несколько лет, и выглядеть она будет как лоскутное одеяло. Именно эти душераздирающие факты вы хотели услышать?… Вот только зачем?

— Я не хочу, чтобы вы являлись мне в кошмарах.

— Боюсь, вы просто не хотите, чтобы совесть разговаривала с вами моим голосом. Полноте, неужели она замечает мерзких служителей прогнившего культа?

— Разве вы не обижены?… — он странно посмотрел на меня. — Не обижены на Звезду? Ведь она не защитила вас.

— Если кому–то покровительствует Смерть, это не означает, что он никогда не умрет, а если Жизнь — что он будет жить вечно, что, как вы могли заметить, одно и то же. Обижаться на Звезду — то же самое, что обижаться на солнце, потому что оно слишком жарко светит, или на дождь, потому что он льет на голову. Или на Смерть — потому что она забирает… — я осеклась на середине фразы, пораженная одной очень, очень простой мыслью, и с почти суеверным ужасом посмотрела на того, кого весь форт бездумно прозвал Мертвяком.

Очевидно, природа моего озарения была видна невооруженным глазом, потому что его лицо пошло пятнами, а потом комендант вздернул меня с кровати за локоть, больно вывернув руку, и выволок из казармы.

Отпустил меня он, только захлопнув за нами дверь своего кабинета.

— Если вы проговоритесь хоть одной живой душе, — прошипел он на одном дыхании, — моя совесть будет говорить совершенно по другому поводу.

Его голос напряженно вибрировал, еще немного — и он сорвется. Безумные глаза, побелевшие губы… Звезда моя, как же он боится…

— Не надо, — тихо проговорила я, осторожно коснувшись его рукава. — Я никому не скажу…

Он не ответил, часто дыша сквозь стиснутые зубы, закрыв глаза.

Что нужно было потерять, чтобы… Нет, кого потерять.

Как же все просто в этом мире… коллега. Мы примитивны, как геометрические фигуры на рисунке ребенка. И желаний, мотивов и стремлений у нас не больше, чем у этих фигур — граней.

Любовь, ненависть и обида — нет чувств сильнее, особенно для тех, кто служит Смерти. В прочем они ущербны, болванчики с замороженным взглядом и — вот оксюморон — рассудочной душой…

— Кому понравится видеть собственное отражение, вышедшее из зеркала, — услышала я собственный голос. — То самое, из–за которого хотелось разбить зеркало вдребезги… Прошу, не стоит добивать меня. Скажите, что вы не вампир. Я же никогда не смогу оскорблять саму себя в мужском обличье.

— Идиотка! — крикнул он и отвернулся. Жалобно хрустнула в судорожно сжатых пальцах карта–ключ от двери.

— Сноб. Как минимум, — я присела на край стола и скрестила руки на груди. — И попробуйте только сказать, что все это — не малодушие, в просторечии прозываемом трусостью, раз уж дали мне возможность оскорблять вас со спокойной совестью.

Он не ответил, пустыми глазами глядя в окно. На пол упала карта–ключ, сломанная пополам.

Вот так… Я ведь тоже болванчик с холодной рассудочной душой, поэтому спасать того, кто этого страстно не хочет… В Бездну это все. Гордому противятся сами боги, куда уж мне.

— Прощайте, — я пересекла комнату в два шага, потянулась к двери и замерла от одного слова:

— Почему?…

Я обернулась и приподняла брови.

— Мне показалось, или здесь не нуждаются в моих услугах?… Что еще мне здесь делать? — слова срывались с губ, резкие до грубости, и именно это заставило остановиться. Я склонила голову в полупоклоне: — Прошу прощения. Мои слова и действия недопустимы для ватара, — я подняла глаза. — Поэтому мое нахождение на этой должности и не имеет смысла.

— Идите сюда, — комендант требовательно протянул ко мне руку, опустив голову, прикрыв тусклые глаза. Волосы длинными встрепанными прядями закрыли лицо.

Видимо, я шла медленно. Видимо, он боялся передумать. Потому что сам шагнул мне навстречу, стремительно, как делает бросок змея. На лоб неожиданной тяжестью опустилась чужая рука.

— Да, я трус, — с нажимом процедил мужчина. — Я действительно боюсь, что вы будите сниться мне всю оставшуюся жизнь.

Мир покачнулся, и пол стремительно ринулся навстречу.

Первая мысль была о том, что комендант уже дошел и до попытки умышленного убийства. Вторая — о том, что лучше бы он довел ее до конца.

Тело казалось стеклянной игрушкой в сетке трещин. Движение — и оно рассыплется в колкую труху.

Невыносимо зудела кожа, у затылка пульсировала практически незаметной на фоне остального болью шишка. Я открыла глаза и осторожно повернула голову, автоматически пытаясь почесать руки сквозь бинты.

Я сидела в кресле в приемной. Секретарши не было, поэтому вставать я не спешила, боясь, что со мной действительно что–то по–крупному не в порядке — слишком странно вел себя организм.

Пытаясь почесать попеременно шею, лоб и подбородок, я окончательно сбила бинты. Наматывать их обратно было делом муторным и нудным, которое я охотно передоверяла Ремо, но и хождение в «естественном» виде по коридорам нельзя считать гуманным по отношению к окружающим.

Я вытащила из нагрудного кармана зеркальце и увидела свое отражение.

Зеркальный кружок выскользнул из пальцев и с жалобным звоном упал на пол, расколовшись пополам.

Я осторожно наклонилась и посмотрела в разлетевшиеся половинки. Нет, не галлюцинация. Это действительно мое лицо, то, что было у меня раньше… С тонкими, почти неразличимыми ниточками шрамов. Единственное доказательство, что это действительно было…

Я принялась остервенело сдирать бинты с шеи, с рук… Даже закатала штанину — просто чтобы убедиться, на сколько хватило моего счастья.

Дальше все очень просто. И очень сложно. Поэтому я поднялась и пошла в амбулаторию.

Как выяснилось, я тоже трусиха.

На лице Ремо был написан шок. На немой вопрос я лишь развела руками: я действительно не знала, как это объяснить. Правда, скорее с моральной, чем с физической точки зрения.

Впрочем, все это уже не имеет значения. Я с улыбкой выслушала поздравления и заглянула к тем, кому повезло явно меньше.

У кровати Зимы, сжав тонкие руки на коленях, сидел Отшельник и что–то тихо говорил. Связист покорно слушал, ни разу не вставив ядовитый комментарий, хотя по лицу можно было подумать, что его призывают не иначе как пойти нянечкой в детский сад. В дверях в шоке застыла Тисса, с изумленно вскинутыми бровями созерцая эту противоестественную картину.

Я хмыкнула и тихо дала задний ход, пока мое присутствие не стало очевидным. В соседней палате, впрочем, тоже было людно, но я осталась.

Лаппо, похоже, вместо адаптации нашего колониста последний час травил ему какие–то сомнительные байки — при виде меня чувство вины явно проступило на улыбчивой мордашке.

— Расслабьтесь, рядовой, мы не на фронте, — я с притворным вздохом уселась на соседний стул. — Да и я тебе больше не начальник. Отнес рапорт?

— Да. А… — тут он, наконец, понял, что именно во мне было не так. На меня пролился очередной дождик из поздравительных словес. Недоуменно разводить руки и благословлять небеса пришлось вторично.

— Как вы? — спросила я у того, к кому, собственно, пришла.

— Ничего, — тихо ответил ремен. Говорил он на сильно устаревшем всеобщем, который, видимо, и сам знал не слишком хорошо, поэтому понимала я его с ощутимым трудом. — Всего лишь анабиоз. Мне сказали, что на корабле больше… не выжил никто? — мужчина внимательно посмотрел на меня.

— К сожалению, по всей видимости это так. Проверить, не находится ли там кто–нибудь в таком же состоянии, что и вы, мы не могли, а больше… Если бы после нападения остались выжившие, думаю, корабли Солярики в свое время здесь бы встретила ременская колония.

— Эта планета… Деррин… Разве она не была уже колонизирована? Уже… — он запнулся. — При нас?

— По официальным реестрам колонизации — нет, — удивленно ответила я. — Да и по временным рамкам тоже. Почему вы так решили?

— Мне показалось… Не обращайте внимания, — он опустил голову и о чем–то задумался. Я пожала плечами и вдруг вспомнила о том, что стоило сделать в первую очередь.

— Извините, что забыла сделать это раньше, но… Как вас зовут?

— Шеско. Шеско Тауче. — ремен нахмурил белесые брови и спустя несколько секунд сказал: — Ведь это военный форт? Вы… собираетесь вернуться?…

Я не спросила, куда.

— Если бы решала я, то вернулась бы, с ротой солдат. Но такие вопросы вне моей компетенции.

— Не возвращайтесь, — он подался вперед, привстав с постели. — Он убьет вас. Даже с ротой солдат.

Я не спросила, кто.

— Шеско… Прошла почти тысяча лет. И солдаты, и оружие теперь другие.

— Вы не знаете, о чем говорите, — он покачал головой.

— Я–то как раз знаю, — вздохнула я. — Но если я что–то упустила при личном общении с упомянутой вами личностью, восполните этот пробел.

— Вы… видели его?… — голос ремена замер. Он смотрел на меня расширившимися глазами, в которых вдруг мелькнуло… сочувствие? — Он ведь обращался? И…

— И. В том–то и дело, — я забарабанила пальцами по колену. — Он немного неверно выбрал образ. Я так понимаю, это был вожак стаи?

— Нет. Не знаю… — Шеско медленно покачал головой. — Но больше мужчин…самцов на охоту не выходило. Мы думали, что он защищает их матку, королеву, но сейчас, когда вы сказали… Мне еще тогда показалось, что он управляет остальными самками, но…

— Но вы ремен. И на тот момент у вас был матриархат и соответственное мышление. Я знаю.

Он изумленно вскинул брови. Ясно, еще не сказали. Я улыбнулась, посоветовала получить всеобъемлющую культурологическую и историческую справку у собственного врача, и, степенно раскланявшись, удалилась.

На этот раз я дошла до казармы. И даже легла спать, как и советовал Ремо, вот только сделать это стоило до похода в амбулаторию, а не после.

Вожак, значит… Вот как…

Всего десятка минут мне не хватило, маленького запаса прочности, чтобы оставить этот рой без головы. Рой без матки распадается и погибает, и есть шанс, что он выполнял ее роль.

Перед глазами проносятся застывшие кадры, и я со скрытым мазохизмом смотрю на знакомое лицо, внезапно оказавшееся так недостижимо близко. Недостижимо для оригинала… Поднялась бы у меня рука? Да, но достаточно ли быстро?…

Я проваливаюсь в сон быстрее, чем ожидала, может быть, поэтому и вижу то, чего видеть не хотела.

Молодой военный в щеголевато наглаженном лазурном мундире многообещающе улыбается, отвешивая изящный поклон дочери посла. Глазами он говорит лучше, чем словами, редкими для сола темными, почти черными глазами.

По мне взгляд этих глаз скользит равнодушно.

— Моя жена. Орие.

Я молча киваю роскошной, ухоженной красавице. Опять. Опять… Боги мои, ну сколько же можно!

Попытка увести мужа в другой конец банкетного зала неожиданно легко удается. Он оборачивается всего раз, но этого хватает, чтобы все стало ясно.

Наверное, меня уже не грызет ревность. Наверное, я устала. И то, каким взглядом он провожает работницу ресторана, уже, пожалуй, не имеет особого значения.

Я смотрела на него так же, как и добрая половина женщин в этом зале — со смесью восхищения и черной зависти к той, что сможет назвать его своим. Он был высок и строен, но не был ослепительно красив, вовсе нет. У него были редкостные глаза и самые обычные, черные, волосы, остриженные слишком коротко, чтобы это казалось красивым нашему народу.

Он весь состоял из контрастов, но женщины готовы были упасть, нет, не в его объятья — к его ногам. Как готова была я.

— Советник… — я кланяюсь согласно своему статусу внезапно появившемуся из толпы мужчине.

— А, Орие!… — он добродушно улыбается и сцепляет пальцы на намечающемся животе. — Сколько времени прошло, подумать страшно… А наш сорванец вырос в весьма симпатичную барышню. Старик Морровер еще не гоняет с ружьем твоих кавалеров?

— В этом уже нет необходимости, фарр, — я улыбаюсь в ответ. Улыбка выходит печальной. — Познакомьтесь, это Рой, мой муж.

Советник раскланивается с ним с искренним удовольствием.

— Военный, да? — хитро щурится он.

— Так точно. Капитан силовых войск, фарр советник.

— Ну что ж, капитан, всегда буду рад помочь семейству папочки вот этой красотки. Как–никак–родственники, — советник рассмеялся и добродушно подмигнул. — Тем более, что путь военного тернист и труден.

Рой рассыпается в благодарностях, зарабатывая отеческую улыбку и покровительственное похлопывание по плечу. Советник отходит, и на лице моего мужа блуждает хищная улыбка предвкушения.

Прием тянется, как тоскливый, бесцветный сон. Звезда, как же надоело…

— Рой, давай поедем домой. Я устала. Такая тоска…

— Кто ходит в такие места развлекаться? Не маленькая, должна бы знать, — он раздраженно цедит сквозь зубы, вынужденный обратить на меня внимание. Его взгляд скользит поверх голов, выискивая нужные лица. — Мне нужно еще кое с кем поговорить. Если хочешь — можешь ехать одна. Бери гравилет.

— А ты?…

Он отмахивается: «Возьму такси», и почти сразу же исчезает в толпе. Я смотрю ему вслед, чувствуя, как дрожат губы.

В Бездну.

Я еду домой, прижавшись лбом к окну и думаю, что делать со своей жизнью дальше.

Я выходила замуж потому, что того требовала политика высокопоставленных семей. А еще я любила без памяти. Он женился, потому что я была дочерью своего отца.

О том, что он изменяет мне, я узнала через неделю после свадьбы. О том, что не любит — через год. Когда решилась спросить.

Я открыла глаза злая и не выспавшаяся, надо полагать, потому, что надо мной стояли две мужские фигуры, одна из которых дергала меня почему–то за ногу. Оной же ногой она и отгребла, ибо сегодня я была мрачна и не склонна к сантиментам.

Фигура впечаталась в пол пятой точкой, выругавшись голосом Ди. Вторая фигура подняла первую за шкирку и обматерила уже меня голосом сержанта. Я обозлилась.

— Ди, какого хрена ты в казарму приперся?!

— Цыц, Морровер, — цыкнул сержант. — Поднимай свой зад, и к счетоводу в кабинет — шагом марш!

— О моя Звезда! — пробормотала я, нашаривая сапоги и куртку. — С вами, что ли?

— С нами, с нами. Устроят тебе прилюдную порку, всесторонне освещенную прессой, — Ди потирал одной рукой грудь, другой — зад, и выглядел крайне недовольным. — Ты все–таки больная, Морровер. Кстати, говорят, ты в кислоту на Корке влезла. Правда, что ли?

— А ты, как всегда, сама деликатность!

— Киска, я журналист. Так да или нет?

— Да. Но последствия устранили, как что не пытайся заглянуть мне под рубашку, извращенец. Ничего интересного ты там не увидишь.

— В таком месте можно увидеть массу интересного даже при отсутствии «последствий», — он хмыкнул и демонстративно облизнулся. Я сложила не менее демонстративную комбинацию пальцев.

— Морровер, не будь ты условно ранена, — скучающе заметил сержант, заметно побалансировав на слове «условно», — сидела бы уже на гауптвахте. На хлебе и воде.

— Вместо пиявок? Вы слишком добры, сержант, — пробормотала я. Он сделал вид, что не услышал, ухмыляясь в воротник, и вытолкал нас из казармы. Остаток дороги Ди, включив диктофон, докапывался, с какой радости меня потянуло на пиявок.

В кабинете счетовода не было никого, кроме него самого, и я даже не знала, радоваться этому или нет. Впрочем, в том, что комендант в курсе моей ночной побудки, сомневаться не приходилось — Бес выглядел если не так же потрепанно, то, по крайней мере, так же недовольно, как и я.

Мягко говоря.

— Фарра Морровер, я потрясен вашей глупостью, — с места в карьер начал он, расцвечивая простую фразу пафосными тонами.

— И в чем же состояла моя так называемая глупость: в том, что я привезла то, что от меня требовалось, или в том, что вернулась вообще? — агрессивно процедила я, глядя на счетовода в упор. Да, меня тоже подняли среди ночи, и я заслуживаю нормального отношения, провались ты в Бездну, аристократ недоделанный!

— Не дурите, — он недовольно посмотрел на меня и неожиданно угрюмо заметил: — Класть жизнь на алтарь правого дела, тем более, чужого, вас никто не просил.

— О боги! — я воздела руки к потолку, не в силах больше выносить этот цирк. — Знаете, фарр Бэйсеррон, этот вопрос мы уже обсуждали. Честно. Лично с комендантом, если вам это интересно. Поэтому, ради всех демонов Бездны, избавьте меня от продолжения банкета.

— Я заметил, — сухо ответил он на мою тираду. — Беседа с комендантом, несомненно, пошла вам на пользу.

— Мне — да.

Многозначительная фраза повисла в воздухе. Сержант и Ди недоуменно переглядывались: мое поведение не лезло ни в какие рамки, как и реакция на него, а точнее, ее отсутствие, со стороны нашего великого и ужасного интригана. На выходе отсюда мне припишут еще одного любовника и однозначное пристрастие к невысоким мужчинам.

— Что, собственно, из того художественного бреда, что вы мне прислали, является правдой? — прервал счетовод затянувшуюся паузу.

— Я полагала, что все. Вы думаете иначе?

— Я, — с нажимом начал он, — надеялся, что вы приврали. Потому что иначе я, как государственный служащий и в каком–то смысле военный, обязан на это все среагировать, хотя бы из чувства гражданского долга… И сядьте вы, наконец!

— Рада слышать, — я села на жесткий, как подошва десантного ботинка, стул для посетителей, и криво улыбнулась: — Поверьте, мне, как пообщавшейся с «этим всем» лично, кажется именно так. Это потенциально разумная раса… Либо полуразумная с чрезвычайно высокоразвитыми инстинктами, что мало что меняет.

— Были бы они разумными, боюсь, я бы не имел удовольствия видеть вас в своем кабинете больше когда–либо.

— Может быть, — легко согласилась я. — Но вы забываете, что это рой. И коллективный разум еще никто не отменял. Но, думаю, что это просто дифференцировка по физическим и умственным характеристикам. В составе этого сообщества — как минимум две формы существ, может — больше.

— А вот я думаю, — задумчиво протянул Бэйсеррон, — откуда солдат вообще знает такие слова?

— Я училась в столичной Академии. Начальный курс биологии, медицины и генной инженерии прошла, — огрызнулась я.

— Что с вами сегодня такое? — неожиданно спросил он с искренним интересом естествоиспытателя. — Из вас просто–таки… фонтанируют эмоции.

Я молча пожала плечами. Редкое явление для вампира, понимаю. Но это абсолютно не его дело.

— Так что же вы собираете…

Завыл на одной тревожной ноте переговорник за ухом. Нужно сменить наконец звонок…

Я нажала на кнопку сброса.

— Извините.

— Я собираюсь, — сухо начал счетовод, — если вы это хотели спросить, дать делу ход. Именно поэтому помимо вас в моем кабинете находятся эти два фарра, — он посмотрел на сержанта и Ди. Перевел взгляд на меня и сжал губы в нитку. — Фарр Диметро, я бы попросил вас ознакомиться с этими документами, а так же выслушать соображения по этому поводу фарры Морровер. И донести эту информацию до своего начальства. Если руководство Лидры сочтет возможным предоставить нам военную помощь, мы будем крайне благодарны.

Ди сузил глаза и кивнул, протягивая руку за считывателем, изучением которого и занялся, не сходя с места. Пепельные брови, подскочив к волосам после первых же абзацев, там, похоже, и остались.

— Вас, фарр сержант, как командира элитного отряда, я бы попросил произвести инструктаж своих солдат также в соответствии с этим документом, — Бэйсеррон протянул считыватель и сержанту. — И начать подготовку отряда к возможному участию в уничтожении этой… Гм… формы жизни. Вашему командованию об этом сообщат.

— Так точно, — сержант с непроницаемым лицом вскинул руку в салюте. Но кажется мне, что кое–кому он это еще припомнит со своим фирменным садизмом.

— Я же, в свою очередь, — невыразительным тоном продолжил счетовод, глядя почему–то на меня, — собираюсь послать запрос в столичную Академию, о которой вы, фарра, с такой страстью уже упоминали. Очень жаль, что нет генетического материала для анализа, но надеюсь, что факультет ксенологии в курсе, с чем вы имели дело.

— Запрос в Академию я уже отправила.

— В таком случае, я потороплю их с вердиктом, — спокойно отозвался он. — И подам прошение на помощь регулярных войск Мерры. А вас, фарра Морровер, я бы попросил об одном: обдумать возможность вмешательства в эту проблему Корпуса, если никакой другой помощи нам не предоставит ни наша колония, ни Лидра.

— Вы не боитесь Корпуса?

— Идет война, — он принялся вертеть в пальцах световое перо, поджав губы. — Для уничтожения настолько расплывчатой угрозы Центр не пошлет ни одного солдата. Если нам не помогут ближайшие соседи — все это так и останется лежать на Корке. И, думаю, вы вполне осознаете, какой бомбой замедленного действия оно может оказаться. Корпуса я опасаюсь, пожалуй, меньше.

— Зря. Но вы сами сказали — идет война. Война, которую ведет Корпус. Я гарантирую вам отказ, — безжалостно отрезала я.

— И все же… Попробуйте.

— Как хотите.

— В таком случае все свободны. Обо всем, что касается этого дела, докладывать лично мне.

Мужчины прощально поклонились и потянулись к выходу, я же чуть задержалась на пороге, обернувшись:

— Почему это говорите нам вы? Почему не комендант?

— Он не в состоянии. Думаю, вы знаете, почему, — безжалостно припечатал счетовод. — Но если вы хотели узнать, чья это была идея, то — его. Впрочем, я поддерживаю ее.

— Как всегда, — пробормотала я и вышла, коротко поклонившись.

«Знаете, почему»… Знаю. Или догадываюсь. Но я никого ничего делать не принуждала.

Плохо только, что эта фраза почему–то кажется мне знакомой… Как и совесть, говорящая отнюдь не абстрактным голосом.

Мы снова в одной лодке, и это вовсе не кажется мне хорошим знаком, Торрили.

Я медленно пошла по коридору, набирая номер Ремо — звонил мне он. Врач ответил сразу же, будто дежурил с рукой у уха.

— Орие? Подойди в амбулаторию.

— Что случилось? Что–нибудь срочное?

— Вскрытие — вещь не слишком срочная, — нарочито легкомысленный тон разбили нервные нотки. Я встревожилась.

— Ремо, кто умер?…

— Шеско.

Глава семнадцатая.

Эх, господа, надо принимать во внимание все случайности! Жизнь — это четки, составленные из мелких невзгод, и философ, смеясь, перебирает их.

Александр Дюма

За окном сияла безмятежная Дионара, последняя неделя лета. Неделя без засухи, ливней и ненастоящих снегов, первая за сезон. Мир оправился от катастроф, вздохнул и расправил крылья — звенящие от прощальных птичьих песен, изумрудно–лазурные, в прорехах пронзительных небес и отмытой дочиста листвы, с каймой из золота клонящихся к земле хлебов и закатного солнца.

Мир встречал осень тихой безмятежностью, я — недоумением, тихим тем менее, чем больше проходило дней.

На прозекторском столе лежало тело мужчины, после вскрытия ставшее уже даже не телом — сложносочиненным конструктором от органики.

Я стояла у окна и пыталась ответить всего на один вопрос: «Что ты думаешь?…»

Мой мозг отказывался думать. То, что называют иронией судьбы, выходило за пределы всего, во что я верила.

В Кайдолин, день середины лета, мы получили живого, похожего на мертвеца. Дионара принесла нам мертвеца, похожего на живого.

Невозможно пролежать в естественном анабиозе тысячу лет без органических изменений в структуре мозга. Фатальных изменений — теперь мы знаем это.

Шеско Тауче мог пролежать в коме еще тысячу лет, но он не мог очнуться.

ТАК ЧТО ЭТО, БЕЗДНА МЕНЯ ПОБЕРИ, БЫЛО?!

— Ты уверен?…

Ремо потер переносицу и глухо проговорил:

— Да. Овощ, который дышит, у которого бьется сердце, но всего лишь овощ. И ничем другим он быть уже не смог бы физически, — он помолчал и вслед за мной посмотрел в окно. — Как судмедэксперт, я, может быть, плохо лечу живых, зато хорошо разбираюсь в мертвых.

— Я не в твой диагноз не верю, а в свой. Массовая галлюцинация — единственное, что приходит на ум.

— У четверти форта?… Боюсь, придется все–таки признать, что это было на самом деле.

Было. Не есть. Он умер от остановки сердца, к которой не было никаких оснований.

Вскрытие не выявило никаких сердечных патологий, которые могли бы к этому привести. Вскрытие не выявило вообще никаких патологий, кроме нежизнеспособного мозга.

— Орие, я не знаю, что с этим делать. Я подготовлю отчет коменданту, но что дальше…

— Пусть решает. Но, думаю, ни город, ни тем более Центр, не станут заниматься такой ерундой. Нет никаких доказательств, что он приходил в сознание. Триста лет, Ремо. Триста, а не тысяча, — я забарабанила пальцами по считывателю с ответом ременского медицинского университета на мой запрос. — Максимальный срок, после которого выходят из естественного анабиоза без последствий, и это слишком мало, чтобы нам вообще поверили. Так что Мертвяк просто опять засунет нас в карантин. В профилактических целях.

Ремо молчал, глядя на труп. Через минуту он заговорил, напряженно и тихо:

— Орие, поговори с комендантом. Пожалуйста. Если можно, сейчас. У меня есть одна глупая мысль, очень глупая и мерзкая. Но если я прав, тебе лучше об этом не знать. По крайней мере, пока я не буду абсолютно уверен.

— Как хочешь… — я растерянно пожала плечами. — Но… Почему?

— Можешь наделать глупостей, только и всего. К некоторым… вещам ты склонна относиться не слишком объективно.

— Хорошо, раз так… Пойду отравлять жизнь коменданту. Удачи.

Я сделала именно то, что сказала, с той лишь поправкой, что пошла к Бесу. А с комендантом я предпочла бы не встречаться ближайшую тысячу лет. А точнее, не знала, как смотреть ему в глаза.

Те, кто может разговаривать со Смертью, не умеют лечить. Они умеют другое — умеют и не делают этого никогда. Потому что холодны, заморожены Смертью и ее знаниями вернее самого лютого мороза. И только совесть у нас, бесчувственных кукол, нормальная, и на фоне молчания других чувств ее голос иногда звучит невыносимо.

И я не хочу, чтобы заговорила моя.

Счетовода не было на месте. Не было его там и через час, и через два. На мой раздраженный вопрос, в какую Бездну он провалился, Тисса лишь лениво повела плечами и посоветовала спросить в соседней приемной.

Спрашивать я не стала, а просто позвонила, поправ тем самым все нормы этикета и субординации.

— А, фарра Морровер, — равнодушно отозвался счетовод. — Я уже хотел за вами посылать. Четыре дня прошло, а вы все никак не можете предоставить внятный отчет по этому вашему трупу.

— Фарр Бэйсеррон, вам не кажется, что отчеты подобного рода должен присылать врач? — сухо поинтересовалась я. — Причем здесь я?

— Вы в этом форте, фарра, судя по всему, при всем. В любом случае, такие разговоры не ведутся по переговорнику, — оборвал он мои возражения. — Подходите в жилой корпус. Блок 4–А.

Он отключился. Я возвела очи горе, досчитала до десяти и начала спускаться на первый этаж.

Слишком часто и не по делу я стала выходить из себя. Размораживаюсь, что ли?…

Блок 4–А отчего–то показался смутно знакомым. Открывший дверь Бес с порога бросил:

— Ну?

Я шагнула внутрь, и всю дорогу до, судя по всему, кабинета не закрывала рта, постаравшись переложить как можно больше проблем на того, кто и должен этим заниматься.

Мне вовсе не улыбалось и дальше выступать в роли универсальной затычки для дыр в чужих планах.

— Что ж, если все так, как вы говорите, нам остается одно, — скучным тоном констатировал счетовод.

— А именно?…

— Молчать, естественно, что же еще? Как вы справедливо заметили, вам навряд ли поверят, поскольку доказательств нет. Кстати, вы не думали, что все это может быть связано с местом, где вы его нашли? Какие–нибудь занимательные бактерии, вирусы? Посторонние воздействия?

— Фарр издевается?… Посторонних паразитических организмов и посторонней же вживленной аппаратуры не выявлено, если вы об этом. И какие воздействия предполагаются через пол–планеты? — холодно отрезала я. — И, сделайте любезность, не упоминайте при мне о бактериях и вирусах. Из–за этих милых зверюшек я провела в карантине месяц, и вовсе не жажду продолжения.

— А вот мне все больше хочется его вам устроить, — раздалось из–за приоткрытой двери. — Птар, выйди, пожалуйста.

Дверь открылась. В проходе возник комендант, и я наконец вспомнила, с чем у меня ассоциировался этот блок. Он в нем жил, только и всего.

— Здравствуйте, комендант.

— Морровер, неужели вы все еще здесь? Не верю своим глазам, — ядовито сказал он. — Признаться, думал, что вы умнее — и находитесь на полпути к Солярике.

— Вы правы. Ко всем своим недостаткам я еще и глупа, — бесцветным голосом отозвалась я и посмотрела на него в упор. — Вы, к слову, тоже.

— Этан, ты точно хочешь, чтобы я ушел? — осторожно поинтересовался Бэйсеррон, с непонятной мне тревогой глядя на коменданта. — Мне это не кажется хорошей идеей.

— Иди. Трупов не будет, — неожиданно устало сказал он. — Но с вами двоими я не справлюсь.

Бес кивнул и вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь. Я проводила его взглядом и спросила:

— Могу я узнать, зачем меня вызвали?

— Почему вы спрашиваете об этом у меня?

— Потому что вызвали вы. Кто бы этот вызов не озвучил. Не так ли?… — я посмотрела коменданту в глаза. И не отвела их, когда он вышел из тени дверного проема и сел за стол, скрестив руки на груди. Ну и что ты ожидала увидеть?…

Те, кто может разговаривать со Смертью, не умеют лечить. Они умеют другое — умеют, и не делают этого никогда. Потому что кто в своем уме возьмет чужую болезнь или увечье на себя? С теми же шансами на излечение — становясь смертниками, потому как кто же просит богиню о пустяках…

— Ну, говорите, я же вижу, что вас просто распирает от желания сказать мне что–нибудь мудрое и вечное, — резко и зло сказал он наконец. — Даю вам ровно десять минут, можете болтать, что хотите. Читайте нотации, душеспасительные проповеди, или чем вы там обычно занимаетесь, сколько угодно. Но потом говорить буду я. А вы — молчать, хоть раз в жизни.

— Как вы верно заметили, я слишком глупа. Мне следовало сесть на ближайший рейс до Солярики на следующий же день после прибытия, — деревянным голосом отозвалась я и замолчала.

Прошла минута. Три. Пять…

За окном отцветало лето. Туда я и смотрела. За окно.

— Не слышу ваших аргументов, — оборвал тишину комендант. — Поторопитесь, ваше время истекает.

— Скажите, какие аргументы вы хотите услышать, я их озвучу, — я пожала плечами.

— Неужели не хотите спасти лишнюю душу от подвалов Бездны?

— Вы превосходно спасете себя сами. А то, что я способна сказать — или спросить, боюсь, только затолкает вас еще глубже, — я перевела взгляд на пустую стену. — Я понимаю все, даже почему вы с таким трудом переносите меня лично. Но неужели ради заталкивания в Бездну ближнего своего, пусть даже и меня, вы готовы на все?

— Неужели в вас заговорила совесть?… Успокойтесь, и успокойте заодно и ее. Вы ничего мне не должны, — отрезал он.

— Я говорила вам то же самое. Так что вы не следуете своим собственным советам.

— Ну хорошо, видимо, придется прояснить этот вопрос, пока вы не додумались до какой–нибудь благоглупости самостоятельно — ритуального самоубийства или попытки вернуть все на круги своя, — он закусил губу и забарабанил перетянутыми бинтами пальцами по столу. — У меня это сойдет в течение месяца–двух, максимум полугода. И оставит шрамы не намного более заметные, чем у вас сейчас. Так что можете считать, что мне это ничего не стоило, и закроем на этом данную тему.

— Вы вообще сол?…

— Насколько можете видеть, даже чистокровный, — он раздраженно предъявил мне поднявшийся над столешницей кончик хвоста. — И обстоятельства моего появления на свет я с вами обсуждать не собираюсь.

— Вы говорите, что это не стоило вам ничего… — я подняла на него глаза. — Тогда скажите, что впервые за всю историю Короны нашелся тот, кто смог сделать это сам. И тогда, воистину, я приравняю вас к богу, — я отвернулась. — Это делает Смерть, мы лишь просим ее об этом. Не думайте, что я этого не знаю, — я понимала, что хожу по тонкому льду, но останавливаться уже не было смысла. — С ней ведь как минимум необходимо было заговорить. Снова, верно?…

Барабанящие по столу пальцы застыли в воздухе.

— Ее ведь по–прежнему нужно уговаривать? И она до сих пор берет плату за услуги?

— Не вижу признаков того, что это ваше дело, — деревянный голос звучит будто из подземелья. Глухо и не по–настоящему.

— Выполнить ее желание, так ведь?… Не слышала, чтобы в этих желаниях она была милосердной.

— Ваши десять минут истекли, — руки опустились на столешницу. Невидящий взгляд уперся в стену. — Уходите.

— Если не ошибаюсь, вы вызывали меня, чтобы что–то сказать.

— Уходите! — если бы слова имели вес, меня бы раздавило одним этим словом.

— Но…

— Да уберетесь вы когда–нибудь, проглоти вас Бездна?! — считыватель просвистел в локте от моей головы, от удара о стену разлетевшись на куски.

— Как пожелаете, фарр, — я отвесила прощальный поклон, по–придворному низкий и церемонный, развернулась и вышла, чтобы, бродя по ломанным и путанным коридорам первого этажа, думать ни о чем и во всем сомневаться.

Смертью я наделена талантом видеть больные места, и бью в них безо всякой жалости — тогда, когда это принесет пользу.

Впервые я сомневаюсь, что поняла богиню правильно.

За свою жизнь я видела подобных себе только мельком. Чьей теперь меркой мерить его — той же, что и саму себя, или — всех прочих?…

Правильный ответ — никакой, поскольку это действительно не мое дело.

А еще я начала всерьез сомневаться, что между ним и его богиней стала женщина. Бывают куда более надежные вещи…

— Фарра! — Бес окликнул меня посреди коридора. — Не спешите так.

Я остановилась.

— Вы решили все же объяснить, что он от меня хотел? — угрюмо поинтересовалась я.

В ответ на простой вопрос он замялся.

— Фарра… Мне не хотелось бы выражаться словами «по вашу душу пришли», но фактически это так. Час назад приехал представитель СБ Центра. На этот раз — с беседой к вам лично.

— По поводу Колониста?… — я встревожено посмотрела на него. — В таком случае, скажите сразу, что мне нужно говорить, и…

— Нет, — перебил он. — И, учитывая ваш уже вполне адекватный внешний вид, этот вопрос вообще всплыть не должен. Но наш черный друг все еще нам аукается… Помните, что по официальной версии он лежит в коме в изолированном боксе. Он об этом предупрежден, — счетовод посмотрел на меня и внезапно улыбнулся. — Но волноваться вам не стоит. Думаю, Этан именно это хотел вам сказать. Пойдемте, — он развернулся и направился в библиотеку.

У сэбэшника был профессионально–невыразительное лицо и цепкий взгляд. Этот взгляд впился в меня, едва я показалась в дверях, и не отпускал до конца разговора.

Невнятно представившись, он начал задавать вопросы, так же, как стреляет «мать» — коротко, быстро и зло. Вопросы ходили по кругу, почти в точности повторяли допрос двухмесячной давности и не оставляли времени подумать, рассчитанные исключительно на запутывание собеседника.

Другое дело, что умение быстро реагировать и правдоподобно лгать — моя профессия. Думаю, этим фактом сэбэшник был неприятно удивлен.

Впрочем, меня не оставляло ощущение, что вопросы здесь выполняли одну роль — отвлечения внимания. Он, без всяких сомнений, знал больше, чем я. И был псионом.

Псионом, который весь разговор пытался что–то во мне разглядеть. Что–то, чего не находил, хотя был уверен, что это «что–то» там быть должно. Возможно, я слишком слаба, чтобы прочитать это в его сознании, но читать по лицу и голосу, и видеть то, что не увидят в них остальные — тоже моя профессия.

Это и значило — «волноваться вам не стоит»?…

Спустя полтора часа, так ничего от меня и не добившись, он откланялся. Я искренне надеялась, что у Беса хватит совести и здравомыслия проследить, чтобы ушлый сэбэшник не имел возможности изъять тело парня под каким–нибудь официальным предлогом. Или подчистить хвосты — уже неофициально, но навсегда.

В казарму я шла со смешанными чувствами, главным из которых было ощущение, что меня пытаются втянуть в какое–то дерьмо.

— Тетя! Тетя Орие! Да постойте вы, подождите меня!… — Атка несется по коридору растрепанным, стремительным и безоблачно–счастливым вихрем, перепрыгивая через груды строительного мусора. Хоть кому–то хорошо в этом бардаке.

— Что, моя хорошая?

— Римс приехал! Нет, вы представляете?! — она наконец догнала меня, вцепилась в рукав куртки от избытка чувств: — Что мне делать, а? Скажите, ну пожалуйста–а–а!!!

— О Звезда моя!… — я остановилась посреди коридора, совершенно сбитая с толку. — Атка, ради всех богов, прекрати меня трясти. И скажи толком, чего ты от меня хочешь?

— Ну… — она смущенно отпустила мой рукав и покраснела. — Он, наверное, забыл меня совсем… Это же город. Там девчонок много… Ну, вы понимаете, — от волнения она снова начала теребить рукав. — А вы… Вы ведь знаете, как сделать, чтобы мужчина…парень… ну, обратил внимание…

— Откуда такие выводы? — я недоуменно посмотрела на девочку. — С каких это пор я стала специалистом такого рода?

— Но как же!… — Атка изумленно посмотрела на меня из–под встрепанной челки и бесхитростно выдала: — У вас же столько… — она едва не сказала «мужчин», но в последний момент исправилась: — Поклонников. И дядя, и этот, как его… Латбер. А еще говорят, что комендант со счетоводом из–за вас поругались. Сильно.

Я впала в ступор. Только спросила слабым голосом:

— Где, говоришь, такое… говорят? Про последних двоих?…

— Да везде, — отмахнулась Атка. — Так что мне делать, чтобы наверняка, а?

— О боги мои, — я провела рукой по лбу. — Давай–ка мы займемся этим всем чуть позже. Приходи вечером в казарму, хорошо?… И, кстати, почему Римса так внезапно отправили назад? За примерное поведение?

— Ну вы скажете! Там у них эпидемия какая–то… Или еще что–то… Ну, его тетка и отправила обратно.

— Эпидемия?… — знакомое слово неприятно резануло слух. — Где он сейчас? У отца?

— Нет, наверное. Может, в мастерской? — Атка пожала плечами и убежала, вся в предвкушении вечернего разговора.

Вечером не было никакого разговора. И Римса я тоже не успела найти. Спустя полчаса из динамиков прогремело печально знакомое:

— Внимание! Общий сбор силовых войск!

Кажется, война все–таки постучала и в нашу дверь.

В отрядной было не протолкнуться — сослуживцы возбужденно сновали по крошечной клетушке, переговариваясь и размахивая руками. Отдавив несколько хвостов, я пробилась к сержанту и закричала, перекрикивая стоящий гам:

— Нас перебрасывают на фронт?!

Возвышаясь над всем этим хаосом, как последний оплот спокойствия, сержант, тем не менее, не делал ни малейших попыток навести порядок. Только посмотрел на меня:

— Похоже, наверху считают, что это не наше дело.

Слабо тренькнул переговорник. Сержант вскинул руку к уху и отошел.

Если у него такой звонок, не удивительно, что до него невозможно дозвониться.

— Заткнулись все! — громовым раскатом прокатилось по отрядной — сержант возник так же внезапно, как и исчез. Отрядная замерла на полувздохе, ожидая продолжения. — Нас перебрасывают в город, фарры. Полчаса на решение личных вопросов, — сержант бросил косой взгляд на таймер и рыкнул: — Опоздавших закопаю в городском сортире после месяца штрафных работ. Все, пошли вон.

Отрядная опустела меньше, чем за минуту. Я рванулась было вместе со всеми, заколебавшись только у самого порога.

— Полчаса на решение личных вопросов, Морровер, — с нажимом напомнил сержант. Махнул рукой: — Иди уже, потом поговорим. А то, того гляди, разорвешься.

Я торопливо кивнула и побежала — по подземной галерее, срезая углы и сбивая прохожих. Скатилась по лестнице, распахнула дверь в мастерскую:

— Тайл! Та–а–айл!

— Отпустили? — он стоял у верстака, перебирая сваленные грудой безделушки. У меня упало сердце.

— Уезжаешь все–таки?

— Да.

— Комендант тебя не отпустит. Смены нет.

— Отпустит. Уже отпустил, — Тайл посмотрел мне в глаза: — Он же у нас тоже не любит ящериц. Или… Избавляется от соперника?

— Спаси меня Звезда! Уже и ты слышал эту чушь! — я передернула плечами и начала мерить шагами площадку у верстака. Тайл следил за мной глазами:

— Мне это не показалось такой уж чушью.

— Да что за бред, Тайл! Ну на самом деле? — я бросила на него раздраженный взгляд.

— Бред? Говоришь, это — бред? А теперь сама подумай — сколько времени ты провела у него с тех пор, как приехала? Он не разговаривал с тобой месяцами, а после того, как началась вся эта свистопляска, ты не вылезаешь из его кабинета! Мало того, что он ходит к тебе в казарму, и об этом чешет языками весь отряд, так еще и ты ходишь к нему домой — а вот это с удовольствием пережевывает весь форт! — он говорил все громче и громче, последнюю фразу почти прокричав.

— Форт с удовольствием пережевывает четыре десятка идиотских сплетен, помимо этой! Какого дьявола, Тайл! — я начинала заводиться. — Можно подумать, ты не знаешь, зачем мы летали на Корку, и кто нас туда отправил! И после этого ты спрашиваешь, о чем я могу говорить с комендантом!

— Так скажи мне, что говорила с ним об этом чертовом Колонисте, и больше ни о чем! Скажи, что так и есть! — он смотрел мне в лицо, и в его глазах плескалась злость. Руки сжимали край верстака, трещал под пальцами пластик. — Скажи, что не из–за него у тебя так внезапно все зажило?! И так внезапно исчез он сам?! — Тайл отвернулся. Сжались конвульсивно руки, по столешнице зазмеилась трещина. Он заговорил снова, глухо и почти безнадежно: — Значит, он все–таки говорит с богами?… И просил… за тебя? И если это все — бред, тогда — почему?!

— Да ты что — ревнуешь?!…

— Я просто хочу открыть тебе глаза, потому что для этой скотины нет вообще ничего святого! Он тебя использует и выкинет на помойку!

— Неужели ты думаешь, что я не разберусь с этим сама, даже окажись этот бред правдой хоть наполовину?! Мне не двадцать лет, в конце–то концов!

— А вот мне сейчас кажется именно так!

— Когда кажется, знаешь что надо делать?!

— Ну и что?!

— Молиться! — рявкнула я и вышла из мастерской, хлопнув дверью. Не попрощавшись, так и не сказав того, ради чего пришла, зло впечатывая подошвы ботинок в пол, я бежала по коридору второго этажа — к тому единственному, к кому еще успевала забежать за эти полчаса.

Я пронеслась по приемной, и, едва постучав, ввалилась в кабинет счетовода.

— Фарра Морровер?… — он удивленно приподнял брови, но от комментариев воздержался. — Вы что, бежали от самых отрядных? Или все же с СБ все прошло не так гладко, как…

— Все в порядке, — я мотнула головой, отметая эту тему. Потерла виски, вспоминая, что же, разбери всех Бездна, собиралась сказать…

— Фарра, вы меня пугаете. Я, конечно, не отношусь к числу ваших ближайших друзей, но, по–моему, смотреть на меня, как на очередную жертву вашего пистолета — уже слишком.

— Что?… А, извините. Вы здесь ни при чем.

— Даже не буду спрашивать, с кем вы умудрились поругаться — надеюсь только, что не с моим братом, иначе нас всех ждет более чем веселая жизнь, — Бэйсеррон выразительно пошевелил ушами.

Я качнула головой:

— Нет, не с вашим. Но веселая жизнь нас ждет и без этого.

— Я в курсе, — он скрестил руки на груди и почти обиженно проговорил: — Вы сманили из форта главного мастера. У вас вообще есть совесть?

— Я сманила? О боги! — я закатила глаза. — Он ушел сам. И ваш брат, к слову, его отпустил без малейшего сопротивления. И если ему хочется во время войны разбазаривать специалистов — это исключительно его проблемы.

— Боюсь, это по большей части мои проблемы, — он покачал головой. — И вы об этом знаете.

— Вы ведь не бросите его?… — я внимательно смотрела на этого мужчину, с рано поседевшими волосами и глазами слишком серьезными для молодого лица. — Он сейчас совсем расклеился. Помощи от меня он не примет… Поэтому не оставляйте его.

— Конечно, нет, — он улыбнулся, неожиданно мягко и печально. — Может, мы и не родные братья по крови, но разве это имеет значение?… Он не хочет тащить меня за собой на дно, только как же он выплывет, один?… У тех, кого Звезда тянет в небеса, всегда проблемы с тем, чтобы прочно стать на землю обеими ногами. Куда уж таким ходить по жизни в одиночку, верно, фарра?

Я улыбнулась.

— А вы ведь любите его гораздо сильнее, чем он того заслуживает. Но раз любите… Запомните, что еще большие бывают проблемы у тех из них, кто пытается в эти небеса не смотреть. Он искалечит себе душу, если будет продолжать в том же духе.

— Вы не правы, фарра, заслуживает. Он хороший человек, вы просто не сошлись характерами. Но я запомню. Вы ведь ради этого и пришли?… Почему, если не секрет?

— Я ухожу на войну. С войн не всегда возвращаются, фарр. Просто… Считайте, что мне будет обидно, если вся та каторга, которую прошел мой отряд, окажется зря просто оттого, что кого–то не оказалось рядом с ним.

— Хорошо. Я буду считать именно так, — он посмотрел на меня и улыбнулся: — Может, дадите еще какое–нибудь божественное напутствие?

— Труп, — я вдруг вспомнила, что хотела сказать Тайлу. — У Ремо появилась идея, но он хотел ее проверить. Мне не нравится вся эта история, как–то это все не вовремя… Не бросайте это дело на самотек, иначе мы дождемся в один прекрасный момент грандиозного сюрприза.

— Как скажете.

— Выполняете все желания, как у умирающей? — я хмыкнула. — Больше оптимизма, фарр. Я еще вернусь и проверю, в каком состоянии здешние души. Даже если придется делать это в виде призрака.

— Во плоти вы мне нравитесь больше. Но, фарра, вы рискуете опоздать…

— Откуда вы… — я машинально глянула на таймер и с ужасом рванулась к двери, прощально кивая на ходу. Я не рисковала опоздать, я опаздывала катастрофически.

Переговорник завопил на полпути в отрядную. Я рванулась вперед, пробежав остаток дороги за рекордное для всех мыслимых соревнований время.

К моему изумлению, по отрядной бродило хорошо если две трети солдат, да и пришла я даже на несколько минут раньше крайнего срока.

Переговорник продолжал верещать.

Я посмотрела на сержанта. Естественно, он и не думал мне звонить.

— Да? — я нажала кнопку приема и отошла за шкафчик.

— Орие? Какого дьявола у вас там происходит?! — рявкнул раздраженный мужской голос. — Тебя направляют куда–нибудь?

— …

Сказать, что у меня отнялся язык — значило не сказать ничего. От шока у меня напрочь пропал голос.

— Орие! Ты меня слышишь или нет?

— Извините, я сейчас не могу говорить, — пробормотала я, не совсем соображая, что делаю, и отключилась.

Прозвучал свисток. Сержант, стоя на скамейке посреди отрядной, злорадно смотрел на таймер.

— Ну что, фарры, время вышло, — обманчиво сонный взгляд бесцветных глаз отметил каждую макушку, пересчитал и сопоставил со списком за несколько секунд. — Неужели все настолько не желают на штрафные работы, что явились вовремя?… Сейчас мы исправим этот прискорбный факт. Готовность номер один, фарры. Время пошло!

Сослуживцы автоматически рванулись к шкафчикам. Полетели на пол форменные куртки, рубашки, брюки… Те два месяца, что я сначала валялась в карантине, а потом — бродила по полярным пустыням и болотам, проявляя сноровку паралитика, они тренировались как проклятые. И разницу я сейчас ощущала более чем четко.

Пальцы привычно пробегали по сенсорным кольцам, застежкам, кобурам и ножнам. Привычно, машинально, но недостаточно быстро. То, что на настоящей войне, в числе прочего, может стоить жизни.

— Морровер, кто звонил? — протянула Тикки, протирая лицевой щиток шлема рукавом. — У тебя глаза до сих пор квадратные.

— Муж, — я закинула «мать» за спину и сдернула шлем с полки. — Всего лишь муж.

Глава восемнадцатая

Отношения между жрецами разных божеств отличаются большей сложностью, чем взаимодействия глюонных частиц.

Дмитрий Казаков

Бесконечную колонну матово–черных войск не провожали, да и не принято было провожать. В форте оставалось меньше четверти гарнизона. По военным временам казалось — много, для места, до которого никогда не докатится линия фронта. В форте оставался врач, который все–таки провожал нас. И, хотя на его лице слишком явно читался укор, с которым я не могла согласиться до конца, я сочла это добрым знаком.

Сейчас подо мной вздрагивала палуба старого грузового дайра, и с обеих сторон сжимали плечи сослуживцев — тот, кто руководил переделкой дайра, забыл уточнить габариты силовиков в тяжелой броне.

Впрочем… Я бросила короткий взгляд на сержанта. Поговорить нам так и не удалось, но я многое бы отдала, чтобы выяснить, почему понадобилась переброска войск в полной боевой выкладке, хотя до мест боевых действий — не меньше недели лета на межзвездном корабле.

Рой больше не звонил. Наверное, не смог пробиться сквозь помехи — у гражданских аппаратов слабая сеть покрытия, тем более — в воздухе. Но вот где он, если звонит мне по планетарной связи?… Эта мысль почти пугала.

Меня вообще многое пугало в последнее время. Могильник на Корке. Беспокойный труп. Живой, похожий на мертвого. Молчание Корпуса. Молчание Академии. Спецслужбы. Война. Тайл. Комендант. Я сама.

Но что делал на планете мой муж?… До меня доходили слухи о его последнем повышении, и сейчас Деррин — последнее место, где он мог оказаться.

— Выгружаемся! — внезапно прозвучало над самой головой. Я подняла глаза: сержант был уже на ногах, и во всю недюжинную мощь своих легких командовал высадкой. Вот и город…

В форте царило безмятежное лето. В городе царила война.

Мы шли, чеканя шаг, по улице, черной от гари, и понимали, что были не первой и не последней колонной, проходящей тот же путь.

У правой стороны дороги горел огромный промышленный склад. Суетились рабочие, оседали на опущенные лицевые щитки хлопья пепла, стлался по земле ядовитый черный дым. Мы шли с закрытыми лицами, в строгом боевом построении, но все же не могли удержаться — и оглядывались. На горящий склад, на пожарный расчет, на солдат в форме внутренних войск.

Они были повсюду — серо–зеленый камуфляж наводнил провинциальный город. На их фоне мы смотрелись мрачной чернильной кляксой на древесном листе. Но мы улетали, а они оставались — стоять с винтовками наперевес у каждого муниципального здания, бродить по улицам, тщетно пытаясь слиться с жидкой, почти несуществующей толпой — или создавать ее самим; чеканя шаг, сопровождать тех, у кого хватало на это статуса, и — ждать, ждать в почти материально разлившемся по городу напряжении.

Мы шли по обочине одной из главных дорог города, на которой почти не было видно ни дайров, ни гравилетов. Мы шли мимо жилых домов и магазинов, окна которых были закрыты бронированными ставнями, способными выдержать не то что камень — разрывной снаряд. Это был город, в котором жили простые обыватели — но навстречу нам, в космопорт, шли только такие же матово–черные колонны.

Город не просто ждал войну — она уже пришла сюда, пришла давно и надолго.

Городская военная база находилась в десяти кварталах от аэропорта — слишком близко, чтобы посылать машину, но вполне достаточно, чтобы продемонстрировать обстановку в городе всем, кто хотел это знать.

Комендантский час.

В общей казарме, где нам выделили угол, чтобы свалить походные рюкзаки с вещами в ожидании распределения, толклось еще четыре подразделения из четырех разных фортов. Шептались, что город сделали перевалочным пунктом для всего материка.

Неудивительно, что на улицах не продохнуть от военных, и эпидемия вспыхнула именно сейчас.

О ней я вспомнила случайно, и только потому, что о ней тоже шептались. Странная это была эпидемия, от которой горели дома. Говорили, что поджигали их сами зараженные, внезапно сходившие с ума.

Я пропускала разговоры мимо ушей, хотя теперь и поняла, почему по улицам мы ходили в полной выкладке и закрытых шлемах — ничем, кроме мозговой инфекции, это быть не могло.

— Форт Иней! — прогремело из динамиков. — Командирам отрядов немедленно явиться в штаб!

Сержант вскочил с рюкзака, на котором сидел, и быстро зашагал к выходу вместе с офицерами, которым (формально) не являлся.

Маэст, с некоторых пор по привычке отиравшийся рядом, задумчиво прогудел:

— С кем вообще воюем, парни?

— На фронте узнаешь, — Артей сидел на полу, прислонившись к рюкзаку спиной, и жевал зубочистку. — Там мы все–е–е узнаем. И с кем, и как, и почему.

Ждать было откровенно тоскливо, поэтому дискуссия потекла живо и образно. Приход сержанта оборвал ее на стадии откровенного увядания, когда ругать действующий политический режим надоело самой закоренелой оппозиции.

Я никогда не видела у него такого растерянного лица. Те, кто знал сержанта больше года, попросту испугались.

В двадцати парах глаз застыл один и тот же вопрос.

— Сержант, так это с вами мы теперь в одной лодке с дерьмом? — резкий голос поинтересовался совсем другим, и весь отряд в упор уставился на подошедшего мужчину. Молодой офицер–северянин с нашивками Карелла, ближайшего к Северному морю форта. Штабной.

— Да, фарр майор.

— Тогда переводите отряд в четвертую казарму — половину отдали в наше распоряжение. И приходите после в офицерский блок. Если хотим поскорее отсюда убраться, нужна тщательная координация действий.

— Да, фарр, — сержант коротко кивнул, не утруждаясь салютом. Штабной сделал того меньше — резко развернулся и вышел, только хлопнула по спине длинная, ниже лопаток, коса.

Солдаты загалдели.

— Цыц, — сержант медленно опустился на свой рюкзак. — Цыц. Дайте подумать.

В углу казармы повисла тяжелая, нетерпеливая тишина. Сержант жевал стебелек лицинии — нашей, с полей форта, непонятно как попавшей за лямку рюкзака. Мы ждали.

— Ну вот что, — наконец начал он, привычно щурясь. — Нас с вами, фарры, а точнее, все Развалины, мобилизовывали последней волной. Так что отправка войск закончится уже через неделю. Возможно, из города отзовут даже часть внутренних войск. А возможно, и все. Так что очень скоро все эти молодчики погрузятся на звездолеты и отчалят по направлению к Бездне, в отличие от нас с вами. И взвода из Карелла под временным начальством фарра, которого вы уже имели счастье наблюдать, — голос сержанта истекал ядом. Очевидно, это «временное начальство» распространяется не только на безымянный взвод, но и на него самого. — А теперь самое занимательное, фарры. Мы остаемся в городе до тех пор, пока… Морровер, не смотри на меня такими жалостливыми глазами, ты не угадала. К Корпусу нас не приставляют, тем более, что его здесь нет. Нас сделали всего лишь чумной бригадой.

На секунду стало тихо. Но всего лишь на секунду.

— Что за …?!

— А ну цыц, кому я сказал! — рявкнул сержант. — Слушать сюда всем! — он обвел наши дышащие праведным возмущением лица тяжелым взглядом и нахмурился. — Что эпидемия здесь ходит, слышали все?… Слышали, благо, болтают на каждом перекрестке. Так вот это, фарры, еще не все. На окраине видели бешеных зверей, стаями. Сумасшедшие местные не только дома поджигать горазды — они этих зверей и собирают. Собирают, а потом идут в жилые кварталы… Ясна суть?

— Они что, все были псионами, если смогли управлять животными? — я приподняла брови.

— Не были. Есть, — сержант посмотрел на свои руки. — Их приказано брать живыми и доставлять в ставку представительства Центра. У внутренних войск слишком большие потери. На открытые места они не выходят, перемещаются быстро и хаотично — снять снотворным с воздуха пока получилось только одного. А тут мы с вами подвернулись, все из себя такие элитные… И этот… фарр майор, — процедил он сквозь зубы. — Все ясно? Тогда в четвертую казарму шагом марш! И язык за зубами держать!

— Есть! — двадцать рук взметнулось в салюте. Мы похватали рюкзаки и походным построением, машинально печатая шаг, двинулись вслед за сержантом.

Территория городской базы была большой, куда больше, чем представлялось в нашей деревне. Четвертая казарма оказалась в дальнем закоулке двора, настолько отдаленном и извилистом, что добирались до него не меньше десяти минут.

На ходу я все–таки успела переброситься с сержантом парой слов. И вовремя — молча махнув рукой на условно «наши» койки, он исчез по направлению к офицерскому блоку. В тот день я ложилась спать последней, но так больше и не увидела его.

«… — Центр? Ему–то какое до этого дело?

— Ну, разработка вакцин и все такое…

— Не будет Центр такой ерундой заниматься, тем более, у них там военные действия в разгаре.

— Морровер, Морровер… Не по чину ты такая умная, как бы тебя за это… Может, и сами они чего напортачили в своих лабораториях, а теперь справиться не могут. Служи и не спрашивай. Не касается это солдата. И офицера тоже.»

Совет принял ее. Странно, странно и волшебно стоять в главном зале замка, перед теми, о ком в детстве слышала от матери в сказках, а позже — в легендах и сплетнях на городском рынке. Великие маги со всего материка и она, оборванная посланница, вся ценность которой в грузе, что она привезла.

Тогда дрожали руки и голос, сейчас — сердце пело песню крови. Ей поверили. Ей дали отряд, который сейчас она ведет за собой по следу убийцы. Нет, нет, по следу свитка, ценнее которого не может быть глупая месть.

В отряде есть два мага и воины из стражи замка. Они загонят его. Ведь не может быть, что он, раненый, в метель, ушел далеко? Не может, верно?…

Наутро в казарме они были оба — сержант и майор. Спорили у самого порога — неужели не наговорились за ночь?…

Со своей койки я не различала слов, а больше, похоже, различать было некому — отряд спал, до побудки еще два часа. Мне же снова снился этот дурацкий сон о бесконечной погоне, о котором я никак не могла понять, то ли он каждый раз снится мне заново, то ли, чем не шутят боги, действительно продолжается каждый раз.

Все служители Звезды — немного сновидцы, ведь боги являются нам только во снах. Но чем нельзя меня назвать — так это предсказателем. Ни разу не видела вещего сна, да и не может быть предсказанием эта бытовая картинка в средневековых тонах. Тогда — что? Аллегория? Если и так, не понимаю ее. Освети знание, Первая из Звезды. Потому как дочь твоя разучилась понимать хоть что–то в этой жизни.

А Рой так и не перезвонил. Все как всегда — взбаламутил, растревожил с таким трудом успокоившееся сердце, и исчез. И убить не может, и жить толком не дает.

— Подъем! Минутная готовность! — вдруг проревело над головой. Эхо еще металось под гулкими казарменными потолками, а ставшие за годы безусловными рефлексы уже вышвырнули солдат из коек, скользнули вмести с ними в форму и сами застегнули пряжки и ремни, не подключая к процессу сознание.

Сама я осознала, что делаю, только закидывая за спину «мать». По широко раскрытым, бездумным глазам еще десятка сослуживцев было ясно, что те еще спят.

По команде «бегом» мы выстроились снаружи. Только там я увидела наконец пресловутый взвод из Карелла. И не только я. За зеркальными лицевыми щитками не видно неприязненно скошенных в сторону чужаков глаз — даже в свете мощных фонарей, до ненаступившего рассвета заливающих светом голый плац. Не видно ехидных ухмылок, как и не слышно тихих перешептываний по внутренней связи при виде штабного с косой.

Он мерил чеканными шагами плац перед стоящей навытяжку шеренгой, мерил нас нетерпеливым, откровенно небрежным взглядом. Он вообще привык измерять все и вся, судя по всему.

Первый раз вижу, чтобы все мы, вроде бы профессионалы, так невзлюбили офицера, который даже не дал толком к этому повода. Я невзлюбила его, пожалуй, даже больше и быстрее, чем прочие. Не знаю, почему.

— На западной окраине видели зараженных, — безымянный майор дождался, когда подойдет сержант. Заговорил размеренным тоном, таким же бесцветным, как его странные белесые глаза. — Животных собрать, судя по всему, они еще не успели. Примитивная операция, подойдет в качестве тренировки, — он достал из кармана мини–проектор и утопил в корпус кнопку. Над его рукой возникла голография — худощавый мужчина средних лет в коричневом костюме и чем–то похожий на него юноша. Судя по всему, еще здоровые. — Их вы должны задержать, пока болезнь не вошла в следующую стадию. Задержать мягко, без применения оружия. Повторяю, стрелять только в самом крайнем случае. И не на поражение, — в ровном голосе появились угрожающие нотки. — Вы делитесь на два отряда, под моим командованием и командованием сержанта. Подробные инструкции на месте.

Делил солдат сержант: майор, не зная ни нас, ни приставленный к нему взвод, махнул на это рукой, бурно переговариваясь в это время с кем–то по рации.

— Гляди во все глаза, Морровер, — шепнул сержант, и с гадкой ухмылкой определил меня в самый непопулярный сегодня отряд. Впрочем, был бы выбор — пошла бы туда сама, и именно за этим. Я верила инстинктам, своим — тем более.

Мы грузились в машины с полным неверием в собственного командира. И это страшно.

Через полчаса грузовые гравилеты подлетали к заводским окраинам, за которыми начинались трущобы. Здесь обитали городские отбросы — в прямом и переносном смысле этого слова.

Солдаты высыпали из гравилетов и рассредоточились на исходные позиции. В наушнике послышался все тот же бесцветный голос, проговаривающий координаты и траекторию движения цели, секундой позже — распределяющий солдат для перехвата. Краем глаза я видела его источник: скользила по затянутой в грязно–бурый камуфляж спине серебристая коса штабного. Нас, чужаков, он предпочел держать перед глазами.

И зачем он пошел на операцию вместе с силовиками, а не остался у экранов в гравилете, вопрос не праздный.

Я бросила взгляд на пристегнутый к предплечью навигатор — на нем появилась мигающая точка цели. Операция началась. Мы бежали по узким переулкам, сжимая кольцо, сначала — открыто, распугивая редких гражданских, ближе к объекту — короткими перебежками, чтобы не спугнуть.

Точка на экране навигатора застыла, за все это время не сдвинувшись ни на волос. Подбегая к площадке у полуразрушенных ангаров, я была почти уверена, что не увижу там никого. Но увидела. Стоящего посреди площадки, одного и без заметного оружия.

Под прикрытием штабеля пустых контейнеров я опустилась на колено, выдергивая из кобуры парализатор. В эфире раздавались голоса — солдаты один за другим докладывали о визуальном обнаружении цели. Я покосилась на навигатор — мерцающие зеленым точки стянулись вокруг неподвижной синей в петлю, и добавила свой голос к общему хору.

Эфир затих — ждали команды на захват, а услышали резкий вскрик координирующего оператора:

— Звери! Северо–восток, готовьтесь, у вас семь минут!

— Захват цели, немедленно! — два голоса почти слились в один, и мы бросились вперед.

Парализатор коварен и неверен больше, чем продажная девка — малая дальность, большая погрешность при стрельбе, а хуже того — частичный иммунитет к параличу может развить в себе любой псион. Мы шли в бой с парализаторами — против чего?…

Северо–восток. Наш сектор. Я бросила бесполезный ствол обратно в кобуру и дернула из–за спины приклад «матери», разворачиваясь на ходу — я слышала тяжелое дыхание даже сквозь шлем — дыхание тех, что находятся еще где–то там, за ангарами. Наверное, только после Корки могло появиться это чувство невидимой лавины, всей тяжестью летящей на тебя.

— Что вы делаете, солдат?! — одергивает штабной. В бесцветных глазах плещется злость.

— Животные! Идут, — я выбросила руку вперед, туда, откуда на меня давила невидимая лавина.

— Вы что, не слышали оператора?! Шесть минут! Исполнять приказ!

Я оглянулась: объект держали втроем, четвертый вкалывал снотворное. Мужчина уже не сопротивлялся. Да и сопротивлялся ли он вообще?…

— У нас нет шести минут, на экранах обманка, — я услышала собственный голос, неестественно ровный, уже давая залп по щели между ангарами.

И лавина хлынула, уже не надеясь застать нас врасплох.

Закричал подмятый первой волной солдат, взорвался приказами эфир, загрохотали ботинки солдат, которые бегом, на руках уносили захваченный объект, застрекотали «матери» тех, кто их прикрывал, заревели звери, бросаясь под пули.

Через минуту стало ясно, отчего несли потери внутренние войска и отчего понесли бы их мы сами, будь дело в узком переулке, или, того хуже — в подвальных переходах под домами.

Животные не чувствовали боли, не имели инстинкта самосохранения, и, пока могли идти — тянулись к глоткам врагов. Мараи, степные антилопы, одним ударом копыта дробящие головы в кашу, подняв на рога, могли покалечить даже силовика в полной броне. А их собственную броню брали только разрывные пули. Шенай и стихо — хищники, которых держали на фермах и на окраине города для охраны. Их было больше, много больше мараев, и, набрасываясь стаей, они валили солдат на землю, выбивая оружие. Мараи вставали на дыбы, молотя копытами по упавшим.

Нас спасала только тяжелая броня. Броня и площадь, на которой хватало места для маневра.

Прижавшись спиной к стене ангара, я стреляла разрывными, целясь в антилоп. Шенай хватали за ноги, пытались выбить «мать» из рук, и разлетались в кровавые клочья, задетые краем очередей.

Когда отупевший от хаоса и беспрерывной стрельбы мозг уже почти перестал воспринимать эфир, раздалось долгожданное:

— В укрытие!

Спустя несколько секунд площадку накрыло ковровым огнем военного дайра. Долго же добирались…

Через минуту все стихло. Я осторожно высунулась из–за угла. Площадка было усеяна трупами и тем, что от них осталось. Кое–где они лежали грудами наваленных вперемешку тел, и я искренне надеялась, что в основании этой пирамиды не находятся солдаты.

Постепенно из укрытий показывались все новые головы в темных шлемах. Было объявлено общее построение. Большинство крепко стояло на ногах, прочих разыскали среди трупов животных — серьезно пострадали только двое, убитых нет. По сравнению с нашими предшественниками — почти достижение.

Штабной быстро прошелся вдоль строя, вяло качая головой. Его правая рука была неестественно вывернута, рукав оторван, по куртке и штанам разбегались ручейки порезов и дыр. Поэтому никто особо не удивился, когда, получив по рации сообщение о том, что объект доставлен на базу, он отбыл на дайре, предоставив нам добираться до гравилетов самостоятельно.

Взводный из Карелла, оставшийся за старшего, установил подобие порядка, и отряд нестройной колонной двинулся в обратный поход по трущобам.

Оглядываясь назад, на суетящуюся на этой крохотной площади бригаду «уборщиков», на подъехавших медиков, пакующих на носилки неходячих раненых, я думала о том, что местное руководство, возможно, ошиблось.

Одной чумной команды может и не хватить.

Рука у штабного оказалась сломана, как того и следовало ожидать, — в двух или трех местах. Спустя два выезда «на отлов» отряд даже проникся к нему своеобразным уважением — майор упорно продолжал выходить на операции вместе со всеми, на удивление метко стреляя с левой руки, и проявляя поразительную для неполевого военного способность не путаться под ногами во время боя.

Этим мне он не нравился люто, до скрежета зубовного. Я чуяла врага печенкой, нюхом, — чем хотите назовите, но это была угроза.

Я была с ним неизменно вежлива и мила, я почти втерлась в тощие ряды его подручных — и смотрела, смотрела, смотрела… Вовсе не потому, что сержанту хотелось бы иметь компромат, нет. От этого северянина на выстрел несло катастрофой, я же всего лишь пыталась понять, где она разразится.

— Говорят, вы были ватаром форта, — вопрос–утверждение над головой прозвучал слишком неожиданно — я не слышала, как подошел сам источник моего беспокойства. — А еще говорят, вы служили в Корпусе, — голос равнодушный, небрежный. Он действительно думает о чем–то своем, почти постоянно, и это вовсе не зачистка территории провинциального города. — О вас вообще много говорят, вы знаете об этом, фарра Морровер?

Я оторвалась от полировки наплечника и подняла глаза.

— Как вы заметили, я ватар, который служил в Корпусе. Было бы странно, если бы об этом не говорили.

— Я не могу понять, как вы попали сюда. Вы не родились на Деррин. Странная карьера для… столичной жительницы?

— Да, вы правы. Наверное, повезло? — я улыбнулась. Одними губами.

— Как же вы вляпались во все это? — рассеянный, блуждающий взгляд вдруг остановился и сфокусировался. Глаза у него были жутковатые — я не знала, что радужка вообще может быть такого цвета: темно–белая, с узкой серой полосой по краю.

Они смотрели не просто пронзительно, они прошивали насквозь.

— Всего лишь повезло, фарр, — и почему не покидает меня ощущение, что вопрос был вовсе не о карьере?…

— Не стоит бесконечно испытывать везенье на прочность, — бесцветные глаза снова подернулись туманом, взгляд ушел в себя.

— Я… — раздалась трель переговорника. Незнакомый номер, срочный вызов. — Извините.

— Через полчаса построение. Пришла ориентировка на эту ночь.

— Я не задержусь, — переговорник не унимался.

— Хорошо, идите.

Я вышла из казармы, зашла за угол, туда, где задняя стена почти примыкала к забору.

— Да?

— Орие? Почему с тобой опять невозможно связаться?!

— Рой?… — пауза. Я искренне понадеялась, что ослышалась. — Разве ты звонил мне?…

— О боги, Орие, неужели ты окончательно превратилась в дуру? Естественно, я звонил! Где ты сейчас? — резкость вопроса, весь этот незабываемый тон вернули меня на землю как нельзя более прочно. Да, это Рой. Такое отношение к собственной жене не подделаешь, как ни старайся.

— На Деррин, как и пятнадцать лет назад. А вот ты где, если можешь вызывать меня по переговорнику?

— Я спросил, где конкретно ты сейчас находишься?

Я назвала материк и город. Подумала и добавила:

— Городская военная база. Казарма номер четыре, южная стена, у забора. Координаты для точной бомбардировки указать?

— Не хами, — в наушнике послышался треск. — Нам нужно встретиться. Сегодня ночью, в восточном районе, у склада сталелитейного завода. Четвертый ангар.

— Что?… Ты в городе?! — я впала в ступор — физический и умственный. Что тут творится? Что, бесы меня разбери, может происходить на захолустной планетке, если даже Рой здесь?!… Я с трудом пробормотала: — Что ты здесь делаешь?

— Я здесь неофициально, — отмахнулся он. — Поэтому не вздумай кому–нибудь разболтать. В два часа, четвертый ангар, запомнила?

— Да уж не ребенок, Рой! — процедила я. — Два часа! В городе военное положение! Как я выйду за пределы базы ночью, не говоря уже о том, чтобы пройти на другой конец города?! По крышам буду прыгать?! — тут я вспомнила еще кое–что и отрезала: — В любом случае сегодня нас отправляют на отлов. Так что, будь добр, обзаведись маскирующим амулетом и, если хочешь со мной поговорить, приди к воротам части. Днем. Или ночью — будем перекрикиваться через забор.

— Через забор, — он неприятно хмыкнул. — Можем и через забор. Если ты хочешь, чтобы цель моего визита стала известна еще двум сотням солдат. Но, думаю, если тебе интересно, что было выяснено по твоим отчетам и запросам, ты вполне найдешь время и возможности прийти туда, куда я прошу. И во столько, во сколько я прошу.

Он отключился. А я… Я сдернула с уха переговорник и швырнула о стену. Подобрала и швырнула еще раз. Вот так. От всей души!…

Крошечный аппаратик треснул и укатился в рыхлые залежи мусора.

Я стояла, сжимая кулаки, глядела вверх, на едва видимые за городским смогом звезды, и убеждала себя, что идет дождь.

Несправедливо!… Кулак врезается в стену, разбивая костяшки в кровь. Из безумной любви рождается слепая ненависть, стоит лишь дать толчок. Кулак врезается в стену снова и снова, заглушая одной болью другую.

Так почему же, почему я все никак не могу возненавидеть?!

А потом… Кажется, на самом деле начинается дождь…

Подвальные переходы под жилыми и промышленными районами опутывали город пышной и запутанной сетью. С самого начала, с первых минут, мы назвали их катакомбами. В катакомбах обязаны водиться чудовища — и нас ждали чудовища, даром что ограничивались они бешеным зверьем.

На летучке штабной был странно внимателен и первый раз на моей памяти не сделал ни одной попытки повитать в своих личных облаках.

Уже внизу, когда включили фонари, причины этого стали ясны. Впервые мы получили реальные шансы на потери с летальным исходом: это был лабиринт. Со множеством ниш и закоулков, заставленных пустой и полной тарой, с трубами теплосетей, частично выведенных в подвалы — их излучение сбивало инфракрасные сканеры.

Цель была одна, но цель глубоко запущенная. Она заболела слишком давно, и узнали об этом слишком поздно. Внутренние войска упустили женщину еще две недели назад, и все это время не могли выяснить, где она скрывается.

Мы пробирались среди завалов утильсырья, пытаясь по бесшумности уподобиться бесплотным феям, но по поводу звериного слуха и чутья обманываться не приходилось. Бетонная крошка шуршала под ногами, а иногда и лопалась с глухим щелканьем, заставляя всю группу настороженно замирать. Вторая группа под командованием сержанта, пробиралась к предполагаемой точке «Х» с другой стороны. Мы зажимали ее в «клещи».

Район был оцеплен, у всех более мелких выходов на поверхность стояли солдаты внутренних войск.

Отряд продвигался медленно — рассыпаясь по ответвлениям главной трассы и собираясь снова, обшаривая каждый закоулок. Солдат не хватало — слишком много домов в этом районе, слишком много ответвлений и спаек. Нам нужен был маг, а не сканеры, от которых в этих подвалах толку было чуть.

Я шла замыкающей — сразу за майором, во избежание отправленным в хвост колонны — поэтому на отдаленный рев среагировала медленнее прочих. Палец правой руки мягко лег на курок, левая же вежливо, но решительно задвинула майора за спину. Еще пристрелю ненароком.

Послышались отдаленные выстрелы. Взметнулась рука впередиидущего в сигнале — и мы рванули с места в карьер. Узкий коридор влился в маленький подвальчик, и группа стремительно рассыпалась вдоль стен. Посреди голого бетонного пола бился в предсмертных судорогах шенай, разрезанный очередью пополам. Под ним лежал мужской, судя по всему, труп с разорванным горлом. Гражданский.

В коридоре напротив затихал дробный цокот десятков лап.

Мы бросились следом, автоматически выстраиваясь узким клином из «своих», бессознательно оттирая пришлых солдат в хвост колонны. Прошла неделя и четыре боевых выезда, но свои жизни мы доверяли им не больше, чем в первый день.

Цокот приближался — мы нагоняли. Я пристроилась за плечом у Маэста — бежала, перепрыгивая кучи металлолома, уворачиваясь от вырастающих из стен раскаленных, мокрых или просто ржавых труб, и тихо радовалась за исправный прибор ночного видения и хилую поисковую сеть, охватывающую четыре квадратных метра по пути следования.

Ровно до тех пор, пока коробка какого–то барахла не бросилась мне под ноги. Я автоматически сгруппировалась и откатилась в сторону, прижавшись к стене между двух точно таких же коробок.

— Морровер, ты где? — послышался из наушника встревоженный голос Маэста.

— Споткнулась об этот хлам, сейчас догоню.

Вскочила я быстро, но вклиниться в плотное построение, проносившееся мимо, было не так просто. Ближе к концу строй поредел, и я пристроилась в хвост, постепенно пробираясь вперед. На периферии зрения мелькнули знакомые майорские нашивки. Да что он вообще делает в середине строя?

Я вгляделась в его лицо и опешила. Северянин бежал с закрытыми глазами. А когда открыл их… Не знай я абсолютно точно, что он видит, сказала бы, что он слепой — больше ни у кого не бывает таких неподвижных, полностью расфокусированных глаз.

Штабной быстро перебирал пальцами здоровой руки. Пальцы сломанной тоже двигались, но медленно, рвано, и я всерьез усомнилась в том, была ли она вообще сломана. Через полминуты его глаза снова закрылись, и больше он их не открывал.

Пальцы продолжали двигаться, еще быстрее, чем раньше.

Я мотнула головой, отгоняя самые безумные предположения о том, что это, Бездна меня побери, может значить, но вперед продвигаться перестала, продолжая наблюдать краем глаза.

Спутниковый навигатор в подвалах не действовал, надежда была на официальные и полуофициальные строительные планы и схемы коммуникаций, и надежда отнюдь не радужная. Судя по ним, точка «Х» находилась в трехуровневом подвале сталелитейного завода восточного района. До него оставалось еще минут двадцать хода, и, если нам повезет, звериный топот приведет именно туда.

Да, Рой, умеешь ты выбирать места для встреч…

Впереди зашлись хриплым, скрежещущим воплем шенаи. Слаженным залпом рявкнули с полдесятка «матерей». Мы высыпали на узкий перекресток, где сходилось шесть коридоров. И крошечный, такой крошечный пятачок в центре. Ряды раздались, перекрывая пустые коридоры, и я, с «матерью» наперевес, наглухо загораживая четвертый проход, наконец увидела это.

Напротив нас колыхалось море.

Рыже–черное, живое и вопящее. Шерсть, когти, и безумные, безумные глаза. Их было не просто много. Столько я не видела за всю свою жизнь.

Оно замерло, тихо, как вздох. Замерло, и — будто взорвалось изнутри, швырнув себя вперед.

Зарявкали стволы, подскакивая от отдачи, брызнула на стены первая кровь, первые трупы бурой грудой упали посреди крошечного пятачка. За первой волной хлынула вторая, за второй — третья…

Они падали десятками, но, карабкаясь по трупам, захлебываясь воем и кровью, лезли вперед, к нашим глоткам.

Мы не успевали менять обоймы, от грохота и вони, что дают только обожженные, выпотрошенные очередями туши, не спасали никакие фильтры. И, ведя почти перекрестный огонь, думали об одном — как в этой свалке не задеть своих.

Поскользнувшись на кровавой луже, упал стоящий рядом солдат, толкнув меня под локоть. Глухо звякнула о пол вывернувшаяся из пальцев обойма. Машинально попытавшись ее поймать, я на секунду отвлеклась, и очередная волна накрыла нас обоих, опрокидывая на пол. Заскрежетала «чешуя» на груди и руках — огромный матерый зверь в клочья разорвал форму, и теперь полосовал когтями жесткий металл, зубами вцепившись мне в горло, мотая головой. Гибкие пластины хрустнули и начали медленно сминаться. Голова моталась из стороны в сторону и билась о бетонный пол вслед за движениями остервенелой твари. Если она дернет как следует головой и собьет шлем, мне хана.

Я покрепче перехватила «мать» и, насколько позволяла навалившаяся на меня туша, впечатала приклад ей под ребра. Еще раз. И еще!… Но бешеная тварь, судя по всему, не чувствовала уже ничего. Я рывком подняла «мать» до груди и изо всех сил нажала ей на горло зверя, упираясь руками в приклад и ствол. На секунду стало легче — зубы скользнули по все еще слишком гладкому металлу, но уже через эту секунду предплечья сжало, будто в тисках, оторвало от «матери» и начало рывками дергать в разные стороны, едва не вырывая из суставов — в руки вцепились еще два шеная, ноги придавило чьими–то телами.

Металл гнулся под клыками длиной в палец, перекрывая воздух. Перед глазами заплясали радужные круги, на кожу под «чешуей» сочилась теплая вязкая слюна. Я захрипела.

И вдруг стало настолько легко, что первой мыслью было — все–таки умерла.

Голова гудела той свербящей, колкой болью, которую дает сотрясение, перед глазами плыло. Приподнявшись на локтях, я разглядела наконец стоящего надо мной солдата. Солдат одновременно пытался поднять меня на ноги и монотонно повторял по внутренней связи голосом Ровин:

— Ты как, Морровер? Живая?

— Живая, — просипела я.

Наконец я смогла стоять, почти не шатаясь, и обвела заваленный трупами пятачок мутным взглядом. Помимо трупов на нем были только я, Ровин, и упавший рядом со мной солдат, которого она сейчас приводила в чувство.

— Где все?

— Зверье побежало. Наши пошли добивать, — лежащий солдат в разодранной форме не подавал признаков жизни. Ровин коротко доложилась майору и медикам. Обернулась: — Идешь?

— Или их отозвали, — пробормотала я. — Иди вперед. Сдам его медикам и догоню. Заодно очухаюсь.

Она кивнула и убежала в темноту коридора. Я опустилась на жесткий пол, подобрала «мать», уложила ее на колени и стала ждать. Через пять минут затошнило. Когда прибыли медики и начали укладывать солдата на носилки, я попросила и мне вколоть чего–нибудь приводящего в чувство.

Но, пробегая по коридорам, поняла, что стимуляторы на поврежденный мозг влияют плохо. В причудливых тенях, разбегающихся от фонаря, чудилось все — от затаившегося шеная до лиц, перекошенных криком. А в середине пути я могла бы поклясться, что видела в боковом ответвлении коридора мелькнувшие на мгновение сухощавые лапы и крылья твари с колониста. Видение было настолько достоверным, что я едва не выпустила по ней очередь.

Наверное, это оказалось моей навязчивой идеей, потому что, пробегая по узким кишкам коридора вслед за мерцающими зелеными точками на маленьком экранчике, видела их не раз и не два, и, только присмотревшись, понимала — нет, чудится.

Для того, чтобы найти точку «Х», не нужен был навигатор. На подступах к заводским подвалам закладывало уши от грохота очередей, эфир растревоженным ульем гудел от команд. Я прибавила шагу и выскочила к неприметной бронированной двери, уже раскуроченной плазменным резаком (какой счет выставит завтра военному ведомству администрация завода, можно предположить). Внутри плавали едва заметные клубы Р–10, нервно–паралитического газа, строго говоря, запрещенного к применению — видимо, наши приступили ко второй части операции.

Я наскоро проверила систему фильтрации в шлеме и начала пробираться вдоль стены к эпицентру стрельбы, угнездившегося в северо–восточной части громадного подвального склада.

Через десять шагов мне навстречу выскочил первый шенай. Палец дернулся на спусковом крючке, и зверя отшвырнуло к стене. Следом за ним бежал второй, и попал под ту же очередь. Оба они выглядели, мягко говоря, нездорово, и, переходя на бег, я возблагодарила проведение богов, не позволившее нашим командирам отдать приказ распылить газ на том пятачке в коридорах. Третий вынырнувший из темноты шенай только подтвердил мои мысли — звери выглядели окончательно осатаневшими, и по сравнению с этим абсолютно невменяемым зверьем тот самый пятачок еще может показаться детскими цветочками.

Еще один клубок шерсти, метнувшийся наперерез. Еще один. И еще… Да сколько же их там?!

А вот и еще один гов… Я судорожно вскинула «мать» дулом кверху, очередь ушла в потолок.

Бежавшая мне навстречу фигура была гуманоидной. Я бросила косой взгляд на экран: рой зеленых точек собрался в плотный кружок, и, судя по переговорам в эфире, собирался захватывать цель. Тогда какого?…

Я метнулась наперерез сама, схватила тонкое тело в одной рукой за талию, рывком прижала к себе. И — в последний миг все–таки почувствовала чужой прыжок за спиной. Я бросилась на пол, прикрывая спиной добычу, и, едва успев повернуть голову, увидела, как надо мной проносятся две громадные туши, высоко вскидывая кинжально–острые рога. О боги мои, их еще не хватало!

Грохнули о пол тяжелые копыта, выбивая бетонную крошку. Я лихорадочно пробежалась пальцами по стволу, переключая режимы стрельбы, и послала им вдогонку пол–обоймы разрывных пуль. Я бы добавила еще, но тело подо мной резко дернулось, выбивая «мать» из рук, и со звериным криком рванулось прочь. Рванулась… Только ухватив ее за хрупкую щиколотку, я разглядела платье, и поняла, что это женщина. Девушка рвалась прочь, пиная ногой мою руку, но добилась только того, что металлические накладки на десантных перчатках расцарапали ей кожу в кровь. Тогда девушка извернулась и, пока я пыталась дотянуться до «матери» одной рукой и скрутить ее второй, со звериной яростью вцепилась мне в шлем обеими руками, рванув на себя. Я размахнулась и отвесила ей удар в челюсть, молясь о том, чтобы не сломать ей при этом шею.

Девушка обмякла, но лишь на пару секунд. Да что это такое!… На них всех газ вообще, что ли, не действует?!

Я встряхнула начавшее снова дергаться тело и быстро рванула на себя, ухватив за горло и надавив на артерии — уже был слышен дробный топот десятка лап подкрепления «объекта» (в том, что это она, сомневаться уже не приходилось), и если оно сейчас начнет активно действовать, в родные Развалины я действительно могу явиться в гробу.

Пули рванулись в темноту, где–то взвизгнул шенай. Настороженно прислушиваясь, я прорвалась на личную частоту сержанта и внезапно севшим голосом доложила:

— Цель ушла из окружения, но обнаружена. Сейчас она у меня, но если не прибудет подкрепление, меня могут задавить массой.

— Морровер! Что ты… — сквозь грохот бойни проревел голос сержанта. — Она здесь! У тебя обманка!

— Это у вас обманка! — рявкнула я. — Иначе она вообще раздвоилась! Потому что эта брыкается, царапается и на нее не действует газ. А главное — путешествует с эскортом.

Пауза.

— Ладно. Две минуты. Жди.

За две минуты на меня нападали восемь раз — и с каждым разом все яростней, словно зная, что скоро будет поздно. От «матери» затекла рука, и под конец один из мараев попал–таки копытом мне в грудь, отбросив на десяток локтей и раздробив с полдюжины пластин.

Как будто в грудь врезался грузовик — вышибает воздух из легких, вышибает мысли из головы. Вышибает саму голову к чертям собачьим.

Как подходило подкрепление, как это подкрепление потом орало в эфире, подтверждая цель, как полупридушенную, но все еще сопротивляющуюся девушку волокли прочь — все виделось через радужные, жизнерадостные и стремительно размножающиеся круги.

Минут через двадцать грохочущее эхо затихло — зажатых двумя десятками солдат в угол животных наконец расстреляли. Медленно развеивался ядовитый туман, впитываясь в реагент, который сейчас горстями сыпали на пол (все–таки заводская администрация поутру много чего припомнит тупым военным). Прибыли медики и «уборщики».

Вопреки опасениям, раненых было не так много, и всего несколько тяжелых, хотя отряд сержанта тоже угодил в «заградительный заслон».

Снаружи над городом поднималось солнце, рыжее и огромное, в половину неба. На его фоне взлетающие на горизонте кораблики казались меньше парящих в воздухе птиц.

Сегодня… Да, сегодня неделя, как мы прилетели в город.

Вечером закончилась переброска войск. В городе остался гарнизон войск внутреннего охранения. Треть от их исходного числа.

Говорят, бои на фронте сейчас идут жаркие…

А еще говорят, что осень будет ранняя. И холодная, как замерзшая Бездна.

Глава девятнадцатая

Остановите Землю, я сойду!

Надпись на заборе.

За козырьком над входом хлещет дождь. Огромные серо–стальные капли тяжело падают на бурый бетон, лопаются и мелкими брызгами оседают на ботинках, стенах, на загнанных под тенты грузовых дайрах. Рыжего солнца не видно за низкой серой пеленой, по мостовым несутся бурные потоки мутной воды, прохожие торопливо перебегают от крыши к крыше.

В середине третьей утренней вахты я стояла у четвертого ангара уже знакомого сталелитейного завода, обойдя устав, пропускной режим базы и военное положение в городе.

Я уговаривала. Я угрожала. Я вспомнила весь свой запас ярких и образных выражений. Но мужчины сложили оружие лишь перед исконно женским подлым приемом — слезами.

Или, по крайней мере, их подобием.

Увольнительную вместо больничного удалось выбить только потому, что благодаря шлему сотрясение было легким, грудина из–за «чешуи» не проломилась, а помятые ребра никогда не считались чем–то существенным. Ну и, конечно, слезливая история о воссоединении с блудным супругом, с проникновенными всхлипами поведанная врачам и майору (на закатывавшего глаза сержанта я старалась не смотреть), сыграла решающую роль.

Майор лишь вежливо приподнял брови и заметил: «Не знал, что вы замужем».

Если бы дело дошло до выяснения того, почему дражайший супруг не может явиться повидать жену в госпиталь сам, как сделал бы всякий нормальный муж, боюсь, за ограду базы меня бы так и не выпустили.

Естественно, последнее, что я ожидала здесь увидеть — так это Роя. Но Корпус явно был в городе, и найти условно бывших сослуживцев стоило — хотя бы для того, чтобы понять, что происходит. А для этого нужно было откуда–то начать.

Скормив охране сказочку про потерянные во время ночной операции ценные амулеты, я тщательно обшарила окрестности четвертого ангара. И пришла к простому и неутешительному выводу: Роя здесь не было. Не в эту ночь.

Я сплюнула и вышла под дождь. Бесполезно. У складов всегда толчется куча народу — рабочие, заказчики, подрядчики. Вчера был выходной, и то чьи–то следы остались…

Ливень превратил волосы в мокрую паклю за полминуты, и только водонепроницаемая форменная куртка еще держалась. Под настороженными взглядами охранников ради поддержания легенды пришлось спуститься в подвал. В подвале было прохладно, темно и неестественно тихо. Я блуждала по третьему уровню среди хрустящего под ногами реагента, побитых пулями стен, темных пятен, намертво въевшихся в бетонный пол, и удивлялась их количеству.

Тишина давила, напоминая, как многое в последнее время — о ней, о Корке. Посттравматический синдром, вот как это называется. У меня, у ватара. Смешно.

Сдохнуть можно со смеху.

Я развела руками, поблагодарила «провожатых» и вышла через все ту же раскуроченную дверь в лабиринт коридоров — «искать дальше». Или, попросту, не желая соваться под дождь.

По полузнакомым коридорам я почти бежала — день не резиновый, а узнать пока что ничего не удалось. Один только раз я застыла в ступоре — когда густая тень на миг обрисовала знакомую фигуру.

Да нет.

Показалось.

На поверхности стало ясно, что где–то в клубке коридоров я все же заблудилась и вышла почти на границе трущоб. Я нащупала в кармане карточку, пытаясь вспомнить, почем сейчас такси, и ходят ли они здесь.

Истошный женский вопль за углом отвлек меня от расчетов. Я бросилась на крик автоматически, хотя, учитывая район…Это с равной вероятностью могла быть и банда, загнавшая в тупик случайную прохожую, и труп с ножом в спине, над которым рыдает подружка–шлюха. Причем труп, на который висит ориентировка в управлении полиции.

Я запетляла между лужами, вжав голову в плечи под хлещущим дождем. Крик повторился, перейдя в истерические рыдания. А я… застыла, не зная, что же, сожри меня бесы, это такое, и рука автоматически потянула рукоять из кобуры.

В грязном закоулке, прижавшись к стене, стояла девочка–оборвыш, и кричала, кричала не переставая.

У ее ног лежал, что отнюдь не было новостью в этих краях, труп, и, по всей видимости, один. Но какой… Я сделала шаг вперед, и в нос ударила густая вонь, какая может идти только от потрошеных тел. В кровавой каше, неопрятной грудой растекшейся вдоль стены, изредка проглядывали фрагменты — полкисти с пальцами, развороченная грудная клетка, пряди темных волос, — по которым можно было понять, что это было гуманоидом. Но больше… Прочее будто залили кислотой, и мужчина ли это, женщина ли, ребенок, сол, ремен или кореллянец…

Дождь смывал бурые разводы со стены, кровь сочилась по цепочке луж и ручейков на трассу.

Через секунду я опомнилась, подхватила девочку подмышки и вынесла к выходу из переулка, бормоча: «Все хорошо, все хорошо…» Худенькое, как тростинка, тельце колотило. А став на ноги, девочка резко рванулась из рук, согнувшись у стены, и ее вырвало. Я сама дышала ртом, и делала это крайне осторожно.

Рука потянулась к переговорнику, и, уже набирая номер управления полиции, я почувствовала, как девочка схватила меня за руку.

— Уходите! Не нужна нам здесь полиция, и чужаки не нужны! Мы сами разберемся! Не звоните в полицию! — твердила она как заведенная, глядя на мой камуфляж.

— Хорошо, — я потерла лоб и попыталась зайти с другой стороны. — Я не буду звонить. Ты далеко живешь? Может, тебя проводить?

— Не надо меня провожать! Я зде… — она осеклась.

— Здесь живешь? — я окинула взглядом закоулок и действительно заметила несколько дверей. — Так ты видела, что здесь произошло?

Девочка сжала губы и попыталась убежать. Я поймала хрупкое плечико и чуть сжала. Жестоко, но если это окажется какой–нибудь помешанный маньяк, это в ее интересах.

В полицию не пришлось даже звонить — у проезжавшего мимо патруля хватило смелости завернуть в подворотню, из которой ручьями текла кровь.

Начала собираться толпа.

Ни до какого Корпуса я сегодня не доберусь, это ясно — полицейские вцепятся в меня намертво. Но, в конце концов, должно же быть во мне что–то от отца. Хотя бы стремление помогать правосудию.

Патрульные растолкали редкие ряды зевак, благоразумно вытягивавших шеи издалека — я загораживала подходы к трупу, и лицо у меня было весьма многообещающее. Среди темных голов на мгновение мелькнула соломенная макушка, и я зажмурилась, отгоняя очередную галлюцинацию.

— Что ты здесь делаешь? — устало спросила галлюцинация. — Ты же должна была уехать.

— Ты тоже.

— Эй, новобранец, как там тебя!… Тащи этих цыпочек в машину. А ну, пошли все вон отсюда, пока и вас в участок не прихватили! Нашли на что пялиться! — рявкнул на толпу второй патрульный, еще молодой, но уже равно потрепанный жизнью и непогодой. Смерил меня взглядом, равнодушно ознакомился с нашивками и, едва взглянув на девочку, направился к трупу. — Ну, что у нас тут?… Ф–фу… — он обернулся, слегка спав с лица: — Дамочка, как вам удалось его так разделать, а?…

— В каком месте нужно было смеяться? — сухо поинтересовалась я.

Тайл — а это действительно был он — только качал головой, прилепляя к стенам генераторы защитного поля. Обернулся:

— Орие, ради всех богов, угомонись. В городе полиция имеет право арестовывать даже военных.

— Ах, прости, забыла, — ядовито процедила я.

— Ты ее, что ли, знаешь, ящерок? — вмешался в нашу перепалку патрульный, тщательно споласкивая ботинки в глубокой луже. — Дрянь, сейчас эта каша растечется на полгорода.

— Да. Служили вместе, — Тайл взял молча вырывающуюся девочку за локоть и повел к машине. Второй патрульный снял с пояса рацию, мотнул мне головой, мол, куда идти, сама знаешь, так иди.

В гробовом молчании мы дошли до патрульного гравилета. Я забралась на заднее сиденье, подпирая боком начавшую возмущаться в голос девчонку, и уставилась в окно.

В управлении полиции меня продержали до первой вечерней вахты: снятие свидетельских показаний, подозрительно напоминающих допрос, собственно допрос, уже перекрестный… Долго ждали, пока придет хоть к каким–нибудь выводам следственная бригада на месте, и эти выводы пришлет в управление. Потом все те же пятнадцать минут моего пребывания на месте преступления в двенадцатый раз я пересказывала уже более высоком чинам.

Что нет занятия более мутного, тягомотного и давящего на мозги, чем допрос в полиции, я усвоила еще в детстве, и только это знание не давало мне взорваться при виде очередного следователя, возникающего на жестком казенном стуле напротив меня и с фальшивой улыбкой просящего повторить все сначала.

— А ты стала эмоциональной, — Тайл не отрывает взгляда от дороги. Гравилет закладывает крутой вираж и ныряет в проулок.

Когда–то — целую вечность назад — Бес говорил то же самое. Ну и что. Ну и что…

Что–то в нас сломалось. Что–то такое, наверное, важное. Мы находимся в одной машине уже двадцать минут, и двадцать минут молчим. И как это он вызвался отвезти меня из управления на базу, удивительно…

Я молча смотрю на него, искоса, бездарно делая вид, что слежу за дорогой. Тайл едва заметно сжимает губы и снова закладывает крутой поворот. Полувоенная форма полиции идет ему настолько же, насколько не шел мешковатый комбинезон, звякающий от металлического хлама в карманах при каждом движении. Ему, как ни странно, идет черный. Идет наглаженная до хруста куртка, перетянутая бронежилетом до полного анатомического соответствия, брюки, не вытянутые на коленях. И что–то еще, называемое взглядом и разворотом плеч. Взглядом вернувшегося домой.

— Ты правильно сделал, что ушел. Здесь ты на своем месте.

В тишине слова звучат слишком громко.

— Почему–то мне казалось, что мой уход ты не одобрила, — он обернулся ко мне всем телом. Звякнула, выбиваясь из–за ворота, опознавательная пластина на тонкой цепочке.

— Значит, зря, — я следила, как он прячет ее обратно, и думала о том, что не хочу, чтобы этот кусок металла когда–нибудь пригодился. Совсем не хочу. — Но почему… Почему здесь? Ты терпеть не можешь Деррин. А этот город — тем более.

— Все города одинаковы. А без Ремо я не уеду, могла бы и сама понять, — он отвернулся, следя за редким потоком машин. — Здесь не хватает патрульных. Из–за войны, из–за того, что полиция гибнет в стычках с этими сумасшедшими… Из–за того, что преступность подскочила втрое — обыватель уже ждет конца света, и поэтому ему море по колено. Так что готовы взять даже полицейского с двадцатью годами стажа на Солярике — патрулировать улицы, — в его голосе мелькнула горечь.

Я помолчала.

— Значит, будешь здесь?

— Да, — пауза. — Почему ты не уехала?

Я пересказала события предыдущей недели, опуская наиболее кровавые подробности.

— Вот как… — он качнул головой и медленно проговорил: — Кое–кто наверху выражался в том смысле, что это дело полиции, а вовсе не военных. Если все так, как ты говоришь…

— Все хуже. Если, не приведи боги, вас пошлют в усиление, это все равно, что отправить на расстрел. Результат, по крайней мере, будет один.

Несколько кварталов в кабине царила тишина. Я не выдержала первой, хотя вопрос, строго говоря, волновал меня мало. Просто хотелось что–нибудь сказать.

— Так как там мой труп?… Выяснили, кто его так?

— Нет, — Тайл плавно заворачивал на знакомую улицу. Высотный административный корпус базы уже мелькал среди домов. — Но навряд ли разделывал его кто–то двуногий, если тебе интересно. А вот залить труп кислотой, чтобы скрыть следы, ни у одного животного мозгов не хватит.

— С чего ты взял, что это вообще животное?

— Потому что труп, мягко говоря, погрызли. Грубо — сожрали половину. Либо унесли. Но, скорее всего, — сожрали. Кое–где следы остались, экспертиза вроде бы подтвердила. Ты вообще заметила, сколько частей тела не хватает? И что в крови вся стена, будто его с ходу начали на куски рвать?

— Как–то не привыкла всматриваться в трупы. Тем более, что чаще всего они являются прямым результатом моей деятельности… — я потерла лоб. Дело неожиданно принимало любопытный оборот. — Слушай… Значит, это мог быть кто–то… с животным?

— И возможно, не одним, — безрадостным тоном отозвался ремен. — Я понимаю, о чем ты думаешь. Если местные психи перешли от поджогов к натравливанию своих зверушек на прохожих…

— Городу мало не покажется, — и это еще слабо сказано. Я припомнила эти стаи, с которыми не справляются солдаты в тяжелой броне. А ведь их всех нужно чем–то кормить, и как это раньше мне в голову не приходило… Ведь если так, на них действительно бросят и внутренние войска, которых почти не осталось, и полицию с этой ее смешной экипировкой… И вот тут мне стало по–настоящему страшно. И вовсе не за себя. — Тайл… Скажи, что не имеешь склонности к самоубийству.

— Не имею, — его голос поскучнел. — Но увольняться не буду. И в другой город не переведусь.

— Я не имела в виду…

— Имела. Последнее, чего я боюсь — так это смерти. Уж если жизнь наперекосяк, так лучше не затягивать, правда? — он криво, невесело улыбнулся. — В древности ремены верили, что, умерев в бою, попадут на небеса. Если все–таки придется стоять над моим гробом, пусть тебя утешает то, что бесам я не достался.

Гравилет мягко кивнул носом, затормаживая у проходной.

— Спасибо, утешил. Мой разрыв сердца над этим гробом будет на твоей совести, дурак! — я резко дернула дверцу и соскочила вниз.

Щелкнула дверца с другой стороны. Между землей и днищем мелькнули форменные сапоги.

— Это получше, чем стоять у твоего гроба, — Тайл обошел гравилет. — А это счастье я не так давно уже почти прочувствовал.

— Это моя работа!

— Вот именно. И моя тоже.

Я помолчала.

— Ладно. Буду молиться за нас обоих, чтобы никому не было обидно. И… Дай знать, если появятся еще такие трупы. Или окажется, что этот был не первый.

— Если будет возможность узнать, — Тайл сощурился на заходящее солнце. — Смотри, не опоздай.

— Намек ясен. Спасибо, что подвез, — я кивнула на прощанье и зашагала к проходной. За спиной хлопнула дверца, взрыкнули двигатели. Улетел.

— Надо же, а вы действительно встречались с мужем.

Я подняла голову. У проходной стоял майор, с традиционно–отрешенным видом высматривая что–то на горизонте.

— А ваш сержант утверждал, что вы соврали.

Я задохнулась. Ну сержант, ну скотина!!!…

Ничего не ответив, я шмыгнула мимо поста и отправилась в казарму, нецензурной бранью оплакивая впустую выброшенный день свободы, который таких трудов стоило заполучить.

А ночью ворочалась до третьей вахты.

У моих ног плещется море, море крови. Дорога, которую показала мне богиня на склоне лета. Дорога для меня и тех, кто был со мной.

Тайл, мне страшно за тебя.

— Морровер!

— Держу! — я поймала извивающееся тело и бросилась к выходу. За спину полетели осколочные снаряды. Последним рывком мы выскочили наружу, упали на землю за низким каменным бортиком и закрыли головы руками.

От грохота завибрировала земля, с каким–то жалобным лязгом подломились перекрытия, и треть крыши с вязкой медлительностью провалилась внутрь. По спинам застучали осколки.

Зашипела сквозь зубы Ровин — с нее содрали шлем, рассадив полголовы от виска до затылка, и рук не хватало, чтобы прикрыть ее полностью. Я лежала на взбрыкивающем со звериной одержимостью тельце, остервенело прижимала его к земле и пыталась перекричать помехи в эфире.

Минут через пять мы наконец смогли подняться, а дайр сопровождения — подлететь поближе. Слава богам, что в этой пустой бетонной коробке нечему было гореть, иначе лежать бы нам здесь до вечера…

Коробка была заброшенным ангаром для грузовых дайров, и не принадлежала, фактически, никому. Только это факт позволил четверым солдатам решить проблему крупнейшей стаи за всю нашу деятельность настолько радикально. Эффективность, впрочем, сомнению не подлежала.

Я рывком перекинула «объект» через плечо и понесла к дайру. С другой стороны сюда бежали наши с сержантом во главе — очередная сумасшедшая по данным разведки находилась на два ангара дальше. А мы всего лишь проверяли…

Мужчины в форме СБ Центра осторожно приняли у меня безвольно обвисшее тельце.

— Проверить все ангары! Быстро! — прозвучал в наушнике голос майора. — Первая группа — десятый ангар, вторая…

Я побежала к нашей лежке, подобрав «мать» у все того же бортика. Ровин с залитым кровью лицом слепо шарила в осколках в поисках своей, отмахиваясь от сержанта.

— Без нее идите!

Я кивнула и, пробегая к десятому ангару мимо дайра, мельком заглянула внутрь. Сумасшедшие стремительно молодели — в этот раз мы ловили девочку–подростка. Сэбэшники укладывали ее на койку, стягивая курточку с плотно натянутым на голову капюшоном. Лицо открылось, и я застыла, примерзнув к месту.

— А… Как же… — взгляд заметался, я рванулась за уже вставшим на крыло дайром. Обдало горячим ветром, я качнулась, с трудом удерживаясь на ногах.

Не может быть, не может такого быть…

Не дает сотрясение таких длительных галлюцинаций. А я видела ее слишком хорошо — девочку, которая два дня назад кричала над трупом в переулке.

Неужели болезнь развивается так быстро? Неужели?…

Все остальные ангары были пусты. И только на обратном пути, с размаху наступив на лужу крови, сержант прошел до конца короткого захламленного проулка между ангарами.

Уже проталкиваясь вперед через кольцо сослуживцев, я знала, что увижу. Другой переулок, другой район… И те же веером разлетающиеся по стенам бурые брызги, и неузнаваемая груда на земле. Я прикрыла глаза и отошла, чтобы не слышать удивленного оханья парней. Неужели это и в тот раз была она? Неужели?…

Мысли мешались, я уже не понимала ничего.

В казарме, стягивая броню, я обнаружила, что мне звонили. И не один раз.

Тайл.

Уронив куртку мимо кровати, я лихорадочно забарабанила по клавишам переговорника.

— Ты звонил?…

— Да. Лучше сядь, — голос в наушнике был усталым. — Три трупа вчера. Восемь сегодня. Шесть из них в моем районе, — он замолчал. — Ни один маньяк не сможет сделать такого, разве что их…

— Стая?… — упавшим голосом отозвалась я. Тихо спросила: — Тайл, какой у тебя район?

Он помолчал и наконец медленно проговорил:

— Восточные окраины. Это бывший заводской район. Много…

— … пустых складов, заброшенных корпусов и ангаров, — закончила я и закрыла лицо руками. — Боги, прибудьте с нами…

— Я предупредил следователя, ведущего дело, чем это может обернуться, но не думаю, что мне поверили, — ироничный смешок. — Я ведь всего лишь ремен. И обычный патрульный.

— Хорошо, — с трудом проговорила я севшим голосом. — Я скажу… Я поговорю с сержантом. Может быть, еще кое с кем. Держи меня в курсе, ладно?

— Хорошо. Не поставляйся под пули. И под зубы — тоже.

Он отключился. А я выбежала на улицу, как была — в одной майке и штанах с пластинами брони. Голые руки и шею стегануло холодным ветром — холодало стремительно, не по сезону рано, заставляя надевать свитера под форменные куртки.

Сержанта удалось найти только через час. При виде меня он разразился руганью — за внешний вид, за тонкую безрукавку, за посиневшие от холода губы, за то, что уже час никто не может меня найти. А услышав, почему, замолк и задумался, кривя губы.

— Иди оденься, Морровер. Я передам, куда следует, — он развернулся и зашагал к офицерской казарме. Бросил через плечо: — Следи там… На всякий случай. Если еще не поздно…

Я поежилась и побрела в казарму, щурясь на все то же, рыжее, солнце, не дающее тепла.

— Восемнадцать.

— Ясно.

— Двадцать девять.

— Да.

— Сорок четыре.

— Поняла.

— … Не вздумай умереть.

— …

Ты тоже.

Майор мерил шагами тесную комнатушку, выделенную под отрядную, смотрел в никуда и морщился, как от зубной боли. Аккуратно, волосок к волоску, заплетенная коса хлестала по спине, будто живая.

— Ситуация приближается к критической, — ровный, равнодушный голос заполнял крошечное помещение, отражаясь от стен. — По тревоге подняты силы внутреннего охранения и полиция, патрули усилены. Наша задача в данной ситуации…

Облитые кислотой трупы перестали удивлять полицию меньше, чем за неделю. Общее количество перевалило за сотню еще вчера, и продолжало увеличиваться в геометрической прогрессии, хотя и казалось, что это невозможно.

Группа отлавливала сумасшедших в ту же ночь, когда поступала ориентировка. Осечек не было. Потери — уже да.

Но под свинцовыми тучами, закрывавшими небо больше недели, все так же чадили горящие дома, не помогали даже бесконечные дожди. Ледяной ветер раздувал огонь, вставая поперек горла пожарным расчетам, он же не давал разлагаться трупам, с числом которых уже не справлялась полиция.

Обыватели, головорезы, управленцы — переступить порог собственного дома боялись все. Но число убитых это не сокращало.

Ровный поток слов внезапно прервался. Я подняла глаза. Майор наконец остановился и, сонно прикрыв глаза, выслушивал кого–то по переговорнику. Коротко бросил: «Есть!» и посмотрел на нас.

— Трупы обнаружили в доме, — пауза, дающая осознать последствия. — Вырезали всю семью. Меньше получаса назад. Полиция не исключает, что… преступник где–то поблизости, — его губы скривились, ясно давая понять, что он думает о полиции и ее выводах. — Пятиминутная готовность. Выполнять.

Автоматически продергивая ремни и пряжки кобур, я думала о том, о чем и каждый из нас — что безопасных мест для тех, кто не носит броню и «мать» за спиной, не осталось. Уже нет.

Дом стоял на отшибе, прижавшись боком к баракам, в которых, говорят, до сих пор жили бродяги. Еще неделя — и я выучу трущобы вдоль и поперек. Каждый пустой ангар, заброшенный склад и полуразвалившийся цех.

В комнату, судя по всему, столовую, где было черно от полицейских мундиров, сержант и майор прошли вдвоем. Через открытую дверь была видна спина судмедэксперта, присевшего на корточки. Сканирующий стены и мебель молоденький полицейский судорожно сглатывал, стараясь не оборачиваться лишний раз. Судмедэксперт бурно жестикулировал, на повышенных тонах доказывая что–то, видимо, следователю, которого не было видно, тыкая лазерной указкой в какую–то точку посреди залитого кровью пола.

В дверях показался сержант, кивнул:

— Морровер, топай сюда.

Я шагнула внутрь и прошла за сержантом вдоль стеночки, глядя себе под ноги: улики — вещь хрупкая. А разорванные тела, разбросанные вокруг обеденного стола вперемешку с посудой — последнее, на что мне хотелось бы любоваться по собственному желанию.

— Тут фарр следователь хочет проверить ментальный след. Прикинь по–быстрому, пока эксперт не подъехал.

— Только очень приблизительно, сами знаете, псион из меня…

— Какой есть, — отрезал сержант. — Будем мямлить — уйдет уже стопроцентно. Времени нет, так что давай…

Я присела над указанным участком. У края пропитанного кровью, потертого ковра тянулась короткая, в две ладони, цепочка сильно смазанных красных разводов. Не лапы, не копыта, не обутые или босые ноги. Просто… разводы. Будто натекшие с когтей. Но какие же должны быть когти?…

Следы обрывались внезапно и не возникали больше нигде в пределах моей видимости. Прикрыв глаза, я сосредоточилась. Контура телепортации давали дестабилизацию энергетических потоков, чего вроде бы не было. Сам же энергетический след вел себя странно. Он был один… и нет. Как тень от паутины — единая, но из десятков переплетающихся нитей. Эта тень накрывала весь дом, сгущаясь в столовой. Я попыталась разобраться, проследить — и безнадежно запуталась. Нетренированный мозг не мог ухватить полную картину, слишком слабый дар — разобраться в ее сути.

Я знала, что каждое живое существо имеет строго индивидуальный энергетический след, подделать который крайне сложно даже для сильных магов. Проще его уничтожить вообще. А это… Ветвящийся, но абсолютно одинаковый след. В голову приходило только что–то гигантское со множеством щупалец.

Я поднялась с корточек, сообщила подошедшему следователю свои бредовые выводы и посоветовала дождаться все–таки эксперта.

— А что показывали результаты сканирования остальных мест преступлений? — поинтересовалась я в заключение.

— Ничего, — хмурый следователь глянул на меня исподлобья. — Следы были выжжены до естественного фона. Нам повезло, здесь преступника что–то спугнуло.

— Куда следы ведут? — вклинился сержант.

— В окно, — я неуверенно побалансировала на последнем слове и пробормотала: — Кажется, шенаи научились летать. Я схожу с ума.

— Не важно, — майор побарабанил пальцами по бедру. — Пойдемте, Морровер, будете ищейкой.

Через несколько минут отряд уже выстроился под указанным мною окном. Я ощущала себя по–идиотски, но особого выбора не было — и я вела туда, куда вели меня ниточки этой паутины. Грязный, заваленный хламом двор. Длинные бараки, хаотично разбросанные вокруг пустыря, на котором раньше явно что–то стояло.

Мы петляли между ними минут десять, пока я, наконец, не открыла нужную дверь и не шагнула в гулкую темноту. За спиной защелкали снимаемые предохранители, вспыхнули фонари на прикладах. Я покрепче перехватила «мать» и пружинистым шагом двинулась вперед.

От барака осталась только коробка с двумя–тремя полуразбитыми перегородками. Отряд рассыпался, осматривая все щели, я же под прикрытием Оглобли и сержанта двинулась прямо по следу — в самый конец барака, за последнюю целую перегородку. Недоуменно осмотрела внешне однородный пол, в который уходила нить, пока не заметила профессионально замаскированный лаз.

Следы уходили в подвал.

Закончив проверку барака, сослуживцы собирались за моей спиной. Закономерным следствием посттравматического синдрома дрогнуло сознание — снова дышали в спину, снова ждали моего решения, и скованные стужей стены огромного корабля вырастали вокруг сами собой.

Четкие, уверенные шаги разбили глупую иллюзию, размеренно приближаясь к лазу. Майор кивнул:

— Вскрывайте.

Крышка лаза отлетела в сторону. В узкую вертикальную шахту метнулись лучи фонарей. Пусто.

Опустив «мать» дулом вниз, почти себе под ноги, я по праву ищейки первой начала спускаться по скобам вниз. Под ложечкой поселился неприятный холодок, будто я по своей воле лезу в логово к сказочному чудовищу.

Я спрыгнула на неровный выщербленный пол и быстро пошла вслед за уже начинающей распадаться нитью — видимо, кто–то на другом конце все же вспомнил о маскировке. А потом и побежала, все быстрее и быстрее, предоставив прикрывать меня остальным. Ощущение, что вот–вот все может кончиться, возникло внезапно и не желало проходить.

Спустя полторы минуты нить вспыхнула и растаяла, оставив после себя навязчивую головную боль. Боль — и ощущение дежа–вю.

Зашумел помехами эфир.

Любимая…

Я сорвала с головы шлем и бросилась вперед. Закричал вслед сержант, соскользнула рука Маэста, схватившего было за локоть.

Не может быть.

Так не бывает!

Не видя никого и ничего, я неслась вперед, чтобы увидеть это собственными глазами, увидеть и понять, что не сошла с ума. Ведомая неясно откуда возникшим инстинктом, я петляла по неряшливо перевитым коридорам, спускалась все глубже, молясь только об одном.

Пусть окажется, что посттравматический синдром свел меня с ума.

Где–то впереди нарастает шорох. Цокают острые коготки.

Цок–цок. Цок–цок–цок…

Неужели возможно то, чего не может быть никогда?… Неужели я сплю, и гудящий помехами эфир, и холодные стены, вырастающие перед глазами, и тихий шорох крыльев — горячечный бред измученного сознания?…

Цок–цок–цок…

«Мать» оттягивает руку. Я выпускаю очередь, не целясь, в пустоту. В свете фонаря, прикрученного к прикладу, пляшут сухопарые вытянутые тени. Шелестят тонкие, будто бумажные крылья, черные когти впиваются в пол.

Темные, туманные призраки вьются в резком желтом луче. У призраков человеческие лица, перекошенные криком.

Как же болит голова…

Сам Мир застыл, глядя на танец призраков. Их тысячи: мужчин, женщин, детей; они мертвы день, неделю, сто, тысячу лет.

У моих ног плещется море, море крови, и он стоит на другом берегу. Берега белы как снег, белы, как обнаженные кости. Между нами пелена, серая мутная взвесь — это призраки, танцуя, стекаются к хозяину. Стонут и протягивают руки — ко мне.

Ты. Виновна.

Многоголосый хор свивается в два слова.

Ты. Виновна.

За правым плечом стоит Смерть. Она смеется: «Демон вышел в мир… В мир пришла война. Тысячелетняя война.»

Ты. Виновна.

Черные глаза смотрят с того берега, знакомые глаза со знакомого лица. Раскрываются тонкие крылья. Красные бурные воды бросаются навстречу, темнеет в глазах.

Моя очередь влиться в призрачный хор, добавить дух к серой пелене. Хозяин…

Глава двадцатая.

Примите к сведению, что быть страдальцами могли себе позволить лишь классики мировой литературы, облекшие свои чувства в изящную форму.

Пособие по психотерапии

Белые стены, холодный металл.

Хлопает плохо прикрытая форточка, пропуская брызги дождя и холодный ветер. День середины осени через две недели, за ним придет Каторен — первый день зимы. Он укутает мир снегами, скует льдом дома и холодом — живущих в них.

Времени все меньше…

Я вздрогнула и посмотрела на говорившего.

— … кровоизлияние в мозг. Вы меня слушаете? — сухо поинтересовался майор, в упор глядя на меня бесцветными рыбьими глазами. — Ваше счастье, что я кое–что понимаю в лечебной магии, иначе висеть бы вам до конца жизни на шее у муниципалитета. В виде растения, разумеется.

— Спасибо, — неискренне сказала я, с трудом разлепив губы.

— Скажите спасибо своему организму: первый раз вижу кого–то, кто с таким упорством цеплялся бы за жизнь. И своему сержанту — он десять минут бежал за вами, как привязанный, — от его слов веяло ощутимым раздражением, будто этому факту северянин был совсем не рад.

— А… больше он никого не нашел?…

— Вы что, действительно кого–то видели? — мужчина внимательно посмотрел мне в лицо. — Впрочем, да, находку сержанта уже успел истолковать ваш сослуживец. На мой взгляд — совершенно превратно. Собственно говоря, руководство прислало меня к вам именно для этого, — с этими словами он бросил мне на колени шуршащий сверток. Я медленно развернула упаковочный пластик. В глазах потемнело. Тогда, на грани реальности и мира загробного, я все–таки попала.

На коленях лежал кусок отсеченного очередью крыла в две ладони шириной. Такого знакомого крыла.

Все это время… Значит, мне не мерещилось?…

— Если Маэст это… «опознал», значит, вы уже в курсе?…

— Полагаю, это означает, что и вы такого же мнения об этом… фрагменте? Вы уверены?… Это может спровоцировать панику.

— Да. И, полагаю, — с нажимом сказала я, — паника — еще лучшее, что ожидает город. Мой инсульт спровоцировали, и не мне вам говорить, какого уровня псион для этого нужен. А еще я бы на вашем месте серьезно задумалась, являются ли наши сумасшедшие плодом неопознанной мозговой инфекции.

— Почему вы так думаете? — взгляд майора стал неожиданно острым.

— Я видела этих существ в деле, и уж поверьте мне, если они смогли подчинить своей воле целый корабль, о паре десятках обывателей и говорить не стоит. Вопрос — с какой целью, но тут уж не угадаешь… По крайней мере, теперь понятно, откуда все эти трупы и почему они залиты кислотой.

— Ваша версия?

Я раздраженно посмотрела на него:

— Я думала, вам объяснили. Они плотоядны, а, учитывая их количество в рое… Не знаю, насколько быстрый у них обмен веществ, но, полагаю, они размножаются… либо есть другие причины. А «кислота»… Это либо их кровь, либо выделения из каких–то желез, — точнее, к сожалению, при нашем единственном близком контакте узнать не удалось. У них, видите ли, довольно специфические когти, на звериные совсем не похожие, и, полагаю, кислотой заливали трупы именно затем, зачем мы и думали — чтобы скрыть следы.

— Они разумны?

— Они — вроде роя с маткой. Матка разумна, или, по крайней мере, к тому очень близка. Остальные — навряд ли. И этих роев может быть несколько, — я вздохнула и пробормотала: — Но как они оказались здесь?… До Корки двое суток лета на военном дайре, что уже говорить о крыльях… В любом случае, необходима эвакуация города. По возможности — полная.

— …Вы понимаете, что это невозможно? Угроза такого уровня не доказана, мягко говоря. У нас есть только ваше свидетельство, а вы в последние дни получили столько травм мозга, что в его адекватность верится с трудом. К тому же, вы уверены, что в… пылу схватки составили адекватное представление о противнике?… — северянин скрестил руки на груди и спокойно посмотрел на меня. — Идет война, а космопорт и, соответственно, город — стратегический объект. Руководство никогда на это не пойдет, не тешьте себя иллюзиями. По крайней, мере, пока.

— Да, пока не станет поздно, совершенно верно, — припечатала я. — У нас ничего нет? Кроме полуторасот очень специфических трупов, не так ли? Или уже больше? — майор отвел глаза. — Город превращается во второй могильник — один я уже видела. А вы попытайтесь остановить эту эпидемию силами двух десятков силовиков и войск внутреннего охранения. Буду за вас болеть, лежа на койке, тем более, что к операциям меня не допустят минимум месяц. Если хоть кто–то из нас будет жив через этот месяц, конечно, — я устало откинулась на подушки и отвернулась. — Имейте в виду, что логово у них где–то в подвалах трущоб.

— Я учту, фарра Морровер, — мне показалось, или в привычно–равнодушном тоне скользнуло сожаление? — Я несвободен больше вас. И, как солдат, всего лишь выполняю приказы.

Он замолчал, вставая. Обернулся в дверях:

— Да, к вам пришел муж. Выглядит он, правда, несколько по–другому, чем на прошлой неделе. Полагаю, у вас их двое?…

Я пораженно застыла. Северянин вышел, сухо кивнув. Но тот, кто вошел вместо него…

— Похоже, это было единственным способом застать тебя хоть где–нибудь, — раздраженно проговорил Рой, забыв поздороваться. Впрочем, как всегда. Он бросил настороженный взгляд на стены палаты — его глаза профессионально обшарили помещение, просканировав все вдоль и поперек за доли секунды.

Да, дар моего мужа не шел ни в какое сравнение с моим куцым огрызком. Условия работы в Корпусе жестоки, и к любой руководящей должности прилагались соответствующие требования по уровню псиона. И чем дальше, тем выше…

Я смотрела на него… жадно, и ничего не могла с собой поделать. Нет, он не изменился. Совсем. Разве что стал чуть старше, чем я помнила… Все те же короткие волосы и длинная челка, падающая на глаза. Все те же темные, чуть раскосые колдовские глаза…

Сколько нужно прожить жизней, чтобы вырвать тебя из сердца, любимый?…

— Почему ты не пришла, когда я просил? — вопрос прозвучал формально, хотя и зло. Я приподняла бровь. Такое ощущение, что его это уже не интересует. Но ведь должно?…

Он нервничал, хотя и скрывал это более чем успешно. Другой вопрос, что его я знаю, пожалуй, лучше, чем себя…

— Я говорила, — сухо отрезала я, разглядывая свои руки, окольцованные медицинскими датчиками. — И, по–моему, предельно внятно. Я рядовой солдат, а не главнокомандующий войсками, и распоряжаться свободно своим временем…

— Не смеши меня!… — он сел на стул у изголовья кровати, скрестил руки на груди. — Ты…

— Я здесь нахожусь под командованием офицера, никоим образом не связанного с фортом Иней, — я продолжала рассматривать руки, не без оснований опасаясь поднимать глаза. — Поэтому никаких поблажек мне не положено, Рой. Пойми это наконец.

— Я вижу, — он бесцеремонно смерил меня взглядом. — Что с тобой слу… Во что ты умудрилась вляпаться? — он запнулся посреди фразы и исправился слишком быстро, будто боялся, что я уличу его в чем–то. Может, в нормальном к себе отношении?

Или теперь ему нормальные отношения не положены по Уставу? Не помню.

— Рой, что ты хотел?

— Не рада меня видеть? — он саркастически усмехнулся. А в глазах — тщательно запрятанная тревога. Неужели?…

Сердце, это идиотское слабое сердце, трепыхнулось и замерло, против воли истекая болью вместо надежды — задавленное сознанием, потому что чудес — не бывает.

Рой, Рой. Меня не смогло убить чудище, в логово которого я полезла, а ты — сможешь. Добьешь безо всякой жалости.

— Рой, если ты пришел поболтать, Звездой прошу — лучше иди обратно. И — нет, я не рада тебя видеть. Поэтому давай, как цивилизованные существа, быстро выясним интересующие нас вопросы и разбежимся. Лет на тридцать–сорок, это меня вполне устроит.

Сцепив зубы, я не оставляла себе путей ни для отступления, ни для предательской слабости. С каменным лицом и пустым сердцем я била по больным местам тех, кого лечила — чем лекарь лучше?…

— Вопросы… Как хочешь, — он побарабанил пальцами по предплечью, нахмурил брови. Резко бросил: — Расскажи внятно, что вы там за насекомых нашли на своем полюсе.

Я пожала плечами и монотонно пересказала последние пять отчетов. Подняла наконец на него глаза:

— Что вы выяснили?

— Пока ничего интересного.

— Когда ты требовал от меня встречи, то утверждал, что хочешь сообщить мне данные по моим отчетам. Как это понимать? — резко поинтересовалась я. — Рой, что вообще твориться вокруг этой планеты? Что здесь делает Корпус? Что здесь делаешь ты, в конце концов?! Это вообще ни в какие рамки не лезет! И после такого ты говоришь — «ничего интересного»?!

Он замер, черные глаза превратились в непроницаемые зеркала. Но до этого, всего на секунду, в них мелькнуло выражение, которое я видела часто, но никогда — в этих глазах. Загнанный в угол зверь, на хвост которого наступил охотник с трещоткой.

Я обомлела.

— Рой, что случилось? Что–то… на работе? Скажи…

Какой тут разум, боги мои… Глаза всматривались в его лицо в поисках ответа, руки сами нашли и осторожно сжали чужую ладонь… И плевать хотело сердце на разум и волю, если пятнадцать лет я не видела тебя, не касалась твоей кожи, твоих волос, не вдыхала твой запах… Я научилась жить и быть счастливой в одиночестве. Но сколько жизней нужно прожить, чтобы сердцу не было на это плевать?!

Он вздрогнул.

Наверное, считал то безумие, что творилось в моей голове. Да какое там «наверное»… В лицо бросилась краска. Я зажмурилась, сжала зубы и выпустила его руку. Из–под плотно сжатых век покатились слезы.

Звезда, не дай мне увидеть его больше никогда. Я становлюсь жалкой…

— Упоминания о них нашли только в нескольких древних текстах, — Рой наконец заговорил, и слава богам, иначе я умерла бы прямо сейчас — от унижения. — Это… — он заколебался и начал говорить медленно, осторожно выбирая слова. — Этот вид, он происходит… его встречали во время первой волны колонизации. Но потом ареал… территория, которую занимали обе Короны, снова сузилась, и встречать его перестали. Судя по всему, он обитает в… неисследованной части космоса. Колонист, очевидно, подцепил их на пути к Деррин, но, поскольку непонятно, каким курсом его носило, где — неизвестно.

— Что лучше всего их жечь, мы уже выяснили. Чего еще они боятся?

— Не указано, — резковато отрезал Рой.

— А это действительно насекомые?

— Этим документам полторы тысячи лет! — не выдержал он. — План патологоанатомического исследования не прилагался!

— Ну хорошо… Как хоть они называются, можешь мне сказать?

— …В документах их называли «т'хор». Это на ременском, перевод… не знаю.

— Я знаю. «Чума», — я вцепилась в одеяло. — Не могли они ошибиться, нужно срочно эвакуировать город и организовывать большую облаву с огнеметами.

— Вы готовите на них облаву?

— Не приведи Звезда штаб ее не готовит, — я нахмурилась и, в смутной надежде, что за своими проблемами он сжалится над несчастным городом и поможет войсками, выложила текущее положение дел. — Я видела их в подвалах под городом, и даже отстрелила одному кусок крыла. Собственно, из–за их вожака я и попала в лазарет.

— Как ты выжила? — он спросил это почти жадно. Я приподняла брови:

— Он не пытался уничтожить меня физически, а с последствиями ментальных фокусов справился наш командир, — я потерла подбородок. — Знаешь, я сейчас начинаю понимать, что он, возможно, хотел меня подчинить себе, а не убить. Или убить, а потом зомбировать тело. Интересный поворот…

Рой прервал мои размышления над этой действительно перспективной идеей:

— Значит, свое руководство ты уже оповестила?

— Да, и оно свое — тоже, — рассеяно ответила я. — Но эвакуацию эти идиоты начинать не хотят. А ты… не мог бы… — я с надеждой посмотрела на мужа.

— Пока нет. Слишком много проблем, — он поднялся. — Мне пора. Выздоравливай.

Он исчез так же внезапно, как и появился. Я только вздохнула и опустилась на подушку. В груди поселилась тоскливая, ноющая боль, прозываемая «жизнь наперекосяк» — так, что ли, сказал Тайл?…

Вот бы разучиться чувствовать. Совсем. Нет чувств — нет боли. Насколько было бы легче…

Рой все тот же… И другой. Совсем другой. Все из–за войны, наверняка. Ему сейчас тяжелее, чем мне.

С этой мыслью я заснула, впав в беспокойный, тревожный сон. И, только засыпая, вспомнила, что он так и не ответил ни на один мой вопрос.

В полночь я вскочила от надрывного воя тревожных сирен и грохота очередей. Кое–как сползла с кровати, доковыляла до окна, волоча за собой трубки и провода, которые, слава богам, оказались достаточно длинны… и застыла, не веря своим глазам.

Плац и тренировочные площадки были затянуты едким зеленоватым туманом, в котором будто копошился громадный косматый ковер. Я всмотрелась — и вздрогнула.

Ковер распался на сотни, тысячи животных.

Дрогнула и захлебнулась очередь где–то у проходной — должно быть, смели вахтенных. Загрохотало у входа в казармы — выбегали на улицу поднятые по тревоге солдаты, ревели поднимаемые в воздух в экстренном режиме военные дайры.

Решиться на штурм военной базы! Идио…

Я зажала уши от грохота каскадом разрывающихся снарядов. Госпиталь тряхнуло, противоударный стеклопластик окон превратился в сито, меня швырнуло на стену, засыпав осколками. Где–то совсем рядом знакомо стрекотали разрывными «матери», на пустыре возле коммуникационного центра рвались осколочные гранаты, все прочее потонуло в воплях, ржании и зверином вое, реве двигателей и ковровом огне, которым поливали животных с воздуха.

Только через десять минут, когда в глазах прояснилось после удара, я поняла, что что–то не так. Слишком часто внезапно смолкали очереди, взрывы не были похожи на снарядные. Я приподнялась на колени и подползла к окну.

Солдаты, еще недавно прочно стоявшие на ногах, хватались за лица и валились как подкошенные, катаясь по земле. Падали даже те, у кого был закрытый шлем — целыми отрядами, десятками солдат, которых тут же рвали на куски.

В мозгу что–то щелкнуло, взгляд заметался, ища…

Вот они.

Редкие, не больше десятка, костлявые фигуры, почти незаметные в тумане, висели в воздухе на уровне второго этажа, слаженно взмахивая крыльями. Из длинных узких ран сочилась желтоватая жидкость, испарявшаяся, не долетая до земли. Туман. Звезда моя!

Кроме «пузыря», «чешуи» и наглухо загерметизированного шлема, противопоставить ему нечего. А они есть хорошо если у четверти солдат!

Мимо окна пронесся неуправляемый дайр с вывернутой дверцей, из которой виднелись крылья твари, вильнул и врезался в землю, столбом полыхнув до моего окна. Пахнуло жаром, на волосы вновь брызнули осколки. Медленно взлетающий т'хор встретился со мной взглядом — и сознание ухнуло в темноту, рывком отброшенное чужой волей.

Потеряв три четверти личного состава, главная военная база города выдержала штурм, полностью уничтожив противника. Прямым тараном перехваченных дайров были разрушены два административных корпуса и коммуникационный центр. Потери среди командного состава неизвестны.

Я стала под ружье спустя восемь дней, снова не вылежав положенный месяц.

Город вслед за базой накрыла эпидемия, и, когда в мою все еще разоренную палату ворвался майор–северянин с перекошенным лицом, я внезапно осознала, что ни легкой жизни, ни легкой смерти уже не дадут мне боги, и просить об этом уже поздно.

За восемь дней т'хоры вырезали больше половины гражданского населения, как до этого в одну ночь — три четверти военного, и город задохнулся от ужаса.

Да, это была чума.

Под ружье ставили всех — больных, увечных, раненых. Пытались связаться с другими городами — и обнаружили, что неясные помехи глушат все сигналы. Оба коммуникационных центра дальней связи и космопорт уже шесть дней лежали в руинах — сумасшедшие подорвали их в первую же ночь.

Запоздалые попытки эвакуации захлебывались на подступах к окраинам, кольцом охватывающим город — двухсотенная кочующая стая разрывала караваны в клочья. Наружу не мог прорваться ни один корабль — двигатели глохли, едва позади оказывались границы трущоб. Город будто накрыли колпаком, вырезав из времени и пространства.

Борясь с навязчивой головной болью, я лежала у самого края спешно набросанной баррикады и вспоминала те первые, страшные дни, когда сутками не отходила от окна и ждала, ждала, ждала… Ждала вестей о смерти, потому что других не приходило, и молилась — потому что ничего другого сделать не могла.

— Смена караула. Все чисто? — подполз Артей, неуклюже опираясь культей о землю. Его правая рука чуть ли не до плеча осталась в смахивающей на птичий клюв пасти еще три дня назад. И теперь мы, увечные и контуженные, охраняли базу, пока остальные умирали где–то на черных от чада улицах.

Да. Дома снова горели, горели цеха и склады. Их жгли сумасшедшие — как и раньше, но, как и раньше, мы не понимали — зачем; их жгли солдаты, случайно и намеренно — плеснувшей мимо цели раскаленной плазмой и десятком огнеметов — вместе с полудюжиной чумной стаей.

С улиц исчезли бешеные звери — нанеся той ночью первый удар по военной базе, они, смертники, собранные со всего города, оказались вырезанными под корень, едва не вырезав под корень нас.

— Вроде да.

— Иди полежи, Морровер. Зеленая вся, как листик по весне.

— Кто бы го… Мать вашу, что ж вы все не успокоитесь!

Я вскинула приклад к плечу и выпустила тепловой заряд навстречу тонкой, чуть ли не колеблющейся на ветру фигуре, внезапно вынырнувшей из–за угла. Фигура с неестественной для сола скоростью шарахнулась в сторону. Заряд пропахал воронку в асфальте и взорвался с оглушительным грохотом, обдавая пламенем стены домов, баррикады и затаившиеся в проулках сухощавые тени.

Они свечами взмыли вверх, одновременно, будто действительно имели одну нервную систему на всех, и с тихим стрекотом рванулись на восток, уходя от пущенных вслед очередей.

— Проверяют, твари!

Я проводила рой взглядом и кивнула. С полдесятка, для попытки штурма маловато.

Чума вылезла наружу и больше не скрывалась за обшитыми мехом и клыками ширмами. Теперь о том, что сумасшедшими управляют матки т'хоров, знали все. Как и о том, кто сводил псионов с ума.

Знали — и не видели ни одной. Я думала, что это самки, потому что так сказал Шеско когда–то, целую вечность назад. Матки слали вместо себя тех, кем управляли — и те гибли под шквальным огнем, либо убивали сами.

Никто не знал, сколько роев в городе. Никто не знал, где их логово — потому что с начала эпидемии никому не удавалось приблизиться к окраинам ближе, чем на четыре квартала. И никто ни разу не видел того, кто дергает за ниточки в этом гареме — единственного самца. Я почитала это благом, хоть и сообщила о его существовании командиру сразу же, — два раза я встречалась с ним, и оба чудом не отправилась на встречу со Звездой.

Откуда–то из переулков послышался топот двух десятков ног. Я осторожно выпустила навстречу поисковый импульс, поморщившись от вспыхнувшей с новой силой боли — травмы мозга, сыплющиеся на меня с завидным постоянством, заблокировали мои способности почти под ноль.

Наткнувшись на сержанта, я мгновенно отключилась и вскинула руку вверх. С другого края баррикады поднялась рука в ответ. Артей споро разобрал часть завала, расчистив узкий проход.

Солдаты вынырнули из того же переулка, из которого пятью минутами раньше вспорхнули т'хоры. Сержант нес на плечах длинный сверток, плотно замотанный в темный непрозрачный пластик и перетянутый веревками.

С трудом протиснувшись в тесную дыру, он зашагал вместе с ним к административному зданию, отдав недвусмысленную команду: «Пошли все нахрен отсюда. Спать».

Ровин рявкнула: «Есть!», и отряд, подгоняемый измотанной, черной от копоти женщиной, побрел в казарму. Я помогла Артею завалить вход и пошла следом.

Едва стащив броню и прожевав паек, солдаты валились на койки, раскладывая оружие на полу так, чтобы дотянулась свесившаяся рука. Ночной налет помнили все, те, кто воевал не первый год — ждали его повторения.

Слишком измученные непрерывными стычками, чтобы думать, они отключались, едва голова падала на подушку. Но я, к сожалению — нет. Я не была здорова, и из постоянных травм последних двух месяцев ни одну как следует не вылежала в лазарете, поэтому по закону накопления едва таскала сейчас ноги, но измучена была недостаточно. И поэтому еще могла — думать. И понимать.

Я снова была на Корке, вот только на этот раз от меня не зависело ничего.

Среди ночи меня разбудили шаги у койки. Я подняла голову.

— Вас вызывают в административный корпус, 14–А. Срочно, — тихо отрапортовал незнакомый солдат и растворился в темноте, пока я натягивала ботинки и застегивала куртку.

Рысью перебежав плац, я нырнула в нужную дверь, проводив взглядом вернувшийся патруль, кольцом окруживший кучку гражданских. Их селили в опустевших казармах, эвакуируя центральные жилые кварталы хотя бы таким ненадежным способом. В ближайших к окраинам районах эвакуировать уже давно было некого.

На пороге комнаты 14–А меня встретил майор. Взмахнул рукой:

— Присоединяйтесь, фарра Морровер.

В центре комнаты стоял прозекторский стол, вокруг которого столпились полдесятка мужчин и женщина в медицинском халате. Щурясь от резкого света, я подошла к столу и заглянула вездесущему сержанту через плечо.

Занятно.

Я приподняла брови и посмотрела на майора в упор. В пустых бесцветных глазах недоуменно хмурилось мое отражение.

— Я хочу, чтобы вы присутствовали. И поясняли… некоторые моменты.

Я кивнула и перевела взгляд на стол, молча прислушиваясь к чужим разговорам.

— Расположенные по всему телу в мышечных тканях, а так же подкожных железах своеобразные скопления клеток производят пока неясного назначения субстанцию, по свойствам схожую с кислотами. При контакте с воздухом, например, в основном из–за повреждения кожного покрова или более серьезных ран, она быстро испаряется, выделяя крайне токсичные пары, которые и представляют основную опасность.

На прозекторском столе лежало вскрытое сухопарое тело, покрытое колкими хитиновыми пластинами. Лежало — и не вызывало никаких эмоций, как слишком долго пролежавший в земле скелет, некогда бывший кровным врагом.

Четыре конечности, хотя казалось мне, что их должно быть больше. Ребристая грудная клетка, живот впалый, почти до позвоночника, который, вопреки эволюционной логике, тоже был. Тонкие, в два бумажных листа, крылья растеклись покрывалом до пола, шурша, как осенние листья. Две пары. Забранная толстыми пластинами голова, почти напополам разрезанная пастью. Зубы мелкие, редкие, но в три ряда. И на удивление маленькие черные глазки, глубоко утопленные в череп по обе стороны от вытянутой морды.

— …судя по всему, орган связи, — устало говорила женщина в халате, направляя прыгающее пятнышко лазерной указки на массивный то ли рог, то ли гребень, начинающийся с середины скошенного назад лба, достигающего четырех ладоней на затылке и так же резко сходящий на нет у основания шеи. Монотонно, будто читая с листа, она продолжила: — Установить точно невозможно, но, скорее всего, это нечто вроде приемника телепатической волны. Иными словами, в основе сообществ этой формы жизни стоят мощные псионы, условно «матка», управляющая этими существами, условно «воинами», исключительно ментальными средствами. Их собственный мозг, как показала трепанация, развит крайне слабо, на уровне примитивных животных форм, некоторые области вообще находятся в зачаточном состоянии, из чего можно сделать вывод… — женщина вздохнула и выключила указку. — Это не сообщество с коллективным разумом. Это сообщество, у которого один разум, или полуразум, — разум матки, которая расщепляет его по количеству солдат. Не уверена, что они даже чисто физически способны жить без нее, не говоря уже о целенаправленной деятельности.

— Фарра Морровер, — ровно начал майор, — Поскольку вы единственная, кто на данный момент видел хотя бы одну матку, просветите уважаемое собрание. Она похожа на то, что мы здесь наблюдаем?

— Не совсем. Эти… «воины» гораздо больше похожи на животных. Двигаются по–другому, бегают только на четырех ногах. Те, кто ходил в рейды, сам это видел. Но, даже когда они поднимаются на дыбы, на матку не похожи. Матка — двуногое крылатое прямоходящее. Подобных выростов, — я кивнула на голову твари, — не заметила. Фигура тонкая, высокая, в принципе напоминает гуманоида, — я помолчала, собираясь с мыслями. — Проблема в том, что я видела самца, судя по всему, единственного, притом издалека и в таком состоянии, что мне могло померещиться все, что угодно. Кстати, какого пола это?…

— Самка, — медленно ответила женщина. — Не то чтобы неполовозрелая, но в принципе к размножению не способная. Поэтому откуда они берутся и каким конкретным образом размножаются — для нас пока загадка.

Я подумала, что если уж проводить параллели с насекомыми, то до конца — скорее всего, матка откладывает яйца. Вопрос один: что, если «матка» — мужского пола? На лице женщины в халате отражались похожие мысли.

— Итак, возьмем за аксиому, что ментальные способности маток много выше стандартных, — майор прервал затянувшееся молчание, возвращаясь к предыдущему вопросу. — Думаю, не только мне будет интересно узнать, насколько. Фарра Морровер?

Я задумалась, анализируя показатели.

— По десятибалльной шкале — на восьмерку. Либо мне просто такой попался, — я переждала волну сдавленных охов. Еще бы. Собственного мужа я бы оценила всего пол–баллом выше. — Не знаю, как в других областях, но управление сознанием у них развито на очень высоком уровне. Что неудивительно, учитывая сказанное до меня. И это…

— Не дает нам шансов, по вашему мнению? — спокойный голос не вязался с содержанием сказанного, безразличный взгляд — тем более. Но я ответила.

— Есть вещи более важные, чем математические выкладки процентных долей успеха. Это удача, наша воля и воля богов. Поэтому шанс есть всегда, — я не просто кривила душой, я откровенно врала. Не было у нас шансов, сколько не молись и не сплетай узелки на удачу. Нас попросту осталось слишком мало.

— Значит, проверить вы готовы?

— Я солдат, фарр майор. Солдаты знают, на что идут. И верят… стараются верить в свой шанс. Один–единственный.

— Что ж… В таком случае, можете идти, фарра — мы и так оторвали вас от отдыха. Спасибо за сотрудничество.

Я поклонилась и направилась к двери. Офицеры, за весь разговор не проронившие ни слова, сгрудились возле майора, переговариваясь вполголоса. Уже во дворе меня настигла крайне неуютная мысль: полномочия и реальный статус у дражайшего майора куда выше, чем предполагает его звание и статус формальный. Вопрос — насколько?… И кто на данный момент руководит штабом?…

Проворочавшись с этими мыслями несколько часов, под утро я уснула.

Северянин пошлет нас на смерть. Я знала это даже во сне.

Там, во сне, вокруг меня белели снежные заносы поверх сухих осенних листьев. Богиня стояла за спиной и молчала, что делала так редко… Старинный фонарь качался на промозглом ветру, выстилая тени в два моих роста вперед. Кровавую реку сковало льдом, затянуло снежным настом.

Рядом, только протяни руку, стояла фигура, со спадающим с плеч темным плащом, со склоненной головой.

— Кто ты?

Молчание. Вот начинает поворачиваться в мою сторону голова, вот–вот я увижу лицо за темными волосами…

— Подъем! Третий, четвертый отряд в полном составе — сбор в девятой отрядной! Получасовая готовность! Первый, второй отряды…

Я вскочила, пропуская мимо ушей объявления дежурного. Схватить наваленные ночью на тумбочку вещи, сбегать в столовую, торопливо, на коленке, прожевать паек…

В отрядной было холодно до пара изо рта. Майор в камуфляже, под которым угадывалась «чешуя», сидел на стуле, скрестив руки на груди. Не тяжелая криптоновая броня, но все же… Да, что–то грядет. В полном составе… то есть с больными и увечными.

В течение пяти минут собрались все.

— Итак, фарры, — начал северянин, не поднимаясь со стула, — руководство базы приняло следующее решение… Решение о начале операции «Ядро». Мы нанесем по противнику превентивный удар в тыл, уничтожив управляющих животными псионов.

Видимо, я побелела, как полотно. Артей, сидевший рядом, пихнул меня локтем:

— Морровер, тебе плохо?

— Итак, — продолжал размеренный холодный голос, — план операции…

Я опустила голову, сгорбилась и сжала пальцами виски. Звезда моя, никогда не думала, что умру, посланная на убой, на заранее спланированное самоубийство. Я не боялась смерти, но пусть это будет смерть ради чего–то. Ради спасения стариков, детей или собственного товарища. Ради победы в бою войск Империи, ради того, чтобы война закончилась на день раньше… Ради победы мира во всем мире, ради белых кроликов, порхающих по облакам, да ради хоть чего–нибудь!…

А умру бессмысленно, посреди трущоб. Любишь ты посмеяться, Судьба…

План операции был прост. И я даже понимала, чем он вызван. Либо мы сидим в осадном положении, и нас постепенно вырезают поодиночке, либо мы собираем все, что осталось, в один кулак, и бьем, смутно надеясь, что нас не вырежут все равно — только быстро и всех вместе. И, поскольку время работает против нас… Отборные войска, «чумная» бригада, прорывается в логово чудовищ, пока все, кто остался, отвлекают противника на себя. Или, по крайней мере, пытаются…

— Для операции нужен небольшой мобильный отряд, иначе его присутствие будет сложно замаскировать. Здесь присутствует двадцать солдат. Пятеро могут остаться. Полагаю, останутся раненые. Возражения есть?

— Да, — Артей подскочил со своего места. — Я хотел бы участвовать в операции. Я достаточно устойчив к ментальным воздействиям, это может быть полезным.

Северянин едва заметно помедлил с ответом.

— Но руки у вас нет, как и протеза. Отклоняется. Еще вопросы? — его взгляд заскользил по лицам солдат.

— Да, — я тяжело поднялась. Помолчала несколько секунд. — Из присутствующих я единственный псион, пусть и слабый. И единственная, кто видел… псионов противника. Без меня шансы группы… уменьшатся, — я посмотрела в безразлично–отстраненные глаза северянина и прочитала там именно то, что хотела сказать. «Без меня шансов у группы нет». По его губам скользнула кривая, змеиная усмешка.

— Вы правы.

Я села, держась очень прямо. Вот и все.

Звезда учит поступать как должно, даже если твоя жизнь разлетится от этого на куски. Ватарам позволено многое, но с нас же и спросят много строже. В середине лета… В середине лета я уже поступила по совести, а не по разуму. И кто теперь рассудит, стоило или нет…

Час «Х» назначили на последнюю вечернюю вахту. До этого времени пятнадцать солдат, освобожденных от рейдов, по винтику перебирали оружие, броню и приборы, выявляя малейшую неисправность. Проверяли синхронизацию вживленных датчиков и контрольной аппаратуры. Просматривали боезапас. Безо всякого аппетита жевали паек и дремали вполглаза, привалившись к койкам.

На взводе были все — и те, кто оставался, и те, кто уходил. Они понимали, что сегодня решится все — в том числе, будет для города «завтра», или нет.

В полдень на мой переговорник пришло сообщение. Три слова, которых я ждала в первые дни эпидемии, не дождалась, и в малодушном упорстве подумала, что боги будут милосердны.

«Убит при исполнении»

Я отправила напарнику Тайла короткое «Спасибо», и поняла, что дальше все будет легко.

Очень легко.

В середине второй вечерней вахты отряд построился на плацу, выслушал инструктаж и вышел по узкому проходу за границы баррикады. Прощально махнули рукой часовые, провожая взглядами наши спины.

Баррикада сомкнулась, последним выпуская майора. А ведь о том, куда мы идем, он знает так же хорошо, как и я.

Гравилет. Полчаса в молчании, по вымершему городу. Шлемы с опущенными щитками зеркально отражают блики из окон — красные блики. Снова где–то горят дома…

Мы выпрыгиваем чуть ли не на ходу, у границ запретной зоны. В том, что оставалось за спиной, еще теплилась жизнь, тот же город, что лежал впереди, был мертв. Пустые дома, с выломанными дверьми, выбитыми окнами — и целые, но с бурыми потеками во всю стену.

Холодный ветер доносил трупную вонь, но самих трупов не было — их давно уже начали затаскивать вниз, в логово. Майор махнул рукой, отпуская гравилет. Слабо тренькнул датчик, отмечая час «Х».

Развернувшись спиной к редким огням, мы пересекли границу и начали углубляться в трущобы.

Глава двадцать первая.

Если схватишься голой рукой за острый клинок, то обязательно поранишься. Если бы люди забыли об этом, мир превратился бы в сплошной кошмар.

Терри Пратчетт

Мы двигались короткими перебежками, рассыпавшись вдоль стен, при малейшем шорохе замирая и сливаясь с густой ночной темнотой. На другом конце города рвались снаряды — разворачивалась та часть операции, что отвечала за прикрытие и отвлечение внимания.

Пока она действовала: мы не встретили ни одного т'хора. Впрочем, если бы встретили, на этом операцию можно было бы считать законченной — это Бездной проклятое общее сознание ломало всю существующую тактику и стратегию. Что видит один, видит матка. А следовательно — видят все.

Квартал, два, три, четыре…

Трущобы. С начала эпидемии нога разумного существа впервые ступила на их территорию.

Хрупнул где–то впереди раскрошенный стеклопластик, едва слышно царапнули по мостовой когти.

Мы бросились на землю, благодаря богов за вороненую броню и прикрывая бликующие «матери» собственными телами. Воздух застрял в легких сдерживаемым дыханием.

С тихим цоканьем из–за угла показался т'хор, неспешно взмахнул двумя парами крыльев поочередно. Медленно, лениво поднялся в воздух, поворачиваясь вокруг своей оси, и поплыл по проулку на нас. За ним, невидимая до этого за поворотом, потянулась цепочка из десятка тварей.

Сердце колотилось в горле, секунды тянулись не минутами — часами. Руки сжимали «мать», готовые в случае чего открыть бесполезный, самоубийственный огонь.

Пронесло. Т'хоры свернули в переулок и больше не показывались, хотя прошло больше минуты. Я пустила вслед тонкий ментальный щуп и, ценой вспышки дикой головной боли убедившись, что переулок за нашей спиной действительно останется пустым, подняла руку.

— Может, — начала я по внутренней связи, обернувшись к северянину, — мне стоит…

— Нет. Вы не можете маскировать ментальные волны постоянно, и вас засекут. Я поведу сам.

Он вел. Десять кварталов вглубь, в сердце трущоб, но мы не встретили больше ни одного вражеского отряда. Это выходило за рамки возможного, за рамки простой удачи.

Я не могла видеть, куда и как он смотрит, но видела, как пляшут его пальцы, и знала, что он идет с закрытыми, слепыми глазами. Как тогда. Давным–давно… И, кажется, начала кое–что понимать. Не без меня не было шансов у этого отряда. Не было шансов у отряда без него.

Постепенно мы сворачивали в восточный район — район, откуда начались убийства.

Вдоль дороги потянулся крошащийся древний забор. Через сотню метров нашлась подходящая дыра, и солдаты один за другим скользнули внутрь. На захламленном пустыре вразнобой стояли уже знакомые бараки.

Кто, к дьяволу, сказал, что в одну реку не входят дважды?… Меня нашли не так далеко от этих бараков, а больше у нас не было ничего. Кроме надежды — на то, что второй раз отсюда нас уже не ждали.

Знакомая вытянутая коробка с дверью, все тот же лаз в полу. Авангард начал спрыгивать вниз, и я уже собиралась двинуться следом, как северянин положил мне руку на плечо, оттаскивая в сторону.

— Морровер, обещайте мне одну вещь.

— Да, майор, — я удивленно обернулась.

— Вы выживите. Любой ценой. Вы бросите всех умирать, но дойдете до цели… Иначе ничто не будет иметь смысла.

— Вы так видите?… — он помедлил и кивнул, признавая. — Но чем я настолько лучше остальных?…

Он не ответил. Отвернулся и нырнул в лаз. Я спускалась следом, а на сердце лежал комок льда.

Он оракул. Видящий. Оракулы выше четвертого класса способны не просто видеть будущее, но и в мелочах влиять на него, сплетая нити Полотна чуть по–другому. Эти его пляшущие пальцы… Он выше четвертого класса. И видеть должен далеко…

Всколыхнулось с новой силой, встало на дыбки звериное чутье на врага, прищелкнуло зубами…Что он видел из того, что уже было? И почему не сделал ничего, чтобы это предотвратить?…

Коридоры плелись ловчей сетью, в которую мы забирались сами, разве что делали это куда осторожнее мух. Сканировалось все, что возможно просканировать приборами, на десять–двадцать шагов вперед. Все фонари были отключены, перед каждым перекрестком и ответвлением коридора отряд замирал на несколько минут, сливаясь со стенами, пока не вернутся разведчики. Куда идти, я не помнила, поэтому вел сержант, пробираясь к тому месту, где меня нашел.

Местность постепенно становилась странно–знакомой. В том, что логово близко, я сомневалась — до сих пор мы не встретили ни души. Не может быть, чтобы отвлечение сработало настолько хорошо, как и предвиденье майора.

Сержант внезапно остановился, подняв руку:

— Здесь. Куда дальше?

— Морровер, ваша очередь. Ведите, — северянин повернул голову в шлеме ко мне. Я вскинула брови:

— Но я понятия не имею…

— Сюда же как–то пришли? — оборвал он. — Думайте.

Я кивнула. Опустила подбородок, упершись взглядом в пол. Сюда я пришла по тающей… будем честными — уже сгоревшей нити. И кое–чему еще…

Закинув «мать» за спину, я медленно опустилась на корточки, прислушиваясь к тревожной тишине. Скрипнула цементная крошка у кого–то под ногами, где–то далеко впереди размеренно закапала вода из протекающей трубы.

Я слушала Мир, а увидела… призрака. Тусклое, незаметное обычному глазу пятно, оно плыло нам навстречу, не видя, не замечая… и не противясь. Я не могла говорить с духом, но чувствовала слабый, истлевающий след смерти в энергетических потоках.

Кровь запульсировала в висках, затылок налился жаром и тяжестью. Оттолкнувшись руками, я рванулась вперед, навстречу разлетающимся ошметкам мертвого следа, пока еще успевала, пока еще могла это сделать!…

Я снова бежала по лабиринту, снова входя в ту же реку… слыша за спиной удивленные вскрики, торопливые приказы по внутренней связи и эхо шагов оставшегося где–то далеко отряда, даже в горячке ловли понимая, что это будет стоить мне еще одного кровоизлияния.

Извините, майор, я все–таки не выживу.

Километр, полтора, два… Я чувствовала, что вот–вот распад выведет след за пределы моих способностей, и понеслась, уже не видя и не слыша ничего, торопясь поймать едва заметные мертвые потоки, стремительно убегающие сквозь пальцы.

По густому зеленоватому энергетическому течению прошла слабая волна, — не войди я настолько в резонанс, и не услышала бы ее. Но — вошла, и — услышала, слабый шепот, набатом загрохотавший в перенапряженном мозгу: «Беги! Я не хочу стоять над твоим гробом…»

Моим… Гробом… Поток выскользнул из пальцев, распавшись окончательно. Я остановилась, выравнивая дыхание. Скрипнули за спиной подошвы десантных ботинок, зашуршали по крошащемуся полу шаги, окружая. Дожидаясь, пока догонят все, я рассматривала чем–то знакомые стены и кусала губы. Стены были исполосованы дырами от очередей, значит, где–то здесь уже проходила операция.

Едва не расталкивая подчиненных, ко мне подбежал майор. Приказал поднять щиток, вгляделся в лицо, на секунду прикрыл глаза… и махнул рукой, отменяя приказ.

— Здесь?

— Не знаю, фарр майор. Сколько успела пробежать. Вы… отвели их?

— Сколько успел, — нервный смешок. — Боги, да неужели вы действительно не помните, что это?

Я не помнила. Виски ломило, в затылке свился горячий ком, стягивающий боль на себя, и все никак не желал уходить. Зве–зда мо–я… Стоять над твоим гробом… Мне же говорили это раньше… Кто?

Воспаленное сознание заметалось, путаясь в простейших мыслях, пока не уловило уже знакомую слабую вибрацию потока. Умирающего — иначе я, служительница Смерти, не различила бы его. Так же, как не различит его другой псион — слишком слаб сигнал. Я нырнула в него, в тонкий поток, уже начинающий отливать смертельной серостью, и швырнула сознание навстречу. И, на тысячную долю секунды, — увидела.

Окружающие стены внезапно обрели четкость, я узнала их. Переходы у сталелитейного завода, дверь в его подвалы где–то совсем рядом. Болезненно обостренное сознание уловило волны смерти, текущие откуда–то из глубины. И — цокот, тихий предательский цокот когтей за спиной.

Услышала его не только я. Северянин на долю секунды замер, глядя на экран сканера — и с размаху толкнул меня в спину, — веди. Пути назад перекрыл размеренный цокот, и я бросилась вперед, туда, откуда разило смертью.

Узость коридоров была на нашей стороне — здесь они не могли летать, как и наброситься со всех сторон. Да, нас заметили, только удивительно, что сделали это так поздно. Наша задача — успеть уничтожить цель до того, как они успеют вернуть сюда основные силы. А значит — вперед. И не останавливаться, даже чтобы ответить.

Дверь показалась в очередном переулке — новая, со сложными замками, — и вылетела от слабо хлопнувшего заряда. Я рванулась внутрь первая, подгоняемая нарастающим цокотом, кувыркнулась в сторону, уходя с линии удара, на секунду замерла, переводя дуло «матери» из угла в угол, вскочила и побежала дальше. Где–то далеко за спиной, в хвосте растянувшейся колонны, глухо тявкнули плазменные заряды типа «веер». Полыхнуло до потолка, высвечивая стены громадного подземного склада. Пустого склада.

Я бросила быстрый взгляд на карты навигатора, отмечая спуск вниз. И заметалась между стеллажей, ища его в реальном пространстве. Рядом бесшумными тенями возникли Маэст и Тикки, следом — полудюжинная стая, спикировавшая из–под потолка. «Мать» автоматически дернулась в руках, грянул тонкий визг, словно отпустивший туго свернутую пружину — и пол завибрировал под ногами от визжания — о боги мои — не меньше чем полсотни глоток. В спину ударила воздушная волна, в мозг — кинжальная боль. Я охнула и повисла на Оглобле, как ребенка на ходу закинувшего меня на плечо, одновременно сбегая по лестнице на уровень ниже.

Изоляция шлема фильтровала крики, и через полминуты я уже бежала на собственных ногах. Визг ударял волнами, в спину и в лицо — со все еще высокого потолка снимались все новые твари и бросались вниз. Тикки поливала их огнем из дергающегося в руках смарта, мы добавляли плазмой, прорываясь к следующей лестнице. Горящие трупы черными оплавленными комками падали под ноги, на головы, на последнем издыхании стремясь подмять под себя и прожечь стекающей с тел раскаленной плазмой.

У винтовой лестницы — круглого колодца в полу — мы остановились, спина к спине, расстреливая плазмой вопящие морды в упор и дожидаясь остальных. Между двумя горящими грудами промелькнула высокая фигура, и из пляшущих теней вынырнула Ровин. А из забитого визгом эфира выкристаллизовалась одна–единственная фраза:

— Морровер, мы прикроем вам спину. Не ждите остальных, идите.

«Обещайте мне…» Я медленно кивнула: «Есть!…» Крикнула остальным:

— Пошли!

Лестница была узкой и неудобной, и идущей в арьергарде Ровин, отстреливающейся от ринувшихся за нами т'хоров, приходилось туго, если не сказать — хреново. Нам, зажатым у самой лестницы теми, кто встречал — еще лучше.

По узкому длинному «пеналу», загроможденному стеллажами, поплыли клубы зеленоватых паров. Отблески первых огненных залпов высветили россыпь разом вспыхнувших глаз. Под потолком, на стеллажах, у самого пола — больше полутора сотен мелких черных бусинок с пляшущим внутри алым огоньком…

К дьяволу, мы все понимали, что это дорога в один конец!…

Это был последний уровень по планам. Но был и ниже. Тот, откуда приходили призраки и тянуло смертью. И я туда прорвусь, даже если придется это делать по кускам!…

Плеснули два спаренных «веера», раскаленной сетью накрыв десяток тварей. Занялись стеллажи, чадя черным едким дымом, с которым едва справлялись фильтры шлема.

Пространство вздрогнуло и раскололось от вибрирующего звука, хлестнувшего из полной тишины, разрывая уши, разрывая мозг.

На шею знакомо плеснуло. Стало тихо, почти тихо, только вместе с полом дрожало тело, а от боли из глаз хлынули слезы. «Мать» подпрыгнула, но не выпала из рук, выдавая кривые залпы один за другим. За спиной ревел огнемет, и Тикки, часто смаргивая, пыталась совладать с трясущимися крупной дрожью руками, чтобы не спалить и нас заодно. И в этот момент лавина хлынула.

Маэст и Ровин стояли на переднем краю и отшвыривали т'хоров от стрелка, хотя было видно, что их координация разбита вдребезги, точно так же, как и моя. Нас спасал только низкий полок и узость стен, не дававшие набрасываться большими группами.

Я сорвала с пояса несколько разрывных снарядов и швырнула в конец «пенала». Трясущиеся руки добросили только до середины, и взрывной волной окатило даже передний край стеллажей, чуть не попав по нам.

Чад и копоть оседали на щитке, раскрашивая даже огонь в черные тона. Завибрировала лестница под тяжелыми ботинками, и вслед за разрывными полетели световые снаряды. Меня схватили за рукав, потянули в самую гущу, и мы рванулись вперед — по потекам кислоты, плазмы и ошметкам обгорелого мяса, за четыре секунды, пока действовал шоковый эффект от световых снарядов, добежав до неприметного люка. Кто–то пинком скинул завалившее его тело, кто–то дернул на себя крышку… Я пропихнула вперед себя Маэста и Тикки, но потом чья–то рука швырнула вниз и меня. Я вскинула голову, успев только увидеть, как рванулись к люку очнувшиеся т'хоры. И как фигура в разодранном камуфляже и с серебристой косой захлопывает за нами люк и задвигает единственный, наружный, засов — с той стороны…

Наверное, от этого приутих и визг — голова перестала разваливаться на части. Люк вздрагивал и покрывался вмятинами, но держался — не указанный в планах уровень был бункером на случай войны, и все здесь имело отличную от стандарта прочность и толщину.

«Обещайте мне…» Да. Я доживу до встречи с ним. Любой ценой.

Я махнула рукой в сторону узкого коридора, уходящего вправо, и, пошатываясь, побрела вперед, перезаряжая «мать» на ходу. Вот и прорвались… По частям.

Маэст и Тикки двинулись следом. Девушка что–то говорила, судя по движению губ. Значит, что–то еще слышала… Я молча показала на уши и помотала головой. Она замолчала.

Я шла, ведя по стене рукой. Вибрации не было, экран сканера тоже был пуст. Значит, пока тихо, и мы одни. Почему?…

И тут коридор оборвался, стены резко разошлись в стороны — мы стояли на пороге еще одного зала. Тикки беззвучно ахнула и схватилась за плечо Огробли. Я же приказала себе думать, что все это — лишь видение. Очередной кровавый сон. И ничего настоящего. Ничего…

Здесь не было подвальной темноты — тусклым желтым светом горело несколько ламп. Не было недосягаемых потолков и огромных пространств верхних уровней — это был все тот же «пенал», немногим шире, чем верхний. «Пенал», от которого разило смертью на четыре уровня вверх.

А еще здесь не было никакого логова.

Что здесь было — так это мертвецы. И призраки. Десятка три тел — мужских, женских, наполовину ушедших в мягкие бугристые стены. Или то, что их покрывало. Я достала нож и по самую рукоять воткнула в бурую, слабо фосфоресцирующую зеленым массу. Брызнул полупрозрачный сок. Сталь осталась цела, как и пластиковая рукоять, не закурился знакомый зеленоватый дымок — значит, не кислота, или чем там они травят наших солдат…

Тикки тронула меня за плечо, указывая на пол. Я вытащила нож, опустилась на четвереньки и увидела чуть заметно пульсирующие жилки, тонкой сетью покрывающие основание «стен». И едва поверила своим глазам, когда по ним вдруг мелкими вспышками побежали зеленоватые искры. Я подняла глаза.

Рана от ножа затягивалась.

Я медленно поднялась, машинально сжимая в руке нож. И пошла вдоль стены, все быстрей и быстрей, навстречу бегущим искрам. Мимо проплывали призраки, туманные размытые пятна, и поднимались вверх, проходя сквозь перекрытия. Я шла мимо выступающих на поверхность поникших голов, кистей с перекрученными судорогой пальцами, а то и целых тел, прихваченных за ноги и локти, в военной форме, форме полиции, просто в бывшем когда–то красивым платье, и в груди туго свитой раскаленной пружиной взвивалась ненависть. За то, что могут такое делать разумные с разумными!…

Я размахнулась и ударила сверху вниз, вспарывая бурые бугры до самого пола. А на лице, наполовину ушедшем в стену, открылись светлые, как речная вода, глаза.

Нож, подскакивая, полетел на пол, вывернувшись из сведенных судорогой пальцев. Я отпрянула, задохнувшись, и наконец посмотрела на инфракрасный датчик. Узкие стены обросли россыпью оранжевых точек. Половина из них была жива.

Боги мои…

Это не логово. И дальше его нет — в узком «пенале» нет больше дверей, нор и люков. Это кладовая, просто кладовая, в которой для сохранности пища хранится живой. Боги мои… Я медленно сняла шлем и широко раскрытыми глазами обвела зал. Вот почему мы смогли пробиться сюда, вот почему так мала была охрана.

Все зря… Столько жизней, и все — зря…

Надсадно закричала Тикки, хватая меня за руку. Я обернулась, резко, так, что хрустнула шея.

Шлем полетел на пол вслед за ножом. Я бросилась к стене, к висящей на вздернутых руках фигуре в полувоенной полицейской форме; дернула за подбородок свесившуюся до груди голову с шапкой соломенных волос. «Погиб при исполнении». «Я не хочу стоять над твоим гробом…»

А я не хочу стоять над твоим!…

Я выдернула второй нож из–за пояса, встала на цыпочки, разрезая стену, обхватила его поперек спины и потащила на себя. Искры побежали быстрее, затягивая разрезы, но я успела. Тайл мешком повис у меня на плече. Теперь ноги…

Я крепче ухватилась за рукоять, и уже собиралась воткнуть нож снова, как за спиной полыхнуло, не огнем — ядовитой зеленью. Я автоматически перекатилась по полу, сбрасывая с себя чужое тело и вскакивая в боевую стойку с ножом в руке.

Вспышки шли одна за другой, зеленоватые, в черном, мгновенно растворяющемся облаке. На месте каждого возникала сухощавая крылатая фигура с оскаленной мордой. Пять. Десять. Пятнадцать. Двадцать пять. Время замерло, тягучим зеленоватым, в цвет вспышек, потоком, замерло сердце, замерло дыхание, замерли оскаленные пасти, замерли пальцы на курках в молчаливом шоке. Снова вспыхнуло — уже угольно–черным облаком, будто хлопьями сажи, мгновенно истаявшими вокруг высокой, тонкой, и такой знакомой фигуры.

И время, задержанное до предела, сорвалось в карьер. Дернулась Тикки, выпуская полыхающий огненный веер, рявкнула «мать» Оглобли. Бросились вперед горящие и целые твари, тонкой крошкой взлетел в воздух бетон из–под когтей.

А я рванулась им навстречу, подпрыгнула, коснувшись руками потолка, уходя от взмахнувших впустую лап и клацнувших челюстей, и по спинам, головам, едва касаясь, только бы хватило для опоры, — метнулась туда, где темный силуэт в одно мгновение переплавился в моего мужа. Один удар сердца, и я достану его.

Он отшатнулся, попятившись. Вокруг тела вспышкой взвились черные хлопья. Уйдет!… Я оттолкнулась от скользкой спины и прыгнула, успев ухватить его за рукав, и… исчезла сама.

Удар сердца. Резкий удар схваченной рукой отбросил меня в упруго спружинившее нечто. Я открыла глаза. Взгляд уперся во всю ту же бурую пульсирующую массу. Неужели?…

Я резко вскочила, выдергивая «мать» из–за спины.

— Здесь она бесполезна, — голос Роя расколол мою личную тишину.

— Что?… — Сухо, вхолостую щелкнул курок. Здесь, значит?… Я бросила косой взгляд в сторону. И схватилась за рыхлый бурый ком, чтобы не рухнуть.

Это было тем, что называют Нигде и Ничто. Изнанка мирового Полотна. Тускло мерцающие болотной зеленью редкие узлы паутины были везде, и кроме них не было — ничего. Крошечный пятачок пространства, на котором мы стояли, птичьим гнездом висел на перекрестье узлов над бездной. Пятачок, рядом с которым висело еще пять — с женскими костлявыми фигурами, покрытыми щитками и чешуей. Они сидели с закрытыми глазами, водя сухими, будто палки, руками, перед собой. Он перехватил мой взгляд, и я поняла, что права. Вот они, матки.

Логово оказалось на Изнанке мира, и вот с этим мы уже ничего не сможем сделать, потому что ни одно создание Лица мира не может попасть сюда само. Здесь не действуют его законы, ни одна технология мира Лица. Значит, шанс один. И только у меня.

Я коснулась локтем рукояти брошенного было в ножны на пояснице ножа.

— Зачем вы делаете это? Зачем, вы ведь тоже разумны? — собственных слов я не слышала, под прикрытием пустых фраз медленно двигаясь ему навстречу.

— Всего лишь борьба за выживание, — знакомое до последней черточки лицо перекосила кривая ухмылка. — А вы всего лишь «цивилизованные существа», которые слишком много говорят.

— «Цивилизованные существа»?… — я придвинулась почти на расстояние удара. Полузабытым воспоминанием сверкнуло: «…как цивилизованные существа, выясним интересующие нас вопросы…». Я недоуменно свела брови, скользнула еще на полшага вперед. И остановилась, обомлев. Закрой я глаза, заткни уши, сунь голову под воду, — но Роя нашла бы среди сотни стоящих рядом мужчин. Два удара сердца назад я была уверена в этом так же, как и в том, что существую. Но не сейчас. В шаге от меня стоял мой муж, и в этом я была уверена так же, как и в том, что существую…

Значит, я не существую?…

— Что, неужели догадалась, любимая?… — черные глаза блеснули. Он резким броском схватил меня за руку, вздернул, впился взглядом в глаза: — Не волнуйся, ты вернешься. Но немного друго…

Мир вздрогнул и начал сходить с оси. Я выхватила нож и ударила его наотмашь по горлу, и, по самую рукоять, — туда, где было сердце у нас. Замахнулась, собираясь перебить позвоночник — и перед глазами снова вспыхнули черные язычки.

Тело швырнуло и впечатало в стену. Настоящую — из стали и бетона. Дрожащими руками я уперлась в пол и потрясла головой. Потянуло паленым.

По макушке хлопнул обрывок грязной тряпки. Я машинально отбила чью–то руку.

Огонь сбей, дура!! — прозвучало в голове. Я торопливо вскинула руки, прихлопывая тлеющие волосы. А шлем? Где?… Как ты здесь оказалась? Где цель?!

И тут я вспомнила все. Вскочила на ноги, все так же сжимая нож, полубезумным взглядом окинула смутно знакомые стеллажи, горящие ярким высоким пламенем, и держащегося за стену мужчину в крови, копоти и страшных, плазменных, ожогах. Располосованный трещинами шлем, белой оскаленной костяшкой в суставе торчит обломок плечевой кости, — все, что осталось от руки. И как он стоит–то еще, боги мои… Я не узнавала его, но закричала, все так же не слыша своего голоса:

— Это не логово! Мы не сможем их уничтожить! Нужно уходить!…

Молчание.

Хорошо, отходим.

— Подождите! Там еще остались… — в глазах еще стояла тошнотворная муть, но «пенал» предпоследнего уровня я наконец узнала. Узнала винтовую узкую лестницу. Бросилась вглубь, туда, где, шатаясь, еще стояло несколько фигур с подскакивающими от отдачи «матерями» в руках. Стала в редкий строй, негнущиеся пальцы пробежались по рычажкам и кнопкам, и присоединилась к грохоту, разрывавшему маленький зал. По крайней мере, так должно было быть…

Оракул сделал свое дело, и солдаты совершили невозможное — т'хоров оставалось не больше двух десятков, которых зажали в одном углу. Расшвыривая ногами тлеющие и горящие трупы, я по стенке пробиралась к люку. Брызги плазмы и кислоты сожгли форму до черных клочьев, но «чешуя» выдержала, а незащищенное лицо прикрыла рука.

Я отдернула засов, рванула на себя крышку люка и заорала, молясь, чтобы меня смогли услышать:

— Тикки! Оглобля! Давайте сюда! Отходим!

Полторы минуты прошли в томительном ожидании, за время которого я повторила это дважды. Через шесть минут оттуда пойдет новая волна. У тебя еще тридцать секунд.

Оракул… Так это были вы, майор. Выжил, значит… Я перехватила поудобней приклад и направила его вниз, в темный провал люка. Вы слышите меня, майор?

Да.

Я торопливо пересказала то, что узнала. И, исполнив свой долг подчиненной, спустя тридцать секунд послала его к дьяволу и спрыгнула вниз. Я уже плохо видела, в голове все путалось, и то, что я не переживу эту ночь, можно считать делом решенным — я и сейчас живу, только напрягая все резервы, но долго так организм не выдержит. Так какая разница — часом раньше, часом позже? А своих я не брошу.

По коридору я бежала медленно, меня водило из стороны в сторону. И, когда в самом его конце навстречу мне, спотыкаясь на дрожащих ногах, вышла Тикки, вся ободранная, скидывая на пути сбрую отработанного в ноль огнемета, я просто схватила ее за локоть и потащила к люку. Оглобля шел следом, неся на одном плече «мать», а на другом — тело в полицейской форме.

Время для поврежденного сознания превратилось в абстрактную субстанцию, не поддающуюся осознанию. Поэтому я просто показала Маэсту на пальцах, сколько его осталось; пусть теперь считает сам. Он коротко кивнул и прибавил шагу.

Люк, минус пятый, минус четвертый, минус третий… На подходе к двери в общую подвальную сеть Маэст вскинул руку с таймером. Время вышло. Новая волна пошла.

Я повернулась к Тикки:

— Бегите давайте. Я прикрою.

Она возмущенно замотала головой. Я посмотрела на Маэста. Он — снова — понимающе кивнул, сунул Тикки свою «мать», и перешел на тяжеловатый бег, волоча оглядывающуюся девушку за собой. Я пошла следом, борясь с накатывающей волнами тошнотой, и пыталась в перерывах проверить датчики зарядов.

Еще оставался призрачный шанс, что в путаных коридорах подвальной сети с новой волной мы разминемся, и, неотрывно глядя на две удаляющиеся зеленые точки на экране чудом уцелевшего навигатора, я искренне на это надеялась. Больше никто в радиус действия датчиков не попадал — основной отряд ушел слишком далеко или уничтожен.

Перекресток, один, второй, третий, восьмой… Я уже начинала думать, что — разминулись, вот только они так не думали. Из теней слепилось полдесятка тощих поджарых фигур, а меня скрутило так внезапно и жутко, что я могла только цепляться за стену, загораживая собой узкий тоннель. «Мать» выпала из рук, и меня начало рвать желчью.

Было обидно, обидно до слез и лютой злобы. Чего стоят только, твари?…

Фигуры с непонятной неуверенностью топтались на месте, не спеша нападать. Наконец вытянутая зубастая морда показалась в поле моего зрения. Обнюхала одежду и — несколько минут — лицо.

И исчезла.

Когда меня наконец немного отпустило, я всмотрелась в коридор и никого там не обнаружила. Что за дьявол?…

Подарок судьбы был слишком роскошным, чтобы тратить время на рассуждения, и я просто пошла вперед. И уже много позже, когда, едва волоча ноги, дошла до того места, где свалилась с кровоизлиянием в первый раз, и рухнула снова — просто потому, что последние триста метров в глазах было темно вовсе не от отсутствия света, в отупевшем сознании сверкнула догадка. Тогда от меня все еще пахло Изнанкой, пахло вожаком. Значит — своя.

Я криво усмехнулась: все–таки прикрыла, отвела от нужного коридора. Сфокусировала взгляд на навигаторе — две зеленые точки были уровнем выше, значит, выбрались на поверхность, — и облегченно расслабилась, прекратив цепляться за сознание.

Я очнулась от тряски и вспышек под веками. И еще — от ветра, от которого сразу же зашлась в кашле: если существует ветер, целиком состоящий из дыма и гари, то это был он. Я подняла голову, долго укоризненно рассматривала массивный шлем с трещиной поперек зеркального щитка, одними губами проговорив: «Придурок». Оглобля, кто бы сомневался. Явно добежал с Тикки до выхода, посмотрел, что я не двигаюсь, но жива, оставил ее с Тайлом, и…

Я посмотрела ему через плечо. Тикки вяло кивнула, таща Тайла на закорках.

Мимо проплывали дома уже даже не окраин — мы были почти в центре. Выбрались, слава богам, даром, что втроем. Крайне неба уже светлел, но на улицах и так было слишком светло — дома горели, горели десятками. Я проводила взглядом знакомые темные груды, истекающие плазмой, — сначала одиночные, потом их число стало исчисляться десятками.

Внезапно земля вздрогнула, и на горизонте один за другим выросло с полдесятка огненных шаров, разнеся в пыль три квартала. Разве через шесть часов операция по прикрытию не должна быть прекращена?…

Вдруг из переулка, ведущего от подорванных кварталов, выбежали солдаты. Маэст резко остановился, что–то выкрикнув. Они замерли и уставились на нас. Я смотрела на них, на тяжелую броню и «чешую», отсвечивающую красным, и не верила своим глазам. Выбежавший последним однорукий солдат с грубой повязкой на плече резко вскинул голову.

Вы живы? Где т'хоры?… Где–то бродят. Но… Что происходит? Почему вы не на базе? Потому что базы больше нет. Что?…

Я протянула руку и вцепилась в его рукав. Нет? Что значит — нет?!

Северянин только махнул Маэсту рукой, приказывая следовать за ним. С плеч Тикки сержант снял Тайла, и отряд снова побежал вперед — из центра, возвращаясь туда, откуда пришли мы. Мимо снова проплывали обожженные трупы, и, изредка — живые одинокие твари, которых сметали одновременным залпом нескольких «матерей». В темном, грязном проулке почти у границы трущоб, накренившись на бок, лежал полицейский гравилет с разорванным пилотом в кабине. Гравилет в несколько пар рук выровняли, увечное тело выложили.

Солдаты набились в отсек для заключенных так, что не было места даже вздохнуть. Взревели двигатели, гравилет тяжело поднялся в воздух и, перегруженный почти на грани критической отметки, поплыл низко над землей, забирая на восток, навстречу встающему солнцу.

Рядом со мной стоял майор, подпирая плечом. Я схватила его рукав:

— Что с базой? Что случилось?…

Он медленно, заметно дрожащей рукой, неловко стянул разбитый шлем, невидящими глазами глядя в стену. Базы нет, вы же слышали. Ни базы, ни города… Ничего уже нет. Но что случилось?! Случилось то, они оказались умнее нас. И, пока мы искали их логово, думая, что отвлекаем внимание т'хоров, они сами подсунули нам пустышку, пока все ударные силы уничтожали…тоже логово. Наше. Т'хоры вырезали базу до последнего солдата и гражданского, пока остальные были на улицах, а потом добили тех, кто остался без поддержки и подкрепления. И мы… Вполне может статься, последние…Какая ирония судьбы, оцените, фарра. Мы, те, кто был уверен, что погибнем первыми, единственные, кто остался в живых…Был уверен… Но вы же говорили… Я знал, что не вернусь, так же, как и вы. Что бы при этом не говорили мы оба.

Я молчала, и головная боль, тошнота, слабость и темнота в глазах оказались задавлены чем–то, до боли напоминающим отчаяние. Весь город. Вся база… Все наши солдаты, все, кто остался, потому что был ранен. Артей… Вот вы и остались без левой руки, сержант…

Боги мои, за что же вы так наказываете нас…

Я снова тронула северянина за рукав. Тихо спросила: «Куда мы сейчас? В городе наверняка еще остались живые — гражданские» Он помолчал, но все же ответил. Мы не имеем права погибнуть, даже спасая гражданских…Информация, вами полученная, слишком ценна. Пока т'хоры заняты… пусть даже этим, у нас есть шанс проскочить границу города. Но больше его не будет. Значит…

Да. Мы летим в форт Иней.

Вот как… Я опустила голову, и больше ничего не спрашивала, сначала потому, что все и так было ясно, потом — потому что впала оцепенение, предшествующее коме. Северянин не имел то ли сил, то ли желания помочь, и тот момент, когда все напряженно замерли и больше получаса боялись даже вздохнуть, пока гравилет переползал границу города, прошел мимо моего сознания.

А потом я час за часом смотрела в окно, ничего не видя, и заставляла себя бороться с тем, что называют смертью, только потому, что в голове крутилась одна и та же абсурдная мысль.

Домой. Я возвращаюсь домой.

Глава двадцать вторая

Но Софи и Хоул держались за руки и сияли, и сияли, и сияли, не в силах остановиться.

— Отстаньте от меня, — бросил Хоул. — Я все делал за деньги.

Диана Джонс

Глаза в глаза. Этого не может быть, верно?…

Отчего ты смотришь в его глаза и кажется тебе, будто в них ты смотрела не раз и не два?

Белые, как снежная метель, радужки с узким серым кольцом по краю. Они смотрят отрешенно, губы презрительно поджаты. Убийца стоит на краю обрыва, скрестив руки на груди. На одной из них, замотанной полотняной тряпицей, нет трех пальцев, на бедре, в плохо зашитых прорехах от когтей, видны бурые от крови бинты. У ног в глубоком снегу раскинулся скорострел с перебитой дугой.

Скальники не щадят одиноких путников, будь это даже трижды осторожный северянин. Маги и воины Асатоля не щадят убийц, мародеров и воров, будь это даже член Деревянной Гильдии, лучшей из лучших в своем деле.

Десятник, обнажив меч, зачитывает заочный приговор и, поколебавшись, обещает заменить позорное повешение на сорокалетнюю каторгу на южных рудниках, если убийца назовет заказчика; посланница торопливо перебирает его сумки, вывернутые на снег.

Северянин кривит губы и молчит. Бледное лицо холодно и спокойно, летят по ветру тонкие инистые пряди, выбившиеся из встрепанной косы, мешаясь с метелью. Он сам — метель, снежная, ускользающая и холодная. Заказчика он не выдаст никогда, и десятник об этом знает. Кодекс наемников Деревянной Гильдии ограничен, как безграмотный крестьянин, и жесток, как закаленная сталь. И честь в нем стоит много выше жизни, а следование контракту — угрозы пыток и казней. Проще удавить, как и постановил заочный суд.

Посланница поднимает голову и растерянно смотрит на ближайшего мага. Нет. Ничего нет. Маг кивает десятнику. Тот перехватывает меч поудобнее и делает шаг вперед. Убийца, не меняясь в лице, тоже делает шаг — скользящий, будто танцующий, — но назад, к бездне горного провала.

Кричит посланница, и воин замирает. Свиток… Если северянин упадет, свиток будет потерян навсегда. И Нитерра падет под ударами чумы, пришедшей из края беспощадных полярных ветров, а если у той хватит сил преодолеть Призрачные горы, за Нитеррой последует и Асатоль. То, что свиток удалось подготовить, даже ценой стольких жизней, было неслыханной удачей, повторения которой едва ли допустят боги… Она не могла, не могла потерять его.

Лицо убийцы все так же холодно и отрешенно. И только когда он делает еще один шаг назад, посланница замечает отблеск чехольной оплетки в широком рукаве. Замечает — и бросается вперед, к бездне, чтобы кончиками пальцев ухватить перевитый стальной цепью шнур и выдернуть свиток из чужого рукава.

Убийца падает вниз, не удержавшись на заснеженном камне, но успевает ухватиться за скальный выступ, пусть и одной рукой. Минута — и окоченевшие пальцы разожмутся под тяжестью тела, и прихваченная десятником веревка так и останется лежать в седельном мешке.

Но посланницу, едва не соскользнувшую следом, хватает поперек тела чья–то жесткая рука и рывком дергает на себя. Тяжелое сбивчивое дыхание почти касается уха, острый металл царапает горло.

«Стоять, иначе она умрет».

Маги удивленно замирают. Посланница бросает свиток самому старшему и одними губами шепчет: «Уходите». Убийца, будто по воле ветра, начинает подниматься над скалами, пока его сапоги не касаются сугробов.

Смешок над ухом. Посланница скашивает глаза и видит красные рукава, расшитые черным. И знаки Смерти, причудливой вязью бегущие по краю.

Умертвие, маг смерти.

Я проснулась от ощущения, от которого уже успела отвыкнуть — отсутствия боли. Посмотрела на мужчин, выжидательно замерших у моей кровати и подумала, что все еще сплю.

— Ну вот, я же говорил. Никуда она от вас не денется, сержант — слуги Звезды вообще живучи, — скучающим тоном констатировал комендант, развалившись в кресле у изголовья. Смерил меня неприязненным взглядом: — Вы умеете переполошить всех и вся, Морровер.

Я отметила, что слышу обоими ушами, хотя и не слишком хорошо. Вгляделась в его хмурое лицо, на котором даже в полумраке были видны тонкие ниточки шрамов. Соврал про «не намного более заметные, чем ваши». Но, Звезда моя… Все действительно зажило за месяц.

— Понятия не имела, что из–за меня вообще кто–нибудь переполошится… Кроме Точе, разве что, — удивленно и вполне искренне проговорила я, переводя взгляд с одного лица, уличенного в хорошем ко мне отношении, на другое. Маэст широко ухмыльнулся, кивнул и, прогудев: «Ну, раз тебя откачали, пойду я, нашим скажу», вышел. Сержант только подмигнул: «Всем бы такую живучесть, Морровер», и сбежал вслед за своим подчиненным. Бэйсеррон без особого успеха сделал вид, что его здесь нет.

— Фарр счетовод, — губы сами собой растянулись в улыбке, — я же говорила, что вернусь. Даже призраком.

— А я говорил, что быть живой вам идет больше, — Бес улыбнулся в ответ. В янтарных глазах вспыхнули теплые огоньки. — И вы действительно всех нас переполошили.

Комендант фыркнул, неслышно поднялся с кресла и вышел, оставляя нас одних. Счетовод присел на подлокотник, скрестил руки на груди:

— Ну, как вы?

Я прислушалась к ощущениям.

— По сравнению с тем, что было — потрясающе. А… где Ремо? И…

— Убедился, что вы выживете, и вместе с помощником отправился выхаживать брата и всех тех увечных, которых вы привезли… — он посмотрел на меня со странным выражением лица. — Он в коме, если вы это хотели спросить. Уж не знаю, что с Точе делали, вам это известно лучше, — выглядит он неважно, но на тот свет пока не собирается.

— Ясно… Сообщение администрации планеты отослали?

— Пытаются. Зима близко, сами знаете, атмосфера в межсезонье нестабильна, а у нас все же не городской коммуникационный центр, аппаратура не та. В крайнем случае, передадим через псионов по сверхдальней связи сразу руководству системы, минуя планетарное. Но, все же, какой кошмар… — он посмотрел в окно. — Я думал, что успею…

— А я думала, что они останутся там, — сказала я, с удивлением понимая, что он чувствует себя если не виноватым во всей этой резне, то все же… ответственным за то, что все вышло настолько скверно. — Хотя, зная то, что сейчас, я вообще не понимаю, как мы выбрались с Корки живыми, — я помолчала. — Как… идут дела?

— Здесь стало очень пусто, фарра, — счетовод все так же смотрел в окно. Помедлил и перевел взгляд на меня. — У нас осталось очень мало солдат, и если…

— …Если они придут за нами… До того, как прибудут войска, — я прикрыла глаза. — У нас не было выхода. Извините.

— Я знаю… Я говорил с этим вашим штабным майором. И уж кому–кому, а вам извиняться не за что.

Ты. Виновна.

Я вздрогнула и потерла виски.

— Что же до остального… Все в порядке. И труп, — помните труп, который вы так настойчиво поручали моему вниманию? — начет него у доктора Точе тоже появились некоторые идеи. Правда, думаю, будет лучше, если он выскажет их вам сам. А в целом…

— А он?… — перебила я, показав глазами на дверь. Бэйсеррон нахмурился и опустил глаза, машинально оглаживая бородку. Медленно проговорил:

— Кроме вас, я не знаю ни одного служителя Смерти, думаю, он тоже. Мне кажется… ему все же легче, когда вы есть. Именно поэтому. И я прошу вас… — он замолчал.

— Я буду пытаться… Хотя вы же знаете, что он будет упрямо тянуться к Бездне. Но… В конце концов, я снова ему обязана. Так ведь?… — я показала на свою голову.

— Да. Ни у кого больше не хватило сил перебороть клиническую смерть. У медицинской аппаратуры — тем более, — счетовод встал. — Отдыхайте, не думаю, что вам сейчас полезно вести длительные беседы.

Он коротко поклонился и вышел.

А я осталась наедине с мыслями, и мысли эти были попросту страшны. Вернувшаяся ясность сознания вернула и способность делать выводы.

Выводы… Теперь я знала причину, по которой город пал за неделю, хотя до этого т'хоры, не показываясь, жили в нем не меньше месяца. Теперь я знала, что Корпуса не было в городе, не было и моего мужа. Никогда.

Я не разговаривала с Роем пятнадцать лет, и не услышу его еще столько же. Он где–то там, на «Полюсе», головной базе Корпуса, и не покидал ее с начала войны.

«Как», боюсь, уже не имеет особого значения. Важно то, что мы получили в итоге. Кое–какую информацию он вытянул из меня еще на Корке, где добыл остальную — тоже хотелось бы узнать. А потом все было очень, очень просто. Не погибни из–за этого целый город, я бы поаплодировала изяществу, с которым из меня была вытряхнута информация. Да, не с первого раза, и на встречу я не пришла, любезно предупредив, что иду в рейд, так что ни получить сведений, ни сделать из меня управляемую куклу не вышло… Их вожак не побоялся прийти на базу и при этом почти ничем себя не выдал, чтобы проверить, жива ли я и что помню. И когда узнал, что зачистка не за горами, отдал очень логичный приказ…

Мне страшно оттого, насколько его интеллект и логика схожи с нашими. Насколько легко он подделал личность, поступки, речь. Не знай я правды, приняла бы за сола. Да, однажды уже промахнувшись, он делал и говорил то, что ожидало мое подсознание, но все равно…

Да. Я виновна. Хотя и искренне надеюсь, что убила его. Но… Даже если так…

Изнанка. Если их матки живут на Изнанке мира, куда нет хода нам, мы не уничтожим их никог…

Хлопнула дверь. Комендант вошел в комнату с лентой инъектора в одной руке и стаканом — в другой. Стакан отправился на тумбочку, инъектор полетел на кровать.

— Спасибо, — я обернула гибкой лентой запястье, сняв предыдущую, уже пустую. — Уже поздно, я, наверное, задерживаю вас и мешаю спать.

— Да, вы мешаете мне спать, — сухо отрезал он. — Главным образом тем, что занимаете мою кровать, так что деться мне от вас некуда.

У меня отвисла челюсть.

— Ну, знаете ли, — пробормотала я. — А лазарет?

— В лазарете нет мест, благодаря тому, что вы притащили с собой полный гравилет болезных военных, своих и чужих, — его глаза под линзами зло сверкнули. — А, поскольку вы у нас особый случай, и половина форта во главе с моим собственным братом упрашивала меня сделать хоть что–нибудь, — Торрили скривил рот, передразнивая, — и я вынужден нянчиться с вами, то у меня нет желания десять раз на дню бегать ради этого через весь замок.

— Фарр комендант… — я улыбнулась. — Я даже не знаю, чем буду отдавать столь щедрый кредит.

— Птара благодарите, я бы к вам на выстрел не подошел, — буркнул он и уже повернулся, чтобы уйти, как раздался стук в дверь.

Вслед за ним появился майор, все еще бледный, но уже не напоминающий мертвеца, в чистой форме, один рукав которой болтался пустым мешком. Коротко поклонился, представляясь, поднял голову… И комендант застыл, будто вмороженный в лед. Я перевела взгляд на командира, и застыла сама, не понимая, как вообще такое может быть…

Глаза в глаза. Этого не может быть, верно?…

Тогда, во сне, я не вспомнила, не вспомнила и раньше, когда увидела его в реальности, наверное, оттого, что даже во сне не видела его так долго… Этот бесконечный сон, эта бесконечная погоня…

Те же жуткие, бесцветные глаза, та же коса, те же черты холодного бледного лица. Разве что взгляд стал другим. Убийца–северянин, как из моего сна ты переместился в реальность?!

Запинаясь, комендант произнес несколько вежливых фраз. И выглядел при этом, как рыба, выброшенная на берег. В мозгу билась одна мысль: он знает его. Не знаю, как и откуда, но явно не взаимно — если северянин и выглядел удивленным, то нашей на него реакцией. Спустя несколько минут дар речи вернулся и ко мне, когда оба уже собирались переместиться в кабинет.

— Фарр майор, подождите… И вы, фарр комендант, думаю, вам тоже нужно знать. Дело в том… Я проанализировала некоторые следствия происхождения т'хоров.

— И?

— Изнанка… Вы думали об этом? Если матки не будут покидать ее, они в полной безопасности. Это все равно, что находиться в другом измерении — мы все равно не сможем достать их. А если точки выхода не ограничиваются одним конкретным местом, и они могут перемещать воинов куда угодно, нам крышка. Нам, и всей планете заодно. Если не больше.

Демон вышел в мир… Грядет война. Тысячелетняя война.

— И еще. Я, кажется, поняла, каким образом отрезали от связи город, как глушили на Корке двигатели кораблей, и как их еще заглушат, если правительство планеты вздумает проверить, почему город выпал из эфира больше, чем на неделю, пусть даже и во время межсезонья. Думаю, они могут управлять самой материей Изнанки, вытягивая ее на Лицо Мира. На Изнанке не работают физические законы Лица, как и любые другие… Они просто окружили город тонкой прослойкой материи Изнанки, и этого хватило. И нам дьявольски повезло, что на время штурма базы ее отозвали, — скорее всего, на поддержание уходит много ресурсов. Иначе наш гравилет рухнул бы еще над границей. Так что бомбардировать их нужно не ниже чем из стратосферы.

Повисло молчание.

— Кажется, я совершил глупость, позволив вам остаться в подвалах, — северянин задумчиво смотрел в никуда. — Ваши знания слишком ценны, и никакой пересказ, даже сканирование сознания не сможет передать их кому–либо полностью. Вы не имеете права умирать, пока не найдется кто–то, более сведущий, чем вы. Это приказ.

— Майор, вы забываете, что больше не являетесь для нее высшим командным чином.

— Фарр Торрили… — я подняла руку, предупреждая готовый разгореться передел зон влияния. — Майор прав. К сожалению, никто, кроме меня, на Изнанке не был, и маток не видел.

— Иными словами, у меня нет иного выхода, как только продолжать изображать из себя няньку и медсестру в одном лице, — с отвращением заключил комендант, направляясь к кабинету. Обернулся на пороге, бросил странный взгляд из–под неряшливо рассыпавшихся, похоже, вовсе не чесаных волос: — Как же вы мне надоели, фарра.

Сухо щелкнула дверь, мужчины вышли. А я дала себе зарок припереть коменданта к стенке — сами по себе сны ничего не значат, но вдруг они снятся не мне одной?…

В полутемной комнате мечутся тени от падающих за стеклом капель, мешаясь с солнечными лучами, — этот дождь того же рода, что и слезы с улыбкой на лице — вода, падающая с сияющих солнцем небес.

Я еще помнила, как встала после последнего ранения, за которое брался комендант, да и чувствовала себя вполне живой. Поэтому без особой опаски к полудню сползла с кровати, не снимая, впрочем, инъектора. Одета я была в больничную рубаху до колен, под кроватью нашлись явно забытые в спешке десантные ботинки, из чего я сделала вывод, что тащили меня прямиком сюда, не размениваясь на лазарет.

Лазарет… По пути туда я не встретила ни одного солдата. «У нас осталось очень мало солдат, и если…» Да. Если.

Бездна!

В дверях амбулатории я остановилась, сраженная перекрестным огнем двух десятков взглядов. Повисло изумленное молчание. А в следующую секунду тонкий белокурый вихрь бросился мне на шею:

— Фарра Морровер, вы…

— Я, — улыбка сама собой раздвинула губы, пробралась в глаза. Коэни… Я обняла мальчика за плечи, прижала к себе, зажмурилась… И поняла: дома. Я наконец вернулась домой. Где бы не была моя родина, куда бы не заносили меня эпидемии и войны, сердце мое будет стремиться сюда. В старый провинциальный форт, в наши Развалины.

Я медленно разжала руки. Маг сделал шаг назад, давая дорогу остальным. Ремо улыбнулся, светло и печально, обнял, шепнув на ухо: «Спасибо, что вытащила его»… Лаппо подошел с широченной ухмылкой во всю черную физиономию, не церемонясь, приобнял за талию, по–хозяйски чмокнул в щеку и подмигнул:

— Наваляет вам комендант за самовольные прогулки. И, как медик, я тоже.

— Медик он, гляди ты. Сгинь, обормот! — замахнулась на него полотенцем Жиена, и сжала меня в истинно материнских объятьях: — Не слушай этого кота гулящего, деточка. Тому коменданту самому навалять надо, что лечит тебя Бездна знает чем!…

— Слава Звезде, хоть взялся, — я улыбнулась. Посмотрела на Ремо: — Долго уговаривали?

— Да никто его не уговаривал, кто знал, что он вообще лечить умеет, — отмахнулась Жиена. — Тебя как увидел, морду свою каменную скривил и сказал к нему нести.

— Вот, значит, как… — тут прибежала Тикки, и стало не до расспросов. На операции она, в общем–то, отделалась легким испугом, поэтому сейчас помогала в лазарете, где в свете такого наплыва пациентов отчаянно не хватало рук.

Вместе с ней я прошла вдоль коек, глядя на знакомые лица, и пыталась угадать, кого нет в этой палате, а кого — на этом свете. Те, кто был в сознании, приветственно кивали, Лай, бледный, с багровым рубцом через все лицо, вяло помахал рукой.

— А Ровин… Где Ровин? — я обернулась к Тикки.

— Там осталась… На минус пятом. Она же всегда в самую гущу бросалась. И тогда бросилась — майора прикрывать, Оглобля же с нами ушел… — она замолчала.

— Сержант–то как?…

— Нормально. Матерится только больше обычного, — Тикки опустила голову. Глухо проговорила: — Мы ведь думали, что все там останемся, так что… Ничего. Нормально.

Восемь солдат. С нами вернулось восемь солдат вместо пятнадцати. Успех из расчета пятидесяти процентов — невероятная удача, но сердце ноет все равно. И сержант, которого я видела из окна, с руганью поднимает лицо к небу, и не знает, благодарить или проклинать богов за то, что из всех его солдат отняли самых лучших, хотя и оставили стольких в живых.

Полноте, сержант, лучшие страдают больше всех и умирают молодыми. Таков закон Лица Мира, жестокого и предсказуемого Лица…

Койка Тайла стояла в отгороженном закутке, окруженная таким количеством медицинской аппаратуры, что ее хватило бы на треть лазарета. Загорелая кожа странно побледнела, лицо было спокойным и безучастным, как маска.

Кома может длиться несколько часов. В коме можно пролежать всю жизнь. И я, как сержант, поднимаю лицо к небесам и не знаю, слать благодарности или проклятья…

Я уже не понимаю, где зло и где благо, и что из всего этого выпало нам. Но я смотрю на Ремо, снующего между койками, за которым тенью следует Коэни, и понимаю, что этой смерти он бы не пережил.

Значит — благо?…

Сила Смерти — знание, значит, майор прав.

Я сжала губы в нитку и пошла в Связную Башню. На полпути мне загородила дорогу высокая хмурая фигура с раздраженно бьющим хвостом.

— Морровер, вы что, двинулись окончательно? За какой Бездной вы встали?

То, что произошло дальше, заставило меня подавиться достойным ответом с руганью заодно, и ввело в состояние шока до самого жилого корпуса.

Он просто поднял меня на руки и понес. Через половину внутреннего периметра, до самой спальни. Уронил на кровать, стряхнул ботинки и натянул одеяло до самой макушки.

— Что–то подсказывает мне, что стоило взять наручники, — угрюмо подытожил он, отходя. Я откинула одеяло и поймала его руку.

— Подождите. Фарр Торрили… Вы–то сами как ходите? И как слышите?

— Слуги Звезды, как я уже говорил, живучи. Я понимаю, вам приятно представлять себя страдалицей, но все было не так уж плохо.

— Настолько, что вы с первого взгляда поняли, что лазарет тут не поможет? — вкрадчиво поинтересовалась я. Пальцы под моей рукой сжались в кулак, с лица стерлось всякое выражение, глаза застыли пыльными зеркалами. Я выпустила его руку, поджала губы, сплела пальцы на коленях. — Прошу меня извинить. Вы спасли мне жизнь, — я подняла взгляд и с нажимом сказала: — А я не люблю быть обязанной, тем более, не зная, когда и чем могу вернуть долги. Особенно — когда ради меня кто–то ставит под угрозу собственную жизнь, потому что за это ни одна плата не может быть адекватной.

— В прошлый раз я почему–то от вас таких слов не слышал, — сухо заметил он. — Неужто Звезда решила, что я достоин благодарности чуть большей, чем изобретение оригинальной клички?

— Насколько я помню, всякую благодарность вы отшвыриваете от себя пинками, будто вас поливают грязью, — бросила я. — В стадии рубцевания от химических ожогов умереть нельзя, а вот от некроза тканей мозга только и возможно, что умереть. И не городите ерунды, Мертвяком не я вас назвала — это сделали задолго до меня.

— Ошибаетесь, хотя и не помните вы этого… Хоть бы сказали, за что, — он опустился в кресло, положил локти на подлокотники, переплел пальцы. — Я сильнее и выносливее вас в несколько раз, и ускоренная регенерация в моем организме не ограничивается одной кожей, а вы, как заметил ваш драгоценный майор, слишком ценны. Так что считайте, что это мой вклад в спасение мира от заразы, которую выпустили по моей вине.

— О боги, ну скажите вы честно, что ни черта не знали о моей немыслимой ценности, и, судя по тому, что я все же жива, не тратили время на выяснение этого вопроса. И при чем тут вы к этим тварям?… — я подтянула колени к груди, сбивая одеяло горкой. — Вы, насколько я помню, истово сопротивлялись тому походу. Если так рассуждать, выпустили мы их с фарром счетоводом вместе, хотя до сих пор не могу понять как, — я помолчала и хмыкнула в колени. — А за что дали кличку, сказать могу, хотя это действительно была не я. Просто похожи… Я понимаю, что ваша внешность слабо вас волнует, но результаты именно таковы.

— Ну спасибо, — бесстрастно отозвался он. — Вы сами давно в зеркало смотрели?

Я вопросительно приподняла брови. Мне в руки полетел плоский кругляш. Не скажу, что заглянула в него с немалым интересом, но все же… Ну, появилось на лице пара свежих ожогов, а шевелюра из абсолютно несимметричного полуежика превратилась в симметричный, неровно обгрызенный огнем по краю. Ну и что?

— Похоже, у вас в мозгу отсутствует что–то важное, по крайней мере, для женщины, и урезонивать вас бесполезно. Так что лучше спите дальше, — он встал и пошел к выходу. Обернулся в дверях: — Вы ничего мне не должны, и закроем эту тему. А если вам все же так хочется чувствовать себя обязанной, можете заткнуть свою совесть обещанием спасти жизнь мне, как–нибудь при случае. Учитывая ситуацию, этот случай может вам представиться.

Он ушел, а я еще долго ломала себе голову над более чем идиотским вопросом — ну с чего он взял, что Мертвяком его назвала я?…

— Чего? Как это — еще нет? — печально знакомый журналист приобнял спинку кресла связистки и вкрадчиво мурлыкал у самого уха девушки.

— Диметро, педик гребаный, руки убери, пока по морде не получил, — девушка обернулась, явив миру злое юношеское лицо. Я хмыкнула. Подхватила под локоть отскочившего ухажера:

— Привет, Ди. Думала, тебя уже давно здесь нет.

— Да вот как–то так, Морровер, — журналист все еще шокировано смотрел на кресло, подложившее ему такую свинью. — Я теперь вроде курьера. Вы же у Лидры помощи просили, помнишь?

— И что — дали?! — я с замиранием сердца посмотрела на нежданный источник информации.

— Откуда такое неверие в мои дипломатические способности, а, Морровер? — он приосанился, насмешливо блестя глазами. Потом скривился: — Честно говоря, тот еще геморрой был с этой помощью — война все–таки, самим не хватает. Без малого месяц переливали из пустого в порожнее, пока согласовали, вся связная на ушах стояла, тем более, что оператор дальней связи у вас остался один, а уж сколько я мотался туда–сюда… — Ди покосился на связиста, хмуро уставившегося на панель планетарной связи. Задумчиво протянул: — А счетовод ваш — вообще нечто. Протащить это все через руководство Лидры — это надо умудриться.

— А учитывая, что сейчас творится в городе, притом, что ни в одном форте планеты не осталось войск… Когда они будут?

— На днях, Морровер, на днях… Я махровый эгоист, который чрезвычайно дорожит своей шкуркой, поэтому надеюсь, что все это время ваши милые тварюшки будут кушать тех, кому не повезло остаться в городе. И не додумаются искать пропитание поблизости.

— Ладно, а от Зимы ты что хотел? — я хмыкнула. — Нет, принять его за девочку на побегушках…

— Ну я–то откуда знал? Тут раньше такая цыпочка сидела… — Ди пожал плечами. — Просто все никак не могут передать сообщение о наших бедствиях. Ветра что–то в этом году рано пошли — на улице холодрыга как зимой, того и гляди, снег повалит. Наверное, сразу руководству системы будут барабанить.

Чем все это может для нас закончиться, я представляла себе гораздо лучше, поэтому, вяло кивнув Ди на прощание, вернулась к связисту.

— Здравствуй, Зима.

— А, и вы явились поглазеть, — вспыхнул он. Вздернул подбородок, процедил зло: — Давайте, выражайте порицание, чхать я на вас хотел!

— По поводу чего? — я недоуменно потерла лоб и перешла к более насущным вопросам: — Сообщение в администрацию планеты что, до сих пор не отправили?

— У начальника смены спросите, а то как бы не измазали свою безупречность общением со мной, мразью. С вами потом ваши же дружки перестанут здороваться.

— Так, — я глубоко вздохнула. — Зима, я смутно припоминаю, что месяца эдак полтора назад ты просил у меня прощения и обещал не быть занозой. Что случилось?

— Какое теперь кому дело, что я обещал, — пальцы автоматически бегали по панели, пытаясь пробиться сквозь помехи. — Не волнуйтесь, все вам доложат и без меня.

— Полагаю, ты в любом случае считаешь себя несправедливо оболганной жертвой обстоятельств? — я смотрела на среброволосую макушку и молча ждала ответа. Уже побелевший шрам тщетно пытался скрыть по–другому зачесанный, косой, пробор. Значит, необратимо. Иначе не опустился бы он до работы простого оператора, живого придатка к машине.

Пальцы остановились. Он обернулся, поднял на меня глаза:

— В этом году межсезонье началось на месяц раньше. Связь не держится дольше двух секунд, и, если не удастся прорваться в течение часа, — сообщение перебросят на систему.

Он отвернулся. Пальцы забегали все по тому же маршруту, обрывая разговор. Да, пожалуй, это ответ.

А ведь прошло уже два дня. Как бы не оказалось, что слишком много. Хотя подмога от Лидры решит эту проблему в любом случае.

Я поискала взглядом коменданта — мне было разрешено передвигаться по форту самостоятельно только при условии, что я постоянно буду маячить у него перед глазами.

Тут же оказалось, что я опоздала: с разных сторон к Мертвяку целенаправленно приближались майор с сержантом и весь врачебный состав за вычетом медбратьев — Ремо, Лаппо и Отшельник. Проходя мимо Зимы, Лаппо подтянулся, с лица исчезла вечная ухмылочка, а в глазах возникло колючее презрение. Лицо Ремо превратилось в холодную маску. Звезда моя, да что произошло, если даже Ремо, который вечно его жалел в том нашем безумном походе…

И только Коэни, как всегда, страдал больше всех, разрываясь между теми, чьим мнением дорожит, и… Я смотрела, как он, идя последним, украдкой что–то шепчет, едва заметно проводя рукой по спине старшего юноши, как в огромных янтарных глазах плещется боль пополам с жалостью, и понимала, что права.

Зима молчал, сжав губы в нитку, ни на гран не отводя глаза от панели. Только на долю секунды сбились пальцы с отработанного ритма, едва заметно дернулось ухо навстречу сказанным словам, непроизвольно расслабились под тонкими пальцами напряженно застывшие плечи.

Я бросила косой взгляд на военных. Они прошли мимо связиста совершенно спокойно, но вот когда пересеклись с медиками… Майор споткнулся, глядя на Лаппо, как на покойного брата, выползшего из могилы — со смесью суеверного ужаса и узнавания. Мигом позже он совладал с собой, но, натянув на лицо безразличное выражение, продолжал следить за ним краем глаза. Лаппо же едва бросил взгляд в его сторону, а бросив, не нашел там ничего интересного, и повернулся к Ремо, что–то спрашивая.

Я ощущала себя зрителем, пришедшим в середине пьесы. Или, хуже того — обманутой женой, как всегда, все узнающей последней. И ощущала себя дурой.

Майор, кто вы, в конце–то концов? Почему я, не ясновидящая, вижу вас во сне за два месяца до знакомства? Откуда вас знает комендант, которого не знаете вы? И откуда вы знаете Лаппо, который не помнит вас?

И что, боги мои, такое сотворил этот маленький поганец?!

Я схватилась за виски. Мне срочно нужен Бес. Только он всегда точно знает, что творится в этом бардаке. И, в отличие от Мертвяка, мне об этом расскажет.

Решительно печатая шаг, я дошла до коменданта, все еще окруженного толпой, тронула того за рукав, собираясь дисциплинированно отпроситься к его брату…И тут это случилось.

Повскакивали с мест связисты, отшвыривая наушники, зашлась криком девочка–оператор дальней связи, уже вошедшая в пробный контакт. Экраны затянуло частой сеткой помех, погасли мониторы камер внешнего, за третьим периметром, слежения.

Ремо бросился к бьющейся в судорогах девушке–оператору, сдернул с нее ленту–усилитель и наушник, вытряхнул из кармана на ее комбинезоне ампулу с нейтрализатором иферена и воткнул иглу в тонкое запястье.

Я наклонилась и подобрала наушник. В динамике шипел и прищелкивал глухими помехами эфир. А поверх помех струились вязкие, низкими утробными переборами выворачивающие наизнанку волны. Наушник, кувыркаясь, полетел на пол.

Изнанка.

Они поставили вокруг форта барьер. Значит…

У нас осталось куда меньше восьми дней.

Глава двадцать третья

Несколько эльфов сузили глаза, один шмыгнул носом. По человеческим меркам это означало, что на полководца обрушился вал гневных воплей.

Дмитрий Казаков

— Там, смотри. Нет, правее!…

Лай оторвался от цифрового бинокля:

— Морровер, по–моему, ты со своими больными мозгами как минимум месяц в постели не долежала. Где — правее? Нет там ничего!

— Да вон же, я и отсюда вижу! — я выдернула бинокль у парня из пальцев. — Дай сюда, раззява слепая!

Я сдвинула прибор ночного видения на затылок и приложилась к биноклю. Третий периметр выглядел все так же: две с половиной полуразрушенные стены и россыпь каменных глыб на месте еще полутора. Но сам воздух над ними будто отливал зеленым перламутром, а по земле прокатывались потоки зеленых искр, хорошо различимых в темноте. Барьер.

Из–за стенного зубца высунулся сержант со своим биноклем:

— Ты знаешь, Морровер, я вообще–то тоже ни хрена не вижу.

— Зато я вижу, — донеслось снизу. Оракул безмятежно рассматривал тихо шелестящие степными злаками поля, опасно высунувшись из бойницы.

— Но явно не то, что я… — сунув бинокль Лаю, я спрыгнула вниз, к майору. Поднятый по тревоге форт лихорадочно готовился к обороне, надеясь только на Лидру. А передовой разведывательный отряд, один из десятка — на меня, больную и с явными галлюцинациями.

— Смотрите, — северянин вытянул уцелевшую руку, указывая на большую дыру с неровными краями, уходящую под землю у внешнего основания стены. — Куда это ведет?

— По–моему, ответвление туннеля ко взлетной. Форт стоит на холме, так что она под землей, как и ангар с мастерскими, выходит на южный склон… А что?

Не отвечая, он схватился за переговорник. А я внезапно увидела, как ожила, заклубилась чернотой земля, а изломанная тень сложилась в угловатую фигуру. Блеснуло тусклой зеленью в белесом лунном свете крыло, длинное рыло на мгновение задралось вверх — к зубцам стен второго периметра, за которыми стояли мы, и нырнуло обратно в дыру.

Началось.

Северянин орал в переговорник, чтобы перекрыли проходы от взлетной. Первый раз я видела, чтобы он скрежетал зубами от злости — в ответ на приказ оставаться на месте и вести наблюдение. Да, майор, не все вам в начальниках ходить…

— Ждите. Четыре минуты, — прозвучал за спиной неожиданно спокойный голос.

Я вытащила «мать», сняла предохранитель и высунулась из бойницы по пояс.

— Как далеко вы видите?…

— По–разному, — он неслышной тенью стоял у меня за спиной, тревожно вглядываясь в темноту. — И далеко не всегда то, что нужно.

Они взвились в воздух одновременно, куда раньше обещанных четырех минут. Закрыли половину неба огромным, сотенным косяком. Затявкали «матери», выпуская распадающиеся жидким огнем заряды.

— Уходим! — цепкая рука схватила за плечо, выдернула из бойницы. Северянин сорвал с пояса разрывной снаряд и швырнул в темноту, безупречно точно попав в черный провал лаза. Сверху упали несколько световых — у самой стены.

Глухо и утробно грохнуло, взметнулся фонтан земли и дробленого камня, и неровная дыра обвалилась. Мы бросились вниз, скатываясь по крутым лестницам, надеясь успеть до того, как твари опомнятся. Тяжело дыша в спину сержанта, я думала о том, что успела увидеть прежде, чем вдоль стены прошлась очередь тихих хлопков и двор потонул в слепящих вспышках: на стене третьего периметра стоял мужчина в темной одежде, и смотрел на нас.

Я все–таки не убила его.

Дьявол!

Четырех световых снарядов нам хватило, чтобы добежать до башни и захлопнуть за собой бронированную, как и все внешние в форте, дверь. Дверь вздрогнула и пошла мелкими вмятинами, но держалась.

— Сойдет! К мастерской двигайте, там сейчас такая каша… — сержант отнял руку от переговорника и побежал к лестнице. Загрохотали где–то над головой автоматические охранные установки, посаженные на крыше каждой башни, заходил ходуном каменный пол.

Я развернулась и, перекинув «мать» через руку, побежала следом за сержантом, окунаясь в рев огня и грохот очередей.

Палить начинали уже у основания башни, на первом подземном этаже — вдоль стен, а то и поперек дороги валялись редкие обугленные туши. Я пристроилась сержанту в тыл, на ходу натягивая шлем и включая жесткую фильтрацию шумов — двумястами шагами впереди, там, где технические коридоры открывались в громадный зал мастерской–ангара, этих тварей уже не успевали затыкать вовремя, и от пронзительных воплей солдаты вздрагивали даже здесь.

Я начинаю думать, что практичнее было бы остаться глухой до конца войны, чем лататься после каждой атаки.

Визг стал громче — его источник явно приближался. Сержант поднял руку и махнул вперед, побежав быстрее. Мы бросились следом, с разбегу выскочив из коридорных переплетений.

Интуиция опытных военных сродни телепатии, а то и превосходит ее. Прорвав строй из двух третей солдат форта, с десяток т'хоров залетели в тыл, вспрыгивая солдатам на спины и сдирая шлемы. В воздухе висела знакомая едкая пелена: лишившиеся защиты лица разъедало до кости, сжигало легкие, вдохнувшие пары. К визгу тварей добавились почти не слышные за грохотом вопли солдат, извивающихся на полу.

Так же, как и бежали, мы врезались в сухощавых тварей, прикладами проламывая твердокаменные щитки, пинками отшвыривая их от солдат. Тяжелые перчатки скользили на крови, криптоновые пластины темнели и покрывались жухлой коркой от кислоты, плавился пластик на прикладе. Я отодрала вцепившегося молодому парню в плечо т'хора за шею, швырнула к стене и припечатала короткой плазменной струей, боясь задеть своих. Подбежала и для надежности с размаху опустила приклад на скалящуюся морду, дробя череп.

Оглянулась — и бросилась на землю, подныривая под ядром летящую на меня пылающую тушу. Перекатилась, вскакивая с «матерью» в руках, пальнула «веером» прямо в потолок, откуда пикировало еще три твари, и бросилась в сторону, уходя с линии попадания плазмы. Пол подпрыгнул под ногами от веса врезавшихся в него на всем ходу т'хоров. Я вскинула голову и быстро огляделась: последнего из тех, кто пробились, добивал сержант, но на и без того не слишком густой строй военных снова лезла гнилостно–зеленая, вопящая и глухо стрекочущая крыльями волна.

Звезда моя, да откуда же столько?! И этот чертов ангар, с этими чертовыми высокими потолками, с этими чертовыми широкими стенами, позволяющий этой самой волне пройти!

— Быстрее, баррикада! Уберите раненых! — внезапно пробилась в эфире сквозь взрывы и свербящие визгливые вопли на грани ультразвука. — Отходим!

Мимо пробежал Лай, вскинув на плечи по раненому, вместе с еще полудюжиной солдат, вытаскивающих сослуживцев из–под ног отступающей шеренги. Отстреливаясь, она пятилась к узкому проходу в коридор. Какой–то офицер схватил меня за плечо:

— Баррикада! — с трудом разобрала я сквозь вопли.

Я кивнула и побежала в тот угол мастерской, где стояли контейнеры с ломом. Схватила с кем–то вместе верхний контейнер за ручки и бросилась в коридор, потом — обратно, вместе с дюжиной таких же, выпавших из шеренги. Еще один. Еще. И еще…

Шеренга, наконец, дошла до коридора. Грохотали ботинки бегущих по тесной кишке солдат, грохотали «матери» прикрывающего их арьергарда. Мы лихорадочно громоздили контейнеры один на другой, оставляя только узкую щель для тех, кто еще не вышел.

Рявкнул последний заряд, последнего солдата в четыре руки выдернули из ангара, рванулась в пазы и намертво заклинила в режиме экстренной блокировки дверь ангара, я навалилась всем телом на последний ящик, закрывая брешь, бросил сверху еще один возникший рядом сержант. Дверь под слоем контейнеров и металла вздрогнула, пошла вмятинами и узкими длинными разрезами. Мелькнул черный длинный коготь, с размаху обрубленный ножом. Засуетились солдаты, подтаскивая из глубины коридоров все новые и новые контейнеры, камни, лом, заваливая ходящую ходуном дверь. Через несколько секунд начали подскакивать и контейнеры, будто были набиты не железом и камнями, а деревом и птичьим пухом. Мы навалились на них всем телом, упираясь ногами в скользкий каменный пол — два солдата, восемь, двенадцать, двадцать, — пока хватало места, пока тех, кого подпирали в спину в два, в три ряда, не перестало отбрасывать назад.

Десять секунд. Тридцать. Минута. Пять… Дверь затихла, или, вернее, затихла баррикада, поскольку двери под ней уже наверняка не было, целой уж точно. Солдаты начали выпрямляться, с опаской отрывая руки и тела от контейнеров.

Мне не повезло — я оказалась в первом, ближайшем к контейнерам, ряду, и теперь, несмотря на «чешую», судорожно пыталась отдышаться.

Уже несколько минут было тихо. Старший офицер кричал в переговорник, выясняя, не напали ли с другой стороны, оттягивая все наши силы сюда, — моими стараниями в форте каждая мышовка теперь знала о глубине познаний этих тварей в тактике и стратегии, как и в нас, двуногих.

В конце коридора послышался скрежет — тащили полуторатонный универсальный станок из соседней подсобной мастерской. Совместными усилиями его навалили на баррикаду и сняли колеса.

И только тогда вздохнули свободно.

Оставив у баррикады в карауле отряд наименее помятых солдат во главе с сержантом, который вызвался сам, солдаты начали расходиться — кто в лазарет, кто на исходные посты, а большинство — на стену, добивать то, что осталось после работы охранных установок.

Но, распахнув помятую дверь, мы увидели только ясное ночное небо и пустой двор. Т'хоры исчезли.

Обыск и наблюдение не дали ничего, что позволяло хоть самую малость расслабиться. Мы продержались уже не меньше половины суток, и это внушало некоторый оптимизм.

Но… Я прикрыла глаза. Наши корабли. Все до единого.

Они ведь остались там, за баррикадой. И трейдеры, и грузовик, и дайры… Все. Абсолютно все. Они знали, куда бить.

Легкость, с которой их вожак читает в наших головах, уже не пугает.

Она приводит в ужас.

Это была последняя ночь, когда мы смогли ходить под открытым небом.

С первыми лучами солнца из обваленного хода высунулась пара когтистых лап, проталкивая тощее тело. За первым т'хором последовало еще три сотни, сметя патрули, раскурочив и сбросив с крыш автоматические установки, и так и оставшись там, снаружи, разгуливая по двору и пытаясь вырвать двери.

В форте оставалось меньше трехсот солдат, из которых три четверти по амуниции и подготовке приближались к внутренним войскам. Без «чешуи», «пузыря» и герметичного десантного шлема это было пушечное мясо, рискующее погибнуть раньше первого выстрела — теперь т'хоры вешали ядовитое облако везде, где бы не находились.

Нам же было приказано — держаться, держаться любой ценой до прихода кораблей Лидры. И мы держались. Изолировали башни и жилые корпуса, где было слишком много окон, которые не успели заварить, и перебрались на подземные этажи. На нашей стороне были малые размеры и толщина стен изначально укрепленного замка, но…

Мы оказались партизанами, запертыми в каменном мешке.

А через двенадцать часов солдаты начали сходить с ума.

Ломались те, кто стоял на вахте у баррикады перед ангаром. Слушая, как сержант скручивает кидающегося на сослуживцев парня, я забралась на станок и долго искала подходящую щель между контейнерами, пока не нашла — у самого пола. Прищурилась и всматривалась в темноту до рези в глазах, пока не заметила пробежавший мимо тонкий поток зеленых искр. Вот оно как…

Я пролежала еще полчаса, но ничего больше так и не увидела. Мне не мешали — по привычке не анализировать иррациональные действия ватара, неожиданно превратившегося в единственного наличного эксперта по монстрам.

Я ощущала себя розыскной животиной, и, строго говоря, ей и была. А здесь… Где–то посреди взлетной находится точка выхода с Изнанки, иначе не появлялись бы они здесь из ниоткуда в таком диком количестве, иначе не раскапывали бы полночи рухнувший тоннель… Иначе бы не было здесь этих зеленых искр, которых, похоже, кроме меня никто не видит. Скорее всего, из–за того, что они каким–то образом увязаны на стихии Смерти, — я ведь видела их и до того, как влезла на Изнанку. Надо бы коменданта привести, проверить, увидит ли он. Авось всплывет что интересное…

Вахтенных у баррикады начали менять каждые два часа, изымая из их числа всех хоть в малой степени ментально одаренных.

Плечи ныли, ныла голова — попросту хотелось спать. Я зевнула в кулак и заставила себя пойти в лазарет. Меня временно освободили от дежурств — мои нынешние обязанности весьма образно назывались «анализом текущей ситуации», и сон по двенадцать часов в сутки в них не входил.

В лазарете под стыдливым диагнозом «тяжелый психоз» лежало уже трое. Лежало в буквальном смысле — с прикованными к бортикам кровати руками и ногами. До этого никто из городских военных не наблюдал за сумасшедшими больше десяти минут, которые требовались, чтобы передать их СБ. Но ведь зачем–то они ей были нужны?…

Я села на табуретку у изголовья одной из кроватей. Спящий, судя по всему, мужчина никак не отреагировал, зато его сосед бросил на меня злобный взгляд и зашипел сквозь зубы. А меня осенило.

— Понимаете меня?

— Тварь–ь–ь!…

— Ремо! — крикнула я через весь лазарет. Врач подошел удивительно быстро, будто прятался за шторой. — Слушай, вы разве не колете им снотворное? — тихий шелест открывшейся двери заставил меня обернуться. На пороге стоял северянин. — Фарр майор, вы не знаете, им завязывали глаза, пока тащили в лазарет?

— Да. Мы же все в курсе, что их общая нервная система может сказываться и на…

— Мы — да, — перебила я раздраженно. — Но почему вы не сказали врачам, чтобы держали их в бессознательном состоянии?

— Я не уверен, что это будет безвредным с наличными медикаментами, — вмешался Ремо.

— А я уверена, что это будет совсем не безвредными для нас. Видишь ли, Ремо, никто не знает точно, обратимо ли это сумасшествие в принципе. Но, исходя из того, что наблюдается, матки т'хоров с вероятностью девяноста процентов видят и слышат все то же, что и они. Так что — повязки им на глаза и в безсознанку.

— Она права, доктор Точе, — майор кивнул. — От себя добавлю просьбу не подпускать к ним сколько–нибудь сильных псионов — по тем же причинам.

— Ну хорошо, — Ремо вздохнул и покачал головой — врачебная этика такого отношения к пациентам явно не приветствовала. — Пойдемте, фарр, вам нужно сделать перевязку.

Тот кивнул. Я проводила их глазами и шепотом подозвала Коэни, обрабатывавшего ожоги у пациента двумя койками дальше. Он удивленно вскинул светлые брови, но подошел.

— Коэни, просканируй для меня мозг этих молодцов. Тщательно.

— Но фарр майор же сказал… — брови подскочили еще выше, скрывшись за челкой.

— Не важно, что майор сказал, — я понизила голос. — Я ему не слишком доверяю, и даже имею на это кое–какие причины. А еще я очень хочу знать, с чем мы имеем дело. Только осторожно. Почувствуешь, что твои щиты ломают — и быстро назад.

Он кивнул. И на десять — нет, больше, — на целых двадцать минут застыл, безвольно опустив занавешенное белокурыми волосами лицо. Я наблюдала — за ним, а еще больше — за ними. Наконец Коэни поднял голову.

— Они борются, — юноша нервно сплетал и расплетал пальцы. — Тот, который справа, уже почти нет — думаю, его разум захватили полностью. Там какие–то органические изменения пошли, личность стерта почти полностью… А вот остальные… Этот, — он махнул рукой в сторону одной из коек, — наоборот. Он, думаю, осознает, что происходит, и пытается вытолкнуть чужое сознание. Но… органические изменения все равно идут, почти в той же степени. И… да, вы правы были. По поводу общей нервной системы. Может, даже те изменения в тканях мозга с этим связаны, у солов–то подходящих органов для этого нет.

— Спасибо, Коэни, — я кивнула, отпуская мальчика. — Проконтролируй, чтобы они не… натворили чего–нибудь — например, не залезли в чью–нибудь голову, хорошо?

Маг кивнул и отошел. Я осталась, рассматривая спящих мужчин и судорожно размышляя над тем, что это все может значить. Тот, что сопротивлялся сильнее других, заболел вторым. Тот, что уже не сопротивлялся — последним. Уровень псионов был примерно равным, значит, на способность сопротивляться влияет не время и не ментальная сила. Тогда что?…

Кажется, теперь я начинаю понимать, что именно изучала в своих лабораториях СБ Центра. Или, по крайней мере, это было одним из аспектов исследования. Судя по всему, ничего ценного за время до захвата они нарыть не успели, хотя… Бездна, иметь бы эти исследовательские лаборатории и кучу сильных магов под рукой, может, удалось бы как–нибудь обратить эту связь и достать маток даже на Изнанке!

— О чем так задумалась? — Ремо возник передо мной настолько бесшумно, что я вздрогнула.

— Скажи… ты сейчас очень занят?

— Хочешь поговорить?… Нет, я только полчаса назад закончил обход, так что еще как минимум столько же могу посвятить общению с богами.

— Если бы с богами, — пробормотала я, выходя с ним на лестницу. Мы поднялись на полпролета вверх, там, где упирающаяся в глухую стену площадка была захламлена списанными койками и контейнерами с краской, оставшейся после ремонта. — Может, конечно, это все и не имеет значения, но я уже не понимаю, куда кидаться. Наше руководство так выразительно ждет, что на меня вот–вот снизойдет озарение божье. А меня все не осеняет и не осеняет, — я криво улыбнулась.

— Спрашивай, — Ремо опустился на пыльный контейнер и поднял на меня глаза. — Хотя я мало чем могу тебе помочь в таком деле.

— Помнишь наш любимый труп, который мы притащили с Корки?… Мне и тогда он не нравился, а теперь — еще больше. Бес говорил, что ты с ним разобрался… Что это было?

— А, ты подумала, что это т'хоры могли?… Да нет, ты вспомни, он вполне адекватный был, сама же с ним разговаривала, совсем не то, что теперь. Так что — нет, — он грустно улыбнулся. — Все гораздо проще и противнее. На самом деле, я так до конца и не разобрался, отчего он очнулся… Зато знаю, отчего умер.

— И?… — спросила я, когда пауза затянулась.

— Зима. Фактически, это он его убил.

— Что?! — я шокировано уставилась на врача, оседая на соседний контейнер. — Он, конечно, порядочная дрянь, но какого дьявола?!

— Ну, — Ремо опустил голову. — Он просто… насколько я понял этот процесс, тянул из него энергию. Чем–то она отличалась от нашей, обычной, и, судя по всему, как–то помогала восстанавливать области мозга, которые у вас, солов, отвечают за дар. Может, этот Шеско и был тем высокоуровневым псионом, который сопровождал наши «кубики» — без него их ведь даже не прочитаешь… Поэтому и энергетика была другой, поэтому и очнуться смог, несмотря ни на что… Сама знаешь, для нас псионы — большая редкость, может, у Академии по ним просто не было данных. А что до смерти… У больных энергии мало, а после такой спячки… Он умер от того, что эту энергию вытянули почти полностью, — Ремо замолчал, барабаня пальцами по колену. — Я одного не понимаю — почему энергия ремена так действовала на сола. Но я, в конце концов, не специалист…

Я молчала, машинально потирая лоб. Мыслей не было. Только вязкая, пакостливая тишина.

— Вот как… Теперь, по крайней мере, понятно, почему ты не хотел говорить мне сразу.

— Да. Ты бы его придушила на месте, а я отнюдь не был уверен… Я и сейчас, честно говоря, не совсем…

— Брось. Я говорила с ним — он чувствует свою вину, это видно, значит, ты прав. Мелкий эгоистичный твареныш!

Ремо поднялся.

— Отшельник жалеет его — понимает, или думает, что понимает. Поэтому, я тебя прошу, не предпринимай ничего радикального. По крайней мере, пока.

— Я постараюсь… не принимать поспешных решений, если ты об этом.

Ремо кивнул. Бросил на меня проницательный взгляд и начал спускаться в палату. Я же осталась, минута за минутой просиживая на пыльном ящике и пытаясь понять… Пытаясь сделать то, что обязывала делать работа, и не могла.

Мы живем в мире, который не обращает на нас особого внимания. Катаклизмы, войны и эпидемии случаются вне зависимости от того, счастливы ли мы или сердце рвется от боли. И это правильно. Но ни один катаклизм, ни одна эпидемия не отменят мелкой возни смертных, даже посреди войны, на линии фронта продолжающих играть в любовь или кидаться друг на друга с кулаками.

Я тяжело поднялась и начала спускаться по лестнице. Ремо прав — слишком сейчас все сложно и слишком мало времени на все. Звезда тебе судья, мальчик, возможно, ты и не доживешь до конца осады. Но если доживешь…

Возможно, я слишком много думала о том, о чем не стоит думать на ходу. В результате — проскочила нужный этаж и уперлась в стенку, спустившись на нижний уровень подвалов. А упершись, услышала чей–то приглушенный голос, доносящийся из–за перегородки.

Шла я на самом деле за комендантом, поскольку идея протестировать на нем зеленые искры действительно стоила проверки, и уже собиралась вернуться назад… Но тут в анонимном голосе я узнала майора.

Он явно разговаривал по переговорнику. В подвале?… И я, в полной мере осознавая, что делаю, подкралась к тонкой пластиковой перегородке и приложила к ней ухо.

— …делать. Да, я видел их, — пауза. — Нет, фарр, по этому поводу можете не беспокоиться — их будут держать без сознания. Вероятность утечки несущественна.

Голос затих надолго. Я плотоядно осклабилась. «Они» — явно наши сумасшедшие. И, хотя не совсем понятно, что тут от нас хотят скрыть, факты — вещь упрямая. И эти факты говорят, что в наших рядах завелась крыса.

— Да, я направлял отчет, когда это было еще возможно… — пауза. Сухой тон приблизился по температуре к полярному леднику. — Нет, я не считаю сеанс излишеством. Здесь находится объект 678–СN, и он жив, хотя, если мне не изменяет память, научный отдел утверждал… — пауза. — Нет, я не пытаюсь лезть в дела руководства. Но именно поэтому моей группе было приказано прекратить поиски… Нет, обсуждать приказы я тоже не смею. Но никто не обращал внимания на эту проблему именно потому, что научный отдел утверждал, что дольше десяти дней он не проживет, а блок не даст ему ничего разболтать в любом случае… — пауза. — Нет, я не думаю, что это кто–то сделал. Это глухая провинция, здесь нет нужного оборудования, — пауза. — Нет, кроме того, что он выжил, прогнозы подтвердились. Дефектный образец, остановился на второй стадии, судя по всему… Нет. Ничего дополнительно не проявилось, — пауза. — Есть, фарр координатор.

Он замолчал. Я прижалась к стене, и, сощурившись, заглянула в узкую щель между пластиком и неровными камнями. И застыла в ступоре — никакого переговорника не было. Северянин стоял, подняв лицо с закрытыми глазами к потолку, и обращался со своими «да» и «нет» к нему же. Коротко, официально попрощался и открыл глаза. Я отпрянула от щели и на всякий случай усилила блокировку сознания, поэтому как он ушел, уже не слышала.

А потом, уже в который за сегодняшний день раз опустилась на ближайший ящик и обхватила голову руками. Да, когда я думала, что дело в переговорнике, то надеялась поймать вторую крысу в Развалинах, ибо никуда больше наша техника из–за барьера пробиться не могла. Да, теоретически очень сильный оператор дальней связи мог пробить барьер, а не заработать инсульт от одной попытки… Но вот так, без усиливающей аппаратуры, без обязательного иферена… Как это вообще возможно?

Я все чаще и чаще задаю себе этот вопрос за последние дни и недели, а ответы приходят все реже и реже… Объект 678–СN. Лаппо.

То, что он сбежал из какой–то лаборатории, и раньше было очевидным, а этот разговор только подтвердил давние подозрения. Но теперь, по крайней мере, стало понятно, почему его не искали. Дефектный образец, не дошедший до конца… И я даже знаю, почему. У вампиров все–таки другая биология, совсем немного, но — другая. И почему–то я сомневаюсь, что мальчик распространялся об этой особенности своего организма. Или, может, в этом и состоял эксперимент — посмотреть, получиться ли? А что должно было получиться?… Зачем? И у кого?

Кому же ты служишь, северянин? Неужели СБ Центра, раз интересны тебе наши сумасшедшие?…

Резкий звук ударил по рефлексам, подбрасывая на ноги и выбивая мысли из головы — ревела тревожная сирена. Я бросилась вверх по лестнице, выскочила в центральный коридор и, растолкав солдат у единственного не заваренного наглухо окна первого этажа, прилипла к бронированному стеклу сама.

Два универсальных боевых крейсера снижались медленно и величаво, неторопливо разрастаясь из едва заметных точек в узкие вытянутые тени на ночном ясном небе. Лидра.

Сердце радостно подскочило. Хватит. Должно хватить двух крейсеров, даже с избытком, особенно если узконаправленной бомбардировкой обрушить второй периметр вместе с мастерской и взлетной, перекрыв т'хорам точку выхода с Изнанки.

По толпе солдат прокатилась волна радостного гула. Вдруг мимо стекла промелькнула болотно–зеленая фигура — т'хоры, забившиеся от ледяного по–зимнему ветра под скаты крыш и в стенные ниши, поднялись в воздух, где и повисли перекрывающим обзор маревом трепещущих крыльев.

Минут десять неба не было видно. А потом я увидела…

Сердце оборвалось и провалилось в Бездну. Они заходили на посадку. На посадку рядом с фортом!

— Звезда, да им разве не сказали?! — мой голос летит над собравшейся толпой отчаянным и совершенно бесполезным криком. Следом летят корабли — вниз, стремительно заваливаясь на корму.

По металлу тусклыми вспышками бегут зеленые искры, оплетая двигатели густой сетью. Т'хоры взмывают в затянутое осенними тучами небо. Полторы сотни. Две. Три. Четыре…

Я тяжело оперлась локтями на подоконник и закрыла лицо руками. Скажите, что я сплю. Скажите, что так не может быть, потому что жизнь не может быть настолько несправедлива. Скажите…

От удара подпрыгивает пол под ногами, вздрагивают стены. Мелко дрожит, но выдерживает бронированный стеклопластик. А за вторым периметром расцветает вспышками и грохотом огненный шар выше крепостной стены — один за другим взрываются двигатели, топливные емкости и арсенал. Корму крейсера разносит в клочья, а то, что осталось, с остервенением смертников облепляют толстой коркой шипастые зеленые тела.

Слышна ли на самом деле стрельба, или это просто бред измученного надеждой сознания?…

Второй крейсер падает далеко — кажется, даже за границей барьера, а я с отрешенностью медика, наблюдающего за агонией неизлечимого пациента, отмечаю, с какой высоты. Видимо, для свидетельства о смерти.

И снова — алым вспыхивает небо, от удара рушится ветхая стена третьего периметра, которую так и не успели закрыть на реконструкцию… Это конец Развалин, конец форта Иней, конец…наверное, нам, его солдатам. Несмотря на то, что под двойным ударом не выдерживает и проседает дальняя часть мастерской. Несмотря на то, что действительно все еще слышна стрельба…

Я подалась назад, расталкивая замерших с перекошенными лицами солдат и побежала наверх, под крышу единственной оставшейся за нами башни.

Не переставая, на одной ноте, надрывно выла тревожная серена. Я сидела, скорчившись, у крошечного слухового окошка, которое не стали даже заваривать, и сквозь пол–ладони стеклопластика наблюдала, как гибнет то, без чего можно жить — надежда.

Надрывно кашляющие от ядовитого дыма, шатающиеся от недостатка кислорода, с залитыми кровью лицами и растрескавшимися шлемами солдаты пробивались сквозь огонь и раскаленный металл наружу, чтобы умереть от когтей и зубов под начинающимся дождем. Вялые выстрелы захлебывались в бесконечном зеленом потоке, камни плавились от жара полыхающих кораблей.

У Жизни нет жалости, зато есть клыки, когти и кровавые реки. Но как же иногда хочется совершить чудо, подобно богам, совершить невозможное… Сделать так, чтобы мерзавцы получали по заслугам в Бездне, а святых никогда не касалось зло. Чтобы в конце пути нас ждал счастливый конец, и все мы дошли до этого конца живыми.

Сделать так… чтобы не гибла надежда, без которой можно жить, но выиграть — никогда.

Внизу, за вторым периметром, крылатые твари разрывали в клочья выживших солдат, разрывали нашу надежду, и мне как никогда хотелось совершить чудо.

Вместо чуда богиня снова посмеялась надо мной, осветив своим фонарем то, что никак нельзя было назвать спасением. Я снова посмотрела вниз, на копошащуюся крылатую массу, прокрутила в голове события последних дней и бросилась к лестнице.

В то, что теперь заменяло кабинет коменданта, я ворвалась одновременно с майором. В затылок нам дышало полдесятка старших офицеров. Торрили молча посмотрел на нас, оторвавшись от экрана трех чудом уцелевших камер слежения.

— Морровер, что вы хотели?

— Комендант… — от неожиданности я замолкла, оглянувшись на старших офицеров. Но потом вспомнила, что хотела сказать, и мой голос окреп. — Комендант, если мы не уходим сейчас, мы уходим на тот свет. Не позже, чем через два–шесть часов нас вырежут в ноль.

— Откуда у вас информация? — он резко встал с кресла. — Приступ ясновидения? То, что произошло с кораблями Лидры, не ставит автоматически на нас крест, так что прекратите сеять панику!

— А почему это произошло с кораблями Лидры? — резко поинтересовалась я. — Я ведь говорила вам…

— Никто не знал, что в итоге они прилетят на поле боя!

— Я говорила вам! Говорила, и вы знали, что эти твари могут оказаться здесь! — цедила я сквозь зубы. В горле клокотала злость. — И не кормите меня этими сказочками про незнание — вы решили перестраховаться, чтобы Лидра, перепугавшись, не завернула корабли! А потом просто надеялись, что пронесет!

Лицо Мертвяка осталось непроницаемым, но офицеры явно утратили уверенность.

— Не отвлекайтесь, Морровер. Тем более, что обсуждать приказы руководства полномочий у вас нет. Повторяю: откуда вы взяли такие прогнозы?

— Вы бы тоже взяли, если бы подумали, — огрызнулась я. — Сколько их сейчас здесь? Триста? Четыреста?… Одна хорошо продуманная атака — и мы не удержим ни одну баррикаду, ни одну дверь. Так почему это не было сделано до сих пор? — я неприятно улыбнулась. — К нам летит больше полутора тысяч солдат на мощных больших кораблях. И уже то, что т'хоры об этом знали, говорит о том, что наши сумасшедшие спали недостаточно крепко — либо они могут читать мысли на расстоянии гораздо большем, чем мы. Но любая атака — потери, в нашем случае — большие. Чтобы суметь погасить двигатели такого объема, а потом и добить уцелевших, им нужен был крупный рой. Теперь задача выполнена — или практически выполнена. Мне продолжать дальше?…

— Морровер, вы никогда не приносите добрых вестей, — Мертвяк тяжело опустился обратно в кресло. Бросил короткий взгляд на майора. Тот не слишком уверенно, но коротко кивнул. — Можете быть свободны. Оба.

Я коротко, безо всякого уважения, поклонилась и вышла. Северянин вышел следом, и почти бегом скрылся за поворотом коридора. Я же осталась сидеть под дверью, мучительно размышляя о том, что меня не касалось.

Когда–то кто–то сказал мне, что выход есть всегда. Мысли лихорадочно метались под сводами черепной коробки, и не находили его. Разве что на тот свет.

Через десять минут умолкшая было сирена взвыла вновь. Из динамиков грохотал приказ об общей экстренной эвакуации.

Еще за пять нижние этажи и подвалы форта превратились в кипящий котел. Солдаты спешно бросали в рюкзаки одежду, пайки и оружие, техники лихорадочно паковали портативную аппаратуру, медики бились в истерике, не зная, что делать с тяжелыми ранеными.

Я же ходила, как во сне, и искала, искала, искала… Выход, только его. В замке, да, тогда еще замке, был путь отступления, последняя линия обороны — в горы, узкий неприметный ход в лабиринт глубоких подгорных пещер, на которых стоял Призрачный хребет. Но это — что угодно, только не выход. До сих пор не установлено, имеют ли они еще один доступный выход наружу, и до какого предела проходимы.

Отсрочка неизбежного.

Я прикусила губу. Без помощи нам не выжить, но кто может справиться с этой лавиной? Ответ был несложен, сложно было дать о себе знать — сложно, но не невозможно. Невозможно было в одиночку, или даже целым фортом, целой планетой перебороть войну… Не победить — стать значимее, чем она.

Чудо, которому нет места в жизни.

Но если не сможет совершить чудо избранница божья, кто сможет?…

Экстренная эвакуация предполагает час, из которого прошла половина. Я развернулась и побежала в подвал под первым корпусом, служивший теперь казармой. Там, в рюкзаке, в потайном кармане хранились вещи, всего лишь мимолетно напоминавшие о прошлом. Когда–то. А теперь…

Вокруг в организованном хаосе метались солдаты. Я села на пол, вытащила на свет божий два старых считывателя и обрывок писчего пластика. Глаза пробегали по полузабытым строчкам, значение которых вспоминалось с ощутимым трудом. Но ведь я должна совершить чудо, верно?…

Световое перо зависло над гладкой поверхностью. Опустилось и стремительно набросало три предложения, которые должны были совершить невозможное. Несколько минут я молча смотрела на написанное. Потом заткнула уши, отключилась от мира и принялась переводить слова в набор штрихов.

Проверила. Перепроверила. Перепроверила еще раз. И только тогда начала с неестественной педантичностью выбивать полученный результат на крошечной пластинке.

Только когда стала на место последняя черточка, я подняла голову и поразилась тишине.

Чья–то ручища схватила за локоть, дернула вверх.

— Эй, Морровер, ты что, совсем крышей поехала? Чего сидишь? Бегом давай, тебя уже обыскались! — Оглобля угрожающе потряс у меня под носом рюкзаком. — На, я и на тебя собрал, блаженная ты наша.

Я закинула лямки на плечо и, прижав считыватели к груди, молча потрусила за пофыркивающим солдатом.

Час истек, но мы не успевали. Вливаясь в толпу солдат в коридорах под северо–западной стеной, я понимала, что пройти успели не больше трети, и эта треть — гарантированно гражданские, раненые и их охрана. Ремо, Тайл и Атка уже где–то там, в относительно безопасных каменных мешках…

Я надеюсь на это.

Посреди медленно продвигающейся толпы мелькнула белесая голова сержанта. Маэст махнул ему рукой. Сержант огладил тяжелым взглядом мою макушку и кивнул. Я запихивала на ходу в рюкзак уже ненужные считыватели, смотрела на таймер, вспоминала метраж всех одиннадцати целых башен, и считала, считала, считала…

Самая высокая — западная башня второго периметра; время эвакуации вышло десять минут назад; до ближайшей базы тринадцать парсеков; в форте не меньше трех с половиной сотен т'хоров; для поддержания барьера нужно не меньше ста; шансы на чудо равны нулю.

Я вытащила из потайного кармана плоский сверток, сунула рюкзак в руки Оглобле, крикнула: «Не дожидайся!», и побежала обратно по коридору, натягивая на ходу шлем. Рванувшегося следом гиганта не пустила толпа, соскользнула с жесткого рукава выброшенная в захвате рука.

— Куда?! — рявкнул эфир голосом сержанта.

— Совершать чудо! — я засмеялась. От бега захватывало дух, у меня не было шансов, но еще никогда мне так не хотелось смеяться. Вперед, блаженные слуги божьи, со знаменем в руках и безнадежностью в глазах, и да совершим мы чудо!…

На седьмой минуте каменные стены, стоявшие тысячу лет, вздрогнули и покачнулись. Я побежала быстрее, чувствуя, как под ногами дрожат ступени.

У основания западной башни я не могла ничего слышать, но знала — с кораблями Лидры покончено.

Я приостановилась и обернулась, напряженно вслушиваясь. Тишина.

Дальше была баррикада и заблокированная намертво дверь — уже разодранная на ленты с той стороны. Я забралась на самый верх монолитной конструкции из ящиков, уперлась плечом и с натугой принялась сдвигать верхние контейнеры. Мышцы гудели, под плотной броней стало жарко, как в Бездне, но я должна была попасть наверх. Любой ценой.

В ту щель, что получилась, удалось протиснуться, только скинув куртку с криптоновой броней и заспинную кобуру, отправив «мать» вперед себя.

За баррикадой было темно и тихо — ночь заглядывала в разбитые окна полной яркой луной, лампы покореженными трубками усыпали коридор. Я шла вдоль стены, тихо, почти крадучись, оглаживая пальцем курок и напрягая глаза до боли.

Четыреста ступеней. Подьемник не работал, как и все в этой башне, а мне нужно было под самую крышу. У основания лестницы я выдохнула, сняла палец с курка и побежала вверх.

Это меня и спасло.

Мы встретились у четвертого этажа, там, где в неряшливом переплетении тросов завис подъемник. Тварь сидела на крыше кабины и внимательно рассматривала мою тень. Я подняла глаза и увидела еще полтора десятка, повисших на тросах вниз головой. Если снимутся все вместе… а еще сенсорные кольца и блок управления на груди голые, без брони…

Палец медленно тянулся к курку, тело застыло статуей, боявшейся шелохнуться. Т'хор спрыгнул с кабины, подошел, вяло покачиваясь, обнюхал границу тени, зевнул, клацнув челюстями, и улегся поперек ступеней.

В этот момент я поняла, что, падая с баррикады, плохо сгруппировалась, приложившись головой. И теперь нахожусь в состоянии острого галлюцинаторного бреда.

Тело явно справлялось с ситуацией лучше головы, перешагнув препятствие и продолжая мерное движение вверх. Кобуры не было, и я просто несла «мать» в руках, прижимая к груди и поставив на предохранитель. В голове шумело, хотелось выброситься из ближайшего окна.

Кто я? Еще я?…

У триста двадцатой ступени висело еще полдесятка тварей. Я прошла мимо сомнамбулой, даже не заметив черных изломанных теней. Губы кривили истерические смешки.

Чудо, боги мои, это и есть чудо…

На чердаке под крышей была хлипкая дверь и пахло кровью пополам с краской. Я тяжело опустилась на колени у ската, немигающе уставилась прямо перед собой.

Минута. Три. Пять… Тихо, как в могиле. Я медленно сняла упаковочный пластик с передатчика. Пальцы машинально двигались, собирая хрупкий полупрозрачный скелет, задвигая на места пластины и блоки питания.

Под скат крыши к наружной стене можно просунуть руку. Я примагнитила передатчик к кровле, установив таймер на шесть часов.

Через шесть — восемь часов должен упасть барьер, иначе надежды нет.

Я поднялась и начала медленно спускаться по лестнице. Через шесть часов, а может, и раньше, солдат либо вырежут, или они уйдут настолько далеко, что в нем не будет смысла. И по сверхдальней связи с интервалом в два часа четверо суток начнет передаваться одно и то же сообщение.

Я надеюсь. Надеюсь на чудо. Чудо, которое переборет одну войну во славу другой.

На обратном пути меня не провожали безразличные взгляды глазок–пуговок. На лестнице было пусто. А, спустившись до первого этажа, я уловила отдаленное эхо выстрелов. И бросилась вниз.

Переходы у северо–западной стены полыхали плазмой, мелко вибрировали стены от утробного не визга — рявканья, висела в воздухе болотно–зеленая муть. Я побежала быстрее, на ходу переключая режимы «матери», притормозив только у последнего поворота, и заглянула за угол.

Больше полутора сотен солдат оказались заперты в тесном коротком зале с — к сожалению — высоким потолком. И теперь истреблялись с неторопливой планомерностью.

Из–за скученности брызги плазмы, выпущенной по пикирующим из–под потолка тварям, лились на головы стоящим внизу, туда же падали пылающие туши, поэтому плазмой палили только по наступающим по земле. От визга т'хоров вибрировали стены и пол, тряслись руки у стрелков, но пока их не было критически много.

Зеленая полоса продвигались вперед под канонаду выстрелов и вопли упавших — слишком быстро. Да, задние ряды уходили по узкому отнорку в пещеры, но я видела этот проход — иначе как в колонну по одному и согнувшись в три погибели, там было не пройти. Значит, слишком быстро уничтожают нас.

Я неожиданно обнаружила, что забыла подобрать у баррикады броню, зло сплюнула, завернула за угол и рванулась вперед, разгоняясь. Подпрыгнула — и по головам, по спинам, давя лапы и крылья, как и четыре дня назад, перелетела сквозь рыхлый зеленый строй.

Палец дернул курок, толкнула в плечо отдача — и четыре квадратных метра наступающего фронта накрыло огненным «веером». Заорал эфир восхищенным голосом Маэста:

— Не, я тоже хочу быть больным на всю голову, чтобы и мне так везло!

— Морровер, отходите назад немедленно!!! — рявкнул комендант. Я вздрогнула от неожиданности — он был последним, кого я ожидала увидеть в радиусе действия передатчиков: руководство имело привычку эвакуироваться первым. Тем более, что он вообще гражданский.

Рядом заматерился бешено извивающийся солдат, выдернутый из строя сверху. Рука автоматически дернулась, хватая его за ноги, другая от души вломила прикладом по тощим и на поверку не слишком прочным лапам. Хрустнуло, и солдат упал обратно.

Я лихорадочно перезарядилась и вернулась, закрывая брешь от упавшего под ноги наступающей шеренге стрелка.

«Веер», «веер», четыре сдвоенных потока. В голове на секунду мешается от выпущенной прицельно по лицевому щитку звуковой волны, переходящей на ультразвук, и клацнувшая у локтя челюсть срывает сенсорное кольцо, а вскинутый коготь пропахивает наискось блок управления.

Бесшумно и мгновенно сворачивается «чешуя» на двух третях тела. Я выпустила прощальный залп, крикнула: «Дыру закройте!» и начала пятиться в полтора раза быстрее, чем отступал наш строй, смещаясь к стене. Плавая по щиколотку в плазме и когтях тверже алмазных, на переднем краю без «чешуи» солдат не тянет даже на пушечное мясо, хорошо хоть «пузырь» спасает от яда.

Твари по–прежнему бросались и сверху, поэтому, отступая, я продолжала хватать взлетающих за ноги, проламывала черепа зверью, приноровившемуся вскакивать на спину и полосовать шею. Минут через пять их объявился почти десяток, и, в запале размахивая прикладом на пару с неизвестным солдатом, я не заметила, как линия фронта сдвинулась к самому проходу в пещеры. Здесь не висела мутная зеленая занавесь, и уже от одного этого почти физически легче дышалось. Наверное, это нас и расслабило слишком сильно. Это — и близость спасительного выхода, уже маячащего черной дырой над бесконечной колонной в камуфляже.

Меня пропущенный удар лапой наотмашь всего лишь приложил о стену лопатками и распахал вскинутое предплечье, судя по хлещущей крови — до кости. Неизвестному солдату повезло меньше, да еще и досталось по голове, настолько основательно, что я, не всматриваясь, вскинула его на плечо целой рукой и поволокла прямо к дыре, проседая и тяжело дыша под отнюдь не малым весом.

Очередь на секунду раздалась, пропуская меня, и сомкнулась снова.

Рявкали редкие залпы за спиной, там, где еще горел свет — не от походных фонарей, а от ламп. Форт покидали последние солдаты, арьергард куцей армии, оставляя твердыню, за свою историю бывшую осажденной не раз, но ни разу не бывшую захваченной.

В кои–то веки мы не могли себе позволить умереть с гордо поднятой головой.

Узкий отнорок кончился шагов через шестьсот, и я отошла в сторону, туда, где уже ждали наготове с заготовленным валом для баррикады, долженствующей намертво замуровать вход. Взрывать побоялись, да и не было бы тогда шансов вернуться обратно.

Я опустила солдата на каменный пол, медленно разогнулась. С секунду постояла и присела на корточки над раненым. Лицевой щиток, по которому треснул со всей дури хвост с кинжальными костяными наростами, разлетелся вдребезги. За ним была кровавая каша — один из щитков явно прошелся поперек глаз, которых, собственно, уже и не было. Я осторожно стянула с солдата змеящийся трещинами, но целый шлем. На пол упали длинные черные волосы, собранные в неряшливый пучок. Боги мои…

Я смотрела в безглазое лицо безымянного солдата, рыдала и первый раз в жизни крыла небеса трехэтажным матом.

Это был комендант.

Глава двадцать четвертая

Мужа, рассуждая здраво, можно убить в любой удобный момент, он всегда под рукой, да и вообще — от него никакого вреда, кроме пользы.

Юлия Галанина

— Это не она больная, это ты больной! — глаза Беса сверкали, всегда аккуратно причесанные волосы стояли чуть ли не дыбом. — За каким … ты туда полез?! Молодость вспомнить захотелось, солдат хренов?!

— Какую молодость? — заинтересовалась я, стягивая кривыми черными стежками разорванный рукав.

— Раннюю! — отрезал Бэйсеррон. — А вы тоже хороши! За каким…

— Да отцепитесь вы от меня оба! — прохрипел комендант. — И не пошли бы вы, фарра!…

— Вот именно, оба вы больные! — нелогично прорычал счетовод. — И что теперь делать собираешься?! Глаза не казенные — обратно не отрастут, идиот ты ненормальный!

— Я сказал — пошли вон отсюда! И ты тоже! — приподнявшись, рявкнул комендант, свободной рукой попытавшись на слух запустить в брата ботинком. — И оставьте вы в покое мой рукав, мне и так хорошо!!!

Я откусила нитку, со вздохом поднялась и ушла. Сначала — в третью справа пещерку, где начинался госпиталь, на перевязку собственной наспех и гораздо более криво, чем комендантский рукав, зашитой руки. Потом — в самый конец главной, центральной пещеры, на полевую кухню.

«Чешуя» настраивалась строго индивидуально, до нескольких недель. Запасных комплектов у нас не было, нескольких недель — тоже. Едва поджившая рука действовала отнюдь не идеально, и я оказалась на положении того самого пушечного мяса, скорее всего — уже пожизненно (потому как, скажем честно, перспектив у нас не было никаких), ввиду своей ценности переквалифицированного в санитарку.

Радовало одно — вот уже несколько дней было тихо. Да, накрыть барьером все горы невозможно, но и ни одна аппаратура не пробьется сквозь многометровый каменный потолок. Да, нас было не достать, но зачем нас отсюда доставать? Через месяц–другой мы перемрем вполне самостоятельно — от голода.

А пропитание они смогут найти и с гораздо меньшими затратами сил.

На кухне я прихватила паек и болтушку для тех, кому похуже, и отправилась раздавать ужин. Коменданта оставила напоследок — пусть наговорятся. А точнее, пусть выговорится счетовод. Потому что Торрили с того самого момента, как очнулся, играет в обычную свою злобную молчанку, не подпуская к себе даже брата.

И — нет, я не могла его понять. И что на него тогда нашло — тоже.

Я замерла у последнего на сегодня лежака, потерла нывшую от бесконечных наклонов поясницу.

Бес пробежал мимо с сердитым лицом. Заметил меня, остановился, коснулся локтя:

— Сделайте вы с ним что–нибудь, он же на самом деле себя угробит.

— Знала бы я, что… — я качнула головой. — Глаза у него действительно… навсегда?

— А вы как думаете? — он нервно дергает себя за бородку. Бросает на меня раздраженный взгляд и тут же смягчается: — Извините. Регенерация у него действительно хорошая, особенно если его заставлять лечиться, но всему же есть предел… Он же не божество, чтобы отращивать отсутствующие органы. Да и медицина наша как–то до этого не дошла, а жаль…

— Ясно, — я кивнула. — Как бы цинично это ни звучало, но совершить какую–нибудь фатальную глупость ему сейчас куда тяжелее. Так что идите, и — пока — не волнуйтесь.

— Умеете вы обнадежить, — счетовод криво, невесело улыбнулся, кивнул на прощанье и ушел.

Я мысленно испросила у Звезды терпения и направилась к очередному лежаку. Присела в изголовье, звеня кружкой. Комендант по привычке повернул голову в мою сторону.

— Наверное, я самый большой грешник на этой планете. Иначе не понимаю, зачем Звезда покарала меня вами.

— Вы же атеист, — напомнила я. И с искренним интересом добавила: — Как вы меня узнаете?

— …А вас она покарала отсутствием интеллекта. Еду в последние двое суток разносите только вы.

— Да бросьте вы. Я же серьезно, — я, не торопясь, разложила на куске мягкого пластика весь свой арсенал, благо «клиент» на сегодня был последним. Поддержала за плечи вяло отмахивающегося мужчину, неловко пытающегося сесть, оперевшись спиной о каменную стену, а не угодить в нее же затылком.

— Чувствую родственную душу, — съязвил он, наконец обретя равновесие. Я закатила глаза и сунула ему в руки кружку. Комендант задержал ее в руках, отогревая ладони от промозглого пещерного холода. В его голосе прорезался металл: — Может, хоть сегодня я все же услышу от вас, что такое жизненно необходимое вы искали на захваченной территории?…

Я молчала, старательно прожевывая сухой хлебец. Не хочу вселять лишнюю надежду на чудо, чудо, у которого не было практически никаких шансов стать реальностью. О чем честно и сказала.

— И все–таки? — Торрили донес–таки кружку до рта, и на его тоне это сказалось не лучшим образом. — Говорите уже, Морровер, хуже быть все равно не может.

— Я установила на крыше башни передатчик конторы, — помедлив, наконец сказала я. — Четверо суток будет действовать не хуже оператора сверхдальней связи — такой технологии ни у кого больше нет, даже у СБ. Когда мы ушли, барьер должны были снять — лишние энергозатраты т'хорам, думаю, не нужны. Так что, если передатчик не найдут, до Корпуса сообщение дойдет. Другой вопрос, что там с ним будут делать. Честно говоря, я думаю — ничего. У Корпуса сейчас своя война, там не до нас.

— А…

— А моему мужу, — угрюмо подсказала я, — на меня глубоко плевать. Не виделись пятнадцать лет, и, дадут боги, не увидимся еще столько же. Так что закроем эту тему.

— И эта женщина еще суется другим в душу.

— И этот мужчина еще суется в бой.

— Вы тоже.

— Мне за это платят!

— А мне — нет? — он повернулся ко мне всем телом. Кружка с изумительной точностью вписалась в середину «скатерти». До странности спокойно поинтересовался: — Орие, а почему вы решили, что я вообще гражданский? Только потому, что я никогда не ношу форму?… Я майор войск внутреннего охранения, хоть и в отставке.

— Спасите меня боги… — шокировано пробормотала я, тщетно пытаясь устранить полнейшую дезориентацию в пространстве. Он военный. И он помнит, как меня зовут.

— Я же говорил, боги забыли выдать вам интеллект. Могли бы и сами понять — как иначе я могу руководить военным фортом?

Я смутилась. И без того ясно, что имелось в виду — наша всеобщая уверенность, что должность ему обломилась за фамильный замок.

— И все равно… Ну какого дьявола вы туда полезли?

— Позволю себе процитировать: «Закроем эту тему», — ядовито отрезал комендант.

Я молча сунула ему в руки тарелку и принялась разворачивать собственный лежак. Боги, как мне надоело ощущать себя идиоткой.

Колким вьюжным ветром свистят мимо лица короткие стрелы. Руки цепляются за ранящий пальцы нож, отводя от горла, лопатки иглами колют два наконечника, вошедшие в чужую спину до оперенья. Маг оседает, по свежему снегу растекаются кровавые ручейки, тут же укрытые поземкой.

Посланница недоуменно смотрит на прошитого стрелами насквозь, но все еще живого убийцу, упавшего на колени у края обрыва. По узким губам ядовитой змеей скользит презрительная ухмылка. Он откидывается назад и летит в пропасть.

Не сдаваться никогда. Даже если это всего лишь значит выбрать способ собственной смерти.

В отряде хороший маг–лекарь, и через несколько часов посланница уже идет следом за плывущей прямо по воздуху клеткой, в которой, согнувшись в три погибели, сидит скованный по рукам и ногам риатиновыми цепями пленный и все еще живой маг. Она качает головой и дивится мастерству замковых чародеев: Нитерра — край крестьян, там редки даже сельские знахари.

За спиной поземкой ползет шепоток: «Отступник». Посланница поднимает голову и с детским наивным любопытством едва ли не глазеет на мужчину в красном балахоне. Отступники, пошедшие против всех магических Советов, были известны даже у нее на родине. Не признающие над собой власти, они не гнушались службой у разбойничьих атаманов, а то и сами принимали заказы на порчи и убийства.

Посланница качает головой в такт шагам и раздумывает над тем, насколько пухлый свиток запасен у управителя замка на этого отступника — все–таки, маг Смерти, да еще такой приметный. Альбиносы встречаются и в Нитерре, но до того редко, что беловолосых и белокожих северян с красными глазами можно было пересчитать по пальцам.

Спустя много дней, уже проходя замковые ворота, посланница дергает десятника за рукав и, кивая на клетку с полуживым магом, спрашивает:

— И куда его теперь, мертвяка этого?

Десятник смеется:

— И впрямь, как есть Мертвяк. Слыхали? — в ответ слышатся одобрительные выкрики солдат. Его голос скучнеет. — Ну куда… В темницу, понятно. А там — как суд решит. Ох, много на Мертвяке этом, наверное, висит… Магик от Смерти, как–никак.

В главном зале Совета посланница кланяется до земли, уже второй раз стоя перед могущественнейшими магами нескольких стран. От волнения подкашиваются ноги и дрожат колени, только с третьей попытки деревянные пальцы разворачивают свиток. До самого восхода луны она читает историю прихода чумы на плодородные северные земли родного клана, чумы, принявшее звериное обличье. Не зверей — крылатых демонов, убивающих одним криком все живое на своем пути. Боги даровали единственному на весь край клану магов чудо — и помогли изловить одного из демонов, верховодящих всеми.

Посланница преклоняет колени и передает свиток, в котором запечатана сущность демона, Верховному.

Маги не расходятся три дня. На утро четвертого ей дают кожаный мешочек с тремя камнями, каждый — артефакт — «лед», и свиток, уже другой. Свиток и охрану, которая сопроводит ее до самого замка правителя Нитерры.

Спасение. И пусть маги говорят, что времени мало, чтобы создать артефакт, вырывающий заразу с корнем. Сейчас она просто уснет, замерзнет. Но они обещали подумать дольше и сделать его.

Замок скрывается из виду, и — вдруг — воздух начинает петь от стрел и заклинаний. Воины не успевают даже вытащить мечи, и только с рук магов успевает сорваться несколько молний и огненных лучей. Посланница бросается под прикрытие скалы, прижимая к себе мешочек на шейном ремешке.

Дорогу заступает отступник в красном изорванном балахоне и хватает за плечо.

В плечо вцепилась чья–то жесткая рука и трясет так, будто хочет вытряхнуть душу. Я вскидываюсь и открываю глаза. Комендант разжимает пальцы. Раздраженно говорит в полголоса:

— Вас что, убивали там, что вы так орали?

Я молча смотрю на него в упор. В голове проносятся фразы и фразочки, совпадения и случайности, цветные линзы и то, что не имеет никакого значения. Пальцы сами собой хватают порванный воротник и тянут на себя, пока удивленное лицо не оказывается совсем рядом.

— Какого дьявола вы творите?

— В каком подразделении вы служили? — деревянным голосом, с нажимом, от которого прогнется и сталь, спросила я.

Молчание. Он помедлил, но все же ответил:

— Ментальной поддержки.

— Вы маг, маг Смерти! — шипела я ему в лицо. — Какого дьявола об этом никто не знает? Какого дьявола у южанина глаза альбиноса?! Какого дьявола вы думаете, что кличку дала вам я?! И откуда, провались вы в Бездну, вы знаете этого майора из Карелла?!

Напрягшиеся было плечи мужчины неожиданно расслабились. Он отцепил мои сведенные судорогой пальцы от своего воротника и откинулся обратно на лежак. И молчал долго, бесконечно долго. А потом спросил с непонятной грустью:

— Вспомнила, значит?… Надо же, думал, это невозможно…

— Так это действительно было?… Было на самом деле?! — я резко приподнялась и схватила его за плечи. — Отвечайте!

Комендант снова неловко сел, долго обшаривая ладонью стену под спиной. Устало проговорил:

— Что вы хотите от меня услышать?… Не знаю, о чем вы конкретно, но да, это было, судя по набору ваших вопросов. Очень давно.

— Но почему это снится мне?!

— Потому что вы там были, — ядовито ответил он. — Вас звали Талери, вы были посланницей старейшин Нитерры. Полуграмотной, на редкость глупой крестьянкой, и, надо сказать, это единственное, в чем вы не изменились.

— Очень давно? — саркастически процедила я.

— Очень, — в голосе скользнула злая ирония. — Три жизни назад.

— Прекратите пудрить мне мозги, фарр! Никто не может помнить свои прошлые жизни.

— И благодарите богов, что так! — с неожиданной яростью обрубил Торрили. — Скажите спасибо, что не знаете, что это такое!

— Вы, значит, помните? — с насквозь фальшивой улыбочкой поинтересовалась я.

— Помню, — буркнул он и отвернулся. Глухо бросил через плечо: — Вы умудрились испоганить мне все три.

— Так вы что — серьезно?…

Неужели?…

— Абсолютно.

Он поддернул одеяло выше, недвусмысленно намекая на окончание разговора. Я уронила лицо в ладони. Боги мои, ну что мы такое творим? Что я творю? Не то я хотела узнать, совсем не то…

— Знаете, фарр… Откуда–то не оттуда мы с вами начали, — глухо проговорила я в пространство. — Да, наверное, вы не отвечаете за свои прошлые жизни, так же, как я за свои… Хотя вы хотя бы… можете сделать выводы, если не смеетесь надо мной. И потому я не понимаю, почему вы постоянно на меня злы, хотя по уму должно быть наоборот.

— О да, столько выводов еще не делал никто, — сухо обронил мужчина, не оборачиваясь. — На мне грехов висит столько, что впору замуроваться в глубочайшем подвале Бездны на десяток тысячелетий, а не перерождаться уже в который раз, — он замолчал. И вдруг, с неожиданной даже для себя искренностью, добавил: — Наказания бывают разные, а это — самое жестокое. Жить. И все помнить… Не приведи вам боги такого, фарра, — в глуховатом голосе внезапно послышалась улыбка, — хоть вы и убиваете меня с завидным постоянством.

— А, — боги, я схожу с ума? Он сходит с ума? Или это делаем мы вместе?… — Тогда понятно…

— Ни черта тебе… вам не понятно, — он перекатился головой по камню, снова повернувшись ко мне. — Та жизнь, которая, судя по всему, вам снится, первая, что я помню. И начиная с нее, вы так или иначе причастны к моей смерти. Два из трех раз убивали сами. Третий… по–моему, нанимали убийц.

— Давайте уж на «ты», раз мы так давно и продуктивно знакомы… — я сжала пальцами виски. — Могу я хотя бы узнать, почему?

— Первый раз… — смешок, — ты была моим «заказом». Второй — ученицей. Третий — женой. Теперь — подчиненной. Сколько ни клялся я себе не приближаться к тебе и на выстрел, сколько ни надеялся, что все будет по–другому, ты все равно влезаешь в мою жизнь и превращаешь ее в руины!… — он замолчал. — Тебе лучше знать, почему…

Молчание. Тишина такая же острая и хрупкая, как горный хрусталь.

Вот как. Вот как…

Над горами кружится в бесконечном танце снег, белые, хрупкие комочки. Они ложатся на жесткий камень, падают в расселины и тают, чтобы тонким ручейком сбежать вниз, в подземный город, мелкими каплями упасть на каменный пол у моего плеча.

И разбиться. Вдребезги.

Я закрыла глаза. Вот возьму и откушу себе язык. Тогда после мне не придётся смотреть тебе в глаза.

Хотя и смотреть уже некуда…

И хорошо, что мы не помним прошлых жизней. Плохо, когда помним, и умножаем свои ошибки…

Я взяла себя в руки и преувеличено бодро сказала:

— Жену не обещаю, в конце концов, я замужем, но ученицу — почему нет?… Чему вы там меня учили?

— Орие, прекрати меня жалеть, — тихо проговорил он. — Это мне уж точно ни к чему.

— Почему это вы решили…

— У тебя на лице все написано. Через столько лет совместного проживания мне вовсе не обязательно его видеть, чтобы знать, что так и есть.

— А сколько, кстати?… — я потерла виски. Когда–то, миллион лет назад, когда проснулась, я хотела поговорить именно об этом. — Когда все это… началось?

— Сколько лет лежал на Корке этот колонист?… Тысячу? Значит, примерно столько.

— Но ведь этого не может быть. Деррин колонизирована лет пятьсот назад.

— Деррин официально колонизирована пятьсот лет назад. А в те времена даже замку Иней было больше трехсот.

— Итого — не меньше полутора тысяч, а то и две… — подытожила я, изумленно качая головой. — Должно быть, случайный корабль, потомки экипажа которого постепенно скатились к средневековью… О боги, так вот о чем говорил тот ремен! — я досадливо взмахнула ушами. — Тот, которого мы привезли с Корки. Он говорил что–то о том, что уже при них там кто–то жил, а я подумала, что он заговаривается… Подождите, но тогда получается… — я посмотрела на коменданта. — Получается, т'хоры вылезли именно тогда, тысячу лет назад, и тогда же их упаковали этим самым артефактом, который выдумали местные маги… Тогда достаточно его найти и…

— Не успели, — мужчина опустил голову и отвернулся. — Я же предупреждал, что у меня на совести…

Я не выдержала:

— Торрили, поглоти вас Бездна, что бы вы не натворили, это было тысячу лет назад! Прекратите себя изводить, иначе я убью вас в четвертый раз и прекращу этот цирк! У меня на совести как минимум три предумышленных убийства в прошлых жизнях и уже не помню сколько — в этой. Зря вы, кстати, это мне рассказали — что–то я уже не ощущаю никакой почтительности к начальству. Поэтому могу и приложить в терапевтических целях — исключительно по–семейному.

Он поднял голову. На губах блуждала странная улыбка.

— Только помни, что сама этого хотела, — он оперся спиной о стену и скрестил руки на груди. — Т'хоры вырезали единственный заселенный тогда континент за год. Именно поэтому прилетевшая спустя пятьсот лет экспедиция считалась первой. А Иней мои теперешние предки просто заняли… Тогда более мощный артефакт не был сделан, потому что в Асатоле совершился переворот, во многом удавшийся благодаря магам–отступникам вообще, и вашему покорному слуге в частности. Мало того, что я маг Смерти, я могу говорить с богиней — по тем временам это была огромная сила. Но когда я увидел, к чему это привело, то поклялся… Никогда… Больше… — его голос скатился до хриплого шепота. — Не приведи вам боги увидеть конец своего мира… Их тогда даже не усыпили на время, потому что тот камень–артефакт мы перехватили и передали заказчику через посредника. Я пытался его искать… после, но не успел… К тому же заказчика я не знал в лицо.

Он замолчал.

Что же вы творите с нами, боги?… С каким мастерством превращаете память в худшее из наказаний — для того, у кого жива еще совесть. За что же ты была так жестока, о Ведущая? Я, твоя дочь, знаю — эта была ты… Только ты знаешь слабых смертных до последнего изгиба души — и бьешь всегда без промаха.

Я гладила судорожно сжатые пальцы и говорила:

— Ваш брат был прав. Вы хороший человек, а мы с вами просто не сошлись характерами. И то, что вы говорите… Неужели вы думаете, что за тысячу лет нельзя измениться?…

Молчание. Пальцы высвободились из–под руки.

— Ложись спать, Орие. Я и так наговорил много лишнего.

— У меня дежурство со второй ночной вахты, — я подтянула колени к груди, обхватила их руками. Закрыла глаза. Я поспорю с тобой, Мать всего сущего. Потому что ты — несправедлива. — Камня было абсолютно точно три, три «Льда», и навряд ли я хранила их в одном месте… К тому же, судя по результату, один из них все–таки успели использовать, хоть и было уже поздно… Может, даже и я, раз уж вы говорите, что я пережила вас. Не такая уж маловероятная версия, если учесть особое отношение ко мне их вожака. А я–то все удивлялась, что у него на меня за виды… Так что как минимум один камень должен был где–то остаться. И это — шанс нашего мира.

— Он может быть где угодно, — комендант качает головой.

— Верно. Но ведь отчего–то я, не предсказательница, вижу эти сны, — я качаю головой зеркальным отражением. — И я вот все думаю… Я ведь с Солярики…

— …Но оказалась все–таки здесь?… Наши души тянутся к этой земле. Что–то нас держит. Не нас двоих — всех, кто был тогда с нами. Вот и Лиор объявился… Может, это и держит — как призраков, незаконченные дела.

— Скажите… Ведь ни я, ни вы не похожи на тех, кем мы были. Вы — вообще южанин. А он — просто одно лицо.

— Я не знаю, почему… Но на твоем месте я бы узнал, что ему снится. А сниться должно — он–то как раз провидец.

Я со стоном уткнулась лицом в колени. Пробормотала из одеяльных складок:

— Хоть его я не убивала три раза?

— Понятия не имею. С тех пор его не видел, и думал, что уже не увижу.

— Ясно. А… Ваш брат знает… обо всем этом?

— Знает, к сожалению, — он повернулся в мою сторону. — Вторая ночная вахта. У тебя обход.

Я закатила глаза, тяжеловато поднимаясь.

Мир еще не погиб, но уже вполне сошел с ума. Всего только за одну ночь.

У природного тоннеля, ведущего к баррикаде, бил ледяной природный ключ, впадающий в цепочку мутных заизвесткованных озерец, плавно перетекающих в огромное и не менее ледяное озеро под низким сводом. Плавать в нем решался только Ремо, неизменно возвращавшийся со связкой мелких слепых рыб для полевой кухни.

Я к ключу шла с громыхающей охапкой посуды, двумя тряпками и внутренним содроганием. И, только подойдя вплотную, заметила у плещущегося пятачка серебристую макушку. Зима сидел сгорбившись, обхватив колени руками, а, заметив меня, молча встал и ушел, гордо держа спину.

Как и всех гражданских, кроме техников, его приставили на общественные работы, к несчастью, при госпитале, которые он пытался выполнять, по возможности не попадаясь на глаза врачам и мне.

И правильно.

Вот от кого бы избавила мир, так это от него, твари неблагодарной, а не от коменданта. У того хоть совесть есть.

Я опустилась на корточки и принялась зло оттирать тарелки и кружки. Мы оказались в тупике. В ту–пи–ке. Чхать на нас всему Корпусу, вплоть до его Командора. Или начиная с Командора — это как посмотреть.

И даже Корпус… Что он может сделать с теми, кто даже не находится в нашем мире? Были бы вменяемы все эти сумасшедшие, были бы они в состоянии бороться как следует, не теряя себя — и кто знает, не создали бы мы свой «артефакт» — живое оружие, способное перемещаться на Изнанку или вытаскивать оттуда маток. Перемещалась же я туда, и жива — значит, это возможно.

Был бы у нас тот свиток… Шагнула вперед магия, шагнули вперед психокинетика и технология — сейчас мы смогли бы создать то, что уничтожило бы чуму даже на Изнанке.

Вот только ничего у нас нет, кроме «льда», одного–единственного, который может оказаться сейчас хоть на самой Солярике. Будь мы под открытым небом, будь мы свободны, будь у нас время… И потому я спрашиваю себя: что я могу сделать, что могу найти — отсюда, из запертого в горах подземелья?…

В Бездну. Не вышло одно чудо, будь добра совершить другое, слуга божья. Перед богами ты ответственна за этих солдат, что бы ни говорила себе.

Зачем–то собрала нас вместе Жизнь. Зачем–то посылала Смерть эти сны. И когда дойду я до края, то… Хотя бы буду знать, что пыталась. Это удивительно успокаивает совесть перед смертью.

Я пытался его искать… после, но не успел…

А возможно, и нет.

Я собрала надраенную до блеска посуду на поднос и понесла на кухню, решительно чеканя шаг. Начинать следовало сейчас, пока меня действительно не убили. Если… когда–то я имела отношение к первому «упокоению», вожак т'хоров может и перестраховаться. Почему меня не тронули тогда, на лестнице, — вопрос особый. Потому что приказали. И когда я думаю об этом, мне становится по–настоящему страшно. Чего еще я не знаю?… И не окажется ли так, что мое существование — залог не победы, а проигрыша?

У кухни оживленно толкался отряд, вернувшийся с разведки. Их было полдесятка, отрядов, разосланных по дальним ответвлениям ходов. Мы искали второй выход на поверхность — пока безуспешно.

Мелькнуло в тусклом свете фонаря угольно–черное лицо с такими же черными, ярко блестевшими глазами. Лаппо тронул меня за локоть:

— Фарра, не уходите далеко, — настороженно вскинутые уши пришли в движение. — Доктор Точе просил передать, что у его брата наметились изменения.

— В какую сторону? — я порывисто схватила его за рукав.

— …Похоже, он сам не знает.

Да что сегодня за ночь такая! Я в сердцах сунула поднос ближайшему повару, и бросилась было в сторону госпитальных пещер, как уже Лаппо поймал меня за рукав и отвел в сторону.

— Фарра… Может, это и не совсем подходящий момент, но у меня к вам дело. Ненадолго, Ремо все равно спит, — его лицо посерьезнело, в глазах стояла тревога. Без вечной ухмылки он выглядел старше своих лет и до странности напоминал того себя, с которым я пережидала карантин. Это мне не понравилось.

— Что случилось?…

— Знаете, фарра… Помните, когда–то мы говорили о некоторых моих блоках?

— Да, — я встревожилась. — Что случилось?

— Я недавно вспомнил… Это «динамо», но не обычное, а алгоритмическое, — он выразительно посмотрел на меня. Меня бросило в холодный пот. Этот блок считается сложнейшим, доступным лишь профессионалам высочайшего класса. Он действует по алгоритму «свой–чужой», на ходу определяя, разрешен информационный контакт носителя с конкретной личностью, или нет. Перед глазами встал подвал и майор с закрытыми глазами, попирающий все законы Лица Мира.

С кем же ты связался, мальчик, там, снаружи?…

Не будь чумы, можно было начинать паниковать. Но сейчас… это почти неважно.

— Да, мне понятно, — я кивнула. Действительно понятно. — А почему ты вспомнил?

— Я вспомнил, что не люблю северян. И почти вспомнил, за что. Марионетки, — Лаппо перевел взгляд на далекий пещерный свод. — Знаете, фарра, и отчего–то мне особенно не нравятся северяне Карелла. Лучше бы они вам не нравились тоже.

— Уже, — коротко обронила я. Значит, они все–таки знакомы. — В Карелле очень способные офицеры.

— Очень, — в бесстрастном голосе прорезались эмоции. — Интересные мы с вами существа — в определенном смысле, правда, фарра? Не можем жить без общества… — он перевел взгляд на меня. Я кивнула, подтверждая, что поняла. Мы — это вампиры. И?… — И знаете, не только мы не можем жить без него. В Карелле, говорят, тоже… Всего хорошего, фарра. Я постараюсь вспомнить что–нибудь еще. Хотя сейчас это, в общем–то, неважно, — эхом повторил он мои мысли, кивнул и растворился в полумраке.

— Да, это неважно, — проговорила я в пустоту. Майор — вампир?… В таком случае, он хорошо маскируется. Но не слишком ли много вампиров собралось в нашем маленьком коллективе? Совпадение, или… Почему–то вместо конструктивных идей в голову лезут бредовые — а не могли ли вампиры целенаправленно объединиться в некую организацию и улучшать породу средствами генной инженерии?

Вот только проблема — именно из–за того, что мы вампиры, из нас хреновые псионы. Дефектное распределение энергетических потоков в организме.

Я ругнулась и направилась в госпиталь — пока что эта проблема выше моего понимания. Ремо действительно спал, но при моем приближении приоткрыл глаза. Вяло поздоровался и сообщил, что с Тайлом что–то происходит. Нет, он не собирается ни очнуться, ни умереть, но что–то происходит. Приборы фиксируют необъяснимые скачки физиологических показателей, Коэни — какие–то неясные движения сознания.

Я оставила врача досыпать и отправилась по исхоженному десятки раз маршруту к знакомой койке — как их протащили по узким проходам наши героические медики?…

Странно–бледное лицо с правильными чертами. Это лицо спокойно, как и день, и два, и, наверное, уже много дней назад. И мне хочется проклинать богов — за неизвестность, которая, на самом деле, страшнее всего.

Что с тобой, Тайл?…

Руки сжимаются в кулаки. Я уже теряла тебя. И не хочу потерять снова, никогда, — потому что ты уже не воскреснешь. Так что с тобой?…

Пришла моя сменщица, шелестит платьем и гремит ведром, обтирая тех лежачих, кто не в состоянии помыться сам. Скоро утро.

Я медленно, будто во сне, побрела в общую пещеру. Майор спал, судя по всему — крепко, так что и это стоит перенести на то самое утро.

На свой лежак я рухнула как подкошенная. Уткнулась в спину коменданта и уснула резко, будто потеряв сознание.

За снежным бураном проступали ряды могил. Кружился снег, кружился и хлестал — по воле ветра. Красная пустыня вновь стала белой, замерзло кровавое море. Затянутые льдом скалы снова подняли клыки над снежной равниной.

В моих руках были цветы, алые и белые, над могилами кружились призраки, в морском льду с треском проламывались залитые кровью полыньи.

На том берегу стоял мужчина, а я держала в руке фонарь. И это было неправильно.

«Хозяин», — шептали призраки, но я не узнавала его.

Падает с плеч темный плащ, падают на лицо темные волосы. Кто ты? Я не знаю тебя…

В больших темных глазах — печаль. Он одет в черное, на руках черные перчатки.

Он сол, но говорит: «Моя королева, вы будете свободны, вы будете жить»… Глыбе льда, тонким пальцам в костяных пластинах, едва не проломившим когда–то этот лед, узкому строгому и почти прекрасному лицу, проступающему сквозь застывшую на века воду.

Стихает ветер, опадает метель, и из снега вырастают надгробия. Узкие столбы света и льда, в каждом — лица, женские лица. Их много, слишком много…

Он маг — или был им когда–то. Он ходит среди надгробий, и из них начинает уходить свет — по капле, по уже потухшим — змеиться трещины.

Зима близко…

Он поднимает голову и смотрит на меня, узнавая.

— Прорыв!

Надсадно завыла тревожная сирена. Рефлекс подбросил на ноги, руки лихорадочно натянули выданный вместо «чешуи» усиленный бронежилет и шлем, закинули за спину «мать».

Со всем прочим я не расставалась даже в госпитале.

Коротко рубанул эфир: «Первый сектор, на подавление! Баррикада!»

Я выскочила из пещеры и влилась в поток бегущих солдат. Первый сектор — все наличные солдаты, кроме охраны конкретных пещер. Пробегающий мимо сержант показал мне кулак:

— Только посмей сунуться на передовую, Морровер, сам по стенке размажу!

Я молча кивнула. На этот раз — честно. Тот факт, что умирать пока нерационально для выживания всех остальных, наконец прочно утвердился в моем сознании. Не имею права, как сказал бы майор.

Далеко впереди рявкнули первые редкие выстрелы. Низко загудели огнеметы, по узкому тоннелю прокатилась рыжая вспышка. Ввинтился в уши визг, пока еще слабый. Я забралась на скальный выступ, и пыталась из задних рядов «некондиционных» солдат разглядеть, что происходит у баррикады. Кто–то вскрикнул, зашевелились солдаты в середине тоннеля, но так же быстро это шевеление прекратилось — наверное, прорвалось всего пара тварей.

Узость тоннеля была на нашей стороне — даже если баррикаду растащили подчистую, больше, чем по двое–трое т'хоры пролезать не смогут физически, взлететь не позволяет низкий свод, а «матери» и огнеметы держали их на расстоянии.

Меньше чем через пять минут они поняли это сами и схлынули так же внезапно, как и появились.

Зазвучал сигнал отмены тревоги. Солдаты начали медленно расходиться. Я закусила губу. Вся эта операция наводила на определенные мысли, и не только о том, что наше руководство перестраховывается.

Я начала протискиваться вперед, к баррикаде, распихивая идущих навстречу солдат локтями. Там собралась целая толпа — насколько мог вместить тесный тоннель: силовики, офицеры и спешно поднятые техники, начинающие латать баррикаду.

Пытаться узнать что–либо сейчас было бесполезно. Может, через час–другой…

Мимо прошел майор, неловко сдергивая шлем одной рукой. Я пристроилась рядом и спросила в лоб:

— Вам не кажется, что это была только разведка?…

— … либо отвлечение внимания? — северянин взмахнул головой, отбрасывая косу за спину. — Кажется, как и всем офицерам. Естественно, нас проверяют, — он внимательно посмотрел на меня. — А вы что думаете по этому поводу?…

— Я не понимаю, зачем им нужна настолько неудобная во всех отношениях добыча. Точнее, понимаю, или, по крайней мере, у меня возникли кое–какие мысли по этому поводу, и вы можете превратить их в уверенность или опровергнуть.

— Я? — майор выглядел откровенно удивленным.

— Вы. Но это разговор не для общественного места. Пойдемте, — я начала спускаться к озеру. Выбрала нишу в стене, достаточно глубокую, чтобы скрывала от посторонних глаз, и присела на скальный выступ. Северянин последовал моему примеру и вопросительно приподнял брови.

— Скажем так, — не размениваясь на церемонии, начала я. — У всех нас есть некоторый шанс выбраться отсюда живыми и весьма ощутимо прижать при этом наших зверюшек. Некоторый, и, скажу прямо, весьма призрачный, но все же. Но без вашей помощи… гм… информационного характера сделать это будет практически невозможно.

— Что вы имеете в виду? — в холодных глазах зажегся опасный огонек. Первые мысли — о чем? Правильно, что полетело его инкогнито. Как же вы правы, майор, и неправы тоже.

— Вам снятся пророческие сны?

— Да, конечно. Я же предсказатель, — этого вопроса северянин явно не ожидал. — Что–нибудь конкретное?

— Да. Но не из будущего, а из прошлого… Скажем так, альтернативное средневековье Солярики, перенесенное в эту местность. Что–нибудь вспоминаете? — я переплела пальцы.

Он задумался, медленно перебирая пальцами кончик косы. И кажется мне, больше всего он раздумывал над вопросом, стоит ли разговаривать со мной на эту тему в принципе. Но, поскольку в таком вопросе при всем желании трудно было углядеть криминал, все же решился.

— Возможно… было несколько снов на подобной тематики, — осторожно начал северянин. — Но как это связано?

— К сожалению, пока сказать сложно. Одно смутное озарение, которое может ничего не дать, — почти не соврала я с извиняющимся лицом. — И сейчас я просто пытаюсь нащупать что–нибудь более конкретное. Расскажите мне, что вам снилось. В общих чертах.

— Хочу вас огорчить — это вообще не были пророческие сны, — взгляд пустых белесых глаз привычно ушел в себя. Размеренный голос безэмоционально констатировал: — Типичный сон–погоня. Если бы не привычка провидца запоминать сколько–нибудь необычные сны, я бы вообще не обратил на него внимания. Наемный убийца получил заказ и некоторое время преследовал жертву. Забрав то, что ему приказали, он отправился обратно, но наткнулся на стаю местных хищников, от которых пришлось спасаться налегке. Потом появилась жертва, почему–то живая и с отрядом воинов и магов. Конец закономерен, — он замолчал. — Что из этого вам интересно?

— Что конкретно приказывали сделать… тому убийце?

— Естественно, убить. Не допустить, чтобы жертва добралась до замка.

— Что у нее нужно было забрать?

— Свиток в чехле, — медленно проговорил северянин. — Либо, если случиться непредвиденное и до замка она доберется, все имеющиеся при себе предметы магического характера.

— Заказчик во сне присутствовал?

— Да.

— И как он выглядел? — спросила я почти с замиранием сердца. Майор снова задумался, спустя несколько минут наконец сказав:

— Южанин. Среднего роста, волосы чуть ниже подбородка, вьющиеся, неровные — будто коса мечом обрезана. Точнее сказать не могу — он был в плаще с капюшоном. Одет в темное.

Зима близко…

— Была зима, а в горах очень холодно, верно? — тихо сказала я. — А в Нитерре очень мягкие зимы, ведь так?

— Да, — машинально сказал он и тут же спохватился: — Что?…

— Спасибо, фарр майор, вы мне очень помогли, — так же тихо сказала я. Отвесила официальный поклон и ушла.

Вот и нашла я то, чего боятся т'хоры, кроме огня.

Зимы и приходящей с ней стужи. Настолько, что слишком рано подувшие северные ледяные ветра заставили их выйти из подполья и растерзать город за неполные две недели — чтобы набраться сил пережить холода. Настолько, чтобы послать в погоню за той, кто может привести за собой полное уничтожение, наемных убийц, а не полететь самим и нагнать уже через сутки.

Первый камень не вернется к нам уже никогда, отданный ему.

Второй истрачен на то, чтобы дать покой планете на тысячу лет.

Остается третий. Могущий быть где угодно.

Я вернулась в госпиталь будто во сне. Стянула шлем и броню, что–то отвечала на вопросы раненых. А через час не выдержала и бросилась обратно, в узкий длинный тоннель.

Баррикаду обновили, более того — поставили еще одну, в метре за первой. На четверть разобранную — до ближайшей угрозы прорыва. Толпа уже разошлась, остались только техники, прилаживающие какие–то ловушки. Я кивнула караульным и забралась в тесный закуток между баррикадами, начиная лихорадочно осматривать тщательно залатанный завал.

И, пожалуй, сама до конца не понимая, что ищу.

Ты пришла.

Чужой голос врывается в сознание. Я прижимаюсь к стене, там, где тонкие щели пропускают холодный зеленый свет той стороны.

Может быть янтарь — холодным?… С той стороны смотрят глаза холодные и чужие, смотрят мимо меня, мимо стен, мимо мира. Падают на лицо темные волосы, тонкой струйкой бежит по шее чешуя.

Вот ты и перестал прятаться, любимый…

Глава двадцать пятая

— Мы не воры, — возразил Бэрд. — То, что принадлежит тебе, мы отдадим в обмен на наше.

Джон Рональд Руэл Толкиен

По щекам катится холодная вода, но это пещеры, здесь не может быть дождя. А я думала, что разучилась плакать, Тайл.

Мне хочется биться головой о стену. Только это не поможет.

Мне даны сутки, Тайл. Нужно решать. Но как?…

Нет смысла идти к коменданту, будь он мне хоть муж, хоть учитель, я знаю, что он скажет. «Ты не имеешь права».

« — Меня не интересует, как вы это сделаете. Простой обмен — неужели это не доходит до вашего высокоразвитого мозга, разумные? — безличный голос сочится ядом. — Жизнь за жизнь. Вы приходите к нам, а мы отпускаем — его. Наш контроль совершенен, он может умирать долго и крайне мучительно.

— Все читаете?… Никто не спорит, лучше вас никто не читает в сердцах. Но ВЫ же разумны не меньше! Зачем?!»

Ремо я не скажу никогда. Потому что я знаю, что он скажет, как скажет… И умрет вместе с тобой.

Тайл, я не могу спросить у тебя, но я знаю, что ты бы ответил. Ты не боишься смерти. Когда–то ты давал присягу защищать разумных даже ценой жизни.

Вот только твоей смерти боюсь я… И навряд ли слова могут перевесить причины.

« — Зачем?… — глаза, холодные и чужие, наконец смотрят на меня. — Когда убивали нашу королеву, вы не говорили нам причин!

— Тогда… это была ваша королева?…

— Тогда? — он криво улыбается, взгляд становится жестоким. — Вот она, вся ваша разумность — думать, что все ограничивается одной каменной глыбой посреди звезд! Нет, это было не здесь и не тогда, и нас не первый раз бросают в лед. Но больше не бросят никогда.

«И моя королева будет жить», — это не звучит вслух, но слова нужны далеко не всегда…

— Но вы ведь не т'хор! — я балансирую на самом краю, но по–другому уже не получается. — Тогда почему?! Почему вы истребляете собственный народ?!…

В замороженном взгляде на один миг вместо гнева мелькает печаль.

— Это уже давно не мой народ, а я — т'хор. Тот, кто уходит на Изнанку, остается там навсегда. Поэтому не думайте, что я пожалею вас. Не думайте, что, еще раз насильно поместив в спячку мой народ, отрезав от Изнанки настолько, что даже сейчас нам приходится пробивать точки перемещения там, где слаба материя Лица, вместо того, чтобы перемещаться куда угодно… Да, можете так и передать своим командирам, мы могли это. И скоро сможем вновь — действие артефактов не рассчитано на вечность, уже хотя бы поэтому вы обречены… — размеренный голос бесстрастен и пуст — так же, как пуста Изнанка, с которой он пришел. — Не думайте, что, даже если вам удастся совершить чудо вновь, вы избавитесь и от меня. Когда–то я был одной с вами крови, именно поэтому это невозможно. И у меня хватит сил разбудить мой народ снова.»

Мне хочется биться головой о стену, снова и снова, потому что из этого нет выхода. От правды не помогает ничего, даже слова — слова почитаемого в древности чуть меньше королей служителя. Потому что у каждого правда своя и своя злость.

Жизнь на жизнь. Простой обмен. Несложно понять, зачем ему я. Почему–то он уверен, что «Лед» должен быть здесь — может, оттого, что из разоренного города я бросилась не куда–нибудь, а сюда. «А может, — тоненький шепоток изводит душу мучительной надеждой, — оттого, что действительно знает…» Может, он бросился сюда не только из–за боязни утечки информации, а за тобой… за ним. И, перетряхнув за неполную неделю огромный замок от башен до подвалов, решил, что уж ты–то знаешь…

Если бы… Если бы я была уверена, что действительно не знаю. Но теперь я уже не уверена ни в чем. И в том, что мне снова не начнут приходить сны — тем более. Не мужчинам, которые тогда погибли раньше, чем успели что–либо узнать, а мне. И это — единственный наш шанс, призрачный, как утренний туман над пустыней.

Вот только я не могу, Тайл. Не могу разменять тебя, как младшую фигуру на игральной доске. Потому что действительно стала слишком эмоциональна для вымороженного болванчика с рассудочной душой. И долг наперегонки с чувствами рвут не привыкшую к этому душу на части.

Сутки.

Я не буду думать об этом сейчас, иначе сойду с ума.

Кто–то тронул меня за локоть. Я подняла глаза.

— Фарра, не волнуйтесь так, с ним все будет… хорошо, — Коэни печально улыбается.

— А с кем хорошо не будет? — глухо проговорила я. У нас с тобой внезапно стало много общего, мой солнечный мальчик.

— Что?…

— Послушай… Не терзай себя так. Не думаю, что ты что–то сможешь сделать со всей этой историей с Зимой…

— Я и не думаю… — тихо и неожиданно серьезно сказал он. — Я знаю. Вина — относительное понятие. А нам… Неужели вы в самом деле думаете, что кто–то не может измениться? — он поднял голову и посмотрел мне в глаза взглядом настолько взрослым, что по спине помимо воли пробежал холодок. — Не всегда для этого нужна тысяча лет.

Я застыла, пораженная. Не будь сейчас так важно другое, я бы не поленилась выяснить, намеренно ли меня ткнули носом в собственные слова, или это совпадение.

Он извиняющеся улыбнулся:

— Фарра, сходите, пожалуйста, за доктором Ремо. Он на озере и, судя по всему, забыл часы, а у него обход, — он посмотрел на Тайла. — Я попробую понять, что с ним происходит и смогу ли я что–нибудь сделать. Но это займет время.

— Только, ради Звезды, осторожнее… Это может оказаться слишком опасным.

— Я разберусь, фарра.

Я кивнула и направилась к выходу из пещеры, со странным чувством потери отмечая, что мальчик взрослеет гораздо быстрее, чем мне казалось. Но… юноша–подросток, пусть даже и чрезвычайно одаренный, не сможет перебить контроль такого противника — разве что ослабить. А псионов выше уровнем здесь просто нет.

На берегу лежала аккуратно сложенная стопка одежды. Я набрала воздуха в легкие и крикнула:

— Ремо!!! Вылезай, тебя уже заждались!

Раздался плеск, и соломенная макушка ремена показалась над водой. Отфыркиваясь и встряхиваясь, он выбрался на берег, сунул мне сетку с рыбой и начал одеваться.

— Орие, что случилось? На тебе лица нет. А точнее, оно одного цвета с волосами.

— Пока ничего, — я сжала губы. — Извини, Ремо. Правду сказать не могу, а врать не буду.

И это действительно так. Он ушел, а я осталась. Сидела на каменном берегу и пыталась найти выход там, где была глухая стена.

Из тоннеля с баррикадой, громыхая ведром, показался Зима и медленно пошел к ключу. Измениться… Измениться можно, лишь раскаявшись. И не напоказ, а на самом деле.

Я тихо поднялась и ушла, поскольку в окрестностях тоннеля связист будет болтаться еще долго — я видела его там не раз и не два. Несмотря на то, что Тисса в карауле не стояла, а якобы помогала на раздаче на кухне.

Где–то над горами всходило солнце. Час за часом я бегала по замкнутому кругу госпитальных дел, руки механически выполняли работу, а душу грызла тоска и безысходность. Ремо переглядывался с Коэни, сидевшим, как и обещал, у койки Тайла, и бросал на меня странные взгляды. Я делала вид, что не замечаю ничего.

Около полудня исчез куда–то Лаппо, и мне пришлось взвалить на себя еще и его обязанности по перевязке. А через час он вернулся — бледный, как угодившая в отбеливатель черная простыня, но улыбающийся странной, блуждающей улыбкой.

— Фарра, у меня к вам просьба, — начал он едва слышно, становясь рядом и начиная обрабатывать загноившийся ожог у лежащего без сознания солдата. — В два часа будьте… Вы знаете сеть пещер с северной стороны озера? — я кивнула. — По главной ветке третий тоннель направо, первая пещера. Будьте… где–нибудь поблизости. С чем–нибудь таким… — он неопределенно взмахнул баллончиком антисептика, обрисовывая нечто маленькое и квадратное. Я непонимающе покосилась на баллончик. — Ну… Возьмите шлем, думаю он там. Но, на всякий случай, будьте в своей амуниции, можно без бронежилета, — наконец сказал он, промучившись минуту над попытками обойти запрет достаточно далеко, чтобы его не засек чересчур умный блок.

Я кивнула. Обход мы заканчивали уже вдвоем.

Разнеся обеды, треть из которых заключалась в кормлении с ложечки, я сходила на кухню, взяла ведро, нагрузила его для вида грязной посудой, потом вернулась к своему лежаку и затолкала на дно шлем, прикрыв все теми же звякающими тарелками.

До времени «Х» оставалось еще полчаса, и я успела не только перемыть полведра посуды, но и тщательно осмотреть указанную пещеру. Стены были ровными и гладкими, без ниш и отдушин. Но у самого пола стена, смежная с соседней, крошечной, не пещерой — промоиной, была достаточно тонкой. Немного поработав портативным резаком в густой тени под горизонтальным стенным выступом, я получила более–менее сносную трещину.

Спиной вперед я на четвереньках забралась в узкую промоину. Тщательно проверила, чтобы меня не было видно из коридора, затем надела шлем, включила внешние микрофоны на максимум и прижалась лбом к трещине.

Через десять минут послышались голоса, мелькнул тусклый свет фонаря. А я наконец поняла, что именно имел в виду Лаппо — камеру портативного голографа. И включила запись.

— … И не думай, что сможешь с этим что–нибудь сделать, — холодный голос звучал безразлично, лицо — застывшая маска, как, впрочем, и всегда… А глаза, впервые на моей памяти, живые и беспокойные. — Объект 678–СN.

— И что — сдашь?… — Лаппо смотрел в эти глаза и ухмылялся — криво и зло.

— Уже, — отрезал майор. — И если понадобиться, отволоку на базу собственными руками.

Лаппо скрестил руки на груди, продолжая рассматривать северянина наглыми кошачьими глазами. Кто они друг другу, если обращаются на «ты»?…

— «Отволоку»… Скотина ты, шавка подзаборная, которую только что ногами не пинают, а она и счастлива! Что, выше шестерки подняться не дают?

— Все сказал? — ледяным тоном осведомился майор. — А я–то думал, что лагерную изящную словесность из тебя выбили еще в лаборатории. Или… — он цинично усмехнулся, — понравилось, на второй круг пошел? Так, говорят, там симпатичные мальчики в цене.

— Да уж не потомственная портовая шпана, с молоком матери не впитали, учиться пришлось! — процедил Лаппо. В его глазах вспыхнул опасный огонек. — А что, протезисты и пластические хирурги подешевели?… То–то ни зубы свои не бережешь, ни морду смазливую, неужели у меня одного руки чешутся подправить? Да, и извини, что не узнал сразу — как–то не ожидал увидеть форму вместо драных тряпок — она хотя бы чистая.

Северянин одним неуловимым движением шагнул вперед, сгреб парня за воротник и вздернул на ладонь над полом. Сверкнул глазами, прошипел:

— Зубы? Зубы тебе?!… Да я тебя, кота помойного, завяжу узлом нахрен безо всяких рук. Или под себя хочешь гадить до конца жизни?

— А, вот вылезла наружу и наша изящная словесность. Ланкарские трущобы, оказывается, тоже так просто не выбиваются, — Лаппо зубасто ухмыльнулся, неожиданно легко разжал дрогнувшие на мгновение пальцы и мягко приземлился на каменный пол. — Ладно, признаю, соврал — изменились вы, фарр майор. Глаза у тебя стали совсем отмороженные. Даже на последних стадиях такого не было — это я еще хорошо помню, меня же тогда только приволокли, вполне еще был в своем уме… Объект 667–СЕ. Или у самого с середины цикла провалы в памяти?

— Не твое дело! — процедил сквозь зубы северянин. «Объект?«… Я подкрутила регулятор громкости. Говори, говори, мальчик, знаешь ведь, что на камеру, больше говори, подробнее… — И не думай, что и в этот раз успеешь смыться. Моя группа таких, как ты, шесть лет отлавливала пачками. На базу ты вернешься в любом случае, даже в виде трупа.

— Где меня, как неудавшийся эксперимент, и расщепят на молекулы? А нашу девицу–ватара ты вместе со мной потащишь? — со злым сарказмом поинтересовался парень. — Такой экземпляр шикарный, эти головоногие из лаборатории прыгать будут до потолка — мало того, что вампир, так еще и псион, прямо как ты. Старовата, правда, ей уже за сотню, но что такое сотня для категории «Е»? Вы ведь, псионы, у нас круты безмерно, не то что какая–то несчастная «N». Кстати, а «С» что такое? Неужели и такие, как вы, фарр майор, для головоногих не предел? И есть еще «А» и «В»? Хотя, кого я спрашиваю — шестерок в дела руководства не посвящают, они и существуют–то только для размена… Не пожалели в горячую точку сунуть — вон уже руку–то и разменял.

Ледяные блеклые глаза жутковато блеснули, дернулись губы. Мелькнула в неестественно стремительном движении рука, и Лаппо швырнуло всем телом на стену — от одной только пощечины.

— Скажи спасибо своей второй стадии за целую шею, — северянин цедил слова так, как это мог бы делать тысячетонный айсберг — глухо, холодно и бесцветно. Лаппо медленно поднялся, потирая висок. Я откровенно испугалась за парня. То, что он его провоцирует, чтобы вытянуть информацию, может действительно стоить сломанной шеи. — «С» — это вампиры, если это последнее, что ты хочешь узнать в этой жизни. «А» и «В» законсервированы, как провальные. А что касается девицы… Ты хоть знаешь, безмозглый идиот, чья она жена?

— Нет. Но сдается мне, будь она даже женой Командора Корпуса, и подходи по всем параметрам, всем бы было глубоко начхать. Тем более, что они уже уйму лет вместе не живут.

Я яростно засопела. Ну и какого хрена здесь обсуждается моя личная жизнь?!

Майор едко усмехнулся, явно вспоминая моих «мужей». Скотина!

— Если тебя это утешит, твоя благодетельница не подходит и по гораздо более простой причине. Она не вампир. Откуда ты вообще это взял?

— Как?… — Лаппо совершенно по–крестьянски разинул рот. И я с трудом удержалась от того же самого. — Но она же…

— Я проверял. И не один раз, — северянин раздраженно перебирал пальцами косу и выглядел странно неуверенным. — Я, знаешь ли, тоже в курсе всех этих слухов по ее поводу.

Лаппо захлопнул рот и явно предпочел не развивать дискуссию, дабы случайно не убедить оппонента в обратном. В отличие от него, он имел абсолютно точные сведения на мой счет. Повисло молчание, заполненное странно нервным для северянина бегом пальцев по волосам. А я внезапно, впервые за много недель, прислушалась к себе. Ты стала слишком эмоциональной, — сколькие говорили мне это?…

Что со мной?…

Перед глазами встал сэбэшник с колючими цепкими глазами. Тот самый, что не нашел во мне того, что искал. Вампиры — редкий товар, вампиры–псионы — того реже. Еще сидя в карантине, вампиром я абсолютно точно была. Первого допроса должно было хватить, чтобы первый резидент СБ на нашу голову это заметил. А второй уже не нашел подтверждения… Хотя точно знал, что оно должно быть.

Энергетический дефицит не лечится, не проходит сам и легко распознается. «Но вам не стоит волноваться».

Не стоит волноваться, что я все еще представляю для СБ какую–то ценность?…

Однако, фарр комендант, вы знаете гораздо больше, чем хотите показать. Не за это ли вас начали топить?…

— Слушай, Лиор… — странным тоном начал наконец Лаппо. — Я знаю, ты и по жизни, до того, был скотиной редкостной… профессиональные издержки наемного убийцы и все такое… Но ведь три года на соседних койках, в одном боксе, чтоб его на атомы разнесло… До сих пор помню, как ты орал как резаный, чтобы головоногие не смели трогать твою косу… А самого корежило и ломало так, что на стенку впору лезть. Далась тебе эта коса, тоже мне, классовая гордость, — он криво и совсем невесело усмехнулся. Поднял глаза: — Из–за чего–то ведь ушел ты из этой карательной бригады… Может…

— Я не ушел. Меня ушли, — в безжизненном голосе северянина скользнул тот же странный тон. А во взгляде — почти сожаление. — На–пра–ви–ли… Но это совершенно ничем тебе не поможет. Потому что я теперь солдат. И выполняю приказы. Не говоря уже о том, что мне могут перетряхнуть мозги в любой момент. И… — он прикусил тонкую губу, но все же сказал: — Лучше бы тебе погибнуть здесь. Совет исключительно по старой памяти… хамло ты неуемное.

— Я учту, — серьезно кивнул парень. Встопорщил уши: — Направили… Это куда — следить, как сумасшедших отлавливают? Нашей–то конторе они зачем?

— Дурень ты… — тихо и почти ласково протянул северянин. — Из чего, думаешь, нас собирают? И откуда знают — как?… Что молчишь? — он мотнул головой, будто отметая глупые мысли. Скользнула за спину коса, сверкнула серебром в тусклом свете. — Можно подумать, первый раз, первая планета… Их просто успели вовремя перекрыть. А здесь — нет.

Раздался визгливый сигнал к окончанию смены. Мужчины одновременно вздрогнули, и, не сговариваясь и не прощаясь, торопливо вышли из пещеры.

Я вывалилась из своей промоины с застывшим до боли в каждой мышце телом и ощущением острой нереальности — в голове. Мир продолжает сходить с ума, и я бегу вслед за ним без оглядки.

Я брела по каменным коридорам ничего не замечающей сомнамбулой, пытаясь одним махом осознать то, что поддавалось этому в лучшем случае по частям. Были бы вменяемы все эти сумасшедшие, были бы они в состоянии бороться как следует, не теряя себя…Мои собственные мысли. Значит… Живое оружие уже создают? Действующее, могущее пробивать барьер без вреда для себя… Но не могущее остановить уже нахлынувшую чуму, а значит, еще только начавшее разрабатываться?

Чего же это стоит?

Убийц, уголовников, отребье этого мира, действительно ставят на службу обществу — это ли не мечта, почти утопия… Из них не испорченных душой, таких, как наш чумазый студент, едва ли один на сотню, а перед лицом подобной катастрофы оправданы еще и не настолько грязные методы — такова наша несправедливая и крайне далекая от идеала жизнь.

Но как же противно, боги мои, просто по совести… СБ Центра или смежная, еще более засекреченная контора — разницы нет. Успели перекрыть или нет — но они знали, что здесь происходит. И… использовали провинциальный город в качестве инкубатора для такого необходимого в разработке «оружия» сырья?…

Когда т'хоры окончательно выйдут из–под контроля, зараженные области просто накроют ковровой бомбардировкой из стратосферы. Или весь континент — как успеют. Вместе с нами, запертыми в горах.

Мы могли не слишком беспокоиться о передаче данных в Центр. Там и так все прекрасно знают…

А неприятно, однако, приносить себя в жертву благому делу. Да еще так… пассивно. Я криво усмехнулась. Зато утренний вопрос стоит уже далеко не так остро.

В Бездну все.

В Бездну.

— Атка, ну что ты, как детсадовская! Ну не плачь, ну чего ты…

За поворотом, в тесной нише на расстеленной куртке сидит дочь Ремо и горько рыдает, уткнувшись в узкие ладошки. Римс, горестно сложив брови домиком, сосредоточенно копается в карманах штанов, явно ища платок, и одновременно ломающимся баском пытается пресечь девчачий рев.

Популярное, однако, место для свиданий, этот лабиринт у озера.

— Атка, ну честное слово, я, по–твоему, что, не мужчина?

Атка судорожно кивает сквозь всхлипы:

— Му–мужчина. Но я все ра–равно боюсь, — она поднимает полные слез и обожания глаза. — Римс, ну не лезь никуда, ну пожалуйста… А вдруг тебя убьют? Они знаешь какие стра–страшные? — очередной всхлип прорывается высокой вибрирующей нотой.

— А если придется? — мальчик по–взрослому хмурит брови. — Видела, сколько солдат в лазарете? Может, каждые руки на счету будут.

— Так то если придется! Римс, ну дай мне честное слово, что только если никого больше не останется…

Под ногой поддался и с противным скрежетом вылетел из–под подошвы мелкий камешек. Дети насторожили уши, а через мгновение, почуяв чье–то присутствие, вскочили и кинулись вглубь запутанных переходов, только пятки засверкали. Я бросилась следом — еще заблудятся или покалечатся в темноте, буду потом виноватой…

Куда там… Куда уж силовику в чуть ли не полной амуниции угнаться за двумя котятами по узким коридорам… Ну хорошо, за одним котенком. И одной ящеркой.

Я остановилась, переводя дух и оглядываясь. Судя по скорости, не первый раз они здесь, выберутся. Как бы самой не застрять…

Услышав голоса на обратном пути, я уже почти не удивилась. Это все–таки место и день свиданий.

Они сидели на берегу ключа, другого, затерянного в дальнем углу лабиринта, почти ядовитого — в воде было слишком много серы. И — уже — молчали.

Двое юношей, и на самом деле, совсем невелика у них разница в годах. Может, поэтому. Может быть.

Две светлых макушки, различаемых только оттенком.

Никто не обратил внимания, тогда, наступая смерти на горло в приполярных болотах, как тих стал наш связист. А я, впервые, соотнесла две потери тех времен. Может. Может быть.

И какая, на самом деле, разница, кто погиб — живой друг детских лет или дар, сопровождающий с рождения. Твой мир рушится одинаково, хотя я и не понимаю, почему меня вдруг потянуло на сентиментальность.

Зато понимаю, почему их потянуло — друг к другу. И знала это, знала, что так будет, еще тогда — сидя на промерзшей земле, с отравленной иференом головой, глядя на то, как жмутся друг к другу двое мальчишек… будто прячась от холода, только не того, что снаружи, а того, что внутри.

Белокурый юноша, почти мальчик, держит твою руку в своих узких ладонях, гладит пальцы и что–то шепчет. И ты не замечаешь, что плачешь.

Вот только он маг, он видит все…

По бледному лицу скользят тени, по коже — редкие соленые капли. Он обнимает тебя, прижимает к плечу растрепанную голову, гладит по тонким серебряным волосам, как ребенка. Будто старше — он. И сильнее.

Ты цепляешься за него, как за последнюю соломинку, прижимаешь к себе хрупкое тело и, кажется, впервые за всю жизнь рыдаешь на чьем–то плече. Не сознавая, что ты — это и есть то, что дает ему силу.

Он перевернет вверх ногами мир ради того, кого любит.

Вы разные. Настолько, что не должны иметь ничего общего.

Снежинка, прекрасная, но колкая, жесткая и холодная… И такая же хрупкая.

Тонкий, стелющийся по земле побег, который так легко согнуть, но разорвать невозможно. Беспомощный на земле, но по подставленной руке взбирающийся к небесам.

Черт с тобой, Зима. Ты стал для него этой рукой.

И за это я тебя прощаю.

До госпиталя я добралась за два часа до заката. И молилась. За всех.

За всех тех, кому, милостью и провиденьем богов, не суждено дожить до осознания предательства. И в тысячу раз сильнее — за тех, кто, напрягая последние силы, доживет, надеясь.

Взревела тревожная сирена, избавляя мозг от ненужных переживаний. Вся амуниция и так была на мне, оставалась только добежать до бронежилета и затянуть пряжки. И, пожалуй, сунуть сонному коменданту в руки чип от голографа со словами: «Только не потеряйте, ради богов».

В общей пещере царил хаос. Бурлящий приказами эфир сбивал с толку, и больше трети солдат топтались на месте, не понимая, куда бежать и что делать. Прочие же растекались в двух совершенно противоположных направлениях, внося во всеобщий бедлам свою лепту.

Я потрусила вслед за теми, кто бежал к тоннелю с баррикадой — где–где, а там не бывает лишних солдат — и еще успела увидеть, как срабатывают установленные накануне ловушки: волной огня, заливающей пространство между двумя баррикадами. Она полыхала восемь минут, пока заваливали до конца внутреннюю баррикаду.

Пол вздрогнул. Раздался скрежет — падали сваренные между собой контейнеры, раздираемые когтями. Через щели у потолка и стен начала просачиваться едкая зеленоватая взвесь.

Передние ряды напряглись — еще с четверть часа, и т'хоры примутся за внутреннюю баррикаду. Мягко защелкали предохранители, в эфире пробежала цепочка команд.

За баррикадой завозились. В щели между стеной и ящиком мелькнул черный коготь, криво расцарапал металлическую стенку и упал, обрубленный десантным ножом под корень. Зеленая взвесь стала гуще, и без того заполнив весь тоннель. Невидимый офицер крыл матом солдата за сработавшие рефлексы. Неторопливое, почти задумчивое царапанье и скрежет возобновились.

Под ложечкой поселился противный скользкий комок. Что за дрянь они там готовят?…

Солдаты заволновались.

Внезапно меня схватил за локоть сержант, неизвестно как выловив в этой напряженной массе. Махнул рукой куда–то в глубину пещер и потащил за собой:

— Шевели копытами, Морровер, галопом, галопом! У нас с тобой дела покруче будут!

— Там что, тоже прорыв?!

— Прорыв–шморыв!… И один, и второй, и Бездна с небесами! — яростно, но непонятно прорычал сержант на бегу. — Там весь лазарет в крови и соплях! Не видела, что ли?!…

Мы пронеслись мимо лазарета, — мелькнули на секунду ряды окровавленных солдат, которых не было еще полчаса назад. Метались врачи и санитары в тщетной попытке разорваться надвое, а лучше — натрое, с залитыми кровью халатами и тихой паникой в глазах.

Кровь?… Не ожоги?

— Разведчики кого–то за собой приволокли, — ответил, не оборачиваясь, на мои мысли сержант. Зло тряхнул стриженой головой: — Нам сейчас этой хрени еще не хватало для полной задницы!

Мы вылетели в короткий коридор, которым кончалась главная пещера и начинались высоченные естественные залы с частоколом сталагнатов. Я крепче сжала приклад и выругалась сквозь зубы.

Солдат здесь было мало, зато много было пещерных плакальщиц — жутких сгорбленных тварей в треть моего роста, с выпученными белесыми шарами вместо глаз в половину плоских морд, длинными костлявыми лапами, свисающими ниже колен, и серповидными когтями, царапающими землю.

Победно взвыв при виде столь обильной добычи, они рванулись вперед, подпрыгивая на коротких кривых ногах больше чем на два локтя вверх.

Задерганные т'хорами солдаты отреагировали машинально — слаженной пальбой плазмой, что и стоило не меньше чем десятку здоровья, а одному–двум — и жизни. Мелкие, стремительные и слишком маневренные цели с легкостью уклонялись от тяжелых, редких и низкоскоростных зарядов. Пока над строем не прокатились щелчки переключателей режимов, первая волна уже успела перемахнуть середину зала и вцепиться в ноги солдат, а кому слишком не повезло — допрыгнуть немного выше.

Под сводами пещеры заметались вопли — уже соланские. Те, кого послали сюда, не носили «чешуи» — только бронежилеты, и у половины загнутые внутрь когти пропарывали ноги насквозь.

Я обежала стоявшего впереди парня, медленно оседающего на пол, хватаясь за пах, до боли в пальцах вцепилась в скалящуюся игольчатыми зубами морду, уже примеривающуюся к животу, и рванула в сторону, сворачивая шею. И тут же вскинула «мать», нащупывая курок.

Вторая волна пошла следом, не делая пауз. Загрохотали очереди, разрывая круглые тела с обвислыми животами в клочья. Заметалось эхо, а я начала молиться, чтобы от стрельбы не случилось обвала.

Их было много — целая стая, и далеко не всех удавалось выкосить даже шквальным огнем. Те, кто прорывался, с голодным остервенением кидались на солдат, стараясь воткнуть когти как можно выше.

Под ноги упала пустая обойма. Я торопливо запихивала в гнездо новую, пытаясь пинком отшвырнуть подскочившую за время заминки тварь.

Фарра! Вы меня слышите?!

Голос в голове раздался так внезапно, что обойма соскользнула и отправилась вслед за первой, а плакальщица извернулась и всадила коготь мне в бедро над коленом.

— Твою мать!!! — рыкнула я, схватила тощую лапу и с размаху швырнула тварь на стену, выдергивая неглубоко засевший коготь. Все, хана «пузырю».

Брешью в обороне мгновенно воспользовались еще с полдесятка плакальщиц. Ближайший солдат нашел время развернуться и полоснуть очередью и «моих», пока я наконец не перезарядилась.

Снова рявкнула «мать», засвистели пули, и я попыталась настроиться на волну, одновременно не выпуская из виду ближайшие десять шагов.

В глазах начало двоиться.

Фарра, вы можете сейчас прийти в лазарет?

Коэни, ты сдурел? Какой лазарет?! Тут и так солдат в два раза меньше, чем нужно!

Фарра, он умирает.

Сердце ухнуло. Дрогнули руки, очередь едва не прошла мимо цели. Сутки. Но ведь сутки еще не прошли, провались он в Бездну!!

Десять минут назад внезапно начали падать все жизненные показатели, никто не может понять, почему. Прибыло столько раненых, за этой суматохой вообще чудо, что заметили. Фарра… тут столько тяжелых, которые без срочной реанимации умрут, что даже доктор Точе не может вырваться. Я думал, может, вы захотите быть…

Я буду, Коэни. Постараюсь успеть…

Он отключился.

А я взревела раненым зверем, отшвырнув прикладом снова подобравшуюся слишком близко тварь и проломив череп еще одной. Звезда моя, да что же это за жизнь у нас такая! Когда в десяти шагах от врача умирает его собственный брат, а тот не может даже подойти, лихорадочно спасая чужие жизни! Потому что у него — присяга. Когда на другом конце пещер умирает друг, а я не могу даже попрощаться, потому что у меня — все та же гребаная присяга!!!

Я стиснула зубы, палец яростно надавил на курок.

А провались ты в Бездну, такая жизнь!

Спустя полчаса в отупевшем от бесконечной стрельбы мозгу окончательно перемешался отраженный пещерным эхом грохот, вопли раненых и вой плакальщиц. Стаю частью расстреляли, частью обратили в бегство, и теперь мы сновали по залу, отлавливая тех, кто затаился в нишах и за сталагнатами.

Я вырвалась оттуда при первой возможности — когда позволила совесть. Прибежала в маленькую пещеру, мысленно готовясь услышать о том, что опоздала.

Коэни встретил меня у койки, медленно, будто во сне, стягивая окровавленные перчатки. Повел большими печальными глазами:

— Знаете, фарра… Это странно, но все в порядке. Уже. И я снова не знаю, почему.

Я впилась взглядом в такое знакомое лицо, встрепанные золотые волосы, жадно, до боли, и почувствовала, как возвращается и начинает биться провалившееся, должно быть, в саму Бездну сердце.

Я знаю, что это. Это демонстрация сил, и предупреждение — мне и только мне.

— А что… там? У баррикады.

— Раненые, но убитых почти нет. Т'хоры разворотили обе баррикады, немного пошумели и ушли — почти как в прошлый раз. Как–то странно все это…

Это–то как раз не странно. Разведка и изматывание противника — нет резона терять на этом слишком много воинов.

— Знаете, фарра, через пару часов здесь станет полегче. Я постараюсь все же разобраться, что с ним происходит. Может…

— Спасибо, Коэни, — я слабо улыбнулась. — Но не изматывай себя слишком сильно.

Тем более, что это все равно не поможет…

Я дотащилась до своего лежака, устало стянула бронежилет, скинула перчатки и кобуру. Закатала побуревшую от крови штанину, с трудом отдирая прилипшую ткань, прыснула антисептиком и кое–как перевязала.

Жить буду, и черт с ним, что недолго. Хватит с меня такой жизни.

«А с остальных — хватит?…» — тонкий шепоток снова тревожит душу. Добро бы решала за себя — за других ведь решаю… Предательство доверившихся — как ни посмотри. Да только по масштабу разное предательство…

И это тупик. Как на него ни посмотри.

— И что творится на этом свете, пока я его не вижу? — вдруг поинтересовался комендант, до этого молча прислушивавшийся к беготне и крикам в соседних «палатах». Я вкратце обрисовала ситуацию. Поколебалась, но спросила:

— Как вы?

— Терпимо, — он сел, уже гораздо увереннее, чем вчера. — Хотя командование прямо сейчас не приму, — и без всякой связи добавил: — Ты что, снова нарвалась на неприятности?

— Да нет, ерунда. Даже шить не надо, — отмахнулась я, машинально складывая амуницию у лежака.

— Я не о том, — он протянул руку, нашарил скальный выступ, ухватился и, поморщившись, начал медленно подниматься. — Толку от тебя там, — он кивнул на другие пещеры, — все равно никакого, так что пошли, прогуляемся. Потому что меня все чаще посещает ощущение, что вместе с глазами я лишился заодно и ног.

— Сомневаюсь, что вам это сейчас полезно, — отрезала я, но поднялась следом. Подхватила под локоть: — Будете себя так вести, пойду и скажу Ремо.

— Если не ошибаюсь, он сейчас очень занят, — с нескрываемым сарказмом сообщил комендант. — От пары шагов я не развалюсь, Птар поводил меня тут немного.

— И далеко вы ушли, фарр Торрили? — ядовито поинтересовалась я.

— Достаточно. Так что… пойдемте, фарра Морровер, — чужая рука тяжело опустилась мне на плечо. — И, Орие… — он криво улыбнулся, — смею надеяться, ты прекрасно знаешь, как меня зовут. «Раз мы так долго и продуктивно знакомы».

Я вздохнула и придержала его за пояс, когда мужчина неловко качнулся, делая первый шаг.

— Ну и зараза же ты… Этан, — я сжала губы. В конце–то концов, он сам этого хотел. Сам, сам виноват. — Хорошо, я знаю одно место, где, похоже, свидания устраивает половина форта.

Мы медленно пошли к выходу, провожаемые удивленными взглядами. Странная из нас была пара — я хромала, комендант и вовсе шатался, как лист на ветру, спасаемый от падения только тем, что намертво вцепился мне в плечо. У меня было огромное подозрение, что, если бы не приличия, собственное мужское эго и наши сложные отношения, он бы с удовольствием повис на мне окончательно. А с еще большим удовольствием вообще остался бы под одеялом.

Мы медленно доковыляли до выхода из пещеры и начали спускаться к озеру. В середине пути, чувствуя, как напрягается под пальцами его спина, я все же поняла, что кого–то переоценила — его, себя или дорогу. Судя по ругательствам, которые комендант бормотал под нос каждый раз, как спотыкался или поскальзывался — то есть постоянно, так и было.

— Ну? — прервал он наконец затянувшееся молчание.

— Что «ну»? — угрюмо поинтересовалась я, в очередной раз ловя его сзади за ремень.

— Чем ты себя изводишь до такой степени? — требовательно произнес он. В тоне привычно прорезались приказные нотки. Я сжала губы в нитку. А то я не знаю, что вы скажете, фарр комендант… что ты скажешь, учитель мой.

— … А вы… ты думаешь осчастливить меня мудрым советом? — у меня вырвался нервный смешок. — Тогда скажи: как предавать лучше — по уму или по сердцу? Потому что я не знаю.

Странно, но он задумался. Мы наконец дошли до лабиринта и я завернула в ближайшую же пещеру. Ну и куда ему, боги мои, вообще ходить? Дубина упертая.

Только начав расстегивать куртку, я увидела, что он делает то же самое.

— Не надо, я свою постелю. Еще простуды вам… тебе не хватало для полного комплекта.

— Кто из нас здесь мужчина? — он криво усмехнулся и сбросил куртку на каменный пол. Наклонился, на ощупь расправляя складки. — Бросай свою сверху, если так хочешь.

Я постелила и уселась сверху. Комендант медленно, все еще неуверенно, опустился рядом. И неожиданно серьезно сказал:

— Не предавай. Если сможешь — не предавай никогда. Даже если это меньшее зло.

— Вопрос, к сожалению, стоит не так, — я скривила губы. — Вопрос стоит — что именно предать. Кого предать… Всех или одного.

— Одного… кого? — тихо спросил он. Я сказала. Он внезапно улыбнулся — по–настоящему, как улыбаются те, кто уверен, что все в их жизни идет прекрасно. — У нас с тобой все традиционно — ты опять меня убьешь. Только опосредованно и с кучей народа заодно.

— Что?…

— Скажи честно, ты ведь все уже решила? — я кивнула, забыв, что он меня не видит. — Я не умею переубеждать. Но скажи хотя бы, в чем дело.

Я поколебалась, но все рассказала. В глухой надежде, что чего–то не знаю…

Он замолчал надолго. Из–за повязки не так просто понять, что выражает его лицо, но когда он не хочет, чтобы это увидели, это сделать невозможно вовсе.

— Это очень странный вопрос… И я не хочу, чтобы ты шла на самоубийство. Не говоря уже обо всех прочих доводах, — его пальцы переплелись. — Но… Один раз, один–единственный раз, я, как ты выражаешься, «предал доверившегося», потому что так нужно было моей богине. То самое меньшее зло. Я сделал то, что она хотела, но после этого отвернулся от нее — навсегда. Иначе сошел бы, наверное, с ума. Поэтому… — он замолчал. — Тебе решать.

— Кого?… — тихо спросила я.

Дрогнули губы, и тут же застыли, сжавшись.

— Тебе не нужно это знать. Совсем не нужно.

Укололо сердце, болезненно и тягуче. Руки дернулись, схватили мужчину за воротник, тряхнули в странном, нелепом порыве:

— Кого?!

— … Сыновей, — наконец тихо шепнул он. — Наших сыновей.

Он гладит мои руки, судорожно сжавшиеся на воротнике рубашки:

— За это ты меня и убила. И была, в общем–то, права. Еще раз хочешь?

— С тебя хватит и того, что все–таки пошел к ней на поклон, из–за меня. Во искупление вины, так ведь?… Вот уж ирония судьбы… — я выдернула руки, сложила на коленях. — Чего еще я не знаю?… Да, кстати, и куда внезапно делся мой энергодефицит?

— Не внезапно, а уже давно, — комендант пожал плечами. — Еще когда в первый раз…лечили. Дефектные энергетические потоки мешают при передаче, так что это исправили… бесплатно.

— Бесплатно, значит, — сощурившись, я посмотрела на него. — Скажите–ка, фарр, вы знали, чем это мне грозило?

— Скажем так… — он помолчал. — Единственной альтернативой было бы тебя убить — закономерная участь тех, кто слишком много знает. В СБ из тебя бы все вытрясли в течение суток. И — да, я знаю, что несколько последних лет она собирает вампиров под любыми предлогами. Не знаю, правда, зачем, но… скажем так, я имел неосторожность не слишком корректно выразиться, когда пять лет назад мне предложили предоставить форт под некоторые нужды правительства.

— И поэтому…

— И поэтому, — твердо проговорил он. — Больше в своей жизни — ни в одной из них — я не собираюсь участвовать ни в каких предприятиях, даже правительственных, которые потом будут камнем висеть на моей совести. Лучше каторга.

Опять, как и много раз до этого, я ощущаю себя дурой. И снова понимаю, что не знаю ни этого мужчину, ни себя. И — да, я решила. И если это будет самоубийство, то кое–кого я утащу за собой, даже если придется разрывать чужое чешуйчатое горло зубами.

Мы просидели в сырой пещере еще час. Просто потому, что я не хотела оставаться одна. Говорили о ерунде, и он действительно не пытался отговаривать, хотя — и это было видно — хотелось. Обжегшись один раз так, что хватило с верхом, он зарекся советовать вообще что бы то ни было.

За полчаса до срока я пришла прощаться. Кто кого — уже, в общем–то, не важно, ведь с тобой, Тайл, мы не увидимся больше никогда.

И поэтому, когда мне навстречу вылетает радостно улыбающийся Отшельник, я просто улыбаюсь в ответ.

— Фарра, фарра, — теребит меня за рукав мальчик. — Получилось!

— Что?…

— У меня — получилось! Он очнулся!

Я оседаю на пол с ухнувшим куда–то глубоко–глубоко сердцем.

И понимаю — это и есть счастье.

Глава двадцать шестая

— Вот поэтому, — простонала травница, — я и не пошла в маги–практики! Только вы в ситуации «хуже не бывает» способны жизнерадостно заверить, что очень даже бывает и, более того, сейчас будет.

Ольга Громыко

Вершины Призраков укутала метель. Мир утонул в снегах.

Как когда–то. Когда–то очень давно…

Вот и пришла зима. Там, снаружи. Здесь, внутри, она пришла давно. В наших снах.

Он снова здесь — одинокая темная фигура среди уходящих вдаль могил. На надгробиях лопается лед — стремительно, с громовым треском. Становится жутко — просто от понимания, что путы спадают — даже быстрее, чем лопается лед.

И тогда уже не удержишь лавину.

— Ты счастлива? — безличный голос плывет над полярной пустыней. — Вместо одной жизни придется забрать все. И ты будешь в этом виновата.

— Нет. В этом будешь виноват ты.

Я просыпалась медленно. Рядом заворочался комендант…хотя, наверное, уже Этан. Глупо называть по фамилии, а тем более, по должности, мужчину, с которым у тебя были общие дети… и общий брак, если уж на то пошло.

Хотя, как недвусмысленно говорит мой собственный опыт уже в этой жизни, это еще ничего не значит. Тут от настоящего мужа можно свихнуться, не говоря уже о настолько бывшем.

Ох, служители божьи, все у вас не как у людей…

Я выползла из–под одеяла, задумчиво осмотрела руку, с которой при такой эксплуатации швы можно будет снять еще очень нескоро, поменяла повязку на ноге… И — не удержалась, снова похромала в соседнюю пещеру, к койке в дальнем углу, куда забегала чуть ли не каждый час.

Потускневшие, очень усталые зеленые глаза. Тайл смотрит на меня с какой–то тихой обреченностью, вот только — почему?… На всех остальных он смотрит по–другому.

— Ну, как ты тут? — преувеличено бодро спрашиваю я.

— Живой, — он поводит шеей. — Спасибо нашему гениальному ребенку.

— Где он, кстати? — я оглянулась. Постоянно мелькающая в госпитале хрупкая фигурка куда–то пропала.

— Приболел, вроде бы, — Тайл поднял на меня глаза. — То ли простыл в этой сырости, то ли просто устал, меня вытаскивая…

Молчание. Он все так же смотрит на меня — пристально и странно.

— Тайл… Что было… там? Что с тобой?

— Там… — он криво улыбнулся. — Плохо. Честно говоря, думал, так и останусь болтаться между реальностью и Изнанкой. А сейчас… Нормально все сейчас. Честно.

— Орие, не смотри ты на него, — Ремо с инъектором подошел почти бесшумно. — И не слушай. Он вообще с утра порывался встать.

— Сколько я уже на койке провалялся, напомнить? — Тайл сердито глянул на брата. — Нет, ну в самом деле! Ремо, что за детский сад! Физически я уже в полном порядке, и ты прекрасно об этом знаешь.

— Если бы ты еще морально был в порядке, — вздохнул врач, покосившись почему–то на меня. Я вопросительно приподняла брови. Он только махнул рукой: — А, не морочь себе голову. Я лично устал с этим бороться. Дозреет — скажет сам.

— Скажет что?

— Или так и не скажет… — снова вздохнул Ремо. — Руку дай, посмотрю.

— Ремо, не мог бы ты заткнуться, а? — Тайл рывком приподнялся и сел на кровати, зло сверкая глазами.

Я протянула врачу разукрашенное швами предплечье. Ну вот, я опять ощущаю себя обладательницей неверного супруга и развесистых рогов.

— И, к слову, при том, что здесь твориться, сомневаюсь, что кто–то может себе позволить разбрасываться взрослыми мужчинами, способными держать оружие, — оборвал дальнейшую дискуссию Тайл. — Так что, хочешь ты этого или нет, а сегодня я все–таки встану. И плевать я хотел на твои «рекомендации».

— И кто это, хотел бы я знать, тебя просветил? — начал заводиться врач. — Оторвать бы голову этому умнику. И где, интересно, на тебя броню возьмут, с таким–то ростом?

— Полицейская должна была остаться, — отрезал Тайл.

— Полицейская, значит…

Я оставила братьев выяснять отношения дальше, поскольку в этом споре была абсолютно лишней. Не говоря уже о том, что Тайл был прав. То, насколько были забиты госпитальные пещеры после вчерашнего…

А если говорить о некоторых моих снах… Он явно готовит какую–то пакость, скорее всего — тупую, но эффективную лобовую атаку через неделю–полторы, измотав нас предварительно по максимуму постоянными «набегами». А если случится еще один аврал вроде опять же вчерашнего…

С легкими, и даже со средней тяжести ранениями, не слишком мешающими двигаться, уже даже не ложились в госпиталь, а просто приходили на перевязки и процедуры, продолжая стоять на вахте.

Отправившись к кухне за завтраком для раненых, я наткнулась у раздачи на сержанта, которого и не преминула нагрузить своими соображениями. Майору после всех вчерашних откровений я доверяла меньше, чем это вообще возможно, поэтому попросила донести мои измышления до начальства через его голову. Сержант скосил на меня хитрые глаза:

— Ладно, Морровер. Бери свои манатки и пошли, покормишь кашкой наших бравых разведчиков. Заодно побалакаем на эту занимательную тему.

— Вы–то туда зачем?

— Как — зачем? А спросить, какого хрена они сделали, что нам вчера приключился такой сюрприз? Пошли, Морровер, не тормози.

Я подхватила «кашку» и действительно пошла, гадая, с какой радости у сержанта проснулась страсть к служебным расследованиям. По пути вполголоса изложила ему специфику службы нашего майора — в сильно отредактированном виде, но тем не менее. Сержанту я доверяла как себе, и, если вдруг доблестный сотрудник спецслужб захочет выкинуть что–нибудь эдакое, мне нужен кто–то, кто поможет без лишних вопросов его вырубить. Сержант ехидно покивал и обещал полное содействие.

Разведчики выглядели еще хуже, чем мне вчера показалось. Я подсела к первому, судя по нашивкам, — их капитану. Как и у большинства — нарезанные на лоскуты ноги, не смертельно, если вовремя остановлена кровь, но встанет он еще нескоро.

Сержант присел на корточки рядом. Поднял светлые глаза, пристально посмотрел на бледное лицо в испарине.

— Как же это тебя так угораздило, а, Нори?

— Как, как… — просипел раненый. — А то не догадываешься?…

— Тогда я буду говорить, а ты кивай давай, — сержант переплел пальцы и задумчиво уставился в потолок. — Значит, шли вы где–нибудь… Вот по такому же залу, что у нас за главной пещерой, только с озером или подземной рекой.

Раненый кивнул. Я налила в кружку питательную смесь и поднесла к его губам, придерживая за донышко.

— У озера остановились воду проверить, светили много. А потом как поперло…

— Ты–то откуда знаешь? — капитан вяло отодвинул кружку.

— Да как–то раз сам нарвался по дурости, — сержант выразительно посмотрел на собеседника. Я хмыкнула себе под нос. Сержант вроде меня — имеет привычку к неподобающим выговорам старшим по званию. Почему себе такое позволяю я, еще понятно, но вот почему такое спускают ему — загадка… — Что ж ты, в справочник не смотрел перед выходом?… Ладно, а потом что было–то? Ломанулись назад и всю стаю за собой поволокли?

— Если бы всю, не дошли бы, — раненый пристально и крайне недовольно посмотрел на кружку, настойчиво подсовываемую ему под нос. — Там каскад озер, штук пять таких, как наше большое. Только вода там дрянная — недавно какой–то выброс был, — рыба дохлая кверху пузом по всем пяти. Может, поэтому они такие озверелые — жрать–то хочется, а уже нечего… — мужчина наконец хлебнул бурды из кружки и поморщился.

— Морровер, — каким–то неестественным тоном начал сержант, — ты не помнишь, мы там всех перестреляли или нет?…

— Да нет, с полдесятка точно обратно поскакало, — я вопросительно посмотрела на сержанта. — А что?…

И тут до меня дошло.

— …!

Мы переглянулись.

— Морровер, нам п… !

Как по команде, мы вскочили и понеслись в пещерку, где обосновался штаб.

Плакальщицы едят все, что когда–либо было живым, но в естественных условиях питаются в основном рыбой из подземных озер. Пять озер… это огромная по местным меркам популяция. И если учесть, что она резко лишилась пропитания и узнала сюда дорогу, нам действительно п… . Потому что для войны на два фронта у нас банально не хватит солдат.

Выложив эту информацию старшим чинам, мы разбежались по местам.

Через полчаса в коротком коридоре уже стоял усиленный караул, а на колонны в зале навешивали датчики движения. Плакальщицы не т'хоры — если и сорвут, то случайно. Навалить еще одну баррикаду — значило запереть себя окончательно, что под угрозой прорыва с другой стороны — вообще перспектива аховая… Да и слишком короток тот коридор — если прорвутся, то прямо в главную пещеру, где куча гражданских.

Хотя я бы рискнула.

Я домывала очередное ведро грязной тары после все того же завтрака, когда мимо меня в который уже раз продефилировал Зима. И снова задалась вопросом, что же, все–таки, он здесь делает.

Я прополоскала руки в ледяной воде и поднялась. Прав был когда–то Ремо, хоть сейчас он наверняка со мной не согласится, — не травить нужно было парня, а хвататься за первые порывы раскаяния — может, и не натворил бы он ничего… Для того, чтобы измениться, действительно не нужны сотни лет. Я забыла об этом.

А вот ты, Коэни, при всем своем незнании жизни, возможно, оказался и мудрее меня.

Утратила я во льдах хватку и смирение. Стала злой. Вот только навряд ли это снимает с меня ответственность, раз так и не передала свою паству в другие руки. И… как знать. Может, действительно еще не поздно.

Умирать — так с чистой совестью. Хотя бы профессиональной.

— Зима, — позвала я.

Он обернулся. На бледном лице застыло выражение настолько мучительное и безысходное, что я испугалась. Если он на себя из–за этой катавасии руки, не приведи боги, наложит, то и будешь в этом виновата, дура старая!

Наконец он заметил меня. Губы дернулись, на лицо спешно наползло привычное независимое выражение.

— Что вы хотели?

— Поговорить. Когда–то я это обещала. Тем более, что… случай больше может и не представиться.

Бледные щеки вдруг вспыхнули румянцем. Мягко говоря, странная для него реакция.

— Я… Я сейчас занят, — пробормотал наконец Зима вместо ожидаемой вариации на тему «в гробу я всех вас видел». Вежливо, с каким–то болезненным блеском в глазах поклонился и быстро зашагал в сторону главной пещеры. И вот тут я испугалась по–настоящему.

Будь у меня время, я бы догнала его и вытрясла, что с ним творится, но времени вдруг не стало.

Завыла сирена — настолько резко и надрывно, что заныли зубы. Я схватила ведро и бросилась по привычному маршруту.

— Ну, ты совсем обнаглела, — среагировал Этан на очередную просьбу приглядеть — на этот раз за ведром. — Надо полагать, скоро меня будут гонять эту посуду мыть, как в старые добрые времена?

Я закатила глаза, спешно влезая в бронежилет и обвешиваясь оружием. Схватила шлем и убежала, так и не развив дискуссию.

Глухо звякающая броней толпа стекалась изо всех пещер со скоростью горной реки. Наверное, потому, что первую — плакальщицу, слава богам, не т'хора, — я пристрелила еще на подходе к коридору у залов, и единственной она не была.

Хаос начинался от порога главной пещеры. Метались и испуганно визжали женщины–гражданские, мешая солдатам пробиваться вперед, висли на руках, истерически что–то голося… Стремительными тенями прыгали пробившиеся сквозь заслон твари, инстинктивно целясь в тех, кто помельче и послабее.

Это была не тревога, это был самый настоящий прорыв, в самом паршивом смысле этого слова.

В воздухе запахло кровью.

Силовики в «чешуе» протаранили рыхлый строй солдат, пробежав пещеру насквозь, и скрылись в коридоре, выдвигаясь на передовую. Я проводила сослуживцев почти завистливым взглядом.

Где–то впереди отчаянно закричала женщина. Я кинулась на звук и едва успела поймать за ноги уже вытянувшуюся в броске тварь. Шваркнула изо всех сил о пол головой и оглянулась. У оседающей женщины на боку расплывалось красное пятно — успела–таки достать. Я подхватила ее за талию, с удивлением опознав Тиссу, и, поколебавшись, все же побежала вместе с ней в ближайшую госпитальную пещеру. В ней нашелся только Лаппо, которому я и сгрузила на руки секретаршу, побежав обратно.

То, что творилось там, за коротким узким коридором, не поддавалось вообще никакому описанию. Пробившись сквозь толпу, я сначала подумала, что ослепла. А потом поняла, что бывает на свете чернота, которую не могут пробить даже военные фонари, — сотни черных тел с огромными белесыми глазами, слабо фосфоресцирующих в темноте.

У меня зашевелились волосы на голове. А губы зашептали полузабытую молитву Жизни.

Боги мои…

Нас же сожрут и не подавятся.

И в своем стремлении это сделать съехавшее с катушек от голода зверье пойдет до конца.

Под высоченным, недостижимым для лучей потолком металось грохочущее эхо. Силовики развернулись в широкий монолитный строй, пока намертво перекрывая подходы к коридору — «матери» сметали накатывающиеся волны ураганным огнем, тяжелая броня не давала выбить зазевавшихся солдат из строя. Мы, с броней слишком слабой, выстроились вторым и третьим рядом, подпирая спины и выжидая.

И тут они начали прыгать сверху, будто скопировав тактику у т'хоров. Я резко вскинула «мать»… и остановилась.

— Вверх не стрелять!!! — пронесся в эфире истошный вопль старшего офицера. — Обвалите свод, придурки!

Я автоматически выхватила нож и коротким, без замаха, ударом встретила первую летящую мне на голову тварь. Шлем окатило темной кровью, уже мертвая тушка ударила в плечо. Послышались крики более нерасторопных или менее тренированных солдат, строй смешался. Я смахнула рукавом кровь с лицевого щитка и вскинула голову вверх, откуда раздавалось непрерывное шуршание и царапанье.

Плакальщицы лезли по сталагнатам вверх, упираясь в каменные колонны толстыми загнутыми когтями задних ног и цепляясь длинными передними, а потом, оттолкнувшись мощным рывком, летели на нас, выставив вперед кинжальные когти.

Первый ряд сменил тактику и продвинулся вперед, стараясь не подпускать тварей к частоколу каменных колонн, но помогло это слабо — так же, как попытка заткнуть пальцем брешь в плотине. Поток все равно хлынул, дождем посыпавшись нам на головы.

Рядом упал солдат, которому неудачно пришедшейся коготь полоснул по шее, разорвав артерию. Кто–то схватил его под мышки и пихнул на руки ближайшему из последнего ряда. Парня потащили в коридор, оставляя на каменном полу широкую красную полосу. На долю секунды я отвлеклась, пропуская их за собой, и в едва поджившую руку с выставленным ножом вцепились пятью десятками иголок короткие зубы.

Я выругалась сквозь зубы и отодрала от себя скалящуюся башку левой. А потом сквозь грохот, мат и рявканье «матерей» из главной пещеры надрывным ревом донесся сигнал сирены.

Т'хоры.

Эфир взорвался приказами. Дрогнула шеренга силовиков, чье место сейчас было на другом конце пещер, и начала разворачиваться. Выпустили прощальный дружный залп, развернулась и через раздавшийся второй ряд рванулась к баррикаде.

Это было правильно, абсолютно правильно, потому что никто, кроме силовиков с их «чешуей» не может стоять против т'хоров, но совершенно не отменяло того, что нас оставили на убой. Стволы сменили ножи за несколько секунд, и за эти же несколько секунд снесло четверть строя, накрыв волной вдвое большей, чем до этого.

Я с остервенением жала на курок левой рукой — под одну из пятидесяти иголок явно пришелся нерв, рука онемела. «Мать» выкашивала площадь намного большую, чем другое оружие, и только поэтому мне в первую же секунду не прокусили что–нибудь еще.

— Баррикада… — слабо донеслось откуда–то, будто издалека. Только через несколько секунд я сообразила, что снаружи, а не из эфира. Значит, все–таки будет баррикада. До которой еще нужно продержаться.

Где–то за спиной по–прежнему сыпались с колонн пучеглазые твари, целясь уже не в ноги — шеи, вскакивая на загривок и опрокидывая на пол. Мы стояли в первом ряду и молились, чтобы стоящие сзади успевали отмахиваться и за нас, потому что обернуться мы уже не могли.

Будто чувствуя, что доступ к добыче сейчас перекроют, плакальщицы покатились на нас всей массой. Первый ряд снесло, и меня вместе с ним. Ударило, будто летящим ядром, под дых, вышибло воздух из легких, отшвыривая на позадистоящих, и проволокло до стены, приложив о нее затылком. Перед глазами вспыхнули звезды.

— Отступаем! — рявкнул эфир. Очень вовремя, спасибо…

На этот раз кто–то взвалил на плечо меня и, не переставая отстреливаться, потащил к уже наполовину набросанной баррикаде. Внутри меня сбросили на пол, и еще минут пять я лежала, пытаясь отдышаться и наблюдая за вереницей раненых, тянущейся мимо.

Какой все–таки п…!

Снаружи еще шла стрельба, но слишком редкая. По коридору метались техники и солдаты, укрепляя завал, тонкой струйкой отступали внутрь солдаты, еще остающиеся в зале.

Еще через десять минут коридор замуровали намертво. Я к тому времени уже встала и, шатаясь, побрела сразу в госпиталь. Хотя до моей руки дело там дошло только через два часа.

Теперь мы заперты с двух сторон.

И бежать нам уже некуда.

Т'хоры снова ушли раньше, чем их потери превысили установленный лимит.

Наши потери лимитированию не поддавались.

Уже второй раз они нападают одновременно, и я снова и снова возвращаюсь к одной мысли — совпадение ли это? Или — еще один способ измотать врага?…

Им удается это.

Раз за разом разрушаемые баррикады вселяют неуверенность. Но то, что сейчас сидит за вторым заслоном, внушает страх.

Они не уходят, как т'хоры. Уже двенадцать часов они по камешку растаскивают баррикаду, и, хотя с другой стороны постоянно наваливают новые, вечно длиться это не может — рано или поздно коридор закончится.

Скрежещущее, въедливое царапанье не прекращается ни на секунду все двенадцать часов. И хорошо слышно женщинам и детям в главной пещере.

Женщинам и детям, зажатым в угол двумя баррикадами. Оставить их здесь — значит подставить под один удар. Отправить в запутанный лабиринт за озером — подставить под другой, потому как у т'хоров хороший нюх, а разделять линию обороны не надвое — натрое у нас не хватит сил.

Единственным вариантом было бы бросить всех тяжелораненых, оставив отряд смертников охранять баррикаду, а самим уйти во все тот же лабиринт. В неизвестность, поскольку никто не знает, куда он ведет.

Слава богам, мы еще не озверели… настолько. И, надеюсь, не озвереем, пока я жива.

Но непрекращающийся скрежет когтей по камню царапает нервы, заставляет вздрагивать и втягивать головы в плечи. В воздухе витает напряжение, густо замешанное на тревоге.

Солдаты стали переговариваться шепотом, постоянно оборачиваясь на заваленный коридор, и — слушать. Слушать до боли в ушах, пытаясь распознать в тихом царапанье признаки надвигающейся лавины.

В пещерах поселился страх.

Я оглядывалась вместе со всеми, но — в другую сторону. Что–то грядет, скоро — пробегает мурашками по коже, и мне лучше, чем кому бы то ни было, известно, откуда.

И потому я совсем не удивляюсь, когда, свалившись на лежак поздно ночью, во сне снова вижу — его.

Заснеженная пустыня сверкает, слепит глаза. Полотна безмятежного, нетронутого снега отражают солнце — холодное, тусклое зимнее солнце. Море затянуто льдом. С неба падают листья — сухие, изломанные и перекрученные осенние; яркие, отмытые весенними дождями, еще липкие первые листочки.

Мы ловим их, стоя, как всегда, на разных берегах.

Мне достается лициния — узкий длинный салатовый листик, пахнущий первыми грозами. Ему — эклирис, изрезанный лист траурного цветка, не вянущий даже под снегом.

— Давайте меняться? — он задумчиво смотрит на причудливо изогнутый лист.

Я удивленно поднимаю брови, но все же киваю. Это же сон. Хотя зачем же меняться?…

Я протягиваю руку и ловлю еще один. И протягиваю зеленую узкую лодочку, отправляя ее с ветром. Посланный мне эклирис падает в снег.

— Плохая примета, — киваю на лист посреди сугроба. — Предвещает смерть.

— А это? — он вертит в пальцах яркий листок. — Предвещает что?

— Не знаю. Значит — все, что угодно, — я улыбаюсь. — Например, весну.

— Навряд ли, — он качает головой. — Вы не доживете до весны.

— Есть такая вещь — чудеса. Вдруг мир сойдет с оси? — я принялась рассматривать листик на просвет. — Солдаты вообще мало боятся смерти, вы не знали?… Хотя, нет, конечно, боятся, как и все. Просто готовы умереть — в сражении, чтобы в итоге защитить тех, кого обязаны защищать. И тех, кого любят.

— Вот только никакой практической пользы это не несет, солдаты это или нет, — он поднял руку и тоже вгляделся в переплетение тонких жилок. — Даже те несчастные, что имели силы бороться с нашим влиянием, достаточные, чтобы осознавать, что происходит, своими жалкими поджогами уносили не так уж много наших жизней, теряя собственную. Это совсем не равнозначный обмен, наши воины размножаются и растут куда быстрее ваших.

— А, так вот что там было, — я глубокомысленно кивнула, взмахнув листком. — Да, есть у нас такой недостаток — не сдаваться. И гадить ближнему до конца. Да по вам это тоже видно — хоть и бывший, но все же соотечественник.

— Нет, — он опускает руку и смотрит на меня. — Похоже, это черта всех созданий Лица. Готовы умереть, отвергая одних и принимая других по критериям, которые не различают толком сами. Даже этот полумертвый ременский маг… Вы бы были благодарны, если бы вам вернули жизнь?

Я задумалась — почти всерьез.

— Наверное. Но зависит от того, для чего ее вернули, и что бы после этого со мной делали. Зная вас…

— Что я делал? — в янтарных бесстрастных глазах, как в зеркале, отражается снежная пустыня. — Я дал ему возможность жить, всего лишь за то, чтобы смотреть его глазами. Даже не контролируя разум — слишком эта ящерица была сильна. И что сделал он? Как только понял, что происходит — скормил мою энергию какому–то увечному мальчишке и, естественно, умер, как должен был без ее поддержки, — пальцы с тонким липким листиком сжимаются в кулак. — Что это, если не напрасная, бессмысленная смерть?

— Почему — напрасная?… Где–то с вами мы расходимся по этому вопросу, честно говоря. В понятийном плане. Хотя, возможно, в древности понятия и были другими… Сколько вам лет? Не меньше тысячи, я знаю, но сколько?

— Я… не знаю, — во взгляде на миг мелькает грусть. — Я помню четвертую династию, когда Солярика еще не была едина. Не знаю, сколько лет прошло.

— Много. Я не сильна в истории, но если когда–нибудь доберусь до библиотеки, узнаю.

— Не доберетесь, — голос все так же бесстрастен.

— По крайней мере, постараюсь. А почему вы уверены, что мы не доживем до весны?

— Помимо прочего — потому что теперь уверен, что вы не знаете того, что должны. И умрете, как остальные, бессмысленно.

— О, какой только смысл не скрывается в наших смертях, — я загадочно улыбнулась. — Если вы умрете, пытаясь спасти свою королеву, разве это будет бессмысленно? А я умру, пытаясь спасти ни много ни мало целый форт.

Узкий зеленый листик, пахнущий весной, упал в снег.

— Что вы можете понять!…

— Вы тоже, фарр… Вы тоже.

Взмывает в воздух с воем метель, заметая листья. Солнце застилают снежные рукава, кровавое море с треском ломает лед.

Значит, стоять нам на разных берегах — до конца времен?…

…

Я просыпалась медленно, и приходила в ужас. Горящие дома. Вот что это было. Я не знаю — чего? Того, что должна. Того, где находится артефакт?

И — боги мои, ременский маг. Вы бы были благодарны, если бы вам вернули жизнь?

Вот как они выбрались из своей ледяной пустыни, вот откуда взяли координаты для перемещения. Вот почему ремен очнулся — когда мы готовы были ускользнуть окончательно. А вел он ремена, должно быть, от самого колониста.

Еще бы. Полный добычи город вместо кучки солдат…

А еще… Я почувствовала себя неправой. Очень. И дадут боги успеть — извинюсь. Потому что знаю, почему нет смысла в оправданиях, которым все равно никто не поверит. Потому что так — не бывает. И потому что ты — это ты, Зима, твоя репутация и твои поступки никогда не говорили за тебя.

Я встала и тихо, чтобы никого не разбудить, побрела к озеру. Мне нужно было подумать. Проанализировать каждое слово и — кто знает — найти если не ответ, то подсказку к нему.

Берег тих, темен и пустынен. Почти. Снова, в который уже раз, я нахожу его здесь. Хотя, возможно, это и к лучшему… У меня может не оказаться времени больше никогда. Или у него — что равновероятно.

Я неслышно подошла и села рядом.

— Ну что, Зима, на этот раз ты не занят?

С испуганно вскинутого лица смотрит все та же безысходность. И, похоже, даже прятать ее у него уже не осталось сил.

— Что–то случилось? — я задаю дежурный вопрос, зная, что он не ответит. Но ведь нужно с чего–то начать…

Он так же дежурно мотает головой, отворачиваясь.

— Уже нет никакой разницы, — тихий голос так не похож на его обычный, что я снова начинаю бояться. За него.

— Зима… Расскажи мне, что случилось тогда… с ременским магом.

— А зачем? — вяло огрызается он. — Я же его убил, что здесь еще непонятно? Или вам подробности интересны?

Широко раскрытые глаза подозрительно блестят. Он чувствует это и отворачивается. Снова.

— Интересны. Мне интересно, почему ты врешь? — я сплетаю пальцы, уложив локти на колени. — Неужели тебе все равно?… Или ты думаешь, что тебя будут обвинять вне зависимости от обстоятельств — только потому, что ты — это ты?

— А разве — нет? Разве не на меня подумали первым?… — он все так же не смотрит на меня. — Для вас и вам подобных я никогда не буду хорош, как бы не поступал. Так есть ли смысл?…

Наверное, я моральный урод.

Я ополчилась на тихо — а местами и громко — страдающего ребенка, защищающегося от мира так, как умеет… Когда нужно было всего лишь — научить делать это по–другому.

— Я знаю, что никого ты не убивал, а энергию маг отдал тебе сам. И — да, я была несправедлива. Когда–то ты извинялся передо мной, теперь я извиняюсь перед тобой. Коэни не тянется к законченным мерзавцам. И ему я верю. Если ты скажешь мне, что хочешь измениться, я поверю и тебе. Поверю и смогу убедить в этом всех остальных. У тебя есть тот, кто поддержит тебя, я ему помогу. Но вот тогда все будет только в твоих руках. Сам знаешь, в чем разница между легким и тяжелым путем. Готов продираться через тернии, если мы выживем? — я протянула руку. — Хотя бы… ради него?

Он посмотрел на мою руку. В лицо бросилась краска, дрогнули губы, а в глазах застыла мучительная безнадежность.

— Мы не выживем.

— Ну почему же… — начала было я, как он крикнул во весь голос:

— Мы не выживем! Поздно было, для него — поздно! — по бледным щекам покатились слезы. — И плевать мне, что я предатель! Потому что не могу я смотреть, как его…

Слезы переросли в истерику. Я побледнела как полотно, внезапно вспомнив все события последних дней. Неужели…

— Зима, что?… — я схватила его за плечи, встряхнула, посмотрела в глаза. — Он что, еще и тебя шантажировал?… Может, еще не поздно?

— А был кто–то еще? — севшим голосом безразлично проговорил он. Вытер глаза. — И — поздно. Я не вы, не паладин света, нет у меня сил бросать близких под ноги победе. Можете меня отправить под трибунал, но я нас сдал, так что вот–вот начнется… За то, чтобы его оставили в живых. Так что, наверное, я все–таки мерзавец, а вы извинялись зря.

Нет, не зря. Но не говорить же тебе, несчастному, прошедшему все круги ада за эти отпущенные сутки ребенку, что не могу я тебя винить? Что я видела, как ты мучился, разрываясь в поисках выхода, которого не было?

Я не могу тебя винить, потому что сама была готова сделать то же самое — я, тот самый паладин добра и света.

Неведомый противник, безымянный вожак, ты обыграл меня.

Откуда–то из глубины пещер раздались выстрелы и первые крики.

Я закрыла лицо руками. Хотелось завыть от отчаяния.

Глава двадцать седьмая.

День начался препаршиво и прошел в полном соответствии со своим началом.

Юлия Галанина

«Мать» оттягивает израненную руку, на которой потихоньку расходятся свежие швы. Рана на бедре открылась, и штаны начинают буреть от засыхающей крови.

Боги спустились с небес и низвергли нас в Бездну — при жизни.

Причины и следствия перемешались в хаосе — они сцепились шипами, и расцепить их не хватает наших сил.

« — Но как попался Коэни, он же даже не видел их не разу?!

— Для этого обязательно видеть?… Когда он тащил эту ящерицу, зацепился сам. Только не сказал никому.

— Почему?!

— А что, здесь есть кто–то сильнее?!»

Нет.

Здесь и сейчас, похоже, не осталось вообще никого. Никого и ничего.

Я выглянула из–за поворота и выпустила короткую очередь в середину огромной черной кляксы из двух десятков сбившихся в кучу плакальщиц. Клякса взревела и бросилась на меня. Я прицелилась и начала отстреливать зверюг по одной.

— Ну что, все? — уже в пятый раз за последние десять минут пролепетали за спиной.

— Нет, и если ты, не приведи боги, не замолкнешь, я кого–нибудь пропущу.

Съежившаяся и прижавшаяся к стенке Рутта истерически всхлипнула. Было отчего.

Все началось — или закончилось — одновременно, когда рухнули обе баррикады. Главная пещера превратилась в филиал Бездны, но пока мы держались. Напрягая последние силы, подыхая от перегрузки, но держались.

— Морровер, хватай свою истеричку и пробивайся ко мне! — проорали из–за следующего поворота голосом сержанта. Я полоснула ножом по горлу последнюю, успевшую подпрыгнуть вплотную плакальщицу и проверила обойму. Мой личный боезапас изрядно облегчился в последний час, и уже приходилось экономить патроны, без особой надежды этот запас пополнить.

Плеснула кровь, растекшись по рукаву. Заверещала Рутта. Я рывком обернулась и влепила ей пощечину.

— Да заткнись ты, дура! Хочешь, чтобы их здесь было полсотни?!

Стреляли сейчас везде, большую часть фонарей уже разбили, поэтому твари ориентировались на визг и стоны — то, что безошибочно выдавало женщин, детей и раненых. Настолько тупыми, чтобы нападать на вооруженных солдат, когда есть добыча полегче, они не были.

Осторожно выглянув, я отметила два ближайших скопления особенно непроницаемой черноты, прикинула, кому ближе до цели — им или нам, схватила Рутту за руку и побежала вперед.

Вот только молча она бежать не смогла — за ойкающей и поскальзывающейся девушкой рванулись сразу обе стаи. Я приостановилась, рывком вскинула ее на плечо и бросилась к повороту.

До него оставалось шагов сто, и все сто она тихо скулила мне в спину. Я уставилась под ноги — на земле грудами валялись трупы плакальщиц вперемешку с телами солдат, по большей части уже обглоданными. Каменный пол скользил под ногами от крови, так же, как на другом конце пещер, у баррикады — плавился от огня и плазмы. Даже сквозь треск очередей оттуда доносились вопли и свербящий визг, означавший только одно.

Идут.

У самого поворота я поскользнулась на луже, натекшей с десятка нарубленных десантным тесаком в лапшу тварей. Рутта взвизгнула, утянув меня за собой, и, вместо того, чтобы кувыркнуться и вскочить, я тяжело упала, выставив вперед руки.

Через секунду подскочившая плакальщица уже вцепилась в мой ботинок, а над головой заговорила «мать», выплевывая разрывные снаряды. Я перекатилась, накрывая девушку собой, закрыла голову руками и вжалась в пол.

За спиной глухо и утробно рявкнуло, по спине и плечам застучали осколки камней. Я выждала несколько секунд, вскочила и кинулась за поворот, подхватив обморочную Руту. Мне навстречу из–за угла высунулось дуло «матери». Я рывком бросилась в сторону, уходя с линии огня. За спиной с обиженным вяканьем начали падать не попавшие в ударную волну плакальщицы.

Пригибаясь, я отползла подальше в глубокую естественную нишу, еще больше углубленную нашими силами за последнюю неделю — каких–то пару часов назад здесь была кладовка. У дальней стены жались друг к другу, всхлипывая, восемь женщин. И Атка.

Слава вам, боги!

Я посадила Рутту у стены и поползла обратно. Слава Звезде, хоть она нашлась. После внезапной атаки мы оказались разбросаны и зажаты по углам поодиночке, и о судьбе знакомых приходилось даже не догадываться — просто молиться.

— Сами собирали? — я выбралась из низкой пещерки, вытащила «мать» и стала рядом с сержантом. И только сейчас поняла, почему он кричал — шлема на нем не было. — Вы поэтому не…там?

— У баррикады? А ты как думаешь? Там сейчас так жарят, что без покрышки башку снесет без разговоров. Все трупы прошмонал — нет моего размера, хоть тресни! — он угрюмо посмотрел в центр пещеры, где плакальщицы, утробно урча, с влажным хлюпаньем выдирали из трупов куски мяса. Поморщился: — Только по мне, уже разницы нет, Морровер. Всем нам хана, вопрос в том — как.

Я промолчала, всматриваясь в мешанину из тел шагах в пятидесяти впереди. Вроде бы там что–то шевелилось.

Спустя несколько секунд из груды раздался глухой стон. Две твари, которым не досталось места за «столом», насторожили уши и молниеносно обернулись. Я рванулась вперед, выпустив короткую очередь.

— Отходи оттуда, больная! — заорал сержант, застрочила «мать». Я вскинулась и машинально попятилась — из прохода в конце пещеры хлынула новая, голодная, как тысяча демонов, стая.

Б…!

Поскальзываясь, я задом влетела в укрытие, провожаемая криками еще живого бойца, которого за ноги волокли в гущу громадного черного пятна. Крик взвился и опал.

Я прикрыла глаза и начала молиться.

— Знаешь, Морровер, у меня появилась идея, — задумчиво протянул сержант, на секунду высунувшись за угол и тут же нырнув обратно — такой стае, как новоприбывшая, будет глубоко начхать на двух солдат даже с «матерями». — Ты ведь без «чешуи» бегаешь?

— Ну. А что?

— Да вот смотрю я вот на тот симпатичный трупняк, и понимаю, что он где–то с тебя размером, — он кивнул на тело худощавого, не слишком высокого парня с располосованным горлом. Наверное, погиб в самом начале, иначе находился бы вовсе не здесь. — Предлагаю распотрошить.

— А грудь я куда дену?

— Перетянешь. Не так ее у тебя много.

— Мне хватает, — огрызнулась я, покосившись на обсуждаемый предмет.

— Ага, и мужу твоему тоже. Ну–ка, прикрой, — воровато оглянувшись, он, пригибаясь, шмыгнул к трупу. Ухватил под мышки и так же споро потащил обратно.

— На, раздевай, — он бросил изучающий взгляд черед плечо. — Бесов им в задницу, с кого бы еще шлем снять?…

— При таких потерях — рано или поздно найдется, с кого, — проговорила я, расстегивая на трупе броню.

Сержант невнятно гмыкнул, высматривая то ли перспективные трупы, то ли их источник. Я же задумчиво изучала сложение незнакомого солдата. Чуть крупнее меня, но крупнее — не мельче, главное, чтобы не нарезало на лоскуты, а там уже пусть болтается.

Я сползала в кладовку и одолжила у Атки шнурок. Вот же запасливый ребенок, чего только не таскает в карманах… Через десять минут труп был обмерен во всех доступных плоскостях, и вроде бы действительно подходил. По крайней мере, нигде меньше не был. Ну, пребудут с нами боги…

Еще десять минут ушло на демонтаж сенсорных колец. Для процедуры одевания я снова заползла в нишу — еще не хватало попасть под атаку без бронежилета. Грудь действительно утянулась почти беспроблемно под слаженными усилиями меня и Атки, чем иррационально и чисто по–женски меня огорчила.

Нашла о чем думать, роковая соблазнительница, тьфу…

Когда «чешуя» достроилась, ничего мне попутно не отрезав, я наконец снова смогла дышать. И впервые с момента отступления в пещеры почувствовала себя полноценным солдатом, а не немощной калекой.

— Все, у меня теперь по железу комплект, — я вылезла из кладовки, натягивая чужую броню. — Какие у нас планы на остаток жизни?

— Там госпиталь держит много народа, — протянул сержант. — Так что двинемся туда, пока еще кто не приперся.

Женщин из тесной ниши пришлось тащить едва ли не силой. А наиболее здравомыслящей из них оказалась, как ни странно, все та же Атка. Очевидно, ее истерики касались только Римса.

Мы с сержантом слаженно выглянули из укрытия. В свежеприбывшей стае скоро начнется массовый жор, и нужно вписаться между его началом и тем моментом, когда они начнут оглядываться по сторонам.

Рано… Рано… Рано…

Сейчас!…

Мы рванулись с места так, будто за нами гнался дьявол с гранатометом наперевес. Подгоняя перепуганных до одури женщин, мы бежали назад, мимо громадной стаи, чуть ли не прижимаясь к стене и молясь, чтобы она не рванула следом.

Несколько уродливых глазастых морд приподнялись, насторожив уши. Большинство продолжало жрать, с урчанием раздирая трупы, но их, видимо, хватило не всем. Глухо зашипев, полтора десятка плакальщиц длинными прыжками метнулись следом.

Мы прибавили ходу, насколько это было вообще возможно, но расстояние сокращалось стремительно.

— Бегите! — рявкнула я, резко затормозив, и развернулась, вскидывая «мать» — До госпиталя бегите!

Темноту разорвало короткими вспышками, первый ряд нападающих разорвало очередью в клочья. Рядом глухо бухнула вторая «мать» — сержант сгоряча перепутал кнопки, в рыхлую группу полетел плазменный заряд — и внезапно взвился стеной пламени. Сержант удивленно вытаращил глаза. Я досадливо ругнулась — взбудораженная светом, стая начала беспокойно шевелиться.

Где–то далеко за спиной радостно рявкнула затаившаяся в темноте плакальщица, раздался многоголосый женский визг.

Я торопливо обернулась, чтобы увидеть, как Атка, прыгнув перед Руттой, всаживает в зависшую в прыжке тварь десантный нож по самую рукоять, и кровь заливает курносое веснушчатое полудетское личико.

Мать Истины, зачем же ты допускаешь на войну — детей?…

Я метнулась к ним, уже прицельно метнув ножи еще в двух тварей. Рыкнула на верещащих женщин и погнала их до пещеры, пока за спиной надрывалась за двоих сержантская «мать». По пути на нас нападали еще несколько раз из непроницаемой черноты, и эти разы смешались перед моими глазами в один сплошной и муторный калейдоскоп.

В госпитальную пещеру мы ввалились, измазанные кровью, по большей части — чужой, хотя рана на ноге открылась окончательно. На кого–то я свалилась, на кого — не заметила. Кто–то не особенно аккуратно посадил меня у стены, и только тогда я увидела, что это Зима.

Следом ввалился сержант, почти догнавший меня. Он вытирал щеку, располосованную свежими царапинами, и крыл жизнь в четыре этажа. Я облегченно вытянула ноги и огляделась. Народу было много — похоже, сюда стащили раненых со всех трех пещер. Полтора десятка солдат караулило вход, так что пещера пребывала в относительной безопасности.

Ровно до того момента, как снаружи не кончатся трупы.

Рядом на колени опустился Отшельник. Устало провел рукой по лбу:

— Фарра Морровер, вы живы… Слава богам… — по виску скатилась капля пота. Всегда такие яркие глаза потускнели, стали пустыми. Не место детям на войне. Совсем не место… — Нога, да? Давайте, перевяжу…

Я вяло кивнула, деактивировав «чешую», и всмотрелась вглубь пещеры, ища взглядом знакомые лица. Ремо, Лаппо — где же им еще быть… Подошел Тайл — встал–таки, и даже броню где–то нашел, судя по размеру — примерно так же, как и я.

— Я знал, что тебя просто так не прикончишь, хотя некоторые, — косой взгляд на майора, сидевшего у стены, устало свесив голову, — и утверждали, что ты попала чуть ли не в эпицентр.

— Это смотря что принимать за эпицентр, — я понизила голос. — Мне просто повезло, честно говоря, что сразу забилась в какую–то щель и меня поначалу просто никто не заметил. И есть у меня огромное подозрение, что это его рук дело, — я кивнула все на того же северянина. Да, причем рук — в буквальном смысле. — Как вы тут?

— Держимся пока. Собираем потихоньку всех, кто выжил. От дееспособных солдат, которые не на баррикаде, здесь процентов восемьдесят. От всех прочих… наверное, больше никого не осталось.

— А где… — я еще раз окинула взглядом пещеру, — комендант?

— Не знаю, — с непонятной злостью бросил он. — Скорее всего — на том свете. Пошел бродить куда–то перед самым прорывом.

— Ясно, — тихо сказала я. Все действительно было ясно. В том числе и то, что могло статься со слепым, который толком не мог даже ходить. Сердце болезненно сжалось. Я не любила терять. Никого.

Никого!

Здесь же, найдя одного, я тут же теряю второго.

Ну и стерва же ты, Жизнь, злобная и мстительная стерва!

Коэни проворно накладывал повязку, а я тупо разглядывала противоположную стену. В какой–то момент сознание отключилось, и очнулась я только от пронзительного крика.

Снаружи.

Тело автоматически подскочило и бросилось к выходу, с тихим шорохом облил кожу металл «чешуи». Уже полностью проснувшись, я выглянула наружу — подгоняя пару женщин в изодранных платьях, к пещере бежал солдат. И раззадоренная оставшейся после нас стеной огня стая плакальщиц неслась следом.

Далеко. Слишком далеко.

Секунду спустя солдат упал, мгновенно скрывшись под темной массой озверело накинувшихся на него тварей. Истошно завопили женщины. Одна, посекундно поскальзываясь, с вытаращенными от ужаса глазами, бросилась к пещере, вторая же застыла, как парализованная, не переставая кричать. Крик взвился и затих — ей вцепились в ноги и опрокинули на землю.

Первая женщина все еще продолжала бежать, но была еще слишком далеко, а двух трупов для такой стаи явно было мало. Проталкиваясь мимо меня, кто–то крикнул:

— Тисса!

Я сощурилась, и действительно наконец узнала секретаршу — перемазанную кровью и грязью, в рваном платье и с животным ужасом на лице. А еще я узнала того, кто ломился в первые ряды чуть ли не по головам.

— Лаппо! Какого хрена ты лезешь?

— Если здесь торчать, она погибнет! — зло полоснули черные глаза. Зло и отчаянно. Он протолкнулся вперед и вылетел из пещеры, выдернув у оторопевшего солдата ствол.

— Ты что — идиот?! Стоять! Стоять, я сказала! Слышишь меня, мать твою!!! — заорала я. Взвыла от досады и бросилась следом — ловить придурка. Тисса покойница в любом случае, а Лаппо врач, не так уж их у нас много. За спиной выматерились и бросились ловить нас обоих. Сержант, как пить дать.

Я не оглядывалась, чтобы проверить — в броне я весила слишком много, чтобы быстро бежать, Лаппо же будто сами демоны копытом пнули под хвост — расстояние между нами увеличивалось стремительно.

Он успел. К собственной смерти, и никак иначе — с одним стволом и без брони против стаи.

Загрохотала очередь, на секунду расколов темную массу со светящимися глазами. Я ругнулась — до них оставалось шагов двести, не меньше. Поэтому, не думая и почти не целясь, сделала единственное, что успевала еще сделать — сорвала с пояса световые снаряды и швырнула в самую гущу, проорав: «Глаза!!!», и закрыла лицо локтем.

Глухие тихие хлопки почти потерялись в царящем гаме, но под веками вспыхнул мертвенно–белый свет. Я отсчитала три секунды и бросилась вперед. Сзади высказали недовольство моими методами в глубоко нецензурной форме, а я чуть ли не на ощупь схватила за шкирку Лаппо и потащила назад, пока ослепленные твари не проморгались. Сержант взвалил на плечо вяло обвисшую Тиссу и потрусил следом.

Как ни странно, световые снаряды оказались оружием гораздо более действенным, чем можно было предположить — мы добежали до простреливаемой из пещеры зоны, ни разу не огрызнувшись на преследователей. Судя по всему, глаза у плакальщиц действительно оказались слабым местом.

Едва придя в себя, Лаппо молча поджал губы в ответ на двухголосый мат в свой адрес и унес находящуюся в шоке Тиссу вглубь пещеры. Его–то что за демон лягнул?

Причем по голове.

— Вы что, окончательно свихнулись? — угрюмо поинтересовался майор, привалившись к стене рядом. — Забыли…

— Какая разница, — перебила я. — Теперь уже. Мы кончились пшиком, и, думаю, для вас это не секрет.

— «Солдат старается верить в свой шанс. Один–единственный». Уже нет?

— Один–единственный шанс сейчас слабоват. И годится теперь разве что на вероятность умереть в как можно более многочисленной компании. И я еще посчитаю это удачей, — я скинула перчатку и вытерла пот со лба. — Что слышно? Оттуда?

— Откуда, по–вашему, я могу это знать?

— Вы здесь единственный офицер.

— Что еще ничего… — северянин осекся на полуслове и схватился за начавшую хрипеть рацию. Около минуты напряженно вслушивался, поддакивая, только один раз коротко доложив обстановку. Потом нажал отбой и поднял на меня бесцветные глаза: — Сглазили?

Он отозвал в сторону сержанта. Тот кивал, слушая майора, а на лице застыло поразительно знакомое по зеркалу выражение.

Северянин пошлет нас на смерть. Снова.

— Снимаемся! — заметался под низким потолком сержантский рык. — Отступаем к озерам!

Лабиринт.

Мы снимаемся, оставляем всех, кто еще мог остаться в живых в темных узких закоулках огромной пещеры. Остался, но не успел. И раненых — оставляем тоже?…

Я зажимаю сержанта в угол и спрашиваю об этом в лоб. Потому что иначе я останусь. Сяду на пороге, положу «мать» на колени, и буду ждать конца — умирать, так по совести, а веру в победу я потеряла. И никто не остановит ненормальную служительницу Смерти.

Но нет. Идем. Вместе идем, сохрани нас боги. Потерям на обороне на треть, а то и вполовину больше солдат, но зверьми не станем.

Спасибо хоть за это.

И снова стрельба, грохот и взрывы, от которых только чудом не рушится пещерный свод. И мы тащимся черепахами, плотным кольцом окружая носилки с ранеными.

В висках глухо стучит кровь. Под ногами тоже кровь — свежая и высохшая до толстой корки; шипастые подошвы скользят на влажном камне, скользят по прикладу перчатки, оставляя все те же бурые, кровавые разводы.

Бьет в плечо отдача, пальцы давят на курок, и ревут, ревут над ухом чужие «матери». Заливается визгом стая, сквозь которую прорубается отряд, задыхаются от боли солдаты, которым не повезло, и валятся — нам под ноги. Те избранные, на ком оказалась полная броня, прикрывают внешний край кольца и палят, палят, палят…

Плакальщицы чуяли раненых не хуже обученных магов, и рвались внутрь кольца с яростным остервенением: пока мы собирались, успела подойти еще одна стая, которой трупов не хватило, а голодали они уже явно не первый день.

Идущий рядом сержант прицельным пинком отшвырнул тварь, безуспешно грызущую его бронированную ногу, и проорал сквозь грохот:

— Морровер, заряды световые остались?

Я кивнула, поскольку орать сквозь шлем вообще бесполезно.

— Тогда врубай светофильтры и вперед!

Я перехватила «мать» одной рукой, второй торопливо зашарив по поясу, пока сержант зычным голосом отдавал команду беречь глаза. Засуетились медики, торопливо набрасывая раненым на головы куртки, рубашки и просто тряпки. Я насчитала четыре заряда. Кто–то с другого края кольца поднял руку с растопыренными пальцами. Вот, еще пять.

— Пошли заряды! — рявкнул сержант.

Те, у кого были шлемы, щелкнули кнопками светофильтров, прочие же торопливо закрыли глаза одной рукой, продолжая стрелять на слух. Я швырнула заряды в гущу стаи, взлетели округлые бочоночки с другой стороны, уносясь навстречу еще одной стае, показавшейся из глубины пещер.

Тихо хлопнуло.

Солдаты машинально пригнулись, пряча головы, даже те, кто был в шлемах. Нестерпимо яркий свет прокатился по пещере, на какой–то миг выхватив из темноты даже недостижимый потолок. Кто–то вскрикнул, недостаточно плотно заслонив глаза, заорали сотенные стаи по всей пещере; закрутились на месте плакальщицы, вцепившись в морды своими слишком длинными когтями — процентов сорок ослепли уже навсегда, остальные опомнятся еще не скоро.

— Вперед, бегом марш! Покрыть максимальное расстояние! — холодный голос майора был не особенно громок, но услышали его все. Подхватились, и, не успев даже прогнать пляшущие перед глазами радужные круги, уже бежали. Медленно, но бежали, тяжело дыша под тяжестью носилок и оборудования, которое нельзя было отключать.

Центр пещеры пролетел мимо, будто и не бросались под ноги ничего не видящие твари, будто бежали мы по центральному проспекту города, а не по скользкому камню, заваленному горами трупов.

Триста шагов. Двести пятьдесят. Двести. Мы успеем. Успеем! Должны успеть…

Но плакальщицы оказались живучими. Слишком. До выхода к цепи озерец, а там — и к лабиринту оставалось всего ничего, когда за спиной зацокали по камню длинные когти, все быстрей и быстрей. Я рискнула оглянуться и тихо выругалась сквозь зубы — то, что я тогда приняла за новую стаю, выползшую из пещер, оказалось только ее началом, и вспышкой захватило только малую часть. Теперь, не встретив по дороге конкурентов, она неслась на нас. Огромная черная лавина, необъятная, как подгорные озера, которые ее породили.

У кого–то сдали нервы. Кажется, у меня тоже. И в летящую на нас лавину полетел рой разрывных снарядов и плазменные «веера».

Этого нельзя было делать.

Этого нельзя было делать никогда — потому что рядом был склад боеприпасов.

Мир взорвался с оглушительным грохотом, сорвался в карьер. Брызнули каменные осколки, пробивая куртки и добираясь до брони, застучали по шлемам камни, взметнулось рыжее чадящее пламя. Вздрогнули стены, замерли на вздохе и…

И обрушится небо на землю, и закроет зверю путь…

Свод рушился с разрывающим уши треском, с громовыми раскатами, небо падало на землю, у края Бездны мы видели конец мира.

Громадные глыбы рушились, выбивая в полу ямы, земля вставала на дыбы под ногами, и солдаты падали, заслоняясь руками. Над головами тускло светился силовой щит, прогибаясь под тяжестью летящих с огромной высоты камней.

— Дойти до выхода! Любой ценой!

Это не было сказано вслух, никто бы не услышал, а впечаталось, выжглось в мозгу раскаленным пыточным железом. Этому тебя учили, северянин?!

Щит слабел, по лицу уставшего еще до этого подростка тонкими струйками стекал пот. Мы рванулись вперед, оскальзываясь и падая, цепляясь друг за друга, за стены и каменный пол, и ползли, упрямо ползли к выходу из Бездны, не зная, зачем.

Лаппо переступил порог за полсекунды до того, как его же намертво перекрыл обвалившийся козырек с потолка, грохнувший так, что подпрыгнула земля под ногами. И успел выдернуть меня, которой этой половины секунды не хватило.

…и закроет зверю путь…

Я застыла в шоке, смаргивая отпечатавшееся на сетчатке видение летящей на голову каменной глыбы. И только оглянувшись, заметила, как опускает руку с дрожащими пальцами майор. Зачем же я так нужна тебе — до сих пор, северянин?… Нужна настолько, что, долженствовавшая умереть за сегодняшний день дважды, жива до сих пор?

Не осознавшие, что все закончилось, солдаты бежали дальше, и были правы. Никто не предскажет теперь, что обрушится следующим, и сколькими пещерами это ограничится. Я мотнула головой и потрусила следом, запрещая себе думать о тех, кого выдернуть из–под камня было некому.

О всех, кто не успел дойти до лазарета, всех, кто остался с той стороны. Всех, у кого уже не было шансов.

Самая большая на этой планете общая могила — и призраков здесь будет много. Стану призраком, приду послушать, что ты скажешь мне, Этан, узнаю, где ты оказался, и можно ли было тебя спасти.

Наше защитное кольцо потеряло шестерых солдат, не успевших поднырнуть под козырек — почти успех, и еще трех, не дошедших до него. Мы тащили то, что от нас осталось в итоге, — себя, женщин, детей и раненых к озеру, и медленно понимали, что спускаемся обратно в Бездну. На этот раз — огненную.

Здесь так же грохотали «матери», ревело пламя, растекалась вязкими потоками плазма, вгрызаясь в камень. Посеченные осколками, с формой, стремительно набухающей кровью, солдаты едва волокли ноги сквозь огонь, таща за собой носилки. И когда вырвалась из пляшущих теней знакомая морда, когда свербящий визг ударил по одуревшему от бесконечного грохота мозгу, сознание не выдержало — всколыхнулась, черной волной поднялась со дна звериная дикая злоба, и я бросилась вперед, собственными руками ломая, выкручивая на поверку непрочные позвонки, кроша кость и разрывая мышцы. Зашипели, разваливаясь, перчатки, оторванная голова полетела в темноту. Я пнула тело так, что его швырнуло о стену, и, уже не думая, на одной бешеной ненависти бросилась в черный тоннель, где который уже час полыхало пламя.

Здесь тоже лежали тела — грудами, черными обгоревшими, еще чадящими грудами — у источника, даже у цепи озерец. Те, что лежали ближе ко входу в тоннель, еще горели и перемежались с телами солдат. Это был прорыв, был недавно, и ушел далеко.

Слишком далеко.

И выдавить т'хоров обратно в тоннель стоило слишком больших сил. Я бежала вперед, забыв о том, что у меня наверняка опять открылись обе раны, и обгоняла привалившихся к стене солдат, шатающихся от усталости. Сколько часов здесь идет один сплошной бой, не затихающий ни на минуту?

Бесконечное напряжение сказывалось — медленные, заторможенные движения, упавшая на два порядка реакция, и координация вмести с ней…

Силовики загибались от усталости, от отсутствия смены, от того, что их было мало, чудовищно мало при таком раскладе сил. И надолго их не хватит.

Я бежала по коридору, в полной броне, почти не раненая, почти не уставшая, с ревевшим адреналином в крови, и надеялась заткнуть хотя бы одну дыру в обороне. И пусть это уже ничего не решит. К демонам рогатым все и всех!

Прорвавшихся сквозь заслон т'хоров снесло залпом плазмы, первым за сегодня, выпущенным из моего ствола. Я рванулась сквозь верещащие, полыхающие тела, и бросилась туда, где еще держался на ногах наш заслон от смерти.

Хотя спасать теперь приходилось не так уж многих.

Вдруг у самого пола метнулась под ноги еще одна тварь, извернулась и бросилась дальше прежде, чем я успела нажать на курок. За спиной рявкнула «мать». Я обернулась и отсалютовала сержанту, раздобывшему наконец подходящий шлем.

Мы побежали вперед, через десяток шагов поняв, что ряд силовиков движется нам навстречу.

Отступая.

Мы шли сквозь огонь — назад, потому что уже не могли держаться. Три прорыва. Еще три. Солдат почти не осталось, а те, что остались, не держались на ногах. И заряженных обойм могло не хватить даже на отступление.

Маэст шел рядом, таща на плече безвольно висящего сержанта с проплешиной–ожогом через весь затылок. Не везет ему со шлемами, а чужой держится куда как хуже своего… Я ковыляла, подволакивая одну ногу. На руке время от времени отнимались пальцы — «чешую» где–то передавили челюсти гада, до сих пор на ней висящего.

Я дергала локтем, пытаясь стряхнуть голову с намертво заклинившими после смерти челюстями, материлась в голос и стреляла не переставая. Брызги плазмы летели отовсюду, и попадали куда угодно, только не в эту х… голову!

Я зло дернула локтем и снова нажала на курок, чтобы обнаружить, что обойма пуста.

Тоннель резко раздался в стороны, вливаясь в пещеру, и мы побежали — сломя голову, насколько еще могли это сделать.

А за нами на озерные берега хлынула тьма.

И разве важно, что она отливала зеленью, что была живой и скалила белые клыки… Для нас это была тьма. Мы бежали к лабиринту, бежали от открытого пространства, где все для нас закончилось бы в течение минуты.

Впередиидущий налетел на камень и упал мне под ноги, измотанный до предела. Я схватила его за шиворот и потащила — по–простецки, задом. Кто–то еще подцепил парня за ремень и, поднатужившись, мы затрусили к лабиринту.

Кажется, за спиной кто–то стрелял. Прикрывали. Не помню. Но какая–то тварь все–таки добежала и вцепилась уже в другую руку. Скотина! Глаза затянуло красной пеленой. Я взревела и впечатывала ее все той же рукой в стену, пока не отвалилась. Раз пятнадцать–двадцать.

Не помню.

В глазах прояснилось только в первой пещере. В ушах стоял гул сотен крыльев, над озером было черно от зависших в воздухе тел. Мы пробирались дальше, судорожно отстреливаясь и загромождая проходы горящими телами, туда, где коридоры уже и где у нас есть шансы продержаться дольше получаса. В третьей пещере нам навстречу выскочили вахтенные. Значит, добрались.

Нагруженные ранеными, они смогли уйти не так уж далеко. Десятью минутами позже, глядя на набившиеся в небольшую пещерку остатки того, что некогда было военным фортом, я не ощущала ничего, кроме пустоты в голове.

Сил не было ни на что, даже на чувства. Так бывает. Особенно, когда, не успев рухнуть на пол, понимаешь, что пора бы с этого пола подниматься и тащить свою задницу вместе с «матерью» на выход. Потому что у остальных, более живых, чем ты, нет брони, без которой сгоришь от плазмы — своей или чужой.

Темная шуршащая и цокающая когтями масса неторопливо протиснулась в коридор, обуглилась на переднем краю от первых залпов издыхающих обойм, на мгновение замерла, как всегда перед атакой, и… так же неторопливо отступила.

Мы выждали минут десять. Ничего не происходило. У входа в короткий коридорчик по–прежнему маячили темные фигуры. И по–прежнему ничего не предпринимали.

— Ну и что за фигня?… — безжизненно вопросила в пространство Тикки, привалившись к стене.

Я молча порадовалась, что она еще жива, поскольку в таком состоянии в шлеме безошибочно распознавала только Оглоблю. Что до вопроса… Я поискала глазами серебристую косу, которая вроде бы мелькала где–то здесь последние полчаса, несмотря на отсутствие у ее владельца полной брони.

Майор был здесь. «Мать» не удержишь одной рукой, особенно если тебя на это не натаскивали — тяжелая, не прицелишься толком, да еще отдачей из руки вырвет после первого же выстрела. А он вот подобрал где–то и стрелял, как из родной. Хотя чему я удивляюсь, боги мои…

— Идите пока внутрь, все, — он выглянул из пещеры, в которой снова развернули госпиталь. Я открыла рот и внезапно поняла, что сил на полноценные слова уже не было. Из горла вырвалось только протестующее мычание. Судя по согласному хору, я была не одна такая. — Это приказ! Вас сменят.

Ага, сменят… Сменяли нас обычные солдаты. С обычной броней и обычными стволами. Пушечное мясо. Хоть бы на пару залпов их хватило, когда попрет опять…

Шатаясь и волоча ногу, я кое–как втащила себя внутрь, прислонила «мать» к стене у самого входа и осела рядом, отключаясь.

Где–то там, куда я провалилось, было черно от темноты, продувало ледяным ветром насквозь, а еще — не отпускало ощущение, что меня тянут в противоположные стороны. Голова болела даже там, как будто кто–то упорно в нее лез. Скотина! Я отмахнулась жестким блоком — насколько могла. Сознание прошило резкой болью. Я взвыла и проснулась.

Ногу кто–то снова шил. Было тихо как в морге, от этого казалось, что уши опять отказали. Ни стрельбы, ни взрывов, ни визга. Даже цокот и навязший в зубах шорох крыльев куда–то делись.

Было тошно. Муторно и тошно. Мы снова бились головой о стену в поисках выхода, которого там не было. Снова, снова, снова…

Вповалку лежали раненые и почти целые, живые и почти мертвые, и трех почти медиков не хватало, даже попытайся они разорваться. Лекарства — только для самых тяжелых, прочие же явно не успеют умереть ни от заражения крови, ни от лихорадки.

Рядом вздрагивал во сне Тайл, дремал вполглаза Маэст, прислонившись к стене и положив «мать» на колени. Сколько же времени прошло? И все еще — ничего?

Мелькнула в тусклом свете серебряная коса. Майор шел куда–то мимо, но я схватила его за пустой рукав, заткнутый за ремень.

— Нет, — обронил он и с явной неохотой остановился. — Все — нет.

— Что — все?

— Нет, я не вижу, чем все закончится. Я вообще почти ничего сейчас не вижу.

— Когда меня убьют? — вдруг спросила я, внимательно глядя в холодные невидящие глаза.

— … Вчера в полночь. Зачем спрашивать, если вы об этом знаете?

— Поэтому и не видите? Замена исходных, при других гибли все?

— Нет. На этих солдат ваше присутствие в рядах живых не повлияет. А возможно, и увеличит количество мертвых, — он перевел тяжелый взгляд на меня. — Я понятия не имею, доживете ли вы до того момента, который вижу я. И понятия не имею, сделаете ли как должно, и как выглядит это «должно». И главное — зачем. Хотя… Забудьте. Там умирали те, кто уже мертв, более того — остался под обвалом. Из всех жив до сих пор только я и… — он осекся. — Где–то Жизнь свернула на другую тропу.

— И я уже не влияю вообще ни на что?… Можете не трудиться, фарр майор, я понимаю. Скажите, не как провидец, как офицер… — я замолчала.

— Не скажу. Вы сами знаете все.

Он развернулся и ушел — в дальний конец пещеры, принимать отчет у Ремо.

Да, я сама знаю все. Взгляд скользит по тесной и душной каменной норе, забитой ранеными, по спящим урывками солдатам, в глазах которых — решимость сражаться до конца. И — безнадежность.

Потому что ничто не может длиться вечно, даже это странное затишье, которое бывает только перед бурей. Пройдет час, другой, и мы вспомним, что кончились плазменные обоймы, что в огнеметах не осталось зарядов; что мутная зеленая взвесь уничтожит всех, кроме силовиков в полной броне вернее, чем клыки и когти, а поместить пещеру в вакуум невозможно.

Это знала не только я. И в глазах, поднимаемых к невидимому небу — в молитвах и проклятиях — боги видели одно — безнадежность.

Снова заболела голова — будто в мозг воткнули зазубренный стилет и начали медленно поворачивать. Раз, другой, третий…

Орие!…

Я удивленно вскинула голову. Показалось…

Ты же в сознании, какого дьявола не отвечаешь!

…

Что?…

Я сошла с ума.

Так не бывает.

Не бывает.

Ты там оглохла или онемела?! Доложить обстановку немедленно, лейтенант! Если уж ты слов нормальных не понимаешь…

Я машинально начала составлять в уме сухие канцелярские фразы. Он здесь. Здесь.

Только этого не может быть. Не может.

Орие, да что вообще творится в твоей голове?! Мало того, что к тебе не пробиться, так ты еще…

Рой. Настоящий…

Сердце подпрыгнуло и замерло. Корпус! Корпус здесь?!

О боги мои, ты же сама посылала сообщение! Судя по тому, что я здесь наблюдаю, не совсем бредовое… Только не говори, что начала страдать слабоумием.

Ты тоже…здесь?

Спасибо за комплимент, но с «Полюса» я навряд ли до тебя докричался бы.

В сердце внезапно кольнула тревога.

Вы сели? Они могут…

Сели. Их руководитель, которого ты так расписывала, нас проворонил. Был слишком занят чем–то другим.

Другим… У меня вырвался смешок. Нами. Он был занят нами. И я даже знаю, почему так внезапно нас оставили в покое и куда все подевались.

Я прислушалась. Выстрелов слышно не было, не было слышно визга. Учитывая акустику пещер, это означало одно — бои идут на поверхности.

Как там у вас?…

Часа за два перебьют. Вы пока не дергайтесь, раз боеспособность почти на нуле. За вами придут, как закончим.

Даже его мысли несли явно скучающий оттенок. Я торопливо отрезвила мужа подробной информацией о месте перемещения т'хоров с Изнанки и что с ним стоило бы сделать. И… поколебалась, но все же спросила.

А зачем приехал ты? Сам?

Такие экземпляры, как их вожак, нужно отлавливать и изучать, хотя это не твое дело. Не думаю, что псион ниже меня уровнем сможет это сделать.

Свербящая боль в мозгу внезапно утихла. Отключился.

«Отлавливать и изучать»?… Все с вами ясно, дорогой супруг. Вот и вы решили откусить от жирного и перспективного куска, который уже начала пощипывать соланская СБ. И, скорее всего, после того, как уже выяснили, что конкуренты вас обошли.

Дождались бы мы вас, будь по–другому?…

Но ведь… Дождались. Бездна с ним, почему. Дождались!

Безумная, шальная радость всколыхнулась где–то на дне души и выплеснулась наружу. Скажите после этого, что не бывает чудес! И пусть у чуда отнюдь не сказочные причины, но ведь его могло не быть вовсе.

Дождались!!!

— Морровер, чего это с тобой такое? — заинтересовался Маэст, глядя на мою перекошенную эмоциями физиономию. Я вскочила и в полный голос прокричала о том, как иногда боги помогают слабым смертным в их вере в чудеса. Даже тем, кто эту веру потерял.

Я говорила и видела, как в глазах солдат загорается надежда.

Мы выживем.

Мы — выживем!

Орие!

Я вздрогнула.

Что? Уже все?

Они отступают, но в вашу сторону. Кроме как через лабиринт, есть проход вглубь пещер?

Нет.

Тогда перекройте его, и быстрее, если не хотите воевать с ними еще две тысячи лет!

Я бросилась к сержанту.

Одна минута. Две.

Тревога номер один, для нее не нужно больше. Натянуть шлемы, разобрать вытряхнутые из карманов и снятые с поясов убитых и раненых боеприпасы. Теперь мы знаем, за что бьемся.

И будем биться до конца. На этот раз — с надеждой, что не до своего.

Хлипкий заслон т'хоров у пещеры снесли одним залпом. Больше никого там пока не оказалось. У второй пещеры лабиринт раздваивался, и я искренне надеялась, что т'хоры не полетят в сторону гражданских. И что мы сможем их удержать.

Но когда с озерных берегов хлынула чернота, мысли вышибло, как воздух из легких — от удара звуковой волны.

Визг летел впереди хаотично плещущей крыльями стаи, усиленный пещерным эхом, и бил не хуже пуль. Я бросилась в сторону, за широкий стенной выступ. О чем ты думал, Рой?! Что мы можем сделать — с этим?!

У солдат подламывались колени, разрывались уши, но мы стояли, заслоняя спинами жен, сестер и подруг, своих детей и чужих. Затявкали «матери», подпрыгивая в трясущихся руках, выписывая дикие траектории, но все равно попадая — потому что нельзя было не попасть. Рухнули на землю первые пылающие туши, смешался ровный строй.

В мозг будто всадили десяток кинжалов, перед глазами темнело. Держись, подруга, это последний твой бой…

«Матери» палили без перерыва, полыхающими свечами метались под потолком и падали на головы своих же твари. Но этого было мало, слишком мало… То, что смогут загнанные в угол звери, не сможет больше никто.

Черная волна врезалась в непрочный заслон, разметала солдат по стенам, подминая под себя, затаптывая и разрывая когтями, и понеслась дальше, мимо госпиталя, мимо гражданских. Пошатываясь и спотыкаясь, я бросилась следом. «Мать» тяжело оттягивала разом ослабевшие руки, и двигаться по прямой стало вдруг непосильной задачей.

Но я успела — броситься наперерез завернувшим к госпиталю тварям, выпустить полдесятка зарядов, отгоняя их от растерянно вскинувшихся врачей. Услышать, как матерится в полный голос Лаппо, в шоке застывший у меня за спиной, как яростно что–то кричит мне Тайл, отшвыривая прикладом одного т'хора от упавшей Атки и хватая за шиворот Римса, с трофейной «матерью» бросившегося на второго.

Больше я не успела ничего — меня подхватило и поволокло новой волной, все быстрее и быстрее. Чьи–то челюсти вцепились в локоть, и коридоры слились в один черный летящий тоннель.

Кто–то из тех, что остались позади, еще помнил, как надлежит хоронить зверя — так, чтобы он уже никогда не смог выйти наружу.

Далеко позади глухо хлопнуло — три или четыре раза. Снова вздрогнули стены, и рухнули на землю небеса.

Последнее, что я услышала в этой жизни — грохот приближающегося обвала и свист камня, летящего в мою голову.

Глава двадцать восьмая

— Мы пропали! — шепнул Д'Артаньян Атосу.

— Вы хотите сказать, — пропали наши деньги? — спокойно поправил его Атос.

Александр Дюма

Глаза не открывались, как будто их зашили. Кожу стянуло.

Я неуверенно протянула руку и стерла корку запекшейся крови. Стерла?… Я приоткрыла один глаз и поискала шлем.

Вот он, родной, проглядывает за пляшущими перед глазами темными кругами, расколотый пополам, как орех. Лицевой щиток мутный от трещин.

Я приподнялась на локтях, и сразу же пожалела об этом, мгновенно ощутив полный букет явно не легкого сотрясения мозга.

Знакомый камень лежал в двух ладонях правее, развалившись натрое, и я невольно порадовалась за отечественную оборонную промышленность. Все, кроме тяжелого десантного шлема повышенной прочности, раскололо бы вместе с головой.

В голове звенело — наверное, все–таки в ней, а не в ушах, как показалось сначала. Тошнило настолько явно, что я на полном серьезе боялась подниматься.

— Ох и твою ж мать… — послышалось откуда–то справа. Я с трудом сфокусировала взгляд и в упор уставилась на темное пятно, не слишком удачно вписавшееся между россыпями валунов.

Пятно открыло глаза и в мгновение ока обросло замызганным камуфляжем.

— Лаппо… — медленно просипела я, стараясь не нарушить хрупкого равновесия, временно установившегося в голове. — Ты–то здесь за каким хреном?

— За тем самым… Ох, мать твою… — простонал он.

— Других слов не знаешь?

Он знал. И даже поделился. Но я тратила слишком много усилий, чтобы утвердиться хотя бы на коленях и не упасть обратно, и не оценила.

— Я же рядом с вами стоял, не помните, что ли? — он наконец рассмотрел меня повнимательней и констатировал: — Хотя я бы с разбитой вдребезги башкой тоже не помнил. Не тошнит?

На этот раз не выдержала я.

— Ясно, — вздохнул парень. — Значит, меня на себе не попрете.

— Зачем? — я недоуменно посмотрела на него. Мир расплылся и снова начал тонуть в черных кругах. Я вытащила из–за пояса нож и приложила лезвие плашмя ко лбу. В глазах постепенно прояснилось, и увиденное меня не порадовало. Если мне досталось по голове и побило осколками до состояния прогнутости пластин «чешуи», то парня побило осколками до состояния отбивной, а камнем покрупнее перебило ногу.

— Ты как вообще? — я опустилась на четвереньки и подползла поближе. Если под камнем и каша, то крови для этого маловато.

— Фигово. Но в терпимой степени, — он тихо выругался сквозь зубы и попросил: — Гляньте, что у меня с ногой, а то по ощущениям — оторвало к чертям.

— Потроха хоть не отбило? — поинтересовалась я, пытаясь поднять камень так, чтобы не усугубить положение, а главное — не уронить его обратно.

— Не должно, — он приподнялся и сел, опираясь дрожащими руками на камни. — Бронежилет как–никак.

Открытый перелом, может, в двух или трех местах, но не в кашу. И слава богам.

Где–то в конце коридора, со стороны обвала, послышались шаги. Я машинально схватилась за «мать». От резкого движения вспыхнул болью затылок, в глазах снова потемнело. Потом до моего плохо соображающего мозга дошло, что это именно шаги, а не цоканье т' хоров. Я сняла палец с курка и вгляделась в темноту.

Шатаясь и цепляясь рукой за стену, из–за поворота вышел майор.

О боги, его еще здесь не хватало.

— Тоже живы? — индифферентно обронил он и прошел мимо. Я проводила его взглядом, опомнившись, только когда он почти скрылся в темноте.

— Фарр майор, куда вы?

— Какой смысл сидеть здесь, — безразлично отозвался он, продолжая идти. Обернулся, сверкнули в темноте светлые глаза: — Или вы полагаете, что вас будут откапывать?

— Ну… — над этим вопросом я пока не думала.

— Не смешите меня. Не будут. Обвалом т'хоров надежно заперли в горах, и выпускать их оттуда ради пары–тройки почти наверняка убитых солдат… Этого не сделает даже ваш муж ради вас. Или он настолько вас любит?

— Нет, он меня вообще не любит, — устало проговорила я. — И вы, конечно, правы, — я помолчала, пытливо глядя на него. А потом уверенно сказала: — И вы знаете, кто он такой.

— Знаю, — не стал спорить северянин. Медленно опустился на ближайший камень. — Он начал в последнее время мелькать на публике — из–за войны?… Рой Эрро, Командор Корпуса, верно?

— Верно. Обвал глухой?

— Да. Завалили качественно.

Мы замолчали. Я шарила по карманам в поисках того, что можно было бы приспособить под шину. Лаппо, морщась, стаскивал броню и раздевался. Рубашка пошла на бинты. Я поставила подствольный фонарь на «матери» на минимум и со сноровкой, приобретенной за последнюю неделю, начала обрабатывать рану.

Майор, как ни странно, остался. И, понаблюдав минут десять за моими неуклюжими манипуляциями, поинтересовался:

— И что вы собираетесь делать дальше?

— А вы?

— Когда нет смысла идти назад? — он едва заметно передернул плечами. — Глупый вопрос. Судьба — вещь слабопредсказуемая даже для меня. Но, в отличие от вас, я предпочитаю идти ей навстречу, а не дожидаться ее появления.

Я поджала губы.

— В таком случае, будьте добры исполнить свои обязанности офицера и позаботьтесь о подчиненных, — сухо сказала я. — В нашем положении нам не остается ничего другого, кроме как попытаться найти воду и более–менее пристойное укрытие, не нарвавшись при этом на противника. Исходя из того, что оружие и «чешуя» есть только у меня, на разведку пойду я, а вас попрошу…

— Не трудитесь, — перебил северянин. — Это недоразумение господне я в состоянии нести. Последнее, что нам сейчас нужно — это разделиться.

— Между прочим, это «недоразумение» все слышит, — процедил Лаппо. — Ради богов, фарра Морровер, отдайте ему ствол, и пусть катится. Если глубокоуважаемый фарр майор ко мне прикоснется, я рискую заполучить еще пару дыр в своей шкуре. А может, и не только в ней.

— По–моему, сейчас не та ситуация…

— А по–моему — как раз та! Я еще жить хочу, — огрызнулся парень, снова затягивая пряжки брони. — А чего не хочу — так это чтобы меня тишком пырнули ножом под ребра.

— Фарра Морровер, — ледяным тоном начал северянин, — вы уверены, что заодно с ногой ему не досталось по голове?

— Уверена, — отрезала я. — По голове досталось мне. Лаппо, прекрати нести ересь, тем более, что особого выбора у тебя нет: я тебя все равно нести не смогу. Так что берите его, майор, и пойдемте, пока аккумуляторы у фонаря еще живы.

Пока я, сражаясь с головокружением, поднималась на ноги и проверяла «мать», майор попытался было закинуть Лаппо на плечо, что при активном сопротивлении последнего одной рукой сделать было невозможно. В конце концов они сошлись на варианте а–ля костыль.

Лаппо старался держаться независимо, но того факта, что на северянине он буквально висел, скрыть было невозможно.

— Заметьте, как прелестно мы смотримся вместе — однорукий и одноногий. Какой дивный натюрморт! — пробормотал он, морщась от боли.

Я оставила реплику без внимания, напряженно прислушиваясь. Т'хоры уходили вглубь лабиринта и теоретически могли оказаться где угодно, в том числе перед нами. Идти без фонаря — значило рисковать переломать ноги, а то и шею, с ним — привлечь внимание.

Минута проходила за минутой. На солидном отдалении сзади, чтобы дать мне пространство для маневра, шаркали бывшие «сослуживцы», презрительно косясь друг на друга, и, по–видимому, думали, что я об этом не знаю.

Через полчаса ровный пол сети мелких пещер закончился крутым склоном, засыпанным щебенкой. Фонарь успел выхватить дно пещеры — слишком далеко, а потом камень вздрогнул и поехал под ногами. Я успела только судорожно щелкнуть предохранителем, а потом разбитая вдребезги координация сделала свое дело, и я полетела вниз, увлекая за собой оползень. Все быстрей и быстрей, пока битый камень не понесся по склону с устрашающей скоростью. Мне оставалось только попытаться сгруппироваться и молиться, чтобы майор не вздумал соваться сюда вслед за мной.

Первый т'хор вынырнул из темноты почти незаметно по сравнению с грохотом оползня. Неслышно взмахнув крыльями, спикировал откуда–то из–под потолка, вцепившись в закрывающие голову руки, и выдернул в воздух.

Я извернулась и одним ударом выбросила ноги вверх. От резкого движения в глазах потемнело, а чуть позже — от удара о каменный пол: видимо, куда–то я все же попала.

Только он там явно не один. Знакомый стрекот послышался одновременно справа и слева, пока я пыталась нашарить среди камней «мать» и справиться с чернотой в глазах.

Но успела только второе.

Зависших в воздухе тварей в какой–то неразличимый, неосознаваемый миг начало ломать и корежить. Они иссыхали до скелетов и падали, с тихим шелестом теряя отстающую чешую.

Впереди был только оползень. Поэтому я медленно обернулась.

На высоком обломке скалы сидел покойник.

Вот как…

— Я уже похоронила тебя, дурак! — крикнула я и зло пнула ближайшее тело. — Хоть бы дал знать!…

— Как?… — покойник в деланном удивлении приподнял брови. — Как, скажи мне? Может, я действительно дурак?…

— Как ты вообще сюда попал?!

— Полагаю, так же, как и ты, — он пожал плечами. — У тебя есть аптечка? Его нужно привести в чувство.

Его?… Я заглянула за скалу. Да, еще один покойник.

Впрочем, это логично. Индивидуальная аптечка каким–то чудом еще болталась на поясе, поэтому я молча приступила к реанимации лежащего мужчины.

— Давно он так?

— Да, — отрывисто бросил Этан. — Что с ним? И какого дьявола происходит наверху?

— Насколько я понимаю, вы проехались по осыпи вместе. Только он — неудачно. Ничего с ним, кроме шишки на ползатылка. Он скорее всего уже приходил в сознание, ты просто не заметил. Наверху… — я помрачнела. Завидую тебе, Этан, завидую тому, что ты ничего не знаешь. Даже тому, что ничего не видишь. И та отредактированная правда, что я могу сказать, уместится в несколько фраз. Но я говорю правду настоящую — знай, если заставил меня верить свою смерть.

— Ясно.

Одно слово. Молчание.

— Ясно?… Тогда скажи мне, что это, Бездна меня разбери, только что здесь было?! Как ты вообще дожил до этого момента?

— Я маг Смерти, и офицер, пусть и бывший, если ты забыла. И слух еще при мне, — угрюмо сказал он.

— Ты маг Смерти, и звание тут совершенно ни при чем. Значит…

— Ради себя я бы на это не пошел, — перебил Этан. — Но ради него… — он замолчал.

Вот как. Вот как… Торжествуй, богиня, блудный сын вернулся к тебе.

— Ясно.

Одно слово. Молчание.

— Знаешь, он тоже… очень любит тебя.

— Я знаю, — тихо проговорил он. — Мне вообще повезло в этой жизни.

— Да уж, — я сморгнула, не поднимая головы. Бледное лицо Беса постепенно розовело. Я стащила печатку и принялась методично хлопать его по щекам. — Особенно в…

Свистнул воздух под резко сложенными крыльями. Под потолком заметалось оглушительное визгливое эхо. Мгновение — и сухой кокон с хрустом упал на каменный пол. Этан скривился, брезгливо стряхивая нечто невидимое с пальцев:

— Дрянь. Дрянь, дрянь, дрянь…

— Почему?…

— Потому что истребление разумных есть убийство. А магу Смерти убивать своей силой — значит ходить по лезвию. Упасть в Бездну слишком легко, — его лицо искривилось в саркастической гримасе. — Не говоря уже о тридцать четвертой статье УК Короны, пункт третий.

Упасть — и потерять человеческий облик, ты это хотел сказать?… У тебя больше нет глаз, в которых можно прочитать, терял ли его ты. Судя по страху — да. И возвращение легким не было.

— Я же говорил тебе, что трус. Жизнь… жизни побили меня так, что теперь я боюсь всего.

— А больше всего — снова наделать ошибок. Брось, Этан, их не делают разве что несвежие трупы.

Откуда–то сверху раздался грохот. Мы одновременно вскинулись и обернулись на звук.

— Ох, б…! — прокомментировал наши общие чувства Бес, приподнимаясь над полом.

Вместо оползня на нас летела настоящая лавина.

— В укрытие! — я схватила Этана за руку и дернула за камень. Он приземлился на брата, угодив тому локтем в солнечное сплетение. Сверху на эту композицию упала я, заставив мужчин сдавленно выругаться.

Опережая закладывающий уши грохот, вперед летело плотное облако каменной пыли, оно и накрыло нас первым. Я задержала дыхание, вжимаясь лицом в мужское плечо, и молилась, чтобы оползень не перехлестнул за скалу.

Резко свистнуло, конвульсивно сжались вокруг спины чужие руки, и в ладони справа рухнул булыжник размером с кулак, отскочил от земли и врезался мне в бок.

— Этан, придурок, убери руки! — прошипела я ему в шею. — Тебе же все кости в кашу размажет, если что! А на мне броня!

— На голове у тебя тоже броня? — процедил он. Я рыкнула. На голове у меня руки! И на твоей они сейчас тоже будут! Я передвинула локти, от души приложив его по губам. Молчать и слушать старшего по званию!

В спину глухо ударило, раз, другой, а потом забарабанило градом. Кажется, я что–то говорила. А потом все закончилось — резко, как и началось.

— Слезьте с меня оба, ради всех богов и преисподней! — слабо донеслось откуда–то снизу. Я скатилась на пол и поморщилась, потирая спину. К вечеру она будет фиолетовой, а, быть может, и черной. Этан стоял на коленях, помогая брату подняться. Бес перевел на меня мутный взгляд: — Фарра, никогда бы не подумал, что такая интеллигентная женщина может материться больше трех минут, ни разу не повторившись.

— Я не женщина, я солдат, — я выглянула из–за скалы, примерно догадываясь, что увижу. На сером каменном фоне далеко впереди чернела темная бесформенная груда. Оставив «мать» у скалы, я начала пробираться между шатающимися валунами, пересыпанными щебенкой.

— Фарра, это вы там? — донесся до меня совершенно нормальный голос. Слава богам, я думала, что их изломало вдоль и поперек.

— Как Лаппо? — вырвался у меня тревожный вопрос — я уже преодолевала последние шаги, но голоса парня до сих пор не слышала.

— Сейчас, — коротко обронил северянин и что–то проделал одной рукой.

— Лиор, скотина! — зло взвыл Лаппо. — Я не ты, вторая стадия еще вполне может что–нибудь себе сломать!

— Заткнись, — лаконично бросил майор и одним неуловимым движением встал, подхватывая парня за пояс и закидывая его руку себе на шею. — Держись, убожество.

И, даже не покачнувшись, двинулся мне навстречу. А я задалась вопросом, остался ли на нем хоть один синяк. А еще — почему же тогда его так шатало всего час назад? Не оттого ли, что угодил прямо под обвал?…

И тогда возникает закономерный вопрос — что он вообще такое?

— Пойдемте, я нашла тут нескольких покойников, — я развернулась и пошла обратно, всю дорогу слыша за спиной шорох уверенных шагов. — Собственно, это, очевидно, все, что оста…

Продолжая говорить, я обернулась и осеклась на полуслове. Северянин переводил взгляд с коменданта на счетовода и был бледен как смерть. Я вопросительно вскинула брови. Он опустил глаза и отрицательно мотнул головой.

— Рад видеть вас живым, фарр комендант.

Я покосилась на Этана. Если раньше Лаппо беспокоился за сохранность своей шкуры, то теперь я начинала опасаться за коменданта. Уж слишком мало радости в этом голосе. Мелькнула шальная мысль случайно приложить непробиваемого майора чем–нибудь покрепче камня. Чужие пальцы предостерегающе тронули за локоть. У уха раздался едва слышный шепот:

— Следи за лицом.

Я открыла было рот, но тут же застыла, вскинув руку. Уши дернулись навстречу почти неразличимому звуку.

Тихий шелест крыла. Едва заметное царапанье когтей о камень. «Мать» сама скользнула в руки.

— Идут…

Снова — лавина. На этот раз — другая. Почти неслышная, почти невидимая в пещерной темноте. Боги мои, сколько же…

Я успела сделать два выстрела — навстречу летящему из длинного тоннеля за спиной живому темному потоку. Взвилось пламя, высвечивая ряды скалящихся морд, заплясали кривые, изломанные тени, пахнуло в лицо черным густым чадом.

Этан внезапно выбросил руку в сторону, схватил «мать» за ствол и резко дернул вверх — так, что дуло подскочило к потолку.

— Какого хрена ты делаешь?! — заорала я, пытаясь выдернуть ствол. Не иначе, у этого на голову больного придурка не руки, а клещи — откуда только силы взялись?!

— Не мешай! — он отбросил «мать» и перекрыл мне линию обстрела собственной спиной. Я бросилась в сторону, подбирая оружие, и застыла, прижатая к земле волной оглушительного крика. Не визга — т'хоры кричали, как маленькие дети.

Сила хлынула вперед ледяной удушающей волной. Нереально огромной — не бывает на свете силы, равной Смерти. Потусторонний голодный холод, стылые равнины, призраки без лиц и тел, чьи голоса сплетаются в безвольное: «Хозяин»… Призраки, ледяными голодными пальцами льнущие к жизни, тянут ее тонкими яркими потоками, жадно глотают и требуют — еще…

Эхо сотен едва слышных голосов. Они стонут, они хотят жить. От них веет ненасытной стужей, ледяными заснеженными полями, и душа начинает застывать от холода.

Сила льется полноводной рекой, затапливая узкий тоннель, жадными призрачными руками выпивая жизнь — десятки жизней. Мечется под потолком эхо детских испуганных криков.

— Боги мои, — шепчет северянин, стеклянными глазами, в которых плещется первобытный ужас, глядя перед собой. — Боги мои…

Леденеют пальцы, поднимаются дыбом волосы на затылке. Лавина застывает и медленно проминается назад. Одна за другой падают пустые, высохшие оболочки, разлетаются мелкой серой пылью.

Сердце бьется медленно и тягуче, с трудом прогоняя застывающую кровь. Вздох. Другой. Третий… Тоннель пуст. Пуст и засыпан серой пылью.

Темная фигура впереди падает на подломившиеся колени.

— Этан. Этан! — тормошит его Бес. — Этан, отвечай! Не хватало, чтобы ты сгорел, ненормальный!

Я медленно подхожу и опускаюсь рядом. Беру его руки в свои и говорю:

— Возвращайтесь, учитель.

Мелькают перед глазами снежные равнины без конца и края, изломанные скалы цвета крови и море, скованное льдом. Я захлопываю перед тобой эту дверь. Это моя личная Бездна, нечего тебе делать там…

— Какой я тебе учитель?… — он обмяк у меня на плече, тяжело и хрипло дыша. Я придержала его за пояс и начала медленно подниматься вместе с ним.

— Нам нужно уходить. И побыстрее.

— Вы думаете, они вернутся? — устало спросил Бес, подпирая брата с другой стороны.

— Я в этом уверена.

— Они заметили, что ты здесь, — бросил Этан, резко повернувшись ко мне.

— Знаю, — я угрюмо поджала губы, разыскивая «мать» в потемках. Подняла на счетовода глаза: — Вернутся они именно из–за этого. За каким–то дьяволом я позарез нужна их вожаку, — помедлила, но сказала, кивнув на тоннель: — Хотя понятия не имела, что настолько. Может… Имеет смысл разделиться? Сомневаюсь, что вы все им вообще нужны.

— Нет! — неожиданно громко крикнул северянин, все еще бледный до синевы. — Мы должны быть вместе. Должны!

Должны?… Он видел?… Что? «Там умирали те, кто уже мертв, более того — остался под обвалом. Из всех жив до сих пор только я и…» Кровь бросилась в лицо. Я схватила его за грудки:

— Что вы видели?!

Он молча посмотрел на меня. Отцепил от куртки судорожно сведенные пальцы.

— У меня серьезные подозрения, что наш противник — Видящий, — неестественно спокойно проговорил северянин. — То, что он делает, слишком похоже на попытки перехитрить судьбу. Не будем уподобляться, фарры, пока эти попытки оказывались нам только на руку.

— Что. Вы. Видели, — раздельно процедила я.

— Не ваше дело, — отрезал он. — По крайней мере — пока.

— Идемте. Они действительно вернутся, — непререкаемым тоном пресек дискуссию Этан. Да, теоретически он все еще здесь начальник.

Теоретически? Он сардонически приподнял бровь и повернулся ко мне. А, бросьте, учитель. В таком–то состоянии… Отвяжись от этого учителя. Это не так уж и смешно, не говоря уже о том, что я сейчас здоровее тебя.

Теплая рука тяжело опустилась мне на плечо. Я покосилась на него и улыбнулась.

А я не шутила.

Этан скептически хмыкнул. А я кашлянула в кулак, наконец поняв, что на нас все смотрят. Бес переводил взгляд с меня на него и улыбался совершенно по–идиотски. Я состроила страшные глаза и, проходя мимо, прошипела: «И не думай».

Предсказать, откуда появятся т'хоры в следующий раз, — догонят или выйдут навстречу, было невозможно. Как и идти плотной компактной группой по узкому коридору, противоположному тому, откуда они пришли. Я предложила самое, на мой взгляд, логичное решение — замкнуть наши тылы хотя бы одним стволом, — то есть моим, а коменданта вместе с Бесом и фонарем поставить на передний край.

В результате короткого, но бурного диалога, во время которого я почувствовала, что во мне просыпается генетическая память и злость на одного совершенно конкретного идиота, мы оба оказались в середине колонны.

Дубина.

Пальцы впились в плечо так, что захоти я — не вырвалась бы. А еще немощным придуривался, маг, душу его… Кто знает, может, он действительно здоровее не только меня, но и нас всех, вместе взятых, включая майора.

Первым, спотыкаясь, брел Бэйсеррон. Узкий луч криво шарил по неровному полу, выискивая ямы и провалы. Сзади раздавалось ровное дыхание майора, с непроницаемым лицом выслушивающего всю ту ересь, что вполголоса бормотал ему на ухо Лаппо, — в слабой попытке хоть так отвлечься от боли. Наверное, северянин знал это — и не огрызнулся ни разу.

Поистине, вашему долготерпению стоит поставить памятник, фарр майор. Чего ради, все же? Он тоже был в вашем видении? И умирал гораздо позже, и наверняка не от вашей руки.

Тишина давила на уши почти реальными ладонями. Мы вздрагивали от шороха камней под ногами, нервы натянулись струнами.

Ничего не происходило.

Хотелось верить, хотелось думать, что их потери слишком велики. Что разум и осторожность перевесят эту странную одержимость. Хотелось… Но, похоже, дьявол не шел нам навстречу просто потому, что мы спускались к нему в преисподнюю. Сами.

Я напряженно всматривалась в изломанные, уродливо раздутые тени, прекрастно понимая, что в таком деле поможет только хорошая поисковая сеть и хороший слух, но ни того, ни другого уже не имела.

— За нами идут.

Бесстрастная фраза за спиной заставила меня споткнуться.

— Именно идут. Не бегут, — пауза. Северянин продолжал размеренно шагать вперед, едва заметно напрягая руку, когда Лаппо переносил на него весь свой вес. — Думаю, следят, чтобы…

— …не сбились с курса, — так же бесстрастно закончил Этан, не оборачиваясь, и я молчаливо с ним согласилась. — Мне тоже так кажется, фарр майор.

— И что, вы думаете?… — северянин замолчал, вперив вопросительный взгляд ему в затылок. Я обернулась. Лаппо сердито сопел, глядя на «коллегу» в упор, но молчал.

— Сворачиваем.

Я бросила удивленный взгляд на то, что в черных извивающихся тенях казалось нишей в стене коридора, а оказалось — уходящей в темноту широкой промоиной.

Нужны ли ему вообще глаза?…

Бес нырнул в промоину следом за пляшущим лучом. Его руки нервно дергались — счетовод был кем угодно, но не бойцом, и в этом плане больше толку было бы даже от Лаппо. Я шагнула следом, краем глаза наблюдая за северянином. Он поводил ушами, чутко прислушиваясь.

— Бежим! — внезапно рявкнул мужчина, одним движением забрасывая Лаппо на плечо. Я вскинулась и услышала — тоже. Далеким, похожим на галлюцинацию эхом отдавался скрежет когтей о камень.

— Беги! — рыкнул над ухом низкий голос. — Не бойся, не упаду.

Идиот!

Я сжала его руку своей и побежала — сначала медленно, а потом все быстрей и быстрей, не успевая за пляшущим светом фонаря. За спиной нарастал гул — от десятков вибрирующих крыльев, слышалось тяжелое надсадное дыхание — и у северянина оказался свой предел. В висках стучала кровь, перед глазами снова заплясали черные круги. Куда тебе бегать с таким сотрясением, дура…

Рука в моей руке. Он сжимал мои пальцы и бежал следом — ни разу не споткнувшись, когда я думала, что сейчас переломаю ноги.

А он — что он — теперь?…

Метнулся навстречу яркий свет, слепя глаза. Задыхаясь, Бес крикнул:

— Назад! Они бегут навстречу!

— Клещи, — подытожил комендант неестественно спокойным тоном. Мы машинально остановились, бессознательно ожидая приказа. — Сюда!

Он потянул меня в один из десятка узких отнорков. Я торопливо сдернула с «матери» фонарь, щелкнула переключателем и бросилась вперед. Руки дрожали, стук крови в ушах слился в один сплошной неумолкающий гул. В голове поселился вязкий скользкий ком, обволакивающий сознание.

«Только не тупик, не тупик, не тупик…» — бормотала я про себя, как молитву, пробиваясь сквозь путанную муть в сознании.

Гул сменился скрежетом и шумом вылетающих из–под когтей камней. Заметалось эхо отдаленного крика.

Я похолодела. Если они сейчас завизжат, нам конец — шлемов нет ни у кого, а сверхострый соланский слух станет единственным и главным врагом.

— Быстрее! — крикнул за спиной северянин, тяжело дыша. Я судорожно схватила ртом воздух и рванулась вперед, уже ничего не видя из–за расплывшейся перед глазами черной завесы. Только бы не свалиться. Только бы не сва…

— Стоять!!!

От оглушительного крика голова вспыхнула дикой болью. Я всхлипнула и споткнулась, судорожно цепляясь за ускользающее сознание. Меня схватили за талию и резко вздернули на ноги.

— Держись. Держись! Да держись ты, дьявол тебя бери, Талери!

— Я не Талери, — хрипло прошептала я, с ужасом глядя вниз. Отнорок кончился так резко, будто не существовал вовсе. Земля у ног оборвалась черной бездонной ямой. Помедлив, из–под подошвы выскользнул камень и полетел вниз. И эха от падения не было слышно.

Бездна.

Время застыло, миг растянулся в часы — пока я поднимала глаза.

Дьявол, ее император, встречал нас. Он все тот же — падают на плечи черные волосы, стелется по земле плащ, янтарные бездушные стекляшки вместо глаз. Неслышимые, невидимые, вьются у его ног призраки, духи голодных стылых равнин. Сердце схватило знакомым льдом, в лицо дохнула смерть — черным зыбким туманом, зябким холодом.

Мы вновь стояли на разных берегах, но на этот раз между нами лежала Бездна. И — каждый на своем берегу — на этот раз не были одиноки.

Они медленно поднимались в воздух, сплошной завесой застилая то, что для нас было небесами, слепыми и темными — крылатые тени, сливающиеся с тьмой. Мягко шелестят тонкие крылья, десятки, сотни… Ветер треплет волосы, холод просачивается в тело, пробирает до костей.

Меня тащат назад, в узкую глотку тоннеля, но я не могу оторвать от тебя взгляда. Ради чего? Ради чего?!

— Орие. Орие! — меня тормошат чьи–то руки. — Возвращайся, ну же, ты же в сознании!

— По щекам похлопай, — раздается как из тумана. Ноги подкашиваются, я начинаю падать.

— Каким щекам, у нее и так сотрясение, идиот! — меня подхватывают и сажают на каменный пол. Опускаются рядом: — Ну же, девочка. Возвращайся…

Тело качнулось и упало — лицом в чье–то плечо. Чужие руки осторожно сомкнулись на спине, притянули ближе — в кокон из тепла. Тело сворачивается клубком, прячется от холода, тело, которым я уже почти не владею. Разве что — прекратить стучать зубами. Разве что — через силу приподнять голову, чтобы снова ударить его по губам, на этот раз просто потому, что так получилось… Его кожа горит, как в лихорадке, он прижимается горячей щекой к моему виску и шепчет:

— Возвращайся ко мне… Ты не можешь умереть раньше меня — это против правил. Помнишь — ты ведь еще должна убить меня. Возвращайся к учителю, Талери…

— Я не Талери, — слабо шевельнулись губы. — А ты мне не учитель… Таэс…

Он чуть отстранился, замолчав. Я вздохнула, неразборчиво пробормотала: «Холодно», и ткнулась ему в шею, возвращаясь в теплый кокон. Он прижал меня к себе, баюкая, как ребенка, и проговорил в пространство:

— Это у нее называется «Холодно».

— Магия смерти? — послышался отдаленный голос.

— И очень сильная. Сильнее моей, если вы это хотели узнать. Вот так, — горячая ладонь опустилась мне на затылок, — выглядят те, кого ей убивают. Или пытаются убить. Другой вопрос, что против служителей Смерти это не самый лучший ход.

— …Нас обложили со всех сторон. Вы сможете сделать… что–нибудь?

— Я, — его голос едва заметно дрогнул. — Я могу продержать щит, закрывающий оба прохода в тоннель, час или два. После чего стану трупом. Или сгорю сразу, пытаясь перебить чужую силу. А вы?

Я приоткрыла глаза и сквозь завесу темных волос увидела, как присевший рядом северянин качает головой.

— Я могу лишь надеяться, что увидел правильно. И судьба на каком–то повороте не свернула в другую сторону…

Они замолчали.

Вязкий холод неохотно покидал тело. Ныли кости, суставы выкручивало тупой болью. Я сцепила зубы и попыталась сесть.

— Фарра Морровер, вы покрепче стальной арматурины, — с печальной ухмылкой сказал Лаппо, сидящий рядом с майором, сложив руки на коленях. — Скажите, что вас осенило — в самый последний момент. Спасите всех.

— Не могу, — я перебирала пальцами, глядя в никуда. — Не дают мне боги озарения.

— Тогда… Пожертвуйте на нужды общества сокровище, — он усмехнулся, а в глазах стояла тоска. — Помните… То, что стоит треть Развалин. Может, с ним что выйдет у фарров псионов.

— Какое сокровище? — спросил Этан.

— А, — я с трудом вспомнила, о чем вообще идет речь. Расстегнула ворот, вытянула из–под «чешуи» волосяную косицу. — Не знаю, к нему нужны еще сильные псионы, чтобы был заметный эффект. Этан, тебе поможет «фокус»? — я вопросительно посмотрела на него. Мужчина снял косицу у меня с шеи, задумчиво пропустил между пальцев, раскрыл ладонь со слабо поблескивающим камнем.

— Еще полчаса активного щита, учитывая ваш общий уровень. Жаль, что фарр майор у нас пророк — из них слабые псионы. Хотя это действительно сокровище, были бы условия…

Я перевела взгляд на майора и удивленно вскинула брови.

Он был белее мела, глядя на камень со странной обреченностью. Разошлись непослушные губы, дрогнул всегда такой бесстрастный голос:

— Фарры, на этот раз осенило меня.

К нему метнулись напряженные взгляды.

— Я… уже видел этот камень. В своем видении, с его помощью мы… уничтожили противника, — он замолчал.

— «Лед»?… Это — «лед»?!

Я обомлела. Вот оно. Вот оно…

Боги мои, да не я ему нужна была, а камешек, который, не снимая, носила на шее! Каменный осколок, перед которым ничто и чудовищная сила мага Смерти и провидца, и любая армия — будь в ней сотня или тысяча воинов.

На холодных равнинах вновь вырастут надгробия изо льда — замершие на десятки, сотни лет… За сотни лет несложно найти лекарство от чумы, возвести между нами стену, которую не пробьет ни один прорыв.

Мы выиграем, спасем мир, ведь верно?…

Быть может, не выживем, но чудеса, которые дарят нам боги, слишком часто оказываются политы смертной кровью.

Не потому ли ты так бледен, северянин, ведь, что бы ни говорили, ты не хочешь умирать?

Почему же нет радости?…

Может, оттого, что, стоя на разных берегах, мы так и не поняли друг друга. Я, солдат, говорю, что нам не нужна была эта война. И, что бы ты ни говорил, она не была вопросом выживания. А вопрос мести — сложной и тяжелый вопрос… Кто поймет — сейчас, чья и в чем вина?

— В чем проблема, фарр майор? — я поднимаю глаза. — Вы не запомнили, как его активизировать?

— Нет, я помню… Обряд прост, если наших сил хватит продержаться до конца, — он опустил глаза. — Он рассчитан на двадцать магов.

— Не хватит силы? — спокойно спросил Этан.

— Ее количество не имеет значения, главное, чтобы она была. Камень работает с материей Изнанки, и, если сохранять с ним в это время контакт, это разрушает тело. Если подключенных много, повреждения минимальны, в нашем же случае… Вопрос не в том, выживет ли тот, кто начнет активацию, а в том, умрет он во время ритуала, или все–таки сможет дотянуть до его окончания и умереть с сознанием выполненного долга. Поэтому… — северянин поднял глаза и твердо сказал: — Это буду я.

— Не глупите, фарр… — устало проговорил комендант, ссаживая меня на пол и поднимаясь. — Вы ничем не выносливее остальных. А я — да, и намного. Поэтому…

— Вы не правы, — тихо проговорил Лаппо. — Даже я выносливее и крепче обычного сола в полтора–два раза. А Лиор — в четыре–пять. И, если вы и говорите правду, не думаю, что он слабее вас, комендант, — он грустно улыбнулся. — Тройка лидеров определилась, не так ли, фарры?

Этан открыл было рот, но я опередила его, взяв за руку и поднявшись.

— Он говорит правду. И вы, фарр майор, помолчите тоже. Свидетельствую за обоих. Да — фарр комендант вообще мало похож на сола, хотя я и не знаю, почему. И — да, эти двое — то, что я не знаю, как уже называть. На основе чего шли мутации? — я посмотрела на Лаппо. Глаза северянина в шоке распахнулись.

— Думаю, генома т'хоров. Они когда–то раздобыли парня, у которого эта мутация была естественной. С тех пор он и плавает у головоногих в формалине.

— Тогда… У нас появляется шанс, — тихо сказала я. Пусть этот шанс заключается просто в возможности умереть тогда, когда это уже не будет иметь значения… — У двоих из нас частичный иммунитет к Изнанке и ее воздействию. Еще у двоих — сила Смерти, не скалься, Этан, это так и есть. Если мы…

— Мы?! Никах «мы»! — вдруг рявкнул он. — Какой от тебя прок, если у тебя ни одна травма за последние полгода до конца не долечена, и из них половина — на мозге! Вот что, фарры, — жестко начал он. — Активизируем мы с майором вдвоем. Ты, парень, держать умеешь? — Лаппо кивнул. — Тогда держи его, у вас схожие потоки, должно получиться. Перенаправляй хотя бы часть на себя.

— А тебя кто держать будет, дурак?! — крикнула я. — Этан, мы же оба служители Смерти, нам будет проще…

— Нет, я сказал!! — в лицо пахнуло холодным промозглым ветром.

— Не ори на меня!!! Какого дьявола…

— Это приказ!

— Плевать я хотела на твои…

— Вы все забываете об одной простой вещи, — внезапно донеслось из угла. Молчавший до этого момента Бес вышел из темноты. — Когда начнется активация, Этан навряд ли сможет держать щиты. Простите, фарра, — он обернулся ко мне и сочувственно посмотрел в глаза. — Я хоть не самый лучший, но все же псион, и держать умею. В конце концов, для близких родственников это просто. А вы… Вам придется защищать нас, когда упадет щит, просто потому, что я не солдат.

Я замолчала.

— Еще раз извините, — тихо сказал он. — За то, что вмешиваюсь, зная, что для вас это значит. За то, что втянул вас во все это — потому что сделал это именно я. Извините и прощайте, фарра, — мужчина отвернулся. Поднял голову: — Фарры, не пора ли начинать? Пока еще есть время…

Я провожала глазами фигуру с высоко поднятой головой, и не могла произнести ни слова. Молча сжимала в руках «мать», пока мужчины отходили к нише в стене — чтобы облегчить мне задачу, и по щекам медленно скользили холодные слезы.

Сердце превратилось в ледяной неподвижный ком. Я провожала по дороге за смертью, и не могла уйти — вместе. И мне — жить после этого? Жить с этим?!…

Рухнули щиты, тишина раскололась визгом и скрежетом. В коридор с двух сторон хлынула темная орущая масса, взметнулись камни из–под когтей. Я покрепче уперлась ногами в пол, нашла пальцем курок и выстрелила — раньше, чем подскочившая тварь успела всадить когти в незащищенную шею. Спаренный «веер» разлетелся по узкой промоине, плеснувшая на стены плазма начала разъедать камень. Снесенные залпом твари покатились по полу, визжа, а кто–то так и остался лежать полыхающей грудой. Я переключила режим и принялась лихорадочно добивать обожженных. Свербящий визг ожидаемо ударил по ушам, заметался, множась и сводя с ума.

Знакомое чувство. Это со мной уже было. Где–то. Когда–то. Когда–то очень давно… Я зажала ладонью одно ухо и, стиснув зубы, все нажимала и нажимала на курок. На долю секунды я смогла обернуться — как они?… Мужчины стояли, опустив головы и закрыв глаза, в коконе из слепящего холодного голубого света. Не видя и не слыша ничего.

Голова раскалывалась от боли. Клацнули челюсти, вцепляясь мне в щиколотку. Т'хор рванул ее на себя и я упала на одно колено. Ринулись вперед полдесятка тварей, почуяв слабину, остервенело всаживая когти в тело. Пластины прогнулись, но выдержали. Я рыкнула, перехватила «мать» обеими руками и наотмашь хлестнула по мордам, лапам, тощим ребристым телам.

В мозг будто всадили нож и поворачивали медленно, с ухмылкой матерого садиста. Т'хров отшвырнуло, но вместо них тут же хлынули новые. Сатанея от близости конца, они уже не чувствовали ни боли, ни страха, и давили массой, от которой я задыхалась, не успевая переводить ствол, и — визгом, от которого кричала я сама.

Почти незаметная боль, влажные дорожки на шее — и становится тихо. Настолько, что на долю секунды мой палец замирает на курке. Доля секунды, почти незаметный миг — но его хватает. В последнем, отчаянном рывке бросается вперед новая волна, накрывая меня с головой. От удара в грудь и живот вышибает воздух из легких, и я падаю, врезаясь спиной в жесткий камень. Разинутые в оскале челюсти тисками сжимаются на предплечье, в последнюю секунду выставленном перед горлом.

А потом…

Тесный отнорок взрывается слепящим сиянием цвета льда. И все заканчивается — внезапно, как и началось. Бесшумно начинают застывать и валиться на пол тонкие сухие фигуры, будто закостеневая во всех суставах. В немом крике вскидываются головы, скалятся обнаженные клыки. И — замирают.

На десятки, сотни лет.

Я зажмуриваюсь, закрываю глаза руками — потому что от этого нестерпимого света можно ослепнуть навсегда. Он струится наружу, тонкими, почти неразличимыми потоками течет по коридорам и галереям, оплетает пещеры.

Время считают удары сердца — глухие вязкие толчки, отдающиеся в висках. Летит вперед бесконечный сверкающий поток, свет, что ярче тысяч звезд. Мир растворяется, расходится тонкими нитями.

Я где–то… И нигде.

На миг… На годы. Тысячи лет.

Изнанка смотрит на меня сотнями ненавидящих и — уже мертвых глаз. Четверо мужчин горят в мертвенном ледяном свете, и сгорают стремительно, как полыхает бумажный лист. Из горла вырывается крик, но я не слышу его, руки тянутся к ним, но до них дальше, чем до звезд…

Седой мужчина открывает полубезумные от боли глаза, в них — прощание. И светлая, тихая печаль. Криво, грустно улыбается:

— Будьте с ним. Вместо меня…

И — рывком — перетягивает слепящий свет на себя. Хрупкое смертное тело оплывает таящей свечой.

Ледяное пламя не гаснет еще тысячи лет, хотя и тянет его к себе — другой. И бьется, бьется в огне чужак, умирая — тысячи лет.

Глаза застилает темнотой, когда годы сменяются вечностью.

В черной пустоте свистит ветер, приводя за собой метель. Полярная ночь укрывает стылую снежную равнину темнотой, но я знаю — она здесь.

Богиня зажигает фонарь и ставит его в сугроб. Чернота бездонных небес расступается перед теплым пятном света, вырастают вокруг застывшие клыки скал.

Море заносит снегом — и алый лед скрывается под белыми хлопьями.

— Победа любой ценой. Что будешь делать с ней? — Смерть смотрит поверх моей головы. Слабая улыбка трогает губы. Она откидывает полу плаща, открывая занесенное снегом тело.

— Этой душе я думаю дать свободу. Он все же вернулся ко мне… Как думаешь?

Я падаю на колени в глубокий снег, не замечая холода, не замечая того, что из глаз катятся слезы. В небе тонут тишина и звезды, Мир трещит по швам. Мой мир. Я достаю из кармана мятый зеленый листик, вкладываю в твою ладонь и сжимаю пальцы.

Живи.

Будь судьбой моей, как прежде.

Будь — даже без меня. Ты заслужил это.

Узкий липкий листик — что ты против смерти?…

Ты — вера.

Я верю в тебя.

Живи!…

Снова темнота. Гулкая тьма того, что когда–то было реальностью.

Я открываю глаза. Не буду смотреть, не буду зажигать свет. Не хочу видеть тел, у меня не осталось ни сил, ни веры.

Зачем я жива?…

Шаги. Я чувствую их ладонью, всем телом. Тяжело поднимаюсь на ноги, отступаю к стене и замираю.

Он входит, ни разу не обернувшись. Его шатает, тяжелое хриплое дыхание поднимает эхо, но в руке — нож. Подобрал же где–то…

Он останавливается у ниши, над лежащими вперемешку телами, и сжимает крепче рукоять. Я делаю шаг вперед, приставляя дуло «матери» к его затылку. Вспыхивает подствольный фонарь.

— Руки!

Нож падает. Он оборачивается медленно, будто во сне. Сквозь прицел на меня смотрят холодные янтарные глаза.

На этот раз между нами нет Бездны, дотянуться тебя будет легко. То, что не смогла сделать магия, сделает пуля.

— Это наша победа, реванша не будет.

Победа… Победа в битве. Этим вы не остановите войну.

Война… Скажи мне, что есть война? Зачем она нужна? Не лги, не ради выживания — ничего, кроме смертей, она не приносит. Мы уже стольких потеряли — близких, и тех, кого не знали. Потеряли оба.

Между нами уже нет реки — почему же мы опять не можем понять друг друга?…

Почему ты не стреляешь? Проигрыш карается, а у каждого — своя правда. Я буду мстить, пока жив. И не я один.

Мстить… За одну жизнь, принося в жертву в тысячу раз больше. Если эта война уничтожит твой народ, ты будешь мстить?

Стреляй.

Если эта война уничтожит твою королеву, ты будешь мстить?! А когда месть свершиться — чем ты будешь жить?!

Стреляй!

Холодные глаза на миг вспыхивают болью. И — почти облегчением, когда мой палец начинает вдавливать тугой курок.

Сомнения — это всегда боль. Проще жить с шорами на глазах, потому что правда режет до крови. Когда–то, сотни лет назад, мы ловили листья во сне. Ты обменял знак траура на весну.

Я резко вскинула ствол, пуля ушла в потолок.

Я пожалею об этом не раз, и знаю это. Но сейчас… Я видела слишком много бессмысленных смертей. Хватит. У меня не осталось сил. Поэтому — живи. Даже ради войны, потому что я буду жить ради мира.

Чего ты хочешь?…

Имя. Твое имя. Я хочу знать, кто ты.

Алесдер. Дальше… не помню.

Я кивнула. Он постоял, опустив голову, развернулся и, пошатываясь, тяжело зашагал вглубь промоины. И, уже почти скрывшись из виду, вдруг приостановился.

Не верь в предсказания. Они лгут.

Да. Ради этого стоит спорить с Жизнью — чтобы они лгали.

Я прислонила «мать» к стене, отстегнула фонарь и вернулась к нише. И, пробираясь через нагромождения тел, уже знала, чем кончился этот спор для того, кто начал его и имел мужество довести до конца.

На темном камне черные как ночь волосы смешались с серебряной, расплетшейся, косой. Двое стояли рядом и рядом же упали, едва заметно, но дыша. Оба.

Этан поднимался, опираясь на дрожащие руки, с пустым, как Бездна, лицом. То, что казалось чудом господним, им не было, и он знал это лучше, чем кто бы то ни было.

Он стоял на коленях над телом брата и рыдал, мучительно и страшно.

Так выглядит победа.

Любой ценой.

Сотни лет спустя тонкий радостный голос солнечным диссонансом звенит в моей пустой измученной душе.

Фарра, где вы? Ответьте.

Мы не уйдем без вас…

Эпилог.

Между концом

И краем,

Между землей

И раем,

Меж сна мгновением и явью сотен лет.

Екатерина Беспятова

Над заснеженными макушками гор сияет солнце — не по–зимнему пронзительно и ярко. В тихом танце кружится снег, оседая на плечах и непокрытой голове. Траурные эклирисы холодным пламенем полыхают из–под снежных шапок, расцвечивая алыми бликами старое кладбище на склоне гор.

Снег засыпает ряды свежих могил — уже много, много дней.

В моих руках цветы — алые и белые. Я поднимаю голову и щурюсь на солнце. Сезон бурь уходит, скоро уйдем и мы — следом за ним, на юг.

Темноволосый мужчина опускается на колено перед надгробным камнем. В пышный снег ложатся пламенеющие цветы. Я опускаюсь следом, добавляя свои.

Сегодня мы прощаемся.

Этан уезжает, я уезжаю с ним. Я помню, о чем ты просил меня. И буду с ним вместо тебя.

Говорят, смерть наступает не тогда, когда останавливается сердце, а тогда, когда тебя перестают помнить. Пока будем жить мы, Смерть не нагонит и тебя.

Я смотрю на то, как шевелятся губы мужчины, тихо поднимаюсь и отхожу. Этану есть, что сказать — то, что только между вами. Мне тоже — и я говорила это много раз. Сказала и сейчас.

Спасибо. Спасибо за три жизни — от меня и от них. Спасибо за то, что жив он.

Мы уже ничем не сможем отплатить тебе — только памятью. И мы будем помнить, помнить до конца.

Расчищенные утром дорожки уже утопают в снегу. Я бреду по ним мимо бесконечных рядов могил — кладбище выросло вдвое. С надгробных камней смотрят знакомые и друзья — с ними я тоже прощаюсь.

Мы выжили, но какой ценой…

— Орие, — разносится по кладбищу низкий голос.

— Сейчас, — я поспешно шагаю обратно. Окидываю наметанным взглядом сугробы, и из одного вытаскиваю утонувшую в снегу трость. Боги мои, когда он наконец перестанет их терять… — Вот, — вкладываю отполированное дерево в его ладонь.

Чужая рука привычно опускается на плечо, и мы медленно идем обратно. Я не нужна ему, чтобы ходить, для этого хватает трости. Но так он видит хоть что–то — правда, всего лишь моими глазами.

Во дворе отсчитывает последние зимние дни капель, сосульки на коньках крыш влажно блестят на теплом солнце и каждый час рискуют от них оторваться, отправившись в свободный полет. На плацу снежные сугробы соседствуют с лужами, и ни то, ни другое не устраивает сержанта, сварливо покрикивающего на сослуживцев с лопатами. Да, теперь у нас такие учения. Раз в пять минут он поднимает голову, чтобы разразиться руганью в адрес новобранцев, уже битых полчаса безуспешно пытающихся взобраться на крутую крышу башни и сбить наконец лед, пока он не приземлился кому–нибудь на голову — хотя бы тому же коменданту, который заградительных знаков не видит, а потому может оказаться где угодно, душу его в… и так далее.

Весна.

Я вдыхаю полной грудью воздух, в котором уже чудится обещание дождей и обнаженной черной земли, жаркого солнца и проклевывающейся листвы. Этан хмыкает в ответ на предположение сержанта и спрашивает, нужно ли мне в казарму.

— Ага. Я быстро.

Еще один смешок. Я закатываю глаза. И эта зараза постоянно читает мне нотации — даром, что ему нет ста пятидесяти, а ведет себя, как старый пень.

Ну и что, что он помнит четыре жизни, а не одну. В следующий раз уже не вспомнит, и вот тогда мы поквитаемся как следует. Не вспомнит, и жить будет обычной жизнью, и слаб будет, как простой смертный, — вот это я называю равными условиями. Тогда мы и проверим, кто кого должен учить жить и занудствовать по поводу и без.

Да, Смерть все–таки отпустила его. Уже сейчас порезы и синяки заживают на нем так же, как и на любом другом. Теперь я знаю, почему раньше было по–другому — для того, чтобы помнить дольше, нужна долгая жизнь, застрахованная от случайностей — ведь с каждым новым рождением воспоминания теряют четкость, смазываются и постепенно уходят в небытие.

Да, госпожа, ты всегда была злопамятна и обидчива больше, чем подобает богине.

Казарма стоит верх дном — то, что было названо администрацией громким словом «капитальный ремонт», здесь идет уже три месяца, и будет идти еще три месяца, если продолжать в том же духе. Я пробираюсь мимо гор строительного мусора к своей койке и начинаю трамбовать в сумку остаток вещей, беспорядочно разлегшихся на койке. Никто не скажет, когда мы вернемся, поэтому я беру с собой все.

Мы уезжаем в первый день весны. На юг, через горы, туда, где когда–то лежали поля Нитерры. Туда, куда ведут следы свитка, что когда–то забрала с собой Талери.

«Льда» больше нет, и, хотя солдаты Корпуса старательно обшарили каждый закоулок пещер на десятки километров вглубь и уничтожили все, что там нашли, это не отменяет войны между мирами и не дает уверенности в завтрашнем дне. Мы по–прежнему ничего не знаем о них — по–настоящему. И, пока мы помним, пока мы знаем, что было сотни лет назад — будем искать. Сначала — свиток, а потом… возможно, уже не понадобится ничего другого.

Это наш вклад в прекращение войны, в которой мы оба слишком многих потеряли.

Я встряхиваю сумку и кладу сверху последнее — мой ящик. Моя жизнь, с прошлым, настоящим и будущим. Глубоко–глубоко, в лабиринте крошечных деревянных ячеек хранится то, что было со мной треть жизни — и едва не перечеркнуло ее навсегда. «Лед». Хрупкая пустая оболочка. Память.

Вот и все. Я сажусь на кровать и обвожу взглядом место, где жила пятнадцать лет. Взгляд падает на пыльный прямоугольник, выпавший откуда–то на затоптанный пол. Я поднимаю пластиковую пластинку и вглядываюсь в изображение. Похоже, эта фотография преследует меня.

Рой. Рой Эрро, Командор.

Я все еще замужем, но, боюсь, только до той поры, пока у моего супруга не дойдут руки подать прошение о разводе. Я обещала подписать по первому требованию.

« — Как ты тут?…

Повисает неудобная тишина. Право же, с твоей копией было разговаривать легче…

— Я оставлю вам в помощь солдат на месяц или два. Помочь с восстановлением и обшарить пещеры. Может, найдут все–таки его тело… — черные глаза блестят, в них — надежда. В моих — усталость. Так и говори, милый: не помочь, а обшарить. И найти. Я понимаю тебя и то, к чему ты стремишься. Идет не одна, а две войны, и Корпусу надо выжить в обоих. За тобой — тысячи солдат, и сейчас ты не можешь себе позволить помогать. Только искать, и верить, что найдешь. — Ты знаешь, что здесь к чему, может, оставить тебя за главную?

Я не говорили тебе, что никакого тела не найдут. И никогда не скажу.

— Рой, подпиши мою отставку.

Он удивленно вскидывает брови. Молчание затягивается. Я стою, скрестив руки на груди, и смотрю в пол.

— Хорошо… Если ты так этого хочешь.»

Вот и все.

Если не напоить его кровью, чудо оказывается ненастоящим.

Распахивается дверь. Вваливается громогласная толпа сослуживцев, на ходу бросая лопаты в угол, и снова куда–то бежит. Запыхавшись, подлетает к соседней койке раскрасневшаяся на морозце Тикки, хватает какие–то ленты и бежит за всеми, таща за собой вяло сопротивляющегося Лая и раздраженно шипя на ходу, что он тормоз, каких уже не делают.

Я заталкиваю сумку под кровать и выхожу наружу. Еще Этану помочь собраться, сходить в мастерскую, проверить дайр, и еще сотни тысяч мелочей, которые всегда возникают в последний момент.

В замке стоит суматоха и толкотня, которой здесь не видели со времен второго пришествия колонистов. Тикки носится по коридорам с Лаем, стремянкой и Маэстом, которому стремянка не нужна, и стены стремительно обрастают разноцветными полосками и венками.

Ах да, сегодня же свадьба, будь она неладна…

Тисса выходит замуж, вы представляете?

Я — нет.

Нет, не за Зиму, слава богам. Он улетел на Солярику еще две недели назад, и вернется не раньше, чем закончит Академию. Но — вернется. Как он выражается, из принципа — чтобы посмотреть на наши физиономии, когда окажется, что он все–таки получил диплом.

Строго говоря, мало кто верил, что он поступит вообще куда–либо, тем более — на юридический. Но его ослиное упрямство на этот раз сработало в нужном направлении, и, поднатужившись, мы это сделали. В свое время я училась на социологии и от юриспруденции была далека, как от Солярики, но вполне годилась в качестве проверяющего, стоящего над душой и мерзкого провокатора. Коэни взирал на все это безобразие огромными прозрачными глазами, тяжело вздыхал, но безропотно взваливал на себя роль миротворца, когда Зимин неидеальный характер входил в слишком заметный конфликт с моим внезапно обнаружившимся темпераментом.

То бишь, когда наш ор слышал даже комендант двумя этажами выше.

Правда, получив подтверждение из Академии, Зима бросился мне на шею, и вроде бы где–то там даже прозвучало слово «мама», но до самого отъезда мы оба усиленно делали вид, что это нам приснилось.

Интересно будет посмотреть, каким он станет. Свою работу я провела на пять с плюсом, осталось увидеть, как его обтешет образование и Коэни за десять лет.

Коэни поступил тоже, на медицинский, что никого не удивило, и при том безо всякого труда, потому что, в отличие от некоторых, хорошо учился в школе. Он улетит в начале лета, потому что эту школу ему еще нужно закончить, что из–за царящей в окрестностях разрухи приходится делать дистанционно. Но учиться они будут вместе — мальчик узнавал расположение корпусов факультетов и вроде бы остался доволен.

Конечно, он тоже вернется…

— Орие! — истошно вопит Рутта, и несется мне навстречу, поправляя рассыпающиеся папки на ходу. — Ты обещала, что уберешь эту пакость из приемной! Сама! И до того, как вы смоетесь из этого дурдома!

Да, дурдом — очень правильное слово. И он еще надолго. До первой брачной ночи — как пить дать, а возможно, еще и неделю после.

Я покорно иду в приемную, потому что действительно обещала сделать Этану внушение, что развлекаться запугиванием своих подчиненных как минимум неэтично, и вынести мору, благополучно пережившую все катаклизмы последних месяцев в своем садке, из которого она утром снова выросла.

Несгибаемая секретарша семенила рядом, возмущенно бурча, что нам, конечно, уже все равно, если мы съезжаем чуть ли не до осени, а ей еще там работать, не говоря уже о том, что исполняющий обязанности коменданта тоже не понимает эстетику мор в приемной. Судя по тому, с каким придыханием были сказаны последние слова, в приемной назревал роман. Временный начальник форта был приезжий, поскольку во время прорыва погибло почти все руководство, и, как говорят, очень симпатичный молодой полковник.

Ну–ну.

На пути в приемную меня перехватил Лаппо и, таинственно понизив голос, пробормотал что–то по поводу «исповеди перед столь важным шагом», потащив меня в сторону библиотеки. Рутта попыталась выдрать меня из наглых лап конкурента, но переспорить языкатого парня в последнее время уже не удавалось никому.

Что–то он вконец распоясался, обормот.

— Давай, выкладывай свои грехи, сын мой, — я уселась на стол и принялась копаться в карманах, пытаясь сообразить, в котором из них порвалась подкладка и не туда ли провалилась карта–ключ от сейфа, и что со мной сделают, если я не найду ее до отъезда.

— Ой, ладно вам, фарра. Просто сил моих нет выносить больше этот бардак. И ваших, я подозреваю, тоже. Прикроете меня до вечера, ладно?

— Какого вечера, балбес? Ты еще на ночь ко мне попросись, тогда уж точно все поверят, что ты со мной ведешь беседы о спасении души… И вообще, я во всем этом процессе лицо постороннее, запрусь в кабинете, и никто меня оттуда не достанет. А тебе положено — все–таки жених, — я наконец нашла карман с разорванной подкладкой, правда, без карты, и категорично подытожила: — Раньше надо было думать.

Парень тяжело вздохнул.

Да, на Тиссе женится он. По этому поводу весь форт — или то, что от него осталось — чесал языки три месяца без перерыва. Не знаю, возможно ли для этой дамы встать на путь истинный в принципе, но пока она держится, после пережитых потрясений бросая плотоядные взгляды исключительно на будущего супруга.

Как–то я спросила, что думает по этому поводу сам Лаппо, на что он сказал маловразумительное: «Свобода — это такая вещь…» Я так и не поняла тогда, о ком он говорил — о Тиссе, или о себе самом.

Да, он тоже оказался свободен, хотя и нельзя сказать, что это малого ему стоило. Никогда не покидать форт, не светиться нигде и никогда, даже по новым документам, которые удалось полулегальными путями организовать.

Майор–северянин отступился, уехав еще в начале зимы, как только встал с больничной койки. Я молча дала ему просмотреть запись некоего разговора, и на этом дискуссия по данному вопросу закончилась. Объект CN–678 погиб при прорыве. Тело сгорело. Точка.

Вот только казалось мне, что даже для него это было всего лишь предлогом.

Хотя, возможно, только казалось…

Тогда, три месяца назад, он поразил меня — тем, что, едва открыв глаза, схватил за руку и спросил только одно, напряженно вглядываясь в мое лицо:

— Вы убили его?!

— Нет… — я качнула головой, мысленно холодея. Это и было тем, что я должна была сделать?… И сделала — неверно?

— Я знал, что вы выберете правильно, фарра, — напряженные плечи расслаблено опустились, закрылись глаза.

— Что?…

— Я не знаю, когда наступит мир. Через десять лет, сто, тысячу… Но он будет причиной того, что мир станет возможен… Поэтому — все правильно, фарра. Сколько бы лет ни прошло, но этот день… все же настанет.

Настанет.

Я буду верить в это, что бы ни говорили о том, что пророчества лгут.

Хлопает дверь читального зала, в дверях возникает Отшельник, застывая на пороге. Удивленно вскидывает брови, но ничего не говорит по поводу того, что Лаппо, вообще–то, должен находиться в противоположном крыле замка.

— Фарра, там книга пришла. Вы заказывали.

— Ага, — я киваю и торопливо скрываюсь в соседней комнате, пока меня не нашел кто–нибудь еще. Книга. Большая историческая энциклопедия. Я усаживаюсь перед монитором и начинаю пролистывать страницы на экране.

Я все помню — даже то, что обещала сделать когда–то во сне. Пусть даже до этого три месяца не доходили руки, но я хочу знать, когда все это началось. Как говорит Зима, из принципа. А еще, потому что в происходящих тогда событиях втайне надеюсь найти ключ.

Так, Солярика. Четвертая династия. Боги мои, когда вообще была четвертая династия, кто бы мне сказал…

Я пролистываю череду портретов, бегло просматривая только проставленные под ними годы и названия периодов… И замираю, не веря своим глазам.

Глаза — все тот же холодный янтарь, единственный в своем роде. Вместо неровно обрезанных волос — коса, спускающаяся ниже поясницы. Но лицо то же, не постаревшее ни на день.

Я закрываю глаза. Открываю.

Смотрю на цифры — да, четвертая династия. Абсолютно точно, для безграмотных вроде меня здесь даже указан порядковый номер.

Уже ни на что ни надеясь, я ищу глазами имя.

Алесдер Рои. Второй император четвертой династии.

Погиб при кораблекрушении в возрасте ста тридцати лет. Трон унаследовал сын, Торон II, при регентстве…

Я закидываю голову и хохочу — до слез, потому что это на самом деле совершенно не смешно. Генетическая линия правителей Солярики выверялась столетиями, это маги, для которых почти не существует пределов. Ни–че–му.

Волосы встают дыбом от мысли, куда можно направить эту силу. И если… Если он все же продолжит эту войну, боюсь, мы рискуем… слишком сильно.

Я тяжело поднимаюсь из–за стола и иду к двери. Еще одна головная боль. Этан не обрадуется, это точно.

Лаппо сидит на том же месте, уныло подперев щеку ладонью. Повинуясь внезапному порыву, я неуверенно спрашиваю:

— Слушай… А как тебя зовут… на самом деле?

Он удивленно смаргивает.

— Кай. Кайлен, то есть. Кайлен Морой. Только это секретная информация, сами понимаете.

Слава богам, хоть это имя мне ни о чем не говорит.

— Твое «я быстро» опять растянулось до вечера.

Мы опять изволим брюзжать. Тьфу!

— Соскучился? — я саркастически приподнимаю бровь.

— Да, — Этан обезоруживающе улыбается, и тут же портит эффект, сунув мне в руки считыватель. — Читай вслух.

Я пробегаю текст глазами и начинаю читать. Черт, черт, черт… С севера идут снегопады, перекроют путь еще не меньше, чем на месяц.

— Надо выезжать сейчас, иначе мы застрянем.

Я мрачно улыбаюсь и выкладываю результаты исторической экспертизы.

— Это проблема, — коротко и почти равнодушно роняет он.

— Это не проблема, — я наматываю круги по комнате, заложив руки за спину. — Это гарантированная катастрофа, если три месяца назад я что–то сказала не так, и он пришел не к тем выводам.

— Тогда тем более стоит выехать раньше.

Я взрыкиваю и останавливаюсь перед его носом. Ему не без глаз — без ушей стоило бы остаться. Все равно меня здесь никто не слышит.

Этан делает скользящий и почти незаметный шаг вперед, становясь вплотную, наклоняется к самому моему лицу и, интимно понизив голос, тянет:

— Па–ни–кер–ша. Без малейших признаков интеллекта, как и тысячу лет назад.

— Ах ты, гад!

От подзатыльника он уворачивается с поразительной для слепого ловкостью, перехватывая руку. Нет, я честно не понимаю, как Бес терпел его всю жизнь.

— Насколько мне помниться, сама Смерть называла эту войну Тысячелетней, так что до ее окончания мы навряд ли доживем. Но будь я проклят, если этот несчастный император десять раз не подумает, прежде чем снова включаться в войну — твоя настырность доконает кого угодно, — Этан хмыкает, перехватывая вторую руку. — Вот вы и попались, фарра. И совершенно беззащитны перед коварным мной. Раньше ты не велась на провокации так охотно, насколько я помню.

— И что, фарр, теперь будете грязно домогаться порядочной замужней женщины? — иронично хмыкаю я. — Хотите покалечиться еще больше?

В дверь стучат, настойчиво и крайне громко. Наконец посетитель не выдерживает и просовывает голову в кабинет. И с трагическим надрывом стонет:

— Орие, мора! Ты обещала!!!

Этан изгибает одну бровь. Издевается. Явно хочет послушать, какими словами при секретарше я буду ему объяснять, что морам не место в приемных.

— Там в коридоре совесть валяется, давно уже. Не твоя? — приподнявшись на цыпочки, фыркаю прямо в пушистое ухо и выхожу в приемную. Беру в охапку наспех заклеенный утром террариум, запихиваю внутрь снова порывающуюся слинять мору и со всем этим добром поднимаюсь в башню.

— А я все гадал, сколько Рутте понадобится времени, — улыбается Ремо, поднимаясь мне навстречу.

— По–моему, после т'хоров она настолько преисполнилась сознания своего мужества, что даже мора не способна довести ее до обморока. Разве что кратковременного.

— Когда вы уезжаете? — Ремо копается в груде садков, выбирая побольше.

— Боюсь, что сегодня — с севера идут снегопады, можем не успеть проскочить. Скорее всего, он не успеет.

— О, и я представляю, что он скажет по этому поводу, — ремен задумчиво изучал швы на выбранном садке, рассматривая их на свет. — Чтобы выбить отгул, они менялись дежурствами чуть ли не на месяц вперед. Там сейчас какая–то настолько зубодробительная схема, что я сам половины не понял, кому и сколько он после этого будет должен.

Еще бы. Город начали восстанавливать с начала зимы, а там до сих пор такая разруха, что одного посещения мне хватило за глаза. Обыватели боятся ехать в почерневшие руины, по тем же, кого не испугало пожарище, плакала не меньше чем каторга.

Для полицейского служить там — значит спуститься в Бездну при жизни. Но Тайл вернулся туда, куда уже однажды уехал, и отговорить его я не смогла.

«Не думаю, что это уже имеет какой–то смысл»… Так он сказал.

— Знаешь, Орие… Дело это, конечно, щекотливое… в некотором смысле, а ты при всей своей проницательности проявляешь в этом вопросе поразительную близорукость, — Ремо поднял на меня спокойный взгляд. — Тайл при своем петушином характере вполне может пойти не только в полицию, но и в действующую армию, не в вашу, так в ременскую, и для его решения героически сложит там голову. Поэтому, ради меня… Напиши ему что–нибудь… отрезвляющее.

— От чего отрезвляющее? — я опустилась на стул для посетителей. — Тайл, если подумать, занимается тем, что ему подходит куда больше копания в дряхлом железе. Хотя место для этого выбрал, мягко говоря, не самое лучшее.

— О боги… — Ремо вздохнул, пересаживая мору в новый садок. — Видимо, мне придется взять на себя роль рупора гласности. Он дико тебя ревнует. Только я тебе этого не говорил.

— К кому?

— Догадайся.

— А…

— Я тебе этого не говорил, — напомнил врач. — И вот этого тоже не давал, — он достал из стола тонкий листок. — На самом деле, этот шедевр я должен был вручить тебе, только если он все–таки не успеет. Но у меня есть огромное подозрение, что, даже если и успеет, то в очередной раз будет долго собираться духом, а потом просто попрощается и уедет. Так что — вот.

Я протянула руку и недоверчиво посмотрела в центр страницы. Знакомым размашистым, скачущим почерком там было написано только три слова.

«Я люблю тебя».

Ветер пахнет метелью. Горы накрывают ранние сумерки, валит частый снег. Я закрываю скользящую панель на крыше, загорается шеренгой огоньков контрольная консоль. Пальцы пробегают по до боли знакомому пути, дайр фыркает и мягко поднимается в воздух.

Я наклоняюсь над консолью, корректируя курс, и, вдруг почувствовав спиной пристальный взгляд, медленно оборачиваюсь.

Белые хлопья складываются в знакомую фигуру. Невысокий седой мужчина улыбается и поднимает руку, прощаясь. Я улыбаюсь в ответ и прибавляю скорость.

До встречи. Ведь рано или поздно мы — вернемся.

Ведь это не конец. Это — начало.

Для всего.

* * *

— Таэс, гаденыш мелкий, вернись, кому говорю!!!

— От гада слышу! Фарра Йенерис, девчонка!

Черноволосая девочка счастливо прыгает по лужам, размахивая мужскими штанами. За ней крадется по кустам, вопя на всю улицу, парень с пронзительно–яркими глазами.

— Таэс! Морой!! Год на зачет пахать будешь!!!

— Ой–ой–ой, тоже мне — учитель! Валяли мы таких учителей!…

Часы отсчитывают тысячу лет.

Сверкают яркие глаза. Черноволосая девочка смеется.

Сплетает свои нити Полотно…

Минск, 2008

Глоссарий.

Ремены — раса разумных гуманоидных существ, ведет свое происхождение от теплокровных живородящих рептилий с полуводным образом жизни. От природы достаточно агрессивны, но в массе эмоционально неразвиты, среди них крайне редки псионы. Как правило, ремены невысокого роста, волосы светлые, различных оттенков золотистого и белокурого цветов, отливающие перламутровым синим (из–за одноклеточных водорослей–симбионтов), растут только на голове. Глаза немного раскосые, белок почти незаметен, зрачок вертикальный, радужка красная или коричневая с характерным узором из золотистых прожилок; кожа смуглая. Отличные пловцы, могут проводить длительное время под водой благодаря рудиментарным, но действующим внутренним жабрам, распологающимся возле легких. Выносливы, сильны, беспрекословно подчиняются приказам, хорошие солдаты. Срок жизни — около 400 лет, растут медленно, становясь взрослыми примерно к 70–80 годам.

Женщины занимают лидерские позиции в обществе, что обусловлено еще недавно существовавшим матриархатом — они, как правило, агрессивнее и напористее мужчин, а подчас и физически сильнее.

Родная планета — Ремала, «старая столица» ременской Империи, современная столица — планета Алиша. На данный момент ремены являются наиболее многочисленной гуманоидной расой освоенной галактики, а ременская Империя занимает первое место по количеству колонизированных планет.

Солы, Солане — раса разумных гуманоидных существ, происходящих от стайных кошачьих. Древнейшая гуманоидная раса освоенной галактики, крайне ментально одаренная — количество псионов и магов различных уровней — две трети от общего объема населения. Рост высокий, даже у полукровок, есть хвост, динный, тонкий и покрытый шерстью, который при смешении с другими расами исчезает. Уши большие, подвижные, так же покрыты шерстью, слух очень тонкий.

Ввиду длительной изоляции северного и южного материка родной планеты, сформировалось два типа солан: южане и северяне. У южан черные волосы, светло–карие, янтарные глаза, смуглая, иногда достаточно темная кожа. Исторически это — ремесленники и крестьяне. У северян зеленые, редко — бледно–голубые глаза, бледная кожа, волосы различных оттенков серебристого, светло–пепельного и белого цветов. Изначально они воины и охотники, ростом, как правило, ниже, чем южане. Встречаются альбиносы с красными глазами и абсолютно белыми волосами. Живут около 280–350 лет на современном этапе, с учетом медицинских технологий омоложения организма, от природы — порядка 250 лет.

Цивилизация солов во многом основана на использовании ментала, в повседневной жизни часто применяются различные амулеты, некоторые технологии базируются на сочетании ментала и техники, почти вся исследовательская работа в области естественных наук проводится псионами.

Родная планета — Солярика, она же является столицей соланской Империи.

Звезда — шесть богов, образующих верховный соланский пантеон. Изображается в виде двух пересекающихся треугольников, в каждом из которых одна вершина сильно вытянута (Высшие лучи). Один из этих лучей направлен вниз, другой — вверх. Каждое божество составляет один луч звезды: Высшие Лучи — Жизнь и Смерть, Малые Лучи — Огонь, Ветер, Земля и Вода. Малые лучи заведуют стихиями, соответствующими названиям, а так же: Огонь покровительствует войне, ораторам и политикам, а так же искусству; Ветер — путешествиям и всем, что связано с новостями, журналистам в том числе; Земля — аграрному сектору, строительству, изготовлению изделий из металла; Вода — философам, метеорологам и учителям.

Высшие лучи управляют Малыми и формально равны, хотя Первой из Звезды называют Смерть. Смерть заведует знаниями, поэтому покровительствет всему, что связано с техникой, изобретениями (в особенности в сфере исследований психологии живых существ), а также потусторонним миром. Жизнь покровительствует миру живых, природе, управляет судьбой, и, соответственно, ей служат прорицатели и врачи.

Гуманоидная раса, происходит от рептилий (см. Глоссарий).

Ватар — официальная должность служителя одного из верховных богов в общественном учреждении. В его компетенции также находится контроль, расследование и наказание случаев поведения, не соответствующего нормам морали.

Звезда — шесть богов, образующих верховный соланский пантеон. (см. Глоссарий)

Солы — гуманоидная раса, происходит от крупных стайных кошачьих (см. Глоссарий).

Солярика — планета–столица соланской Империи.

Иферен — один из сильнейших возбудителей нервной деятельности. Используется операторами сверхдальней связи, основанной на ментальных полях, для увеличения (иногда на несколько порядков) природных способностей. Токсичен.

Корпус Ментального и Психофизического Контроля — независимая межрасовая организация, сочетающая в себе военные, полицейские и контрольные функции; имеет значительный вес в галактической политике. Своего рода пугало для обывателей, поскольку в период расцвета ставленник Корпуса присутствовал за любым более–менее влиятельным троном Союза, а сам Корпус проводил не слишком этичные эксперименты биологического, психологического и социального характера. На данный момент находится в упадке, остро нуждаясь в реформировании.

Маг — псион, в качестве дополнительного источника силы использующий стихию одного из шести верховных богов. Как правило, его энергетический уровень выше, чем у обычного псиона.

Криптон — металл, считающийся практически неразрушимым. Из–за редкости природных месторождений и трудности в обработке крайне дорог.

Профессиональные пилоты для удобства обривают правую половину головы, к которой крепятся пилотские «обручи» — элемент системы управления кораблем. Заключенным на соланских каторгах так же обривают половину головы, но левую, уши и хвост — для упрощения опознания и поимки в случае побега.

Совершеннолетними солы становятся в 48 лет.

Потомство от смешанных браков является жизнеспособным и способным к размножению (при незначительной генетической коррекции), при этом полукровки лишаются хвоста, что является основным признаком нечистокровности, у некоторых уменьшается рост, у мужчин — начинает расти борода, а уши значительно теряют в размере и подвижности.

Обрезать волосы у солан в период средневековья считалось крайне дурной приметой, отсюда же происходит обычай носить длинные волосы. Отголоски традиции предписывают тем, кто волнуется за близких людей или благополучный исход какого–либо дела, не стричь в это время волос.

В подтверждение своей благосклонности девушка обычно дарит возлюбленному серьгу–колечко, которое тот носит, в знак того, что несвободен, пока встречается с ней. Как правило, кольца от бывших девушек не носят, но только как правило…

Соответствует примерно 27–28 человеческим годам.

Пирокинез — способность вызывать огонь и управлять им.

Полиморфия — способность произвольно изменять форму и строение тела.

«Держать» — стабилизировать и поддерживать чужие энергетические потоки, отводя негативные влияния от поддерживаемого, одновременно открывая полный доступ к собственным ментальным ресурсам.

© Copyright Solali (snow_shadow@rambler.ru)