Annotation

В сборник вошли произведения известных американских писателей детективного жанра, авторов многих бестселлеров.

Герой романа Р. Фиша  "Пуля для незнакомца" — наемный убийца, получивший задание убрать латиноамериканского политического деятеля. Роман С. Марлоу  "Риск — мое призвание" рассказывает об агенте американской спецслужбы, "работающем"  в Европе.

Роман "Тайна нагой незнакомки"  Д. Крейга повествует о двух нью-йоркских детективах, распутывающих таинственное убийство в гараже.

Риск — мое призвание

Роберт Фиш

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Стивен Марлоу

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Джонатан Крейг

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ГЛАВА 13

ГЛАВА 14

ГЛАВА 15

ГЛАВА 16

ГЛАВА 17

ГЛАВА 18

ГЛАВА 19.

ГЛАВА 20

notes

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

Риск — мое призвание

Роберт Фиш
Пуля для незнакомца

Глава 1

Море, которое было столь обманчиво мирным и спокойным, когда сухогруз "Санта Эужениа" оставил часть своей ноши в порту Салвадора-де-Баия и устремился к югу вдоль бразильского побережья, теперь явно приобрело грозный вид. Белые барашки оседлали разгулявшиеся волны, а над ними нависло страшное небо с грозными черными тучами. Свистящий ветер принес холод с севера. Усилившаяся качка вызвала протестующий скрежет и скрип дряхлых переборок судна, которое вспарывало носом мрачные зеленые валы словно в попытке доискаться до причин столь резкой перемены в настроении водной стихии. В небольшом кубрике на полубаке тарелки пустились в опасный танец, дребезжали чайники и сковородки, тусклые лампы бешено раскачивались из стороны в сторону, отбрасывая призрачные тени на подвесные койки.

На небольшом открытом мостике прямо перед рулевой рубкой стоял капитан Энрике Жувеналь, владелец "Санта Эужении". Изучив последние радиосводки о надвигающемся шторме, к которому сухогруз неумолимо приближался, он угрюмо покачал головой. Капитан Жувеналь был не на шутку встревожен. По натуре предусмотрительный и осторожный человек, он прекрасно знал, что его старушка "Санта Эужения" не самое прочное в Бразилии торговое судно, да и к тому же груз на палубе был распределен очень неравномерно из-за поспешно проведенной разгрузки в Салвадоре-де-Баия. И ещё он точно знал, что внезапные тропические бури, хотя и редкие в этих широтах, предательски способны бросить сокрушить его судно в своем адском водовороте.

Он перегнулся через перила мостика и воззрился на своего молоденького первого помощника, который уверенно сохранял равновесие, крепко вжав ступни в раскачивающуюся палубу. Cтарпом сосредоточенно руководил матросами, перетаскивающими скудные остатки палубного груза в попытке хоть как-то обезопасить корабль от крена в опасной ситуации, в которой они оказались. Капитан Жувеналь почесал свое поросшее густой бородой лицо, и свирепо вгрызся зубами в тонкую черную сигару. Его лицо окутал табачный дым, тотчас унесеннй прочь порывом ветра. Вдруг кто-то осторожно тронул капитана за плечо. Это был радист, он протягивал ему очередной листок с радиограммой. Вперив взгляд в листок, капитан кивком головы отпусил радиста и, нахумрившись, прочитал сообщение, после чего снова перегнулся через перила Блеснули белые зубы, сжимающие изжеванный кончик сигары.

— Эй, Мигель!

Первый помощник взглянул вверх, отдал последнее распоряжение своим подчиненным, чтобы те, пока он будет отсутствовать, занимались делом, а не сбежали в кают-компанию пить кофе, и легко поднялся по узкому трапу к капитанскому мостику.

— Да, сеньор?

— Как там дела?

Помощник пожал плечами.

— Очень медленно! — Судя по его тону, он считал эту работу бесполезной тратой времени. Он невозмутимо смотрел в глаза капитану. — Опасность для нас представляет не палубный груз. Все дело в больших генераторах в трюме. Тех, что мы везем в Буэнос-Айрес. Мы не сможем их сдвинуть с места с имеющимся у нас оборудованием.

— Знаю! — Капитан сердито попыхивал сигарой и размышлял. Его взгляд упал на клочок бумаги в руке и снова устремился на помощника. — Сколько груза мы сбросим в Рио? И сколько в Сантосе?

Первый помощник некоторое время смотрел на него молча и потом улыбнулся, вдруг все поняв. Из заднего кармана брюк он выудил засаленный блокнот, послюнил палец и стал перелистывать страницы. То, что он прочитал, обрадовало его, и он поднял на капитана довольный взгляд:

— Не очень много в обоих портах, сеньор. Ничего, что нельзя было бы отправить другим судном из Монтевиео или вообще выгрузить на обратном пути, если уж на то пошло.

— А как насчет пассажиров?

— Это не проблема. Двое сходят в Монтевидео и ещё один в Буэнос-Айресе.

— Ясно. — Капитан Жувеналь задумчиво скосил глаза на кончик сигары, нетопропливо обдумывая все варианты. Потом он перевел взгляд к горизонту. На мгновение его лицо омрачилось, но в конце концов он принял решение. Клочок бумаги с текстом радиогрммы отправился в его нагрудный карман — в знак того, что все дискуссии окончены.

— Ладно, — кивнул он. — Пройдем мимо и Рио и Сантоса. А заодно уйдем от шторма. Я составлю телеграмму для компании и для агентов в Рио. А ты повесь объявление на доске.

— Есть, сеньор, — радостно ответил старший помощник.

— А потом займись перемещением палубного груза, — добавил капитан сухо. — Не пойдем же мы к Африке, чтобы миновать этот чертов шторм. Придется немного поболтаться.

— Есть, сеньор! — повторил старший помощник, выказывая одновременно служебное усердие и лукавое одобрение поступка капитана Жувеналя.

Для четырех пассажиров "Санта Эужении" изменение маршрута следования особой роли не играло: выбирая для путешествия торговое судно, всегда приходится рассчитвать на то, что как ни крути пробыть в пути придется очень много времени, и ни у кого из них не было таких планов, которые могла бы нарушить внезапная смена маршрута судна. И появившееся на доске объявлений уведомление страпома не произвело большого впечатления на комнаду. Прошло всего два дня, как они покинули Салвадор-де-Баия; карманы у матросов были пусты, и все их пороки мирно дремали до поры до времени. Во всяком случае, попытка уйти от шторма на корабле в чьих трюмах лежал несбалансированный груз, конечно же, не могла вызвать протеста у разумного моряка.

Для одного члена команды, впрочем, известие возымело И лишь для одного из членов команды это известие явилось трагической неожиданностью. Насио Мадейра Мендес, стюард, обслуживающий четырех пассажиров и нескольких офицеров, находился один в небольшой кают-компании, когда туда, весело насвистывая, вошел старший помощник и прикрепил кнопками небольшой листок на доску объявлений. Потом он окинул свою работу оценивающим взглядом, нашел все в полном порядке и удалился на палубу. Насио, прервав мытье посуды после завтрака, с понятным любопытством подошел к доске и прочитал роковые слова. Ему потребовалось несколько секунд, чтобы сполна осознать весь ужасный смысл прочитанного. Осознав происшедшее, он смертельно побледнел и замер на месте от ужаса.

Насио Мадейра Мендес нанялся на "Санта Эужению" с единственной целью добраться до родного Рио-де-Жанейро без лишних хлопот. Его фальшивый паспорт безусловно привлек бы к себе пристальное внимание чиновников, если бы он сел на океанский лайнер или на самолет, поскольку паспорт ему справили из рук вон плохо. Тем не менее, Насио на большее надеяться не мог и уж, конечно же, по его собственному мнению, вполне мог сгодиться для работы стюардом на кухне, поскольку помощники на "купцах" всегда требовались и поэтому агенты по найму смотрели на бумаги кандидатов сквозь пальцы. В Рио же, как рассчитывал Насио, всем его тревогам придет конец. Команде будет по обыкновению дана увольнительная на берег и, оказавшись в родных местах, он попросту не вернется на корабль, не рискуя быть обнаруженным в большом шумном городе. Фальшивый паспорт он уничтожит, а может, и продаст с выгодой — потому как в нем была проставлена обычная фамилия Мендес, а лицо на фотографии могло принадлежать любому мужчине в возрасте от шестнадцати до шестидесяти лет. Он до боли сжал зубы. Как же все просто складывалось до этого момента!

Насио Мадейра Мендес был мужчиной среднего роста. Невзирая на то, что острый клинышек волос делил широкий лоб на две неровные части, его худощавое лицо с небольшим клювообразным носом выглядело довольно привлекательно. А глядя на гладкую ровную кожу, ему никак нельзя было дать сорок два года. Лишь его холодный взгляд, замеченный теми, кто смотрел ему прямо в глаза, говорил о том, что этот невысокий крепкий мужчина не так молод, как кажется, и что ему свойственно вести достаточно разгульный образ жизни.

Он стоял перед доской объявлений, раскачиваясь в такт качке скрипящего всеми своими суставами корабля, и в нем зрела бессильная ярость. Его лицо побагровело. Он злился на капитана, принявшего такое решение, и на шторм, заставивший капитана принять это решение, но главным образом на самого себя, оказавшегося таким идиотом. Надо было улизнуть с судна ещё в Баии, ступить на родную бразильскую землю и добираться до Рио на своих двоих, либо на попутке, либо в крайнем случае на омнибусе, где полиция никогда не производит досмотра. Но он так по-глупому уверился в то, что сумеет благополучно добраться до Рио на "Санта Эужении", что только время потерял в том дурацком баре с теми двумя дурацкими девицами, а потом как последний дурак заявился на судно, которому суждено было стать для него плавучей тюрьмой, уносящей его прочь от пункта назначения. Боже всемогущий!

Он крепко сжал тонкие губы, так что они побелели, и невидящими глазами смотрел на немую доску объявлений. Себастьян сказал в Лиссабоне, что у него есть шанс обеспечить себя на всю жизнь — заработать столько денег, что ему и не снилось. А работы всего-то на несколько минут. И вот теперь его уносит от Рио, и он бессилен что-либо изменить. Он постарался заглушить гнев и спокойно поразмыслить над создавшейся ситуацией. Из-за этого крюка корабль прибудет в Монтевидео никак не раньше, чем через четыре дня, а Себастьян предупредил, что ему надо быть в Рио не позднее шестого числа — а иначе пиши пропало. А шестое будет как раз завтра! Черт! Черт! Ну почему, ради всего святого, он оказался таким дураком и не сбежал с этого проклятого судна в Салвадоре-де-Баия?

Он стоял и мрачно разглядывал листок с каракулями старпома, но перед глазами у него только проносился вихрь его мрачных мыслей. Только после того, как чья-то рука легла ему на плечо и несколько раз сильно потрясла его, Мендес понял, что к нему кто-то обращается.

— Плохие новости, стюард?

Даже в таком взвинченном состоянии Мендес понял, что перед ним один из четырех пассажиров — маленький кругленький человечек с пухлым шарообразным лицом и тоненькой ниточкой усов под носиком-пуговкой. Звали пассажира не то Дантес, не то Дюмас, не то Дортас. Его большие черные и словно бездонные глаза поблескивали, а редеющие седые волосы были какими-то пегими, точно их неровно окрасили. Насио мрачно уставился на него.

— Простите, сеньор?

Коротышка был воплощенное терпение.

— Я говорю, это объявление для вас просто как гром среди ясного неба.

— Объявление? — Насио заставил себя отвлечься от только что прочитанных им роковых слов и машинально напустил на себя привычное раболепие судового стюарда. — Нет, сеньор, я просто удивился. Мне-то какая разница.

Коротышка некоторое время задумчиво изучал лицо Насио, а потом переменил тактику.

— Вы же бразилец? — спросил он небрежно.

Отрицать это было бесполезно — Насио выдавал его акцент, и о его происхождении сразу же догадался даже этот толстяк-коротышка, говоривший по-испански с характерным резкими интонациями уроженца Рио-Платы.

— Бразилец? Да, сеньор.

— Вы разочарованы, что мы не бросим якорь в Рио?

— Разочарован? — На мгновение неуместное словечко едва не вывело Насио из себя, но он подавил снова захлестнувшую его волну ярости и даже умудрился неопределенно пожать плечами и выдавить на губах обиженную улыбку. — Разумеется, любому бразильцу чудесный Рио-де-Жанейро кажется лучшим городом в мире. И не увидеть его, когда оказываешься так близко…

— Жаль! — Подвижные, как ртуть, бездонные глаза сверлили его лицо. Вы мне очень нравитесь, стюард. Мне нравится, как стоически вы восприняли это… разочарование. — Маленькие покатые плечи чуть приподнялись. Полагаю, на вашем месте я бы не смог бы сохранить присутствие духа.

Насио ничего не оставалось как только сказать очередную банальность.

— Сеньор, в нашей жизни приходиться смиряться с тем, чему не можешь противостоять. — Произнося эти слова, он захотел сам в них поверить.

— Ну, не всегда. — Коротышка уронил взгляд на затоптанную ковровую дорожку салона и снова поднял глаза на стюарда. — Сообразительный человек всегда ищет любые возможные пути для достижения своей цели. Разные способы. Ну, например, — продолжал он как бы между прочим. — будь я на вашем месте, я бы постарался попасть в Рио. Или во всяком случае попытался бы. — Он помолчал и добавил многозначительно. — И я бы предпринял эту попытку сегодня…

— Сегодня? — переспросил Насио и внимательно посмотрел в глаза собеседнику. Глубокие черные озерца словно посылали ему немое сообщение, но безуспешно. Неужто этот толстячок смеется над ним. Эта мысль разозлила Насио. — И как же, сеньор? Вплавь?

— Нет, — спокойно возразил коротышка. — Сказавшись больным.

Слабая надежда на то, что пассажир, возможно, и впрямь предлагает ему реальный план действий, улетучилась. Было ясно, что коротышка просто фантазер. И сейчас у Насио не было никакого желания продолжать эту бесполезную беседу.

— Я прошу прощения, сеньор…

Маленькая ручка выстрелила вперед и ухватила стюарда за локоть, с такой силой, какой Насио от неё и не ожидал.

— Надо заболеть! — настойчиво произнес толстяк. — Серьезно заболеть. Капитан не тот человек, который позволит члену своей команды мучиться, а может быть, и умереть только потому, что ему хочется ускользнуть от шторма.

Постепенно до Насио дошел смысл услышанных слов и он сощурился. Что ж, это и впрямь идея. Может статься, хорошая идея.

— А чем заболеть?

— Я бы предложил аппендицит. — Коротышка смотрел на него ясным взглядом, и его круглое пухлое лицо оставалось невозмутимым. — А теперь признайтесь — вы ведь нехорошо себя чувствуете.

Насио пристально глядел на странного пассажира.

— Верно, сеньор. Неважно.

— Хорошо! То есть я хочу сказать, я вам сочувствую. Ну и естественно, у вас рези в нижней правой части живота. — Рука Насио импульсивно дернулась к животу. — Нет, — поправил его толстяк. — Чуть ниже и правее. — и взяв Насио за руку, приставил ладонь к нужному месту. — Вот так-то лучше.

— Но…

— И конечно тошнит! — Дортас, или Дантес или Дюмас — несколько мгновений рассматривал окаменевшее лицо стюарда и удовлетворенно кивнул. Вид у вас, по правде сказать, не слишком больной, но ничего, и так сойдет, будем надеяться. Вам бы лучше отправиться сейчас в кубрик и лечь. Воспаление аппендикса — серьезное заболевание.

— Вот только…

— Я сам поставлю в известность судовое начальство. — Маленькая ручка вновь схватила Насио за локоть и сильно подтолкнула к двери. Насио воспротивился. Ему стало ясно, что у Дюмаса, или Дортаса или Дантеса были свои резоны увидеть "Санту Эужению" стоящей на якоре в порту Рио, и он только использовал стюарда в качестве средства для достижения своей цели. Верно, что эта затея на руку и Насио, но все же…

— А зачем вы это делаете, сеньор?

— Зачем? — улыбнулся коротышка. — Допустим, что и мне ведомы приступы тоски по родным местам. и я с пониманием отношусь к ностальгическим чувствам других людей. Или, если угодно, можно предположить, что у меня извращенное чувство юмора и я обожаю всяческие розыгрыши. Или можно сказать, — добавил он холодно, и улыбка вмиг слетела с его губ. — что я с первого взгляда распознаю болезнь и полагаю, что вам необходимо отправиться к себе и лечь в постель. Немедленно!

Его рука подтолкнула Насио к двери. Худощавый стюард позволил вывести себя в коридор. Вне зависимости от намерений пассажира, все это обещало удачное решение возникшей проблемы. Он изобразил на лице страдание, крепко прижал руку к нижней части живота и кивнул.

— Я прошу прощения, сеньор…

— Конечно, конечно, — сказал тот с милой улыбкой.

Пассажир задумчиво смотрел вслед удаляющейся фигуре стюарда, потом вздохнул и отправился на палубу. Небо заметно потемнело и подернулось мрачной желтоватой накипью, особенно пугающей в столь ранний утренний час. Ветер усилился и свистел в вантах палубных кранов. В его тяжелых влажных порывах таилось обещание скорого дождя. Пассажир осторожно переступал через змеящиеся по палубе канаты и скоро нашел старшего помощника. Он надменно постучал пальцем по плечу высокого моряка.

— Знаете, ваш стюард серьезно болен. — Он старался говорить громко, чтобы перекрыть свист ветра, и в его голосе отчетливо слышались укоризненные нотки, точно в болезни стюарда была вина старшего помощника.

— Стюард?

Мигеля очень удивило, что именно этот пассажир вдруг так живо заинтересовался судовой жизнью — мало того, так ещё и здоровьем члена команды. Этот пассажир на протяжении всего плавания держался замкнуто, за обеденным столом в кают-компании все больше хранил молчание и избегал участия даже в тех редких развлечениях, которые предлагал капитан для своих пассажиров, а вечерами его часто видели стоящим у борта и задумчиво вглядывающимся в непроницаемую ночь.

— Болен, — строго повторил пассажир. — И он в очень плохом состоянии. Совершенно очевидно, что у него разыгрался сильнейший приступ аппендицита.

Старший помощник некоторое время недоуменно смотрел на пассажира, потом пожал плечами и, отвернувшись, стал руководить действиями своих матросов. Коротышка нахмурился.

— Старший помощник! — его голос звучал сурово. — Разве вы не слышали, что я вам сказал?

Мигель с мольбой устремил взгляд на небо: разыгравшаяся непогода явно не предвещала ничего хорошего.

— Ладно, ладно! — сказал он раздраженно. — Я пойду посмотрю, что с ним.

Мигель отдал последние распоряжения и зашагал к носовой части, негодующе качая головой. Широко расставляя ноги, он уверенно шел по болтающейся палубе, потом свернул в коридор и злобно двинулся к полубаку. Ох уж эти стюарды. А пассажиры! Этот стюард, должно быть, вина перепил в порту. А что ещё вероятнее, просто страдает от морской болезни из-за сильной качки. У него столько работы на палубе, а приходится идти держать за ручку здоровенного мужика.

Низко пригнув голову, он вошел в проем полубака и стал вглядываться вниз, чтобы зрение привыкло к полумраку. До его слуха донесся низкий жалобный стон, заглушаемый храпом свободных от вахты спящих матросов. Здесь, в тесном пространстве кубрика скрип переборок был громче и страшнее. Старший помощник наклонился и, нахмурившись, вгляделся в белое лицо неопределенного возраста. Насио смотрел прямо на него. Звякнул жестяной таз, когда его случайно задел ногой стюард, и старший помощник почувствовал резкий запах блевотины.

— Я слышал, ты заболел.

Насио облизал губы и заговорил хриплым шопотом:

— Сам не знаю, что такое. Пять минут назад все было хорошо, я мыл посуду — и вдруг… — Его бледное лицо исказилось от нового приступа боли.

Все раздражение Мигеля вмиг улетучилось. Этот парень и впрямь болен, и дело тут не в чрезмерном потреблении вина и не в морской болезни. Для Мигеля, как хорошего старшего помощника, готовящегося когда-нибудь стать хорошим капитаном, благополучие команды составляло предмет его забот. Он участливо наклонился над стюардом.

— Сильно болит?

Стюард попытался привстать на локте и тут же резко отвел лицо в сторону, чтобы волна рвоты не испачкала мундир старшего помощника. Он свесился с койки, яростно закашлялся и бессильно откинулся на подушку.

— Вот тут, в боку… — Он приложил руку к правой стороне живота поверх простыни. Под простыней его левая рука сжимала украденный им из амбулаторной аптечки пузырек ипекакуаны[1].

 — Ох, как болит…

Старший помощник выпрямился, озабоченно глядя на бледное лицо.

— Все будет хорошо. Не волнуйся. Мы позаботимся о тебе. Я сейчас вернусь.

Он в задумчивости поднялся по трапу, остановился на верхней ступеньке, чтобы удержать равновесие, когда судно сильно качнуло на высокой волне, и двинулся по сотрясающемуся и скрипящему на все лады судна. Плохо дело. Очень плохо. Судовой амбулаторный пункт едва ли пригоден для того, чтобы класть гипс на сломанные руки или лечить расстройство желудка после долгой увольнительной на берег, а ему было известно, что среди пассажиров врача не было, во всяком случае, судя по документам, ни у кого из них не было врачебного диплома. А с аппендицитом шутки плохи.

Капитан Жувеналь наблюдал, как старший помощник поднимается по трапу на мостик, и по его встревоженному выражению лица понял, что произошло нечто серьезное.

— Что случилось?

— Стюард заболел. — Старший помощник вцепился в поручни. — По-моему, у него приступ аппендицита. Острый.

— Уверен? — нахмурился капитан Жувеналь.

— Да, сомневаться не приходится. Налицо все симптомы: боль в правом боку и его непрерывно рвет… — Мигель мысленно отругал себя за то, что не проверил у стюарда температуру. — Он очень плох.

Капитан Жувеналь устремил взгляд на черное небо: над океаном грозовые тучи нависли, а вдалеке их распарывали острые клинки молний. Большая рука капитана, с трудом удерживавшего равновесие, прилипла к поручню. Он отогнал первую пришедшую ему в голову мысль.

— Все это очень плохо. Мы не можем швартоваться в Рио. Сводки о шторме очень неутешительные. — Он задумчиво потер бороду тыльной стороной ладони. Если у парня воспалился аппендикс и вот-вот лопнет… — Он замолчал.

— Так что будем делать?

Капитан вздохнул.

— У нас только один вариант. Надо сообщить их береговой охране — или по-ихнему отряду спасения на море. Может быть, они окажут помощь. — Он поразмыслил ещё немного, сплюнул в океан и, подойдя к радиорубке, резко постучал в дверь. Из-за двери тотчас появилась голова.

— Пошли радиограмму. На ближайшую станцию отряда спасения на море позывные найдешь в журнале. Сообщи им, что у нас на борту тяжело больной и мы не можем зайти в порт Рио. Дай им наши координаты и курс и скажи…

Его прервал старший помощник.

— При такой качке будет очень трудно перенести тело с одного борта на другой.

— Это их проблемы! Они сами разберутся. — Капитан повернулся к радисту. — Сообщи им, что мы делаем восьмь-десять узлов и что у нас сильная бортовая качка, а высота волн… — он быстро прикинул в уме, …составляет от пяти до восьми метров. И пусть поторопятся. Шторм усиливается. Хотя им это и без нас известно.

— Может, они смогут послать врача, — предположил радист.

Капитан решительно помотал головой.

— Когда "Санта Эужению" так болтает? Это слишком рискованно. Нет. Скажи им, что больного надо снять с судна. И поскорее. — Он помолчал и вдруг взорвался, излив на бедного радиста свою бесссильную ярость. — Ну? Чего ты ждешь?

А радист, который только и ждал, когда капитан закончит давать указания, по-черепашьи втянул голову в плечи и закрыл за собой дверь рубки. Капитан повернулся к старшему помощнику.

— Спустись в кубрик и скажи стюарду, что с ним будет все в порядке. Скажи, что мы организуем ему врачебную помощь. — Голос капитана посуровел. — А ты потом займись-ка грузом. Понял?

— Так точно, сеньор! — крикнул старший помощник и побежал вниз по трапу.

Команда и пассажиры "Санта Эужении" облепили борт. Их дождевики и брезентовые бушлаты служили слабой защитой от пронизывающего ветра и начавшегося ливня, но они были слишком поглощены лицезрением разыгравшейся на борту драмы, чтобы думать о собственном спасении от непогоды. У них над головами на фоне черного неба, точно доисторический летающий ящер, завис вертолет, из брюха которого свисал длинный трос. Стальной трос болтался в воздухе и бил по палубным надстройкам судна, угрожая обвиться вокруг подъемного крана.

Трижды воздушное судно сносило в сторону, и ему приходилось наперекор буре возвращаться на прежнюю позицию над раскачивающейся палубой, которая то и дело ускользала из-под фюзеляжа. Насио, накрепко привязанный к носилкам, лежал под раскачивающимся стальным канатом и, закусив губу, проклинал себя — в который уж раз, — что поддался на соблазн и влип в такую историю. Трусость, конечно, не была его врожденным пороком, но мысль о том, что он покинул относительно безопасный кубрик и сейчас взмоет в расколотое бурей небо, доставляла ему мало радости. Он конвульсивно сглатывал слюну, борясь с тошнотой, которую вызвала вовсе не ипекакуна и, зажмурившись, истово молился.

Кто-то закричал и его резко тряхнуло, когда трос наконец ударил по палубе и чья-то умелая рука молниеносно пристегнула крюк к носилкам. Матросы быстро расступились. Капитан Жувеналь подошел вплотную к запеленатой в брезент фигуре больного и склонился над ним так низко, что его борода чиркнула о брезентовый саван. Он быстро заговорил, понимая, что налетевший порыв ветра унесет его слова прочь.

— Все будет хорошо. Мы заберем тебя на обратном пути. Свяжись с агентом…

Насио открыл глаза и невидящим взглядом уставился в бородатое лицо. "Со мной все будет хорошо? В этом болтающемся гробу, который вот-вот рассыплется. Это со мной-то все будет хорошо? С таким дураком? Какого черта я решил, что ты бросишь якорь в Рио, имея на борту больного? Да я просто спятил! Или, вернее, тот толстый коротышка спятил!" И в его душе слабо затеплилось чувство радости от того, что вся затея коротышки — уж непонятно, чего он добивался — провалилась. Но эта глупая радость тут же и растаяла, как только до него дошло, какая ужасная опасность маячила перед ним.

Насио закрыл глаза, и во тьме, окутавшей его сознание, лишь замерцал огонек надежды на то, что ему удастся не свихнуться в предстоящем безумном испытании. Послышались крики команд, эхом отдаваясь в его ушах, потом где-то высоко заурчал двигатель, а потом он с замиранием сердца ощутил, как оторвался от палубы и взмыл в воздух, медленно крутясь вокруг своей оси. Насио в ужасе раскрыл глаза, и против воли его тело стало отчаянно вырываться из пут. Носилки только-только взлетели над бортом, и он увидел внизу серый волнующийся океан, протягивающий к нему свои злобные руки в клочьях пены. В лицо ему ударил дождевой поток, холодный и колющий. Он зажмурился и снова раскрыл глаза.

Его воздушная гробница, точно маятник, замерла у крайней точки дуги, и медленно полетела вспять, и перед тем как трос начал засасывать носилки вверх, Насио поймал себя на том, что смотрит прямо в бездонные черные лужицы-глаза пассажира по фамилии Дортас — или Дюмас, или Дантес…

Маленький круглолицый толстяк с редеющими и словно местами крашенными волосами задрал голову вверх и пристально всматривался в живой груз сквозь дождь. Все произошло слишком быстро, чтобы Насио был уверен в верности своего впечатления, но ему показалось, что на лице у коротышки, вопреки его ожиданиям, никакого разочарования не было и в помине. Напротив, черные блестящие глазки следили за мучительным подъемом стюарда с затаенной радостью…

Глава 2

Капитан Жозе Мария Карвальо Сантуш да Силва, представитель бразильской полиции в Интерполе, резко притормозил свой красный спортивный "ягуар" и хмуро уставился сквозь тонированное лобовое стекло на улицу. Длинная узкая аллея у главного въезда в аэропорт Сантуш Думонт была сплошь уставлена припаркованными автомобилями. Потоки дождя хлестали по макушкам высоких пальм вдоль тротуара и беспокойно барабанили по пластиковой откидной крыше "ягуара", точно требуя, чтобы капитан вылез из машины и промок до нитки как и все прочие. Капитан да Силва выругался — но не потому, что длинная вереница автомобилей перед зданием аэропорта выстроилась в нарушение правил дорожного движения, он просто выражал свою зависть этим счастливчикам, оказавшимся куда смышленее его и ухитрившимся проникнуть в здание, не замочив ног.

Он повертел головой. Попытка припарковаться в этом автомобильном муравейнике в такой ливень была равносильна попытке утопиться, потому что когда в Рио-де-Жанейро шел дождь, он лил с присущей темпераменту местных обитателей неукротимой мощью. А оставить машину где-нибудь не у тротуара или не на охраняемой автостоянке было равносильно попытке навлечь на себя беду похуже. Можно было лишиться карбюратора, например, а то даже и самого автомобиля. Автомобильные воришки в Рио — капитан это уже давно понял были отчаянными сорвиголовами, готовыми вымокнуть под дождем ради выгодного дельца. А полицейская наклейка на лобовом стекле сделала бы для них приключение лишь более соблазнительным, поскольку служила бы гарантией того, что угнанная тачка по крайней мере оснащена хорошим движком.

Сзади негодующее взвизгнул клаксон. Да Силва вдруг заметил, что шлагбаум на эстакаду аэропорта открыт. Он нажал на газ, и "ягуар", взметнув колесами тучи брызг, рванулся с места и въехал под козырек грузового отсека. Патрульный полицейский аэропорта, изумленный столь наглым нарушением правил, предписанных многочисленными табличками, немедленно вышел из дверей с намерением сделать выговор нарушителю. Но взглянув на смуглое рябое лицо водителя с лихими усиками под гривой непокорных курчавых волос, полицейский поспешно отдал ему честь. Капитан да Силва и в погожие-то дни был непредсказуем, а уж в такое ненастье от него можно было ждать чего угодно. Но все же серьезность нарушения — не говоря уж об угрозе для его собственного служебного благополучия — вынудила полицейского предпринять попытку протеста, хотя он и постарался сделать это как можно дипломатичнее.

— Извините, капитан, но здесь нельзя парковаться…

И он мотнул головой в сторону взлетно-посадочной полосы. Там столпились авиалайнеры, оказавшиеся на земле лишь на короткий срок. Их мокрые металлические бока ярко сверкали, хотя очертания нечетко виднелись сквозь потоки ливня. А за ними позади взбаламученных вод залива виднелись высокие стены горной гряды Пан де Асукар, верхушки которой терялись в низко нависших тучах. Полицейский перевел взгляд на капитана — теперь в его глазах было умоляющее выражение.

— Здесь паркуются продуктовые фургоны, капитан, которые доставляют еду для авиапассажиров. Ваш "ягуар" загородил им подъезд и им придется останавливаться под дождем.

— Ну и замечательно! — сердито ответил да Силва, наклонился, передернул рычаг ручного тормоза и выключил зажигание. — Чем больше воды тем больше супа!

Неужели этот кретин считает, что он станет создавать себе неудобства ради удобства обслуживания самолетов или ради удобства тех болванов, которые обеспечивают полеты этих летающих чудищ? Капитан да Силва вынес свое мускулистое тело на сухой тротуар и полез под сиденье за дождевиком. Он перекинул сложенный плащ через руку, захлопнул дверцу и похлопал себя по карману. Письмо, найденное им полчаса назад у себя на письменном столе в кабинете, было на месте — весьма странное письмо, которое ему переслали из Центрального полицейского управления как офицеру, кого по роду занятий это письмо могло весьма заинтересовать. Он нащупал конверт, точно талисман, и легко взбежал на платформу.

Вопреки всякому здравому смыслу полицейский предпринял последнюю попытку.

— Но капитан… — Однако одного взгляда на искаженное свирепой гримасой лицо капитана хватило на то, чтобы в душе у полицейского иссякло всякое поползновение протеста. — Так точно, сеньор!

— И присмотри за машиной! Да повнимательнее, — сурово наказал напоследок да Силва

Полицейский грустно вздохнул.

— Конечно, капитан.

— Ну и спасибо! — добродушно улыбнулся да Силва.

Полицейский, подобно многим, изумившись тому, насколько милым и невинным оказался улыбающийся капитан да Силва по сравнению с тем, каким суровым он выглядел — да и был в сущности, — когда хмурился, попытался ответить ему улыбкой, но не смог. Одно было ясно: если продуктовым фургонам придется разгружаться под проливным дождем, водители, конечно же, ему за это спасибо не скажут, а значит у них не возникнет и желания поделиться с ним остатками провизии — самых шикарных яств, какие только его семье удавалось получать к своему столу. Но с другой стороны, мог ли он, будучи в столь жалком чине, перечить самому капитану да Силве? Нет, печально ответил сам себе патрульный полицейский, если, конечно, Бог наградил тебя достаточным здравомыслием.

И он глубокомысленно уставился на заволоченное тучами небо и на потоки дождя, и стал молить Всевышнего, чтобы капитану удалось поскорее выполнить все свои дела, которые привели его сегодня в аэропорт и чтобы он убрался отсюда со своей чертовой машиной прежде, чем к разгрузочной платформе подкатит первый фургон с едой. Но даже вознося молитву, патрульный искоса поглядывал на красный спортивный автомобиль, ибо, несмотря ни на что, он был совсем не дурак.

Да Силва, прекрасно понимая, что некоторым образом вторгся в какой-то мелкий бизнес патрульного — и вовсе не сокрушаясь по этому поводу — быстрым шагом миновал багажное отделение, вошел в зал продажи билетов, осажденный пассажирами и деловитыми клерками, нырнул под низкую стойку и стал пробираться в толпе, сердито гомонящей, точно стадо встревоженных гусей, и выражающей свое недовольство из-за отмененных рейсов. Он покачал головой, сочувствуя их горю, подошел к винтовой лестнице, ведущей на террасу с рестораном и баром в мезонине, и быстро взбежал по ступенькам, причем чем выше он взбирался, тем почему-то громче становился гул голосов оставшихся внизу пассажиров.

Поднявшись наверх, он сдал свой дождевик в камеру хранения, снова потрогал лежащее в кармане пиджака письмо и пересек людный зал к дальнему столику, за которым одиноко восседал его старинный приятель Уилсон и сквозь исхлестанное дождем окно задумчиво глядел на мокрое летное поле и туманный залив.

Внешне Уилсон был полной противоположностью сурового и живописного да Силвы. В этом небольшом невзрачном человечке не было никакого внешнего лоска и вообще ничего примечательного, и тем не менее эта его невзрачность едва ли была случайной. Она явилась результатом многолетней выучки и отлично служила Уилсону. В платежных ведомостях, которые американский посол ежемесячно подписывал и отсылал в Вашингтон, Уилсон фигурировал как офицер службы безопасности посольства — мелкая должность чиновника, в чьи обязанности вменялось следить за тем, чтобы у американских туристов в этой стране не портилось настроение и не возникало никаких проблем и чтобы посольские мусорные корзины опустошались как можно чаще и все извлеченные из них официальные бумаги аккуратно сжигались. Впрочем, он выполнял и куда более важные функции, о чем знал исключительно лишь один посол. Кадровый сотрудник нескольких американских секретных служб, Уилсон был помимо всего прочего представителем США в бразильском отделении Интерпола. Да Силва являлся одним из немногих людей в стране, кому был известен истинный статус Уилсона, и он имел все основания высоко ценить профессиональные качества этого внешне незаметного человека. Они вдвоем побывали не в одной переделке, и да Силва твердо знал, что в минуту опасности лучше оказаться плечом к плечу с этим тихим американцем, чем с кем бы то ни было.

Высокому бразильцу наконец удалось с минимальным ущербом для себя и посетителей преодолеть долгий путь мимо тесно стоящих столиков, и он приветливо улыбнулся приятелю.

— Привет, Уилсон.

— Привет, Зе.

— Извини, что опоздал.

Это был их привычный ритуал: да Силва вечно опаздывал. Бразилец мог бы счесть себя не слишком большим патриотом, если бы он приходил раньше назначенного времени. Он выдвинул для себя стул, плюхнулся на него и изобразил извиняющуюся улыбку.

— На этот раз, правда, у меня есть оправдание. Я выехал из управления заблаговременно, но этот дождь, заторы на улицах, проблема с парковкой… Сам понимаешь. — И он драматично поднял кустистые брови, чтобы подчеркнуть всю остроту проблемы с парковкой в Рио-де-Жанейро.

Уилсон бросил на него вопросительный взгляд. На мгновение да Силва чуть прищурился, вспомнив о письме. Он отогнал мысль о письме и потянулся к бутылке пятизвездочной "масейры", которую заказал Уилсон, и налил себе рюмку до краев, чтобы догнать приятеля. Он поднял рюмку и постарался говорить будничным тоном:

— Что ты так странно смотришь на меня, не потому, же что я опоздал?

Он неторопливо выпил, смакуя каждую каплю и испытал то особое удовольствие, которое всегда возникало после первой за день рюмки. — Ну вот, теперь полегчало. Так почему ты на меня так смотришь? Тебя что-то расстроило? Не мое же опоздание?

— И да и нет, — ответил Уилсон.

— Типичный ответ сотрудника посольства, — усмехнулся да Силва. — Ты с каждым днем становишься все больше похож на бразильца. Только единственное, о чем ты забыл, так это добавить "возможно". Ну, так в чем дело?

Выражение лица Уилсона не изменилось

— Что правда, то правда — сегодня утром произошло довольно странное событие, но это ерунда. Я так смотрю на тебя по другой причине..

Да Силва закурил, бросил потухшую спичку в сторону пепельницы, оттолкнул от себя пачку сигарет и блаженно откинулся на спинку стула.

— И по какой же?

— У тебя сегодня очень странный вид.

— У меня странный? — да Силва не мог скрыть удивления. — У меня что, сбился галстук? Или я вовсе забыл его повязать? — Он скосил глаза вниз и, удовлетворенный, снова посмотрел на Уилсона.

Уилсон чуть улыбнулся, но одними только губами — глаза его были серьезны.

— Галстук тут не при чем. Пиджак! — Он мотнул головой на большое плотно закрытое окно. — Даже в прохладную погоду ты как только приходишь сюда обедать, сразу же снимаешь пиджак. А сегодня, когда все окна наглухо законопачены и в зале невыносимая духота, ты и не думаешь снять пиджак. И даже попиваешь брэнди, что отнюдь не освежает.

— И ты гадаешь, почему.

— Именно. Я все гадаю, почему.

Да Силва печально покачал головой.

— Вот оно, неудобство обедать в компании опытного спецагента: от него ничего невозможно утаить. Любой твой поступок вызывает подозрение, каждое твое слово подвергается сомнению. — Он подался вперед с заговорщицким видом, так что официант, принесший им меню, инстинктивно отпрянул: не дай Бог, если его заподозрят в подслушивании, да ещё беседы этого высокого мужчины, который, как говорят, является капитаном городской полиции. Да Силва огляделся вокруг, удостоверился, что никто не смотрит в их сторону, и, понизив голос, заговорил:

— Дело в том, что у меня очень недобросовестная прачка. Сегодня утром вижу: на рубашке дырка. Если начальство это заметит, я пропал. Меня вышибут из полиции. Поставят по стойке смирно и сорвут погоны. И уж поверь, мои рубашки и без этой дыры далеко не безупречны.

— Остроумно, — кивнул Уилсон и тоже понизил голос. — А почему бы нам не проработать вот такую версию? Ты не снимаешь пиджак, чтобы сидящие в зале обыватели не напугались до смерти при виде здоровенного бразильца, который пьет брэнди, хлебает суп, а у него под мышкой болтается кобура с "пушкой" и с каждым взмахом ложки поблескивает полицейский значок на груди. Ну, что скажешь?

— Что бы я хлебал суп? — да Силва явно обиделся.

— Ладно, тогда хлебаешь брэнди и пьешь суп.

— И то лучше.

— Ладно, ты мне зубы не заговаривай. Так из-за чего ты сегодня при параде?

Да Силва заметно стушевался. Он допил брэнди и снова потянулся к бутылке.

— Да ничего такого, о чем бы стоило говорить. Просто все офицеры управления получили приказ постоянно носить при себе личное оружие. Глупость очередная, не говоря уж о том, какое это неудобство, — но что поделаешь.

Уилсон изучающе смотрел на лицо приятеля.

— Приказ вышел накануне встречи представителей стран-членов Организации Американских Государств?

Да Силва бросил на собеседника удивленный взгляд.

— Так ты все-таки читаешь газеты…

— Нас, конечно, тоже предупредили, — ответил Уилсон и вытащил сигарету из пачки. Он закурил, глубоко затянулся и нахмурился за пеленой табачного дыма. — Но я вот не счел необходимым навесить на себя лишний килограмм железа; Во всяком случае пока. В конце концов встреча открывается только через неделю. И делегации начнут прибывать не ранее воскресенья и ли понедельника.

— Это правильно, — нехотя сказал да Силва. — Но у нас такое ощущение, что в наш прекрасный город начинают съезжаться непрошенные гости, которым, возможно, придет в голову использовать этот большой съезд как повод для тренировочной стрельбы по движущимся мишеням. — Он добавил как бы невзначай. — Может быть, такая мысль придет в голову кое-кому из твоих соотечественников.

— Как это понимать?

Да Силва пожал плечами.

— Ну, скажем, Хуан Доркас будет представлять на встрече Аргентину, и, насколько я знаю, ему доставляет удовольствие вставлять американцам палки в колеса буквально по любому вопросу.

— И ты думаешь, что…

Да Силва серьезно посмотрел на Уилсона.

— Я ничего не думаю. Но кое-что подозреваю. Я подозреваю, к примеру, что ребята из вашего ЦРУ очень бы обрадовались, скажем, тому, что с сеньором Доркасо вдруг случился приступ жестокой мигрени, или перелом ноги, отчего он вынужден отсутствовать на переговорах. А может, что и похуже перелома ноги…

Лицо Уилсона окаменело.

— Ты что же, обвиняешь нас…

Да Силва скроил сладкую гримасу.

— Мой дорогой Уилсон, я ни в чем вас не обвиняю. Я просто констатирую факт. И если тебя мучают угрызения совести по поводу аналогичных происшествий в прошлом — а их полный список, я уверен, известен тебе лучше, чем мне, — то извини.

Уилсон некоторое время молча смотрел на него, потом яростно ввинтил сигарету в пепельницу и потянулся к бутылке.

— Если тебя это может успокоить, то даю тебе как другу слово, что ничего подобного — даже похожего — у нас не планируется.

— Насколько тебе известно.

— Насколько мне известно. А мне было бы известно.

Да Силва усмехнулся.

— Уилсон, ты мне нравишься. И до определенной степени я тебе доверяю. Но на твоем месте я, имея особые инструкции Вашингтона, тоже был бы бдителен. — Он поднял руку, отметая возможные возражения. — Кроме того, если бы я был директором ЦРУ и что-то планировал, едва ли я стал бы рассказывать всем кому ни попадя о своем плане тайной операции. Я бы даже не стал посвящать в него всех своих сотрудников.

— Другими словами, что бы я ни говорил, ты мне все равно не поверишь.

— Ну зачем же так обобщать. Но в данном случае — пожалуй, нет. — Да Силва вынул изо рта сигарету и улыбнулся. — Во всяком случае, моя обязанность — обеспечить безопасность всем делегациям. Да ведь и ты бы этим стал заниматься, если бы встреча состоялась в Вашингтоне. В конце концов мы с тобой оба отвечаем за то, чтобы не возникло никаких непредвиденных осложнений. Если бы встреча была в Вашингтоне, ты бы сам, наверное, рассовал пушки по всем карманам.

Уилсон с усилием подавил раздражение. Он вдохнул поглубже, стараясь сохранять спокойствие.

— Я-то вряд ли. Мой портной был бы против. К тому же я очень миролюбивый!

— А вот тут мы с тобой расходимся, — подхватил да Силва. — Я очень любопытный. Например, мне очень любопытно узнать, почему людям дома не сидится. — Он быстро поднял большую ладонь. — Не туристам, конечно, — они в Бразилии нужны — а вот дипломаты. По моему разумению, было бы куда дипломатичнее остаться у себя в столице, а не обострять международные отношения, подвергая себя опасности быть избитым, оплеванным или, того хуже, застреленным. Ну и, разумеется, тогда у городских полицейских осталось бы больше времени для выполнения более полезных поручений например, по охране погрузочно-разгрузочных платформ аэровокзала.

— Ты хочешь сказать, что не нужны нам никакие международные встречи? Предлагаешь вернуться в шестнадцатый век?

Да Силва покачал головой.

— Напротив. Пожинать плоды просвещения двадцатого века. Вот ученые немало поломали себе головы и изобрели космические ракеты или телевещание почему же не использовать технические достижения с толком? Например, проводить эти встречи по телевидению. Тогда все участники могли бы сидеть дома около своих уютных каминов и вести важные переговоры. По-моему, такое использование телевидения имело бы куда большее практическое значение, чем показ пасхального парада на Пятой авеню в Нью-Йорке туземцам Занзибара или демонстрация старых ковбойских боевиков к вящему недоумению всех рас и народов. — Он помолчал. — Включая и вас, американцев.

— Идея вообще-то неплоха, — заметил Уилсон. — Но у меня есть возражения.

— Назови хоть одно!

— Ну, во-первых, — начал Уилсон, вертя в руках рюмку, — представь себе, что кому-то из делегатов этой телеконференции не понравится чья-то речь — он возьмет и просто выключит телевизор.

Да Силва недоумевающе уставился на него.

— А ты считаешь это недостатком?

Уилсон усмехнулся и совсем подобрел.

— Возможно, нет. Но представь, какой шум поднялся бы в конгрессе, если бы зарубежные пикники больше не финансировались из федерального бюджета? Тогда чего доброго нам бы удалось сбалансировать бюджет! Да и через неделю все авиакомпании остались бы не у дел. Не говоря уж о двух тысячах чиновников Главного счетного управления.

— Это верно, — с усмешкой согласился да Силва. — Мне наплевать на судьбу авиакомпаний но я бы не хотел нанести столь серьезный удар по американской экономике, выбросив на улицу сразу две тысячи безработных клерков.

— Ты хочешь сказать, ещё две тысячи безработных, — поправил его Уилсон.

— Плюс восемьдесят агентов ЦРУ, — невинно добавил да Силва.

Улыбка на губах Уилсона тут же увяла.

— Ты все зубоскалишь! Сколько раз можно повторять, что ЦРУ…

— Достойнейшая организация, на которую работают достойные люди самых прогрессивных взглядов и с незапятнанным прошлым, — с улыбкой закончил да Силва. — Но к несчастью, не слишком интересующиеся положением дел в Бразилии, о чем мне стоит лишь пожалеть. — Он уже не улыбался. — Во всяком случае мы нейтрализовали пока что собственных неблагонадежных граждан всех, кого смогли найти, и взяли под охрану все морские порты и аэропорты. Мы взяли под особое наблюдение несколько лиц, от которых можно ждать беды, но мы же не в состоянии их всех обезвредить.

Уилсон иронически посмотрел на капитана.

— Но среди них нет ни одного американца.

— Нет, — согласился да Силва. — Хотя это не особенно меня успокаивает. После того, как вы заполонили весь мир своей жевательной резинкой, солнечными очками и гавайскими рубашками, очень трудно отличить американцев от туземного населения. И к тому же ваши специалисты давно уже привыкли нанимать для особо сложных заданий местных исполнителей.

Уилсон беспомощно развел руками.

— Если тебе что-то втемяшится в голову, Зе, тебя уж никак не переубедишь. Что же касается Хуана Доркаса, то я знаю, сколько уже предпринималось попыток убрать его, но не будешь же ты утверждать, будто все эти попытки — дело рук ЦРУ.

— Нет, — спокойно глядя на Уилсона, ответил да Силва. — Не все. Может быть, ЦРУ вообще к этому не причастно. Но на нашем континенте живут очень эмоциональные люди. Наши дипломаты иногда говорят от имени своих правительств, а иногда нет — но они редко говорят от имени народа. И очень часто, когда они все же апеллируют к общественному мнению, они делают это в силу своих тайных причин. А люди, простые люди, нередко пытаются решать возникающие проблемы самым простым способом. И неважно, кто именно хочет раз и навсегда избавиться от Хуана Доркаса, наша обязанность позаботиться, чтобы этого не произошло. По крайней мере, у нас в Бразилии. — Он неопределенно взмахнул рукой. — Я вздохну с облегчением, когда конференция ОАГ закончится.

— Это я могу понять, — сказал Уилсон с притворным сочувствием. — Нет, ты вряд ли вбил себе в голову эти шпионские бредни сам — ты, наверное, насмотрелся шпионских боевиков по телевизору. — Он фыркнул. — Доркас! Да это просто какой-то псих!

Да Силва отнесся к его словам серьезно.

— Почему ты так считаешь? Ты хоть раз его видел? Говорил с ним?

— Нет. Я вряд ли хоть раз видел его приличную фотографию. Насколько я знаю, он терпеть не может журналистов и фоторепортеров.

— И поэтому он, с твоей точки зрения, псих?

Уилсон пропустил этот саркастическое замечание мимо ушей.

— Дело не в этом. Говорят, этот парень сказочно богат, у него крупные капиталовложения чуть ли не во всех латиноамериканских странах…

Да Силва кивнул.

— Верно.

— … и все же он выступает против любой инициативы американского правительства, направленной на противостояние повстанческому движению на континенте. Хотя при смене режима в любой латиноамериканской стране он первый потеряет все в результате экспроприации. Вот почему я и считают его психом.

Да Силва медленно помотал головой.

— Знаешь, Уилсон, тебе вероятно это трудно понять, но у нас далеко не все соглашаются с предлагаемыми Вашингтоном методами подавления революционного движения. Если хочешь знать, у нас кое-кто из политиков считает, что вы только подогреваете революцию. — Он передернул плечами. — И Доркас один из них.

— Подогреваем революцию! — изумился Уилсон. — Что за ерунда!

— Может быть. Но вот тебе маленький пример: американские войска были посланы в Доминиканскую республику только под тем предлогом, что, как утверждали ваши дипломаты, там действовали восемнадцать — а может быть их было двадцать восемь или аж целых тридцать восемь — коммунистов, представлявших угрозу для демократического режима…

Уилсон нахмурился.

— А ты считаешь, их там не было?

— Не сомневаюсь, что они там были — мягко ответил да Силва. — Более того, зная, как составляются посольские депеши, я уверен, что их там было больше. Но я хочу сказать, что после ввода туда американских войск численность доминиканских коммунистов возросла, может быть, в сто раз. Вот что у нас имеют в виду под словом "подогреваете". — Он жестом заставил Уилсона выслушать его до конца. — Так вот если бы я был сеньором Доркасом, озабоченным сохранностью своих инвестиций, боюсь, я тоже бы очень критически относился к политическим методам, способствующим столь быстрому росту революционных настроений в регионе.

— Так, с твоей точки зрения, нам надо сидеть сложа руки? — недовольно спросил Уилсон.

Да Силва вдруг рассмеялся.

— С моей точки зрения, не следует рассказывать тебе свою точку зрения. Во-первых, мне в этом нет никакой выгоды, а во-вторых, я уверен, что и твоего мнения я не сумею изменить ни на вот столько. Я думаю, ты делаешь то, что считаешь нужным. Что само по себе, кстати, в точности соответствует целям Хуана Доркаса. И моим тоже, поскольку я хочу предотвратить беду в своей стране. — Он откинулся назад. Его черные глаза впились в приятеля, а сильные пальцы мучили ножку рюмки. — Ну ладно, хватит о политике. Раньше нам как-то удавалось находить иные темы для беседы. Давай попробуем и сейчас.

Уилсон некоторое время смотрел на собеседника, потом кивнул.

— Ладно. Согласен. Если только ты сам снова не заведешь разговор о политике под впечатлением своих страхов о кознях ЦРУ.

Да Силва усмехнулся.

— А как насчет ОГПУ? Ты позволишь мне опасаться их козней?

Уилсон рассмеялся.

— Нет, ты невозможный чудак! Ладно, опасайся кого хочешь.

— Ну так-то лучше. — Да Силва достал сигарету их пачки и закурил. Ну, а что за странное происшествие случилось сегодня утром? Странно, но малозначительное.

— Не забыл! — воскликнул Уилсон с притворным восхищением. — Ну, после нашего с тобой столь жаркого спора и твоих фантастических предположений, боюсь, эта история тебе покажется скучной.

— Обожаю скучные истории. Итак, что же произошло?

— Ну если ты так хочешь… Кое-что произошло в больнице как раз перед тем, как я отправился сюда. Ты ведь знаешь, я один из членов попечительского совета "Больницы для страждущих" — это одна из разновидностей наказания, предусмотренного в этом городе для иностранцев, неспособных быстро придумать отговорку и отказаться — и сегодня утром я присутствовал на очередной нашей конференции и… — Он осекся, точно подбирая слова.

— Вы вдруг обнаружили, что обанкротились.

Уилсон усмехнулся.

— Это само собой, но в этом-то нет ничего необычного. Или малозначительного. Об этом мы поговорим с тобой в другой раз.

— Я в этом не сомневаюсь. Но все же что случилось?

— Словом, — продолжал Уилсон, чуть нахмурившись, — после конференции мы уже собрались разойтись на обед, как вдруг вошла наша старшая сестра и сообщила, что мы потеряли пациента…

— Потеряли пациента? От чего умер?

Уилсон отрицательно помотал головой.

— Не то. Ты не понял. Мы в буквальном смысле потеряли одного пациента. Потеряли — антоним слова "нашли".

— И как же можно потерять пациента? — да Силва с любопытством взглянул на Уилсона. — Я даже не поверю, что вы можете поместить пациента не в то отделение — при той фантастической организации труда и деловитости американцев и англичан, заправляющих всеми делами в "Больнице для страждущих".

— Ключевое слово здесь — "фантастический", — заметил Уилсон. — Дело было так. На вызов поехала "скорая" — острый приступ аппендицита, кажется, — они забрали больного, положили его на носилки в фургон — все нормально, а когда приехали в приемный покой и открыли дверцы фургона, чтобы достать носилки с больным — можешь себе представить? Больного-то на носилкках и не оказалось.

— Не оказалось?

— Именно. Надо думать, бедняга испугался, что ему взрежут живот…

Да Силва покачал головой.

— Очень странно. Человек с приступом аппендицита вызывает "скорую", а по дороге в больницу резко меняет свои намерения и сбегает? Очень странное происшествие.

— Да, я сказал, что происшествие любопытное. — спокойно подтвердил Уилсон. — Но вот и весь сказ. Он, должно быть, выскочил из фургона, когда тот остановился на красном свете…

Да Силва недоуменно поглядел на него.

— В такой ливень? Не говоря уж о том, что "скорая", остановившаяся на красном свете в Рио — вещь совершенно невозможная. Мне вообще трудно представить себе, по какой причине водитель "скорой" может остановиться. Только разве что перед каменной стеной, которую он не может проехать насквозь.

— Ну, я не сомневаюсь, что этот больной не смог бы вылезти из фургона, пока тот несся по городу со скоростью девяносто миль в час. — Уилсон улыбнулся. — А может быть, санитары остановились на где-то на минуту чтобы выпить кофе. Это бы меня не удивило. В конце концов, они же не знали, что приступ действительно серьезный. Вызов-то был по подозрению на аппендицит.

Да Силва удивленно смотрел на Уилсона.

— Но разве с пациентом не остается санитар?

— Не в такую же погоду! В кабине должны сидеть двое. Один ведет фургон, другой вручную крутит "дворниками".

— Нет, я серьезно…

— И я серьезно. Если ты готов предоставить нам хорошего слесаря-механика из гаража полицейского управления, я не возражаю.

— А полиции вы об этом сообщили? То есть не о "дворниках", конечно…

Уилсон кивнул.

— Полиция в курсе. Сержант, прикомандированный к отделению "скорой помощи", встречал фургон. Но едва ли больничная администрация станет терять время на поиски человека, которому просто расхотелось ложиться в больницу. У нас и без этого дел по горло. — Он передернул плечами. — Во всяком случае, мы сразу узнаем своего беглеца, если его обнаружим.

— Как?

Уислон усмехулся.

— В такую-то погоду? Он попадет к нам не только с острым аппендицитом, но и с двусторонней пневмонией.

— Или с сломанной ногой — если он выпрыгнул на ходу, — подхватил да Силва и взглянул на часы. — Боже! Ты посмотри, сколько уже времени! — Он поспешно затушил сигарету и вскочил на ноги. — Бери счет и давай на выход! У меня масса дел.

— Какой счет? — вытаращил глаза Уилсон. — Мы же ничего не ели.

— Нет? — да Силва опустился на стул и, обернувшись, знаком подозвал официанта. — Не ели, говоришь? — Он помотал головой. — Я действительно жду не дождусь, когда эта встреча ОАГ завершится. Если я уж и не помню, обедал или нет, то я явно не в форме.

— Да не горюй! — ободряюще заметил Уилсон и подтолкнул к нему бутылку брэнди. — Выпей и успокойся. Все легко объяснимо. Все потому, что ты сидишь и не снимаешь пиджак. Ты же всегда снимаешь его со спинки стула, когда поешь и собираешься уходить, так что вполне понятно, что сидя за столом в пиджаке, ты решил, что уже поел.

— Демонстрируешь искусство дедуктивного мышления? — ухмыльнулся капитан полиции.

Уилсон скромно потупил взор.

— На твоем месте я бы я бы употребил свое умение дедуктивно мыслить на решение вопроса, отчего это человек с острым приступом аппендицита сначала вызвал "скорую", а потом на полном ходу выпрыгнул из санитарного фургона. Говорил он это весело, но глаза его были серьезны.

— Я уже выяснил это, — ответил Уилсон беззаботно.

— Выяснил?

— Ну конечно! — Уилсон склонил голову к да Силве и доверительно продолжал. — Пока ты наливал себе брэнди. На самом деле, этот человек вовсе не выпрыгнул из фурона, во всяком случае он не исчез оттуда по собственной воле.

— Ага. Ты хочешь сказать, что его похитили.

— Нет. Насколько я понимаю, наш водитель боится признаться, что ехал с недопустимой скоростью, а произошло вот что: на крутом повороте больной вместе с носилками просто вылетел из фургона.

— Это невероятно, — покачал головой да Силва.

— Очень даже вероятно. — Уилсон бросил на да Силву взгляд, исполненный чувства собственного превосходства. — Если ты исключил невозможное, то остается, каким бы невероятным это ни казалось, истина. — Он пожал плечами. — К этой мысли я пришел совместно со своим старинным другом по фамилии Конан Дойль.

Он замолчал, ожидая увидеть улыбку на губах да Силвы, но тот смотрел на американца вполне серьезно.

— Единственный вопрос в данном случае, — сказал капитан, — это что представляет собой невероятное.

— Ну, с этим просто. Твои подозрения насчет ЦРУ. Или твой кумир Доркас, например. Вот это невероятно.

Да Силва ничего не сказал, но лишь плотнее сжал зубы. Его рука полезла во внутренний карман пиджака и нащупала там конверт. Уилсон внимательно посмотрел на серьезное лицо приятеля и сам вдруг посерьезнел.

— У меня такое чувство, Зе, что ты мне что-то не договариваешь.

Пальцы капитана полиции сжали тонкий конверт. Письмо пришло сегодня утром из Салвадора-де-Баия и было адресовано в отдел управление безопасности министерства иностранных дел, и пройдя по всем инстанциям бюрократической машины, легло к нему на рабочий стол за несколько минут до его ухода на обед. Письмо было написано торопливой рукой мелким почерком. Ни даты, ни подписи. Текст был в высшей степени понятным:

Хуан Доркас будет убит на предстоящей конференции ОАГ. Решайте сами, какая страна получит наибольшую выгоду от этого убийства.

Да Силва внимательно смотрел приятелю в лицо.

— Мне кажется, у многих из нас есть что скрывать друг от друга — и он резко повернулся к стоящему рядом официанту, который терпеливо ожидал заказа.

Глава 3

В последние годы ХIХ века центр общественно-политической активности тогда небольшого ещё городка Рио-де-Жанейро располагался близ живописных арок в кварталах Лапы, на пересечении Риашуэло, Мем де Са и множества маленьких улочек, что подобно паутине исчертили Лапу в поисках убежища в дружелюбной атмосфере веселой площади. В те дни многих обитателей этого района, кто не хотел покидать обжитые места, природный рельеф местности вынуждал строить свои двухэтажные дома на скалистых террасах, уступами ползущих вверх по горному склону, причем зачастую им приходилось связывать свои жилища со змеящейся внизу руа Риачуэло переулочками-лестницами, по чьим гранитным ступеням не могли вскарабкаться ни фиакры и двуколки того времени, ни даже велосипеды с огромными колесами, которые постепенно начали завоевывать популярность среди богатых горожан.

В наши же дни уроженец Рио, побуждаемый стремлением жить только там, куда можно доехать на автомобиле или на омнибусе, оставил эти узенькие крутые ущелья тем бедолагам, которые не могут позволить себе иметь механические средства передвижения, либо же тем эстетам, которые убеждены, будто низкая квартплата и прекрасный ландшафт с лихвой компенсирует труднодоступность их обиталища. Ну и, разумеется, есть и не попадающие ни в одну из этих категорий жители этого района, ибо не прошенные гости — ну, скажем, полиция — очень редко решатся полезть на такую верхотуру, задыхаясь и сбивая себе ноги.

Насио Мадейра Мендес, с трудом преодолевая скользкие ступеньки крутой ладейры Портофино, уже давно махнул рукой на дождь, из-за которого он вымок до костей в ту самую минуту, как выпрыгнул из санитарного фургона. Он надеялся лишь на то, что Сабастьян окажется дома и у него найдется сухая смена одежды, как и бутылочка чего-нибудь горячительного — коньяка или даже пинги. Потоки воды бешено низвергались по гранитным ступенькам, ударялись о его стоптанные башмаки, грозя сбить с ног. Он остановился перевести дыхание и собраться с силами для борьбы с водяным потоком. Оглядевшись, он обтер лицо ладонью скорее по привычке, чем из желания смахнуть воду. Внизу под ним весело поблескивали мокрые черепичные крыши домиков, а ещё дальше в сером тумане и пелене дождя терялись небоскребы центра Рио.

Насио покачал головой. Вопреки надеждам он почему-то не испытывал радости от возвращения в родной Рио после трехлетнего отсутствия. В его мечтах возвращение рисовалось ему в ясный жаркий день, когда яркое солнце будет отсвечивать от голубой поверхности океана, а теплый бриз трепать большие листья пальм, которые гостеприимно помашут ему в знак приветствия. Не то что бы он забыл, какие дожди могут идут в Рио — Боже ты мой, какие же тут бывают ливни! — но просто он был уверен, что в день его возвращения погода будет отменная, так что теперь он чувствовал себя обманутым. И даже слабая радость оттого, что ему удалось перехитрить всех, найти выход из почти безнадежной ситуации и сбежать с "Санта Эужении" уже не вызывало удовлетворения, теплившегося в его сердце с тех пор, как вертолет стал снижаться на летное поле аэропорта Галеао и он наконец-то уверился, что эта дребезжащая механическая птица не рухнет в океан. И уж если можно было испытывать радость по поводу удачного исхода всех происшествий этого тревожного утра, так от того, что ему удалось покинуть фургон — и то он это сделал от страха, что они вот-вот врежутся в фонарный столб и разобьются в лепешку.

Побег из фургона "скорой помощи" оказалось осуществить куда легче, чем он мог предположить. Он сидел в заднем отсеке — ибо когда с него сняли ремни, он уже просто не мог оставаться в лежачем положении, — с трудом сдерживая искушение постучать в перегородку и попросить этих двух маньяков остановиться, как вдруг фургон пристроился в конец длинной вереницы автомобилей на Фрей Канека, попавших в пробку из-за аварии омнибуса где-то впереди. К счастью водитель фургона вовремя дал по тормозам и предотвратил столкновение фургона с хвостовым грузовиком. Еще более резво водитель выпрыгнул из кабины, чтобы ответить шоферу грузовика на его комментарий по адресу своих родственников по материнской линии. К водителю "скорой" тут же присоединился его напарник-санитар, который терпеть не мог грузовики и их шоферов, поскольку считал, что из-за них фургон не может набрать необходимую скорость на улицах города. Во время их спора Насио просто открыл заднюю дверцу и улизнул, забежав за угол ближайшего дома. Никто не заметил его бегства. Немногие прохожие бежали мимо с низко опущенными головами, укрывая лица от дождя, и не замечали вокруг себя ничего кроме собственных башмаков да выбоин в тротуаре.

Насио вздохнул, и его взгляд скользнул вверх по бесконечным каменным ступенькам, которые ему ещё предстояло преодолеть, и продолжи свое скорбное восхождение. Одно было несомненно: работа, которую должен ему предложить Себастьян, компенсирует все пережитые им неудобства и тревоги. Он думал, само собой разумеется, о вознаграждении, а вовсе не о самом задании, которое было достаточно подробно обговорено ещё в Лиссабоне, В любом случае, кто бы ни прибегал к услугам Насио Мадейры Мендеса, делал это исключительно с единственной целью воспользоваться его уникальным талантом. В Бразилии, ни среди горожан, ни среди сельского населения, не было человека, лучше него управлявшегося с крупнокалиберной винтовкой, и меньше него равнодушного к тому, на какую мишень нацелен его ствол.

По мере приближения конца пути каменные ступеньки сужались, точно строители устали отволакивать гигантские глыбы вверх по склону горы, решив, что на такой высоте им уже не было необходимости проявлять излишне усердие. Насио одолел последние ступеньки и устало повернул под козырек входной двери последнего дома по левой стороне. За его спиной высокая горная гряда, поросшая лесом, заканчивалась острым отрогом и растворялась в клубящемся тумане ливня.

Насио несколько раз подергал за колокольчик у двери, как вдруг отчетливо увидел, что в доме темно. Его голова резко дернулась, точно у дикого зверя, когда его охватила вдруг тревога, что Себастьяна, возможно, нет дома и его долгое карабканье сюда оказалось напрасным. Но потом он заметил язычок пламени свечи за занавеской в окне соседнего дома и вздохнул с облегчением. Просто произошел обычный для Рио сбой в работе городской электрической компании, наверное, вызванный бурей, или какой-нибудь бестолковый инженер дернул не за тот тумблер. Почему-то осознание того факта, что в родном городе за время его долгого отсутствия ничего не изменилось, успокоило его. Он отдернул ладонь от кнопки звонка и замолотил кулаком в дверь, обратив свои затаенные страхи и переживания на деревянные панели.

В окошке сверху чуть отдернули занавеску и через несколько секунд дверь приоткрылась, насколько позволяла дверная цепочка. Из-за двери показалось привлекательное лицо молодой женщины лет двадцати семи, одну руку она держала за спиной, точно намекая на решимость в случае чего применить оружие. Взгляд её больших черных глаз упал на вымокшего незнакомца и скользнул по каменным ступенькам ладейры, прежде чем снова вернуться к лицу гостя. Удостоверившись, что гость не представляет опасности, она отбросила густые волосы с лица назад и инстинктивно кокетливым жестом подперла рукой бок. У неё был низкий мелодичный голос, в котором сквозила опаска. Визитеры в этих местах появлялись не часто.

— Что вам надо?

— Сеньор Пиньейро. Он дома?

Она смотрела на него изучающим взглядом.

— Он спит.

Насио не сдержался и вскрикнул:

— Ну так разбудите его, черт побери!

На что же это похоже, во имя всех шестнадцати святых — покровителей Рио, чтобы он объехал полмира, а потом мок под дождем, дожидаясь, пока сеньор Себастьян досмотрит свой сладкий сон?

Если гость надеялся поразить молодую женщину суровостью тона или выражением лица, то он не достиг своей цели. Она чуть смутилась, однако её черные глаза продолжали невозмутимо изучать незнакомца.

— А кто просит его разбудить?

— Скажи ему, что Насио… — он сощурился и метнул взгляд за спину женщины, в темную прихожую, точно оценивая возможную опасность. — Скажи ему, что это друг из Лиссабона. — Сильный порыв ветра хлестнул по его тонкой рубашке, принеся очередную порцию холодной воды, и несмотря на все свое желание выглядеть перед этой красоткой крутым и свирепым, он жалобно заморгал. — И скажи: пусть поторопится!

— Сейчас! — Дверь захлопнулась перед его носом.

Насио сунул руки в карманы штанов и нахохлился, отвернув лицо от дождя и глядя на уступы красных черепичных крыш. Далеко внизу сквозь пелену дождя он смог рассмотреть машину, проехавшую перекресток, от которого начиналась ладейра. Из-под колес летели тучи брызг. Ни и денек. Ничего себе возвращение домой. Что это там Себастьян копается?

На этот раз ему пришлось ждать дольше. Наконец дверь медленно отворилась, и кто-то не торопясь снял цепочку. На пороге стоял коренастый красивый мужчина лет тридцати семи, с всклоченными темными волосами. На его заспанном мясистом лице было написано недоумение.

— Насио? Какого черта… — Себастьян наконец-то понял, что идет дождь и что не только его гость промок до нитки, и но и сам он может вымокнуть. Ну входи!

Гость, не обратив внимания на протянутую руку, поспешно переступил порог дома. Себастьян поглядел на каменные ступени улочки — судя по всему, это была бессознательная привычка, — после чего захлопнул дверь и накинул цепочку. Он обернулся к молча стоящей рядом женщину.

— Ирасема! Принеси свечей из кухни. И чего-нибудь согревающего. — Он взял пришельца под локоть. — Насио! Тебе все-таки удалось добраться. Я и не ожидал…

Насио отмахнулся от не прошенной руки и осмотрел мрачную комнату, точно решая, на какой бы стул сбросить свою мокрую одежду. Себастьян понял его непроизвольное желание

— Да ты раздевайся! Ирасема! Принеси хал… — но тут он подумал, что мокрый человек может испортить его халат,— а лучше одеяло,— он повернулся к Насио, тот стоял скривив губы, словно прочитал мысли хозяина. — Снимай одежду. Не хватало только, чтобы ты заболел.

Насио мрачно улыбнулся.

— Обо мне не беспокойся. Если я не заболел, слушая твою болтовню, то уж не заболею.

Себастьян пропустил его замечание мимо ушей.

— Снимай-снимай… — Тут ему в голову пришла ещё одна мысль. — А об Ирасеме не думай: ей доводилось видеть мужчин…

— Не сомневаюсь, — пробормотал Насио, снимая липнущую к телу рубашку и штаны. Показалась молодая красавица со сложенным одеялом. Она положила одеяло на стул и ушла за свечами. Чуть отвернувшись и сняв трусы, Насио закутался в одеяло. Ему сразу стало тепло и уютно. Он обратился к Себастьяну:

— Как насчет выпить?

— Выпить? Ах, выпить… Ирасема!

Женщина уже вернулась. Она шла, соблазнительно покачивая широкими бедрами. Полные груди, колыхающиеся под облегающим свитером, таили обещание сладких радостей. В одной руке она несла бутылку, в другой сжимала несколько свечек. Себастьян достал из серванта стаканы, свечи засияли, женщина разлила спиртное по стаканам и отошла от стола. Насио во все глаза разглядывал эту молчаливую красавицу и дивился, как это Себастьяну удалось заполучить себе такую подружку, а потом уселся на стул и забыл обо всем. Всему свое время и место — сейчас думать о девушках неподходящий момент. Сейчас надо думать о работе и об оплате. Если он прилично заработает, тогда можно получить любую девушку. Он попивал из стакана, чувствуя, как тяжелая терпкая пинья смывает с души последние следы усталости.

— Ну так-то лучше.

Себастьян хмурясь смотрел на него.

— Я конечно, очень рад, что тебе удалось добраться до Рио. Но я все же не могу понять, как…

Насио смотрел на него с любопытством, смешанным с внезапно осенившим его подозрением.

— А чего ты удивляешься? Ты же сам приезжал в Лиссабон… — Он осекся и перевел взгляд на безмолвно стоящую женщину.

Себастьян улыбнулся.

— Все в порядке. Можешь говорить при Ирасеме.

— Не сомневаюсь, но не хочу. — Холодный взгляд Насио потяжелел.

Себастьян уже не улыбался.

— Я же сказал, что ты можешь говорить все при ней. Она знает, кто ты и зачем приехал.

Лицо Насио окаменело. На мгновение показалось, что сейчас его ярость вырвется наружу, но он сдержался и спокойно разглядывал женщину. Она равнодушно смотрела на гостя, как смотрят на неодушевленный предмет — с любопытством, но без всякого живого интереса. Насио, поболтав жидкость в стакане, кивнул.

— Ладно, — медленно проговорил он наконец, — Все равно рано или поздно нам пришлось бы завести этот разговор, почему бы не сейчас. Значит, Ирасема знает, зачем я здесь. Хорошо. А теперь сам скажи…

Себастьян покачал головой.

— Сначала расскажи, как ты добрался. Я знал, что ты должен приплыть на "Санта Эужении" и каждый день справлялся о ней в порту. — Он залпом осушил стакан и поморщился, когда горьковатая жидкость обожгла ему глотку, потом передал женщине пустой стакан и обтер губы тыльной стороной ладони. — А сегодня утром я узнал, что корабль миновал Рио.

Он взял у женщины наполненный стакан и сел за стол напротив Насио. Ирасема подошла, села на подлокотник его кресла и положила руку ему на плечо. Насио внимательно посмотрел на её лицо: она бросала на Себастьяна взгляд, в котором теплилась какая-то материнская заботливость. Насио криво усмехнулся про себя. Коренастый выпил до дна и оставил стакан.

— И хорошо, что она не бросила якорь в нашем порту…

Несмотря на убаюкивающее воздействие спиртного, в душе Насио стала нарастать волна гнева. Почему это хорошо? Для кого хорошо? Может быть, хорошо для этого мелкого гангстера, возомнившего о себе невесть что… который сам знает, что не в состоянии убить, кого ему нужно, а он, Насио, должен лезть из кожи вон, чтобы выполнить его работу. Заговорив, он не смог скрыть переполнявшего его гнева:

— Что значит, хорошо…

— Только то, что и значит, — нахмурился Себсатьян, не понимая причины раздражения Насио. — То значит, что все корабли, швартующиеся в Рио в эти дни — "торговцы" и пассажирские лайнеры — подвергаются тщательному досмотру. Я уверяю тебя: войди "Санта Эужения" в порт, ты бы уже давно сидел за решеткой.

Взгляд Насио померк, гнев улетучился. Себастьян закивал.

— То-то и оно. Так как тебе удалось попасть в город?

На тонких губах Насио появился волчий оскал.

— Да все на той же "Санта Эужении". Когда я узнал, что они идут мимо Рио, я притворился больным — тяжело больным, и капитан организовал мне доставку на берег. Вертолетом. Вот так просто! — и он самодовольно улыбнулся.

Себастьян недоверчиво покачал головой.

— Да ты родился в рубашке. Будем надеяться, что эта рубашка до сих пор на тебе.

— О моей рубашке не беспокойся. — Насио потянулся к бутылке, налил себе стакан и залпом осушил его. Он бросил задумчивый взгляд на бутылку и решительно отодвинул её подальше, точно давая понять, что время расслабления прошло и пора заняться делом. — В общем, вот он я. Так что надо делать? И что бы там твоя женщина ни знала, я предпочитаю обсуждать дела с глазу на глаз.

Себастьян подался вперед.

— Я же сказал, что Ирасема знает все о тебе и о деле. Если хочешь знать, она же и настояла на том, чтобы я ей все про тебя рассказал — прежде чем согласилась пойти на дело вместе с тобой.

— Пойти на дело со мной? — холодный взгляд гостя стал ещё холоднее. Я работаю один. И ты это знаешь.

— Только не в этот раз, — спокойно возразил Себастьян. — На этот раз ты будешь работать вместе с Ирасемой. Потому что так предусмотрено планом.

— Так измени план. Я работаю один. — Он произнес эти слова безразличным тоном. — И уж если я когда и пойду с кем-то на дело вдвоем, то не с женщиной же!

Себастьян внимательно смотрел на худое лицо гостя. Он прекрасно знал, какой упрямец его компаньон, но он также знал, что предстоящую работу никто лучше Насио Мендеса выполнить не смог бы.

— Послушай меня, Насио. Это самое крупное дело, каким мне до сих пор приходилось заниматься. Все было продумано до мельчайших…

— Мне наплевать, как оно было продумано. — оборвал его Насио. — Я всегда работаю один.

Хозяин глубоко вздохнул.

— Ну что ж, извини, тогда ты выходишь из игры. Он поднял руку, пресекая возможные возражения. — Извини, но на карту слишком много поставлено и слишком большие деньги завязаны, чтобы в последнюю минуту менять план.

Глаза Насио сузились. Он не ожидал от Себастьяна такой неуступчивости. Этот большой импозантный парень был трус — Насио это знал. И ему было известно, что и сам Себастьян отдает себе в этом отчет. И он вдруг понял, что и молодой женщине это тоже известно, но по какой-то необъяснимой причине именно это и привлекало её в Себастьяне. Но как бы там ни было, Насио не собирался отступать от своих правил. Он миролюбиво пожал плечами.

— Ну и куда же мне теперь деваться?

— Да никуда, — Себастьян казалось был рад, что ему удалось избежать шумного выяснения отношений. Он развел руками, но его глаза оставались острыми как кинжалы. — Оставайся в Рио, ты же мечтал вернуться сюда — за мой счет, спешу тебе напомнить. И не имея никаких обязательств. — Он обратился к молодой женщине. — Ну, нам, видимо, все-таки придется отправиться в Нова Игуасу, дорогая, и поговорить с Педрозо…

У гостя эта недвусмысленная попытка заинтриговать его вызвала хитрую усмешку.

— Педрозо? Да он не сможет точно упасть на палубу баржи, если его сбросить с моста.

— Но он сумеет попасть в того, на кого я ему укажу. А это главное. И он будет работать в паре с Ирасемой и действовать согласно инструкциям. Вот что самое главное.

Насио фыркнул.

— Ну что ж, дело твое. Считай, что ты нанял Жоао Педрозо. Желаю вам всем удачи. Буду носить вам передачи в тюрягу. — Он потянулся к бутылке, плеснул себе в стакан и насмешливо спросил. — Кстати, просто ради интереса, и какого же вознаграждения я себя лишил? — Он ехидно смотрел в глаза Себастьяна. — В Лиссабоне ты все кудахтал, какое это грандиозное дело, но цифру так и не удосужился назвать.

На мгновение в глазах хозяина зажегся злорадный огонек. Дыхание Ирасемы заметно участилось.

— Просто ради интереса, — ответил тихо Себастьян, — чтобы ты смог оценить ситуацию… Ты только что отказался от двадцати миллионов крузейро.

Наступила гробовая тишина.

— Да-да, — проговорил Себастьян. — Двадцать миллионов.

Насио поднялся, поставил полный стакан на стол и снова сел, не спуская глаз с хозяина. Себастьян никогда его не надувал. Насио взглянул на женщину, потом перевел взгляд на Себастьяна.

— Так-так. И кто он? Кого надо убрать?

— Никого, — отрезал Себастьян. — Если, конечно, ты не передумал и согласен работать с Ирасемой.

Гость недовольно взмахнул рукой.

— Ты же сам можешь догадаться. За двадцать миллионов я готов работать в паре хоть с дьяволом. Так кого? — Он нахмурился. — Чью жизнь оценили во столько? Или вернее вдвое дороже, потому что ты всегда берешь себе половину. И кто платит? Кто платит за заказ?

Себастьян покачал головой.

— Клиента тебе назовут и покажут в свое время. А что касается заказчика — тебе это знать не обязательно. Ты и не узнаешь.

Насио не стал возражать. Он никогда не знал имени заказчика — да и знай он, денег бы от этого не прибавилось. Но клиента…

— Почему бы тебе не назвать мне клиента сейчас?

— Потому что если что-то сорвется, — ответил Себастьян, — например, полиция тебя возьмет раньше, чем ты успеешь сделать работу, то чем меньше ты будешь знать, тем лучше. Потому что план все равно никто не отменит. Вместо тебя пойдет Педрозо или ещё кто-нибудь — неважно, план отменять никто не будет.

Насио кивнул. Ответ был логичный, и он не стал с ним спорить. Но двадцать миллионов! Да это же целое состояние. Если эту сумму перевести в доллары даже по ничтожному сегодняшнему курсу, то выйдет больше двадцати двух тысяч "зеленых" — о таком вознаграждении он и мечтать не мог. Насио вспомнил случай, когда ему пришлось угрохать "клиента" за пятерку.

— Ладно. Так что за план?

Себастьян глубоко вздохнул. Пока что все шло так, как он и рассчитывал, и он хотел быть уверенным на все сто и все понятно объяснить, чтобы все и дальше шло так, как он рассчитывал.

— Слушай меня внимательно. Начнем с того, что на следующей неделе в Рио открывается конференция стран-членов ОАГ — Организации американских государств. Здесь будут делегации из всех американских стран — послы, министры иностранных дел… — Он описал ладонями круг в воздухе, желая подчеркнуть важность предстоящего события. — Один из этих людей и будет твоим объектом.

Если Себастьян и ожидал какой-то реакции, он был разочарован: ни один мускул не дрогнул на лице Насио. Конечно, тот и сам понимал, что речь не идет о простой ссоре мужа с женой или о разногласиях между деловыми партнерами. Сумма вознаграждения сама указывала на уровень "заказа".

— Продолжай.

— Ну вот, — Себастьян склонился ещё ниже. Ладонь Ирасемы нежно гладила ему руку. — В первый день конференции, до того как начнется работа, будут всевозможные церемонии. Встреча будет проходить в отеле "Глория" — там же остановятся и большинство делегаций, но до начала работы конференции планируется посещение Мемориала воинской славы, возложение венков. Оттуда они поедут в городской совет, где состоится ещё одна церемония. И вот…

Насио нахмурился.

— А тебе-то откуда все это известно?

— Газеты читаю! — улыбнулся Себастьян. — Дай мне закончить. Человек, которого тебе предстоит убрать, будет находится в одной из машин и участвовать в церемонии у военного мемориала. Наилучший момент для выполнения работы наступит во время возложения венков или до того. Они поедут в открытых машинах…

— Если не будет дождя! — прервал его Насио. — Как сегодня.

— Если пойдет дождь, они поедут в закрытых машинах, но все равно выйдут, чтобы возложить венки. Вот тогда-то ты его и прихлопнешь.

Насио задумался.

— И когда все это состоится?

— Через вторник.

Насио оторопел. Его худое лицо залилось краской.

— Так какого же черта надо было пороть такую горячку с моим приездом в Рио? Я же мог сидеть себе на "Санта Эужении", и спокойно приплыть на ней в Монтевидео и все равно у меня была бы куча времени!

Себастьян помотал головой.

— Нет — по плану нет! С этой минуты мы все будем делать в соответствии с планом. Слушай дальше. Можно не сомневаться, что полиция прочешет все здания по пути следования кортежа автомобилей. Дело обычное, но осмотр будет тщательным. Они проверят и жилые дома и учреждения, если и не все, то во всяком случае сколько успеют. И расставят своих людей на крышах, в толпе зевак и в машинах сопровождения…

Насио тревожно взглянул в лицо Себастяьна.

— Почему такие предосторожности? Они что-то подозревают?

— Нет. По крайней мере, насколько мне известно — нет. Но после убийства президента Кеннеди в Далласе… — Себастьян передернул плечами. Во всяком случае, нам надо быть готовыми к этому шмону. Так что теперь тебе придется не так легко, как раньше. С другой стороны, они бы и не платили таких бабок, если бы все было просто. В любом случае, работа будет не слишком трудная, несмотря даже на все эти предосторожности. Потому что… легкая улыбка пробежала по лицу говорящего. — Ты разместишься в номере отеля "Серрадор" на восьмом этаже, с окнами на Бейра Мар и на Мемориал воинской славы и у тебя будет отличная винтовка с сильным оптическим прицелом…

Лицо Насио в первый раз дрогнуло.

— А ты уверен, что они не будут шмонать в отелях?

— Конечно, они пройдутся и по отелям, — губы Себастьяна скривились в надменной улыбке. — Но ведь их в основном будут интересовать люди, заселившиеся в последние два дня до начала конференции — а ты поселишься там завтра, за целую неделю до начала встречи. Вот почему тебя так рано и сорвали из Лиссабона. — В его широкой улыбке сквозила гордость за столь хитроумно придуманный план. — И к тому же полиция будет проверять с пристрастием одиноких мужчин, а вы поселитесь в отеле вдвоем как доктор и сеньора Карабеллу из Трес Риоса.

— Какая сеньора?

— Ирасема, — Себастьян кротко смотрел на него. — Как муж и жена. И вот что я тебе скажу — на тот случай, чтобы тебе в башку не взбрело какой-нибудь глупости — мы с Ирасемой… — Он откашлялся в знак того, что открывать дискуссии бесполезно. — Словом, для вас забронирован номер с завтрашнего дня и я приготовил для тебя подходящий багаж. Одежда и все, что тебе понадобится. Так что по этой части все в полном порядке…

— Поэтому в деле участвует Ирасема?

— Отчасти. Я тебе потом все расскажу. А пока что…

— И кто же за все это платит?

— Тот, у кого для этого есть средства, уж поверь мне. — Себастьян отмахнулся от дальнейших возможных расспросов. — Самое главное вот что: насколько точно ты сможешь стрелять с такого расстояния?

Насио поплотнее укутал свое худое тело в одеяло и прикрыл глаза, представляя перед мысленным взором отель "Серрадор", Мемориал воинской славы и все эти расстояния. Он медленно открыл глаза и кивнул.

— Если будет хорошая винтовка и хороший прицел, проблем не возникнет. Все будет зависеть, конечно, от того, насколько хорошо будет просматриваться мой объект.

— Не беспокойся. Просмотрится — убежденно сказал Себасьян. — Он будет либо находиться в машине, либо стоять у мемориала. Вообще-то говоря, совершенно неважно, где ты его "оформишь" — в машине или во время возложения венков. Главное, чтобы ты его "оформил". Вопросы?

Насио медленно поглаживал бедра под одеялом, размышляя над только что услышанным. Теперь, зная все подробности предстоящего убийства, он мог позволить себе расслабиться. Напряжение последних часов покинуло его.

— Да, есть. Например, чем мне заниматься всю неделю до вторника? Сидеть в номере?

— Да нет же. Ведите себя как обычная семейная пара. Оставляйте в номере следы — пятна зубной пасты на раковине, использованные лезвия в пепельнице. Пользуйся полотенцами, — Себастьян спокойно перечислял эти факты и было ясно, что он все это обдумал заранее. — Оставляй пижаму на стуле, бросай носки на пол. Ирасема пускай оставляет куски ваты со следами губной помады… Ну не знаю. И каждое утро уходите из номера в восемь перед тем, как горничная придет убираться в ваш номер, а возвращайтесь вечером после ужина, после окончания рабочего дня дневной смены. Другими словами, ничем не привлекайте к себе внимания, не возбуждайте никаких подозрений, но в то же время ведите себя так, чтобы у обслуги не создалось впечатления, будто вы их избегаете. Ясно?

Насио кивнул.

— И ни в коем случае не оставляйте отпечатков пальцев..

Насио нахмурился.

— Как же это можно прожить в отеле целую неделю и не оставить отпечатков пальцев?

— Наденете перчатки. Хирургические перчатки. У меня есть для вас две пары. Надевайте их, входя в номер, и снимайте, когда утром будете уходить. Я же тебя предупредил: все тщательно продумано.

— Продумано. Ладно, буду ходить в перчатках. А ночью что прикажешь делать?

— Что хочешь, только много не пей. Вообще пока не сделаешь работу, лучше вообще воздержаться от выпивки. — Себастьян пожал плечами. — Смотри телевизор, как все нормальные люди. Читай, слушай радио. Играй в карты с Ирасемой…

— В перчаточках? — скривился Насио.

— Ага, так тебе трудно будет мухлевать. — сухо ответил Себастьян. Посвятив Насио в детали плана, он почувствовал сильное облегчение. И уже не опасался возможности провала. — Еще вопросы есть?

— А днем что делать? Сюда приходить?

— Ни в коем случае. Берите такси и уезжайте куда-нибудь подальше от центра. Поезжайте на пляж, на Копакабану — а лучше на Леблон, там меньше людей. В другой день сходите в ботанический сад, в зоопарк. Ну, мы это ещё обсудим.

— Замечательно. Ты только не забывай, что каждый полицейский в Рио знает мою физиономию.

— Верно, но только ты сменишь внешность. Ты будешь выглядеть как почтенный доктор Карабеллу из Трес Риоса. Мужчина с густыми усами — я их для тебя уже приготовил — он немного старше и выше ростом, чем ты — во всяком случае, не так сутулится — с одутловатым лицом, которое мы тебе сделаем с помощью защечных подкладок.

Насио от удовольствия даже зажмурился.

— Ты и впрямь все продумал, парень! Одно ты забыл — солнечные очки!

Его саркастическое замечание не оставило Себастьяна равнодушным.

— Никаких солнечных очков. Ты же врач из провинции, а не американский турист. На носу у тебя будут очки в золотой оправе с простыми стеклами. У тебя будет очень респектабельный вид — никакой полицейский на тебя дважды и не взглянет. Понял?

— Ну ладно. А что Ирасема, моя возлюбленная жена, будет каждый день ходить со мной под ручку? На пляж, в зоопарк?

— Нет. Многие ли мужчины-провинциалы, приехав в Рио, берут на пляж своих жен? — Он усмехнулся и сразу посерьезнел. — И не вздумай никого брать с собой за компанию — ни приятеля, ни приятельницу. Когда выполнишь работу, у тебя будет полно времени для развлечений. И полно денег, кстати сказать.

— Да кстати, — лениво сказал Насио. — К вопросу о деньгах. Я полагаю, мне положен аванс? И немалый, учитывая размер вознаграждения.

— Миллион.

— Пять! — поправил его Наисо и сразу перешел к другой теме. — А как насчет "пушки"?

На мгновение Себастьян решил вернуться к проблеме аванса, но передумал. Деньги он платил не из своего кармана, и их было много.

— "Пушку" выкрали месяц назад из квартиры сотрудника английского посольства. Это отличное охотничье ружье — он, верно, решил, что в Бразилии в лесах водятся слоны. На нас это ружье никоим образом полицию не выведет. Ирасема принесет его в отель накануне парада. Нет смысла целую неделю держать его в номере, чтобы какая-нибудь любопытная горничная откопала его в вашем белье.

— Мне нужно его пристрелять. Проверить отдачу, прицел.

— Когда мы все обсудим, я тебе его покажу. Оно здесь в доме. Себастьян посмотрел в окно. По стеклу все ещё струились дождевые потоки. — Вот закончится дождь, и ты сможешь его испробовать. Там на холме лес, а наши соседи предпочитают не совать нос в чужие дела.

— Я рад за них. Неплохо бы ещё и пистолет.

Себастьян отрицательно помотал головой.

— Никакого пистолета.

— Ты хочешь сказать, что я буду всю неделю ходить по городу, не имея никакой защиты?

— Пистолета я тебе не дам. — упрямо повторил хозяин. — Мы не можем рисковать. Это все.

Несколько секунд оба пожирали друг друга глазами. Насио отвел взгляд первым.

— Тогда последнее. Ирасема будет со мной в номере, когда… ну, когда я буду… работать?

— Нет. И это ещё одна причина, почему я включил её в дело. Она может ходить куда угодно без всякой опаски. Утром в день парада Ирасема будет находиться в отеле "Глория". Как только кортеж тронется к мемориалу, она тебе позвонит в номер и сообщит, в какой машине едет "клиент", а если он будет там не один, она тебе опишет его приметы. А потом дело за тобой.

— Ладно. А как я потом выберусь из номера, когда…все кончится?

— Когда все кончится, уноси ноги. До выстрела включи телевизор погромче — любую программу, только без музыки. Лучше всего найди старый фильм или спектакль. Чтоб был любой разговор. Если кто-то услышит выстрел, то подумает, что это по телевизору. Я же знаю, ты не любишь работать с глушителем…

— Да уж, на таком расстоянии…

— После всего выключишь телевизор и уйдешь из номера. Вещи оставишь, все равно там нет никаких меток и документов. А поскольку ружье принадлежит этому болвану из английского посольства, ты и его там бросишь. Полиция быстро определит, из какого окна был произведен выстрел. Так что просто засунь его подальше и делай ноги.

— И куда же мне бежать?

— Сюда. У тебя будет достаточно времени, чтобы скрыться до того, как после возникшей паники полиция нагрянет в отель. И все же убедись, что за тобой нет хвоста. Я буду ждать тебя здесь, даже если Ирасема не успеет вернуться. После этого… — Себастьян улыбнулся, — Получишь остаток и свободен.

Насио стиснул зубы, снова перебирая в уме услышанное. Все выглядело вполне выполнимым, как всегда у Себастьяна, но все же чуточку сложно, слишком сложно — а это Насио не нравилось. В прошлые разы он просто подходил к жертве в баре или на улице, стрелял и убегал. Он понял, что это дело существенно отличается от всех прошлых и что в этом покушении явно замешаны очень большие люди, но тем не менее…

— Ну что? — Себастьян занервничал.

Насио спокойно взглянул на него.

— Ну если хочешь знать мое мнение, то тут ты слишком перемудрил. Если бы ты просто сказал мне, кого надо убрать, и предоставил все остальное мне…

— Нет. Сейчас — нет. Сейчас все будет так, как я сказал; потому что сейчас очень важно, чтобы тебя не повязали и чтобы ты не заговорил. Себастьян, похоже, понял, что означали только то произнесенные им слова: что в прошлые разы это как раз не имело столь большого значения. И добавил извиняющимся тоном. — Ну ты же понимаешь. Люди, завязанные в деле, платят гигантские деньги, желая получить гарантию того, что мы не проколемся, а лучшая гарантия этого — чтобы тебя не повязали. А единственный способ для тебя этого избежать — строго следовать плану. Если ты хочешь что-то предложить, улучшить, ради Бога — я готов тебя выслушать. Но в целом план остается таким, каким я тебе его изложил.

— Что ж, дело может выгореть…

— Ну и лады. — Себастяьн воспринял слова Насио как согласие работать и встал. — Теперь, если хочешь помыться и одеться, то ванна и одежда наверху. Я тебе помогу приклеить усы, подложить подкладки под щеки, ну и наложить прочий грим. Потом можешь поиграть с ружьем в свое удовольствие. А вечером мы снова все прогоним по новой, пока у тебя не отложится в голове все, что тебе надо делать. Шаг за шагом.

— Мысль здравая, — согласился Насио и встал, придерживая одеяло. Он бросил взгляд на женщину, постаравшись сделать это как можно более оскорбительно для нее.

— А ты все что-то молчишь.

Лишь легкий румянец на щеках Ирасемы выдал её негодование от того, что гость так беззастенчиво её разглядывает. Она презрительно улыбнулась.

— Я открываю рот, когда есть что сказать.

Насио продолжал её разглядывать.

— Посмотрим, как оно будет в отеле, — кратко бросил Насио и пошел наверх. Вдруг он остановился и, нахмурившись, обратился к Себастьяну.

— И последний вопрос. Ты все подробно рассказал, что каждый из нас будет делать, чтобы заработать эту кучу денег. Ирасема будет в "Глории" отслеживать для меня клиента. Я буду в "Серрадоре" стоять у окна с ружьем. А ты-то что будешь делать?

Коренастый улыбнулся. В первый раз, похоже, его улыбка была искренней. Кончики пальцев правой руки сложились и слегка потерлись друг о друга типичный бразильский жест.

— Я-то? Я займусь самым главным — обеспечением гонорара.

Глава 4

Буря с короткими перерывами, бушевала над Рио ещё три дня, а потом, внезапно решив, что гористое лицо бразильской столицы уже достаточно вымыто и великолепный город вполне готов для приема высоких гостей с обоих американских материков — двинулась к северу, чтобы обрушить свою мощь на Белу-Оризонти. На улицы тотчас высыпали толпы дворников спешно убирать горы грязи, драные картонные ящики, ошметки водопроводных труб, смытых с горных фавел и разбросанных по всем набережным и мозаичным пешеходным дорожкам прибрежных улиц. Что верно, то верно: уличные дворники сконцентрировали свои усилия лишь на том районе города, где должны были появиться делегации ОАГ, и это было самое правильное решение. В конце концов зачем заставлять бедных жителей Рио вычищать бульвары и проспекты, когда они все равно очень скоро все вокруг замусорят. Кроме того под палящим тропическим солнцем грязь вскоре превратится в легкую пыль и ветер унесет её к подножьям гор или сдует в океан, а коробки и трубы растащат обитатели трущоб задолго до того, как за ними приедут мусорщики и заберут эти сокровища для собственных нужд.

Мистер Уилсон, направляющийся вечером в пятницу из американского посольства домой после томительного и непродуктивного дня, проскочил туннель от Ботафого до Копакабаны, свернул с авениды Принцеса Изабель на авениду Атлантика и лихорадочно ударил по тормозу чтобы избежать столкновения с последним автомобилем длиннющей пробки растянувшейся на сотни метров. Он поставил рычаг переключения скоростей на "нейтрал", чтобы поберечь трансмиссию своей старушки и сидел, подрагивая всем телом в такт астматическому урчанию двигателя, вдыхая теплый вечерний бриз и разглядывая приятный пейзаж залива под вечерней луной, и чувствовал, как испаряется усталость этого муторного беспокойного дня.

Начать с того, что стенографистка, которая утром прилетела из Вашингтона для работы на конференции, отняла у него целых два часа, возмущенно повествуя о том, как на улице её ущипнул за зад мерзкий бразилец. Большую часть этих пущенных коту под хвост двух часов Уилсон потратил на тщетные попытки понять, кому же понадобилось так польстить этой выдре, при этом он с самым серьезным видом уверял её, что эта выходка была явно частью тщательно спланированной кампании по подрыву нормального рабочего графика правительственной стенографистки и что самое патриотичное было бы просто проигнорировать инцидент. После этого Уилсон принял круглобокого бизнесмена из Зении, штат Огайо, который злобно рассуждал о том, что уж если в хваленом отеле "Миракопа" не нашлось воды для столь именитого гостя, как он, то это произошло с единственной целью нанести личное оскорбление гражданину Соединенных Штатов — и что же сотрудник службы безопасности намерен с этим делать?

Длинная вереница автомобилей на авениде Атлантика дернулась и медленно поплыла вперед, но вдруг, словно застигнутая врасплох столь неожиданным избавлением от пробки, замерла. Уилсон машинально нажал на тормоз, вздохнул и по привычке взглянул в окна пятого этажа углового жилого здания. К его удивлению, знакомое окно было освещено, а это говорило о том, что либо его импульсивный приятель капитан да Силва по необъяснимой причине находится дома, либо в его квартиру влезли беспечные воры. Слабо надеясь на первое, он свернул к тротуару, ища глазами место для парковки. На вечер у него не было никаких планов, так что, может быть, удастся поужинать с капитаном. А даже если капитан занят, можно пропустить у него стаканчик, немного отдохнуть — а там, глядишь, и пробка рассосется.

Он нашел местечко между знаком "Стоянка запрещен" и пожарным краном, запер машину, пересек широкий тротуар и вошел в вестибюль здания. Автоматический лифт быстро поднял его на нужный этаж, он прошел по кафельному полу холла к двери и нажал на кнопку звонка. Ждать ему пришлось долго, так что он уже подумал о возможности присутствия в квартире непрошеных гостей, но тут дверь распахнулась. Да Силва, завернутый в купальную простыню, воззрился на него с удивлением, потом отошел в сторону и мотнул головой, приглашая зайти.

— Привет тебе! — Он отступил вглубь коридора, поплотнее завернувшись в простыню. — Ты меня из душа вытащил. Проходи, налей там себе. А я пока оденусь. Я вернулся ненадолго. Мне надо опять ехать в управление.

Уилсон кивнул, прошел к бару, взял бутылку и два стакана и наполнил оба.

— Очень жаль, я-то надеялся, что мы вместе поужинаем! — крикнул он, чтобы капитан в соседней комнате смог его услышать — Ты в последние дни работаешь чуть ли не круглые сутки! — добавил он.

— В последние дни? — отозвался да Силва из спальни. — Да все двадцать шесть часов в сутки. А может быть и двадцать восемь, да они пролетают так быстро, что кажется, прошло всего-то двадцать шесть. — Он вошел в гостиную, держа в руках брюки и рубашку. Одевшись, да Силва встал перед большим зеркалом, причесал непокорные черные кудри. Потом прошлепал босыми ногами к бару, взял предложенный ему Уилсоном стакан, весело отсалютовал им приятелю и выпил.

— Замечательно. Я в последние дни верчусь как белка в колесе поверишь ли, ни разу за эти дни не выпил по-нормальному. Очень мило, что ты зашел ко мне. Роль бармена у тебя очень хорошо выходит.

— Всегда к твоим услугам. — Уилсон сел со своим стаканом в мягкое кресло, а да Силва ушел в спальню за носками и ботинками. Вернувшись, он уселся напротив Уилсона.

— Так что за утомительная работа, Зе? Ты же сам понимаешь, это как-то не по-бразильски — работать как вол? Если так дело дальше пойдет, тебя же все возненавидят в этой стране! — Тут в его глазах промелькнуло лукавое выражение. — Или тебе просто вдруг стало интересно, каково живется нам, трудягам-американцам?

Да Силва бросил на него обиженный взгляд и патетически взметнул вверх густые черные брови.

— И это я слышу от сотрудника американского посольства? Чей рабочий день начинается в полдень а заканчивается в ровно в час дня, причем в это время вам положен ещё и обеденный перерыв. И к тому же ещё дарована привилегия посещать спецмагазин! Не надо!

— Нет, я серьезно. — Уилсон уже не улыбался. — Ты что-то совсем заработался. На тебе лица нет. Что за работа ночью?

— Э, не попадайся на этот крючок! Это же только грим. Маска усталости скрывает выражение полной вымотанности. — Он зевнул. — Похоже, я так устал, что даже шутить уже разучился.

— Что-то случилось? — не унимался Уилсон.

Да Силва посмотрел на него с любопытством и помотал головой.

— Ничего особенного. Просто скоро начинается конференция ОАГ, а нам ещё надо провести уйму проверок.

— А без тебя это никак нельзя сделать?

— Ну скажем так: мне бы не хотелось на это надеяться. Я слишком стар, чтобы искать себе новую работу. — Да Силва подался вперед и стал разглядывать свои большие башмаки, пытаясь понять, что же его беспокоит. Наконец он понял, склонился ниже и завязал шнурки, после чего откинулся на спинку кресла. — Еще много работы. Сегодня нам сообщили, что наш общий друг Хуан Доркас со дня на день прибудет со своей свитой — он отсутствовал в Аргентине месяц-два, был в отпуске, но он должен приехать в Рио, так что, сам понимаешь…

— Он путешествовал? Где?

Да Силва иронически посмотрел на Уилсона.

— Почему ты задаешь этот вопрос мне? Спроси у своих посольских. Я не сомневаюсь, что ваши ребята все это время сидели у него на хвосте

— А я так думаю, что не сидели, — возразил с сомнением Уилсон. — Ну и упрямый же ты. Все залезаешь под ковры и диваны, ищешь больших и страшных дядек из ЦРУ…

Да Силва усмехнулся.

— Ну если ты один из них, то они не обязательно большие… И вряд ли они такие уж плохие. — Он перестал улыбаться. — Во всяком случае, Доркас будет в Рио через несколько дней, и я бы не хотел, чтобы какой-нибудь шибко горячий патриот — из любой страны, в том числе и… сам знаешь, откуда решил злоупотребить нашим гостеприимством и совершил какую-нибудь глупость.

Уилсон вздохнул. Он понял, что никакие его уговоры не заставят да Силву изменить своего ошибочного мнения.

— И как идет проверка?

Да Силва пожал плечами. Он достал из ящичка журнального стола сигарету и закурил.

— Ну, мы взяли кое-кого, кому не мешает отдохнуть за решеткой, пока конференция не закончится. Если бы не конференция, эти ребята меня бы не тревожили. Ну, разумеется, мы замели всех известных в городе карманников. Он помолчал, раздумывая над своими последними словами, потом усмехнулся. Что с нашей стороны глупо…

— Глупо?

— Ну да, Когда в Рио прикатят все эти иностранные гости, наши ловкие карманники могли бы добыть для нашей страны немного иностранной валюты. Только подумай! Если бы эти конференции каждый год проводились в разных странах и если бы местным карманникам давалась полная свобода рук, очень скоро проблема нехватки твердой валюты для Латинской Америки была бы решена раз и навсегда.

— Твоя идея очень неплоха. Можно вообще распустить дипкорпус и заменить его отрядом карманников… Ну ладно, Зе. На тебе и впрямь лица нет. Тебе нужен отдых.

— Какой там отдых! — да Силва затушил сигарету в пепельнице. — Знал бы ты, какую проверочку мы проводим… По полной программе. Интересно, кто это придумал. Мы прочесываем каждое здание между отелем "Глория" и муниципалитетом. И ещё нам предстоит проверить все отели и все "горячие точки" в городе. Удивительно, сколько в таком большом городе оказывается чердаков, окон, черных ходов… Об этом как-то не думаешь, пока не приходится заниматься такой вот работенкой — проверять, насколько они представляют опасность.

— Полагаю, это твое замечание имеет непосредственное отношение ко мне? — сухо спросил Уилсон.

Да Силва с недоумением взглянул на него.

— К тебе? Если хочешь знать, я давно уже подозреваю, что моя квартира прослушивается. Так что я это говорю для ушастых ребят.

Он встал, снял пиджак со спинку стула, надел и проводил Уилсона до двери.

— Ну ладно, — тихо сказал Уилсон. — Нет смысла с тобой спорить. Но послушай меня: тебе только пойдет на пользу, если ты сможешь поспать немного.

— Поспать? — переспросил да Силва. — Знаешь, когда я устаю, я начинаю плохо понимать по-английски. Что такое "поспать"?

— Это то, что я собираюсь сделать, вернувшись домой. Это повод прочитать на ночь молитву и попросить Всевышнего, чтобы он вправил тебе мозги насчет ЦРУ. И ещё попросить избавить меня от таких дней, какой был у меня сегодня. — Он критическим взглядом окинул приятеля. — И это то, в чем ты смертельно нуждаешься.

— В чем я смертельно нуждаюсь, — проговорил да Силва, — так это в том, чтобы конференция закончилась и делегации разъехались по домам. Лучше бы все это произошло в один день.

Кому бы ни обращал свои молитвы Уилсон и о чем бы он ни просил Всевышнего, утром в понедельник ему стало ясно, что некоторые из его просьб не были услышаны. Маленький бизнесмен из Зении, штат Огайо, опять дожидался его у дверей кабинета ровно в девять и терпеливый офицер службы безопасности постарался продемонстрировать свою живейшую заинтересованность в причине недовольства посетителя.

Похоже, администрация отеля "Миракопа" не только оскорбляла своих американских постояльцев, отключая воду в номерах, но зашла ещё дальше. Телефонистки либо не говорили по-английски, что конечно же, было намеренным жестом против многочисленных американцев, проживавших в отеле, либо же (как подозревал круглолицый бизнесмен из Зении) они говорили по-английски, но притворялись, что нет — что создавало ситуацию и вовсе вопиющей. Уилсону, окончательно запутавшемуся в этом клубке изощренной логики, удавалось только время от времени поддакивать и гадать, неужто весь его рабочий день пройдет в бесплодных дискуссиях с этим занудой. Одно хорошо: по крайней мере, маленького толстяка из Зении никто не ущипнул за зад на улице.

Внезапный телефонный звонок на время спас Уилсона от неминуемых вопросов, что же он намерен все-таки делать. Уилсон небрежно снял трубку с рычага, извинился перед посетителем, прервав его на полуслове, и обратил все свое внимание на телефон.

— Слушаю?

— Здравствуйте, босс. Хотите чтобы я вас спасла? — спросила его секретарша из приемной.

— Мечтаю! — и Уилсон мысленно возблагодарил Господа за то, что предпочел умненькую Мэри более фигуристым (и, возможно, более пригодным для выполнения секретарских обязанностей) кандидаткам.

— Ну тогда вы спасены. Звонит Дона Илезиа из "Больницы страждущих". Там только что произошло грандиозное происшествие. Она хотела бы его с вами обсудить.

— Я тоже! — радостно сказал Уилсон. — Я ей очень благодарен за это. Переключи её на мою линию. — Он прикрыл микрофон ладонью и, мило улыбнувшись, добавил. — Это ненадолго.

Бизнесмен недовольно кивнул, явно подавив горячее желание высказать чиновнику свое возмущение. Наглым обхождением с американскими туристами, похоже, отличаются не только местные отели. В конце концов, если американский гражданин не имеет преимущества в приеме в собственном посольстве, совершенно ясно, что с этим надо что-то делать.

В трубке раздался громкий щелчок: секретарша переключала линию — и тотчас на другом конце провода послышался голос старшей сестры больницы. Она была взволнована,

— Senhor Wilson?

— Falando. Que posso fazer p`ra Senhora?

Брови посетителя поползли вверх: он не на шутку встревожился. Похоже, ему показалось весьма странным — если не сказать непатриотичным, — что американский чиновник на рабочем месте вдруг стал изъясняться на иностранном языке — к тому же находясь на территории посольства США. Кое-кто, говорил его пылающий взгляд, узнает о столь возмутительном поведении сотрудника службы безопасности. Уилсон, читая мысли посетителя, пожалел бедного посла и подавил улыбку.

Дона Илезия помолчала и заговорила вновь.

— Мне очень не хотелось отрывать вас от дел, сеньор Уилсон, но я просто не знаю, что делать. Мне уже дважды звонили сегодня утром из штаба ВВС. Первый раз когда я пришла, а второй раз — всего несколько минут назад. О том матросе…

Уилсон нахмурился. И его хорошее настроение сразу испортилось. Его прервали на середине идиотского разговора только для того, чтобы втянуть в другой идиотский разговор. Что странно, потому что Дона Илезия отличалась отменным здравомыслием, хотя в такой день всякое возможно…

— ВВС? Матрос? — Он недоуменно уставился на телефонную трубку. — А какое отношение ВВС имеет к матросам?

— Вы не поняли, сеньор Уилсон, — терпеливо продолжала Дона Илезия. Капитан торгового судна "Санта Эужения" послал им телеграмму из Монтевидео. Он спрашивал о здоровье своего стюарда. Ну и, естественно, они перезвонили мне. Дважды. А я и не знаю, что им сказать.

Уилсон помотал головой, точно стряхивая туман или алкогольные пары.

— Вы правы, Дона Илезия. Я не понимаю. — Он крепко сжал трубку. — Раз речь идет о больнице, то единственное, что я могу понять — так это то, что матрос с торгового судна и есть ваш пациент. Но я все равно не понимаю, какое к этому отношение имеет ВВС и почему капитан корабля не связался непосредственно с больницей.

— Потому что не знал, в какую больницу отправят матроса. То есть в какую больницу направит больного служба береговой охраны. В Рио как-никак двадцать крупных клиник. Они же могли отправить его…

— Ах вот оно что, — воскликнул Уилсон, когда осколки загадочной истории наконец-то сложились в ясную картину. — Теперь я кажется понимаю, что произошло… Итак, береговая охрана сняла больного матроса с борта торгового судна и отправила его к нам. К вам. И вот теперь капитан корабля, прибыв в порт назначения и движимый заботой о члене своего экипажа, хочет справиться о его здоровье. Что ж, это не такое уж невероятное желание. Так в чем проблема?

— Но…

— А, вас волнует вопрос безопасности. Из какой страны был этот корабль?

— Судно португальское..

— Португальское? Не советское! Ну тогда можете им сказать все начистоту.

— Но я не могу! — запричитала Дона Илезия. — Вы все-таки не понимаете. Он так и не доехал до нашей больницы. Этот тот самый, кто исчез из санитарного фургона! — В её голосе позвучал упрек. — Как же вы забыли, сеньор Уилсон. Вы же присутствовали на собрании попечительского совета, когда я вошла и рассказала о случившемся.

— Да… А, так этот тот самый?. — Наконец-то все прояснилось. Но почему же она не могла ему сразу все рассказать? Он поразмыслил над её словами и добавил. — Теперь ясно. Конечно, это довольно щекотливое дело, но нельзя же это держать в секрете… Во всяком случае, больше уже нельзя. Надо им просто сказать, что матрос не доехал до больницы. Не могут же они возложить на нас за это ответственность. Ясно, что он по своей воле сбежал из фургона. Вот и скажите им… — Он осекся и нахмурился, пытаясь сформулировать свой ответ в дипломатичной форме.

— Так что им сказать, сеньор Уилсон?

— Я думаю… Скажите, что этот матрос…

Выражение его лица мрачнело по мере того, как до него доходил смысл переданной ему старшей медсестрой информации. Его взгляд упал на стену, но он не замечал ни небрежной работы маляров, ни грязной абстракционистской кляксы в раме, выбранной женой посла. Матрос? Снятый с судна вертолетом береговой охраны? Доставленный на берег и посаженный в санитарный фургон без ведома иммиграционной службы и полиции? И благополучно исчезнувший по пути в больницу?

— Сеньор Уилсон? Вы меня слышите?

Он очнулся, но мысли его путались. Одной рукой он крепко держал телефонную трубку около уха, а другой потянулся к карандашу и блокноту.

— Не говорите им ни слова! Ни слова! Я сам этим займусь. — Он понизил голос и спросил с притворным безразличием. — Кто вам звонил из ВВС?

— Какой-то… Сейчас, я записала. Вот. Майор Барбоза. Служба береговой охраны. Их штаб находится на военной базе недалеко от аэропорта Галеао. Вам продиктовать номер телефона?

— Да, пожалуйста — Уилсон записал цифры и подчеркнул их жирной чертой. Покачав головой, он снова поднес трубку к уху. А как имя матроса?

— Боюсь, у меня его нет. Майор Барбоза не…

— Ну ладно, не беспокойтесь. Это не так важно. Как фамилия капитана судна? Того, что послал телеграмму. И напомните, как называется судно.

Дона Илезия совсем смутилась, почувствовав желание Уилсона помочь ей выпутаться из затруднительного положения.

— Извините, но и фамилии капитана у меня нет. Но я помню, что судно называлось "Санта Эужения". Они не смогли зайти в Рио из-за шторма, но теперь они стоят в Монтевидео, и капитан — ах, как же это я не запомнила его фамилию! — хотел справиться…

— Понятно, — Уилсон вежливо остановил поток слов с другого конца провода. Потом взглянул на свой блокнот, размышляя, какую бы ещё информацию можно из неё выудить, но решил, что и так довольно. — Пожалуй, этого будет достаточно. Я этим займусь. Спасибо.

— Это мне надо вас благодарить, сеньор Уилсон. Я вам так признательна. Я и впрямь не знала, что сказать этому майору. Вы же понимаете, за все время существования "Больницы страждущих" это первый такой случай…

— Не сомневаюсь, — поспешно бросил Уилсон. — Спасибо..

Но Дона Илезия ещё не закончила.

— И я бы ни за что не стала вас беспокоить, так как знаю, сколько у вас в дел в американском посольстве, но я сначала звонила сеньору Уэлдону, а мне сказали, что он играет в гольф…

— Как всегда, — заметил хмуро Уилсон. И осознав, что на этом завершать этот разговор не стоит, откашлялся и веско произнес. — Ни о чем не беспокойтесь, Дона Илезия, этим как раз и должны заниматься попечители. Наконец-то мы выясним, так ли это, подумал он, кладя трубку на рычаг.

Уилсон повернулся в вертящемся кресле и уставился в стену. Итак, матроса с приступом аппендицита сняли с судна в открытом океане, на вертолете доставили на берег, перенесли на носилках к санитарному фургону… Все это вполне логично и правдоподобно: иностранный матрос с воспалившимся аппендиксом просто испугался операции в чужой стране. С другой же стороны, все могло быть совсем не так. В любом случае, обо всем надо поставить в известность капитана Зе да Силву. Он потянулся к телефону и тут вспомнил, что в кабинете у него посетитель. Джентльмен из Зении, штат Огайо, громко кашлял, выражая свое полнейшее возмущение столь бесцеремонным поведением чиновника посольства, забывшего о его существовании. Уилсон одарил его сладкой улыбкой и снял трубку.

— Мэри, свяжись, пожалуйста, с капитаном да Силвой.

— Связаться с этим красавчиком? Мистер Уилсон, я бы с удовольствием, да как он на это посмотрит?

— Мэри! Свяжись с ним по телефону! А твои интимные проблемы мы обсудим как-нибудь в другой раз.

— Слушаю, сэр!

Уилсон нетерпеливо поерзал в кресле, и нервно забарабанил по столу пальцами. Посетитель тоже заерзал — от негодования, но Уилсон не обращал на него внимания. Хватит с этого толстяка и добродушной улыбки. Наконец секретарша соединила его с нужным номером.

— Зе? Уилсон.

— Уилсон? — да Силва откинулся на спинку кресла и расплылся в улыбке. Помощник, пришедший к нему с кипой бумаг, был удален из кабинета одним взмахом руки. Беседа с американским приятелем всегда действовала на да Силву расслабляюще, а после читки бесконечных оперативных сводок капитану требовалось расслабиться. К тому же разговор с сотрудником американского посольства в эти тревожные дни мог в любом случае оказаться небесполезным. Как жизнь? У тебя ко мне дело?

— Дело… — начал Уилсон и, мельком бросив взгляд на джентльмена из Огайо, перешел на португальский. — Вообще-то это не телефонный разговор. Но очень может статься, что дело серьезное. Не можешь сделать перерыв и встретиться со мной где-нибудь?

Да Силва взглянул на вечно отстающие настенные часы, добавил по привычке десять минут и нахмурился.

— А до обеда подождать нельзя? Пожалуй, я смогу слинять отсюда в полдень. Можем встретиться в Сантос Дюмонте. В то же время на том же месте.

— И к несчастью, то же меню. Нет, хорошо бы пораньше. Погоди-ка! Ладно, у меня будет время проверить кое-что.

— Проверить? Что?

— Хочу разбить в пух и прах одну твою безумную теорию насчет одного уважаемого американского учреждения, в котором я имею честь служить.

Да Силва ухмыльнулся.

— Безумным бываю я иногда, но мои теории — никогда! Давай, займись делом и желаю тебе успехов. Увидимся в полдень.

— Договорились. Но на сей раз тебе придется отступить от своих принципов и прийти вовремя. Похоже, я нашел нечто весьма интересное. И весьма пикантное.

— Я её знаю?

— Брось зубоскалить! Не опаздывай.

— Я никогда не опаздываю! — обиделся да Силва, но потом сменил гнев на милость. — Но сегодня я буду точнее обычного.

— Отлично. Я на это надеюсь. Чао!

Уилсон дал пальцем отбой и собрался набрать очередной номер, как вдруг понял, что посетитель уже не в силах сдержать своего гнева и буквально кипит от негодования. Уилсон вздохнул и покорно сложил ладони перед собой.

— Прошу прощения, мистер… ммм… Извините, но произошло нечто серьезное. И боюсь, я буду очень занят. — Тут ему в голову пришла более удачная мысль. — Скажите, вы долго ещё планируете пробыть в Рио?

— Только два дня! — лайнул посетитель.

— Да? Но это же замечательно! То есть нам ещё может представиться случай обсудить все эти проблемы. Знаете что, расскажите все моему секретарю. Я её сейчас позову. — Он несколько раз нажал кнопку звонка. Через несколько секунд в дверях кабинета появилась Мэри, преданно глядя на своего начальника. Уилсон встал из-за стола.

— Мэри, мистер…ммм… этот джентльмен из Огайо хочет высказать ряд замечаний касательно функционирования отеля "Миракопа". Ты не могла бы…

— Ну разумеется, мистер Уилсон.

— Спасибо! — Уилсон протянул бизнесмену из Зении руку, до которой гость едва коснулся. Уилсон улыбнулся. — Очень приятно было поговорить с вами, сэр. Мы всегда рады помочь соотечественнику в беде. Это же наша работа. Жаль, что не мог уделить вам больше времени.

Посетитель только злобно сглотнул слюну.

— И счастливого вам пути, сэр. До свиданья.

Мэри нежно, но решительно подхватила коротышку под руку и вывела из кабинета. Вымученная улыбка на губах Уилсона исчезла как только за свирепым джентльменом из Огайо закрылась дверь, и он схватил телефонную трубку. Господи! Ну что ему не нравится! Что телефонистки в "Миракопе" не говорят по-английски? Уилсон представил себе бразильского туриста, жалующегося бразильскому консулу в Нью-Йорке, что горничная в "Уолдорфе" не говорит по-португальски. Но забыл обо всем, как только нажал кнопку переговорника.

— Мэри, соедини меня с международной станцией и скажи телефонистке, что мне надо сделать несколько срочных звонков. Очень срочных! — на его губах появилась игривая улыбка. — В обед у меня назначена встреча с мужчиной твоей мечты капитаном да Силвой, и я бы не хотел на неё опоздать.

Глава 5

Даже в половине первого, в довольно раннее по бразильским стандартам время, ресторан аэропорта Сантуш Думонт начал заполняться посетителями. Уилсон протискивался между тесно стоящими столиками, не обращая внимания на стук приборов, гул голосов и рев самолетов, доносящийся через раскрытые окна с летного поля, пока не нашел капитана да Силву, сидящего в одиночестве за столиком у перил и разглядывающего первый этаж длинного современного здания аэровокзала. Он развернулся на вертящемся стуле лицом к подошедшему и одарил его широкой улыбкой.

— Так вот что ты называешь "ровно в полдень"? — иронически произнес да Силва.

— Я опоздал? — с невинным видом отпарировал Уилсон и сокрушенно покачал головой. — Я же знал, что после долгого пребывания в этой стране врожденные привычки исчезают. — Он с любопытством посмотрел капитану в глаза. — А как ты себя ощущаешь, придя вовремя?

— Отвратительно, — против воли улыбнулся да Силва. — И уж точно знаю, что это в последний раз. — Он огляделся вокруг в поисках официанта и щелкнул пальцами, привлекая его внимание. — Мы с тобой сегодня должны уложиться в полчаса. У меня стол в кабинете завален бумагами до потолка. А ещё надо до вечера кое-что успеть организовать. И я хочу успеть соснуть, если удастся.

— Как продвигаются дела? — спросил Уилсон из вежливого любопытства, внимательно рассматривая лицо приятеля. — Никаких происшествий за прошлый уик-энд?

— Нет, — просто ответил капитан. — Да мы и ничего такого не ожидали. Самое горячее время начинается завтра, когда этот дурацкий кортеж покатит через весь город, и продлится до закрытия конференции. И наш друг, о ком я так беспокоюсь, сеньор Доркас, приедет сегодня вечером. С этой минуты, знает он или нет, наша служба безопасности не отстанет от него ни на шаг. Он помолчал. — Нравится ему это или нет.

Да Силва, внезапно осознав, что на его призывное щелканье пальцами никто не отозвался, с хищным видом подался вперед и ухватил за рукав проносящегося мимо официанта. Он заказал обычный брэнди и повернулся к приятелю

— Ну так по какому такому важному делу ты меня вызвал и сам на полчаса опоздал?

Уилсон чуть наклонился вперед, поближе к лицу да Силвы.

— Помнишь историю с чудаком, который сбежал из фургона "скорой помощи" по пути к нам в больницу?

Да Силва нахмурился.

— Это кто еще?

— Ну ты должен помнить. Неделю назад, как раз мы с тобой здесь обедали в последний раз. Был ещё ужасный шторм — помнишь? Наша "скорая" приехала за ним по вызову и он потерялся по дороге.

— А! Теперь припоминаю, — ответил да Силва и криво усмехнулся. Острый аппендицит. Тот, что должен был заработать двустороннюю пневмонию или ногу сломать. Он вылетел на ходу из фургона. Ну, по твоему взгляду вижу, что ты его все-таки нашел.

— Нет, — тихо сказал Уилсон. — Мы не нашли его. Мы даже не искали его. Но мне кажется, что вам бы следовало его поискать.

— Мне? Лично мне?

— Нет, всей бразильской полиции. Бросить на его розыски все силы.

Да Силва прищурился.

— А зачем это бразильская полиция должна терять время на поиски какого-то психа? И даже если мы его возьмем, какое преступление он совершил? Сбежал из фургона "скорой помощи"? — Эта мысль позабавила его. Он щелкнул пальцами. — У меня есть лучшее предложение. Мы арестуем его за бесплатный проезд в общественном транспорте.

— Перестань острить, — заметил Уилсон. — Я тебе скажу зачем. Потому что он оказался тем самым матросом, которого ребята из службы береговой охраны доставили к нашей "скорой". Из аэропорта Галеао, — добавил он многозначительно.

Да Силва задумчиво посмотрел на него, потом на склонившегося за его спиной официанта, который ставил на стол бутылку брэнди и две рюмки. Смуглый бразилец поблагодарил официанта кивком головы и, наполнив обе рюмки, взял одну из них и замер. В голосе его послышалось сомнение.

— Уилсон, а ты опоздал не потому ли, что по дороге заскочил в бар пропустить рюмочку? А то можно подумать, что тебе голову слегка затуманило…

Уилсон, нимало не обидевшись, кивнул.

— То же самое я подумал, когда Дона Илезия мне про это рассказывала. Он взял свою рюмку и заговорил серьезным тоном. Да Силва, давно зная повадки этого американца, внимательно слушал: когда Уилсон говорил таким тоном, стоило прислушаться к его словам.

— Этот сбежавший больной, — говорил Уилсон, вертя рюмку в пальцах, был матросом, вернее стюардом, на торговом судне "Санта Эужения". По расписанию судно должно было бросить якорь в Рио, но из-за шторма и из-за сильного крена — груз был неправильно распределен по палубе — капитан решил пройти мимо Рио и Сантоса и направиться прямо в Монтевидео. — Он отпил брэнди и помолчал. — И вот после того, как капитан принял такое решение —кстати, он повесил на доске объявлений записку, чтобы известить заранее команду и пассажиров — так вот, сразу после этого один из членов команды стюард — внезапно заболел. Хотя до этого никаких признаков недомогания он не выказывал.

Да Силва внимательно его слушал.

— Ну и?

— Ну и капитан, опасаясь, как бы стюард не умер, и не имея возможности пришвартоваться в порту Рио, запросил по радио службу береговой охраны. Они направили к судну вертолет и сняли больного с борта. А до того вызвали "скорую" — из "Больницы страждущих".

Да Силва поднял брови.

— Они сняли его с борта и подняли на вертолет в такой-то шторм?

— Да.

Да Силва передернул плечами.

— Я бы ни за что не согласился. В такую погоду сидеть в вертолете… Ну, ладно, извини, продолжай.

— Да это, собственно, все. Они сняли его с судна, доставили на берег и перевезли к фургону "скорой помощи" в аэропорту Галеао.

Да Силва допил брэнди и потянулся за бутылкой;

— И он исчез из фургона по дороге в больницу.

— Именно, — кивнул Уилсон. — Мне подумалось, тебя заинтересует эта история.

— Очень интересно! — да Силва некоторое время разглядывал бутылку и медленно наполнил свою рюмку. Он изучающе рассматривал янтарную жидкость, точно надеялся обнаружить на дне разгадку происшествия недельной давности. — Очень ловкий способ проникнуть в страну, минуя таможню и службу иммиграции…

— И полицейскую проверку, если уж на то пошло, — добавил Уилсон.

— Ага, и это при том, что мы проверяем все корабли и самолеты. Ловко, ничего не скажешь. Если, конечно, этот стюард… — да Силва нахмурился …действительно не был болен и ему не требовалась врачебная помощь.

— Ты уже раньше опроверг эти доводы, — возразил Уилсон. — Ты же сам говорил, что если человек действительно серьезно болен, он ни за что не сбежал бы из фургона, да ещё в такую бурю.

— Верно, — согласился да Силва. — Но я же тогда ничего не знал о вертолете. Трудно предположить, что кто-то отважился бы на такое, не имея достаточно веской причины.

— Именно! — мягко согласился Уилсон. — Но этой веской причиной не обязательно должен быть приступ аппендицита.

— Согласен, — смуглое лицо помрачнело. — Кстати, а откуда у тебя вся эта информация?

Уилсон пожал плечами.

— Капитан сухогруза послал телеграмму в штаб ВВС, а они позвонили к нам в больницу. Все в рамках рутинной бюрократической практики. А из больницы позвонили мне, потому что там не знали, как объяснить исчезновение больного. Они почему-то решили, что это может быть известно одному из попечителей. И вот по мере того, как отдельные факты стали складываться в связную картину…

— …Ты все перепроверил.

— Верно. И узнал, что "торговец" все ещё стоит в доке Монтевидео под разгрузкой и его команда на месте и может быть опрошена.

— И кто же их опрашивал?

Уилсон пристально посмотрел на него.

— Интерпол. Не ЦРУ.

— Понял. — Ни один мускул не дрогнул на лице да Силвы. — И как же зовут этого таинственного стюарда?

Уилсон полез в карман и достал сложенный листок бумаги.

— Вот здесь. В судовых документах он значится как Какарико. З.Какарико.

— Кто-о?

— Ты его знаешь?

Да Силва рассмеялся.

— Кто бы он ни был, ему не откажешь в чувстве юмора. Во всяком случае, этот умник выбрал себе имя, которое вряд ли знают в Португалии, если вообще его слышали. Какарико звали носорога из зоопарка Сан-Паулу, которого несколько лет назад выбрали по ходе подписной избирательной кампании в Палату представителей.

— И какой из него вышел законодатель? — Уилсон явно заинтересовался этим сообщением

— Его не утвердили. Уж не помню сейчас, что там получилось — то ли он не сумел принести присягу, то ли не смог отдать честь национальному флагу. То ли по причине слишком большой популярности среди избирателей.

— Что ж, это политика, — печально покачал головой Уилсон.

Да Силва перестал улыбаться.

— Как бы там ни было, всякий, кто проникает в страну таким вот образом под явно вымышленным именем, особенно в такое горячее время, конечно же, должен привлечь самое пристальное внимание полиции. — Он бросил взгляд на часы и поднялся. — И сегодня не говори мне, что мы ещё не поели. Я и сам знаю. И мне очень жаль. Но зная, как работает бразильская полиция, стоит прямо сейчас бросить их на это задание.

— Слышали бы твои коллеги, как ты о них отзываешься! издевательски заметил Уилсон. — Сядь, расслабься. Самолет из Монтевидео прибудет только через четыре часа. У него полно времени для хорошего обеда — если нам его предложат — и ты ещё сможешь провести несколько часов за своим письменным столом.

— Чей это ещё самолет?

— Ну, трудно сказать. Официально, разумеется, он будет обслуживать делегатов конференции, которая открывается завтра. Неофициально это собственность американского народа. И поскольку в настоящее время он стоит без дела, я вызвал его сюда. Трагедия для экипажа. Потому что, надо полагать, они надеялись всю эту неделю заниматься обследованием тамошних пляжей и злачных мест.

— Нет, я имел в виду другое. Что в самолете?

— В самолете-то? Портреты, конечно. — весело ответил Уилсон.

— Ах портреты, — закивал головой да Силва. — Знаешь, Уилсон, у меня такое ощущение, что ты хочешь мне что-то сказать.

— Уловил-таки? Ну, как всегда, ты прав. Я тебе хочу сказать, что очень может быть, мы получим портрет сбежавшего больного.

— И что за портрет?

— Ну, вряд ли маслом. Фото. Но даже это фото может оказать нам неоценимую услугу, потому что описание внешности, которое местный сотрудник Интерпола получил при опросе команды, абсолютно бесполезно. Описание дало нам портрет мужчины неопределенной внешности, ростом от четырех до восьми футов.

— А как насчет отпечатков пальцев?

— Спустя неделю? Нет, на том "торговце" все уже затерто. Но фотографии сослужат нам службу. Я надеюсь. Капитан нам помог, хотя он уже и думать забыл о том стюарде, не говоря уж о его внешности. Для него стюард это просто член команды в белой куртке. Статистическая единица. Но тем не менее…

— Слушай, кончай тянуть резину! — взорвался да Силва. — Давай ближе к сути дела!

— Спокойно! — невозмутимо произнес Уилсон. — В конце концов, я же все узнал, так что позволь уж рассказывать как мне нравится. — Он сделал изрядный глоток и откинулся на спинку кресла. — Так вот я и говорю, старший помощник, некий Мигель, когда они зашли в Фуншаль, купил себе японский фотоаппарат и фотографировал корабль — отснял между прочим две пленки. Ему кажется — он не уверен, — что наш беглый стюард должен был попасть в кадр хотя бы пару раз.

— Ему кажется? А почему бы ему просто не просмотреть фотографии?

— Ты видно очень перенервничал, — усмехнулся Уилсон. — Как же он их просмотрит, если пленки не проявлены? Корабль после Фуншаля не заходил ни в один порт. Он намеревался проявить и отпечатать карточки в Буэнос-Айресе.

— Ясно. Теперь мы проявим пленку и отпечатаем карточки для него бесплатно в нашей лаборатории.

— Ну да! Я, правда, и не думал, что это будет бесплатно, но это очень мило со стороны бразильской полиции,

Да Силва оставался серьезным.

— Только один вопрос. Я ценю твое усердие и ты действительно славно поработал сегодня, но каким образом все это опровергает мои обвинения по адресу ЦРУ?

— Ну, — начал Уилсон несколько раздраженно, — если этот подозрительный стюард в результате моих усилий будет разоблачен — а я верю, что ты это сделаешь, — и если он окажется одним из злоумышленником, словом, если все обернется именно таким образом, тогда, ясное дело, тебе придется признать свои подозрения относительно ЦРУ ошибкой, во всяком случае в связи с Доркасом. А как ещё иначе я могу тебе это доказать? Послушай, Зе. Я же не отрицаю, что покушение на Доркаса вполне возможно. Сколько их уже было? Но если покушение состоится, мы к этому не имеем никакого отношения. Пойми! Вот почему я и суечусь и пытаюсь помочь тебе найти — или, скажем так, обезоружить — потенциального убийцу.

Да Силва с интересом посмотрел на него.

— Ты просто великолепен! Неподражаем! Нет, мне это нравится. Мне особенно нравится, как ты пытаешься притвориться, будто мне неизвестно значение слова "приманка" — Он подался вперед. — Я не стану притворяться, будто не хочу взглянуть на эти добытые тобой фотографии — хочу! Я же просто говорю: если Соединенные Штаты намерены цивилизовать нас, бедных дикарей, почему же они посылают нам такую безделицу как деньги? Или посылают нам молодых энтузиастов строить хоккейные поля посреди джунглей Амазонки? Почему они попросту не посылают нам побольше Уилсонов?

Уилсон раздумывал над этим вопросом с угрожающе мрачнеющим лицом. Над столом повисло молчание. Потом Уилсон натянуто улыбнулся.

— Почему? Потому что вы не знаете, что вам делать с уже имеющимися Уилсонами…

Он повернулся и поманил официанта.

Предвечернее солнце, затопившее кабинет да Силвы на пятом этаже старого здания института академических исследований, упрямо пробивалось сквозь планки полуопущенных жалюзи и отбрасывало ленточки теней на карту города, закрывающую всю стену. В лучах закатного солнца воткнутые в карту булавки с пластмассовыми головками одинаково золотились. Да Силва подошел к окну и, закрыв жалюзи, вернулся к карте. Два детектива терпеливо стояли в ожидании указаний шефа. В дальнем углу кабинета сидел Уилсон, наблюдая за этой сценой. Около получаса назад были получены негативы из Монтевидео. Поразмыслив спокойно над их разговором в ресторане, он пришел к выводу, что в подобной ситуации и сам бы действовал, как да Силва. А теперь, глядя, как четко распределяет да Силва обязанности между подчиненными и направляет патрули в возможные опасные точки города, он даже засомневался, что смог бы действовать столь же разумно деловито.

Да Силва приложил палец к карте и вдруг убрал его и улыбнулся.

— Вы и без карты знаете, где находится отель "Серрадор". Это ваш объект на сегодняшний вечер. Проверьте все номера — но в особенности и самым тщательным образом те, окна которых выходят на залив. И на верхних этажах — выше четвертого. Если останется время, проверьте другие номера. Но прежде всего — именно эти. Вам надо… — он помотал головой. — Ладно, вы, ребята, и сами знаете, что искать. Не впервой же.

Сержант Рамос кивнул. Это был такой же, как да Силва, здоровенный парень, даже ещё более широкий в плечах. Его индейское лицо оставалось бесстрастным, челюсти не переставая жевали резинку, могучие ручищи засунуты в карманы. Его напарник, такой же сурового вида здоровяк, стоял поодаль и молча ждал.

— Ну все, — закончил инструктаж да Силва, — Сходите перекусите и за работу.

Сержант Рамос перестал жевать и откашлялся.

— Дело предстоит долгое. До которого часа мы сегодня работаем?

Да Силва свирепо насупился. Сержант Рамос поспешил уточнить вопрос.

— Нет, я не о том, капитан. Я хочу сказать, как поздно нам можно беспокоить постояльцев в номерах?

— Да? — Да Силва задумался. — До полуночи, наверное. Кое-кто, конечно, и в это время ещё будет отсутствовать, а кого-то вы поднимете с постели. Но что поделаешь. Постарайтесь проверить как можно больше номеров и будьте вежливы, черт возьми. Понятно?

— Так точно, сеньор.

Рамос покинул кабинет, за ним безмолвно последовал его напарник. Да Силва подошел к своему заваленному бумагами столу и устало рухнул в кресло. Он помассировал шею, снимая усталость, потом нажал на кнопку вызова. Дверь распахнулась и на пороге показался молоденький помощник Руй.

— Капитан?

— Эти пленки, что вам передал сеньор Уилсон. Они находятся в лаборатории уже не меньше получаса. Что они там с ними делают? Обрабатывают в голубом вираже?

— Они обещали мне позвонить, когда…

— К черту их обещания. Сходи и стой над ними, пока не закончат!

— Есть, сеньор!

Дверь закрылась. Уилсон встал и, подойдя к столу, заговорил сочувственно:

— Да успокойся ты, Зе.

— Успокоиться? Я успокоюсь, когда все закончится. — Высокий бразилец задумчиво откинулся на спинку кресла. — Знаешь, я вот думаю, когда на следующей неделе все закончится, я действительно расслаблюсь. Возьму недельку отпуска и отправлюсь к себе на фазенду. Поохочусь, порыбачу. Отдых мне не помешает. — Он улыбнулся. — Может, тоже возьмешь отгул и махнем вместе?

— Я? — Уилсон только усмехнулся. — Может, к тому времени ты меня уже упрячешь за решетку, а?

— Это точно — сказал да Силва и притворился, что обдумывает такую перспективу. — Ну ладно, на эту неделю я добьюсь для тебя отпуска под залог.

— Тогда я с радостью…

— Ну и отлично…

Дверь открылась и в кабинет вошел Руй. Он подошел к столу и вручил да Силве конверт. Капитан выпрямился в кресле и включил настольную лампу. Потом вскрыл конверт, вытащил оттуда две пачки фотографий и стал просматривать первую. Уилсон склонился над столом, а Руй выглядывал из-за плеча начальника.

Да Силва рассмотрел первую, отложил её и взял вторую.

— Фотоаппарат-то, может, и хороший, но по этим фотографиям не скажешь, — буркнул он.

— Потому-то ребята в лаборатории так долго с ними и проканителились, стал объяснять Руй. — Все кадры на этой пленке передержаны. Ребята сказали, когда новичок фотографирует на корабле, это обычная история.

Да Силва бросил на Уилсона сардонический взгляд.

— В следующий раз, когда будешь мне помогать, прошу тебя, найди фотографа-профессионала.

— Заметано!

Да Силва вернулся к фотографиям. Он отбрасывал те, на которых были изображены палуба, морские пейзажи и прочая ерунда, но потом внимательнее всмотрелся в одну, где было кое-что более интересное. Тень пробежала по его лицу. Он полез в ящик, извлек оттуда лупу и с её помощью стал рассматривать карточку. Уилсон наклонился над столом ещё ниже. На фотографии был изображен стоящий спиной к объективу человек у борта, но по профилю было невозможно определить его личность. Позади него серел океан.

— Кто это, Зе?

Да Силва некоторое время внимательно изучал карточку и потом покачал головой.

— Да нет, я просто подумал… — Он пожал плечами и, отложив фотографию в сторону, продолжал свой просмотр. Покончив с первой пачкой, он обратился ко второй.

— А, так-то лучше. Явно, перед тем, как зарядить вторую пленку, парень решил почитать инструкцию.

Качество фотографий во второй пачке было намного выше, но их тематика оставляла желать лучшего. В неудачно выбранных кадрах были запечатлены палуба, груз и очень много неба и воды. Композиция снимков выдавала неумелого любителя, хотя сами снимки были четкими и ясными. Да Силва медленно просматривал каждый снимок. А Уилсон начал уже подозревать, что усилия потрачены впустую.

И вдруг пальцы да Силвы вцепились в свежеотпечатанный снимок. Глаза его заблестели. Руй, склонившися над его плечом, тихо ахнул.

— А это кто? — спросил Уилсон.

Да Силва поднес фотографию поближе к глазам, но все сомнения уже были отметены. На фотографии был изображен небольшого роста мужчина в белом куртке стюарда — он вытряхивал через борт ведро с мусором. За кормой виднелись стаи чаек над бурным следом от кормы. Лицо стюарда было на три четверти повернуто в сторону объектива, и по всему было видно, что он не знал о стоящим у него за спиной фотографе. Черный треугольник волос надо лбом, острый нос, тонкие губы… Сомнений быть не могло.

— Дай-ка мне его досье! — коротко приказал да Силва своему помощнику.

— Есть, сэр! — Руй выскочил из кабинета. Уилсон перевел взгляд с фотографии на взволнованное лицо да Силвы.

— Кто же это, Зе?

Да Силва, не спуская глаз с фотографии, сощурился и бросил взгляд вверх.

— Этого человека зовут Насио Мадейра Мендес. Профессиональный убийца. — Он снова стал смотреть на карточку. — Итак, наш любезный Насио вернулся.

Вернулся Руй и положил на стол перед да Силвой объемистую папку. Капитан мрачно раскрыл папку. На первой странице были приколоты две стандартные фотографии для полицейского досье — анфас и профиль, с отпечатками пальцев внизу. Капитан отколол фотографии и положил их на стол, потом пролистал досье, вытащил два листа и передал их Уилсону.

— Читай. Это все о нем.

Уилсон взял листы бумаги и стал читать.

— Двенадцать заказных убийств… — пробормотал он, подняв брови. Пока он читал, в кабинете было тихо. Он вернул листы из досье да Силве, и его лицо тоже помрачнело.

— Да он опасен, этот стюард!

— Еще как опасен!

— И тем не менее, он в городе уже неделю, но ничего не произошло. Уилсон нахмурился. — Возможно, он не случайно решил вернуться на родину именно сейчас. Конечно, его возвращение вовсе не обязательно связано с конференцией ОАГ.

— Насио никогда бы не вернулся просто так, — сумрачно произнес да Силва. — Он отсиживался где-то в Европе — коли вернулся на португальском сухогрузе. Только мы не знали, где он находится. И вот он возвращается в Бразилию именно сейчас и именно в Рио, где каждый полицейский знает его рожу, и именно тогда, когда мы проводим особые операции по обеспечению безопасности в городе. — Он озабоченно помотал головой. — Нет, он, конечно, приехал с заданием. И работа ему предстоит очень важная, за которую он получит достаточно высокий гонорар, чтобы оправдать риск.

— Раньше он совершал политические убийства?

Да Силва кивком головы указал на досье.

— Ты же читал. Насио столь же аполитичен, сколь и аморален. Ему наплевать, кого убивать. Он просто наемный киллер. Он убьет лучшего друга за подходящую цену.

— И ты думаешь, он оказался здесь в связи с приездом Доркаса?

Да Силва уставился невидящим взглядом на карту. Потом перевел взгляд на Уилсона.

— Я думаю, что он приехал сюда кого-то убить. Может быть, Доркаса, может быть, кого-то другого. Тот факт, что он пока никого не убил — точнее, пока мы об этом не узнали — лишь усиливает мое подозрение, что его новое задание связано с конференцией ОАГ. Ведь только сейчас делегаты начали съезжаться. Да, нам явно стоит усилить меры безопасности, уж не знаю, до какой степени. А где взять дополнительных людей? Да и какой от них будет прок, если действовать придется против такого профессионала, как Насио Мендес…

— Может быть, он появился в Рио по сугубо частному делу? — возразил неуверенно Уилсон. — Ну, допустим, его кто-то нанял — хотя если бы я был посредником, организующим заказное убийство, не стал бы я прибегать к услугам парня, чье лицо висит в каждом полицейском участке!

— А если бы я был посредником, я бы заставил его изменить внешность, задумчиво произнес да Силва. — А это идея! Руй, вызови-ка ко мне Жайме. Жайме наш художник-портретист. И очень толковый. Посмотрим, что он сможет нам предложить.

Он перевел озабоченный взгляд на окно, за которым уже серели вечерние сумерки.

— Где-то в городе бродит Насио Мадейра Мендес. Предчувствие беды и раньше у меня было сильное, но теперь оно просто пугает.

— Может, стоит поискать в тех, где он любит бывать? — предложил Уилсон. — Я вот тут прочитал, что он совладелец заведения "Малока де Тижука". — Его лицо слегка зарделось. — Я, кстати, знаю это заведение…

На губах да Силвы заиграла легкая улыбка.

— Как же тебе не стыдно? Это не самый фешенебельный бар на пляже. И девочки в задних кабинетах не лучшие из тех, кого можно найти в Рио… Как бы там ни было, он продал свою долю за год до того, как мы его сцапали. И к тому же я сомневаюсь, что он рискнет появиться в месте, где его все хорошо знают — если, конечно, его нынешнее задание столь серьезное, как я то подозреваю. Да и людей у нас лишних нет, чтобы ещё злачные места на пляже прочесывать, — добавил он горестно.

— И все же мне кажется, стоило бы там поискать, — упрямо возразил Уилсон. — Ему же надо где-то раздобыть оружие. Не собирается же он удушить свою жертву. Он всегда пользуется огнестрельным оружием. Ну и, конечно, он не привез его с собой из Лиссабона. И на корабле не мог его украсть.

— А это означает, что все было хорошо подготовлено заранее. И все это дело приобретает ещё более угрожающий оборот.

— А семья? Друзья? Компаньоны?

Да Силва покачал головой.

— Никого. Насколько я знаю, профессиональные киллеры работают через посредников, которые нанимают их и выплачивают вознаграждение, но нам не удалось найти тех, кто нанимал его в прошлые разы. Мы пытались это узнать у него, когда он попался… Но он крепкий орешек, этот мерзавец…

Дверь распахнулась, Руй ввел в кабинет высокого мужчину с гривой седых волос и пронзительными голубыми глазами. Он держал под мышкой большой альбом для рисования. Вошедший вежливо кивнул присутствующих в кабинете и сел на стул около письменного стола. Он протянул худую руку к кипе фотографий стюарда, поднес её к глазам, потом сравнил с двумя карточками из полицейского досье и кивнул.

— Он похудел… — казалось, художник беседует сам с собой. Скрестив ноги, он приставил альбом к бедру и потом прищурился, глядя на фотографию.

— Ты знаешь, что нам нужно? — спросил да Силва.

Жайме рассеянно кивнул и, широко раскрыв глаз, стал быстро водить карандашом по листу ватмана. Первый рисунок был простой копией профильного изображения Насио на палубе сухогруза. Закончив рисовать, он удовлетворенно кивнул и отложил рисунок в сторону, так чтобы видеть его, и стал набрасывать на чистом листе примерно такой же профиль, но на сей раз он добавил усы. Он некоторое время рассматривал получившееся изображение, потом сделал усы чуть погуще. Однако форма усов, похоже, не очень ему понравилась и он стер кончики, опустив их вниз. Наконец удовлетворившись полученным результатом, он вынул и этот лист из альбома и повторил все заново. Присутствующие следили за его действиями с затаенным восхищением.

На этот раз Жайме добавил очки в толстой оправе и толстыми дужками. Под тонким носом появилась ниточка усиков, которые он затем несколько утолщил. Этот эскиз лег рядом с предыдущими, и художник возобновил работу. Его тонкие пальцы нарисовали знакомый уже профиль быстро и ловко. Жайме прервал работу и его голубые глаза вопросительно взглянули на да Силву.

— А чем он ещё может воспользоваться, капитан?

— Не знаю. Надень на него шляпу. А то этот чуб очень уж бросается в глаза.

Жайме согласился и мгновенно водрузил на голову Насио шляпу. Это была соломенная шляпа — типичная для жаркого климата. Он добавил широкую ленточку на тулью и воззрился на нее. Нарисованный Насио задумчиво смотрел вдаль. На этом эскизе у него был вид импозантного ученого.

— Что еще, капитан?

— Черт его знает, — вздохнул да Силва. — Все это похоже — если, конечно, он не станет разгуливать по городу в парике и женском платье. Будем работать с этими рисунками, спасибо, Жайме.

— Всегда к вашим услугам, капитан.  Тощий художник поднялся со стула, раскланялся и вышел из кабинета. Да Силва разложил эскизы по столу, посмотрел на них и смешал в одну кучу

— Руй! Копии этих портретов разослать во все участки. С обычной сопроводиловкой. Быстрее!

— Есть! — Руй схватил рисунки и выскочил из кабинета.

Уилсон хмыкнул.

— Иногда ты меня удивляешь, Зе. Я не сомневаюсь, что идея с рисунками хороша, но неужели ты надеешься поймать его таким образом? Неужели ты полагаешь, что кто-то из сотрудников полицейских участков случайно столкнется с ним на улице и узнает по одному из этих набросков?

— А на что мне надеяться? — вяло произнес да Силва. — У тебя есть предложение получше?

— Нет. Но мне кажется, мы…вернее, ты должен все же проконтролировать все возможные места его появления. Я считаю, что было бы неплохо послать людей в "Малоку де Тижука". Он же там часто бывал, да и это ведь не целый Рио-де-Жанейро. Уверен: это не повредит.

— Не повредит, — согласился да Силва. — Предложение замечательное. Но мне нужно ещё одно замечательное предложение — где достать лишних людей для выполнения этого задания. У нас уже и так никого не осталось.

— Ну тогда ты не будешь возражать, если я сам отправлюсь в этот бар и посижу там вечерок-другой.

— В баре или в комнатках за баром? — рассеянно пробурчал да Силва.

— В баре, — твердо заявил Уилсон.

Да Силва молча посмотрел на приятеля.

— А что бы изменилось, скажи я, что возражаю?

Уилсон усмехнулся.

— Ничего…

— Тогда зачем спрашивать? — да Силва внезапно расплылся в улыбке и сложил ладони вместе. — Кстати сказать, зная тебя, может, тебе и повезет.

— Повезет? Ты думаешь, я его там встречу?

— А почему бы и нет, — пожал плечами да Силва, — с другой стороны, тебе может повезти ещё больше и ты его не встретишь. Этот человек — киллер. И я не сомневаюсь, что он приехал ради очень серьезного убийства. Но я не сомневаюсь также, что он не откажется и от одного бесплатного убийства — в особенности если убить ему придется слишком любопытного шпиона…

— Не беспокойся. Я буду сама осторожность. Ну, занимайся своими делами и ни о чем не думай. Мне пора. Надо съездить домой и переодеться в униформу для посещения злачных мест. — Он открыл дверь и подмигнул на прощанье капитану. — Смотри, глаз не испорти читая эти рапорты!

Да Силва усмехнулся в ответ.

— Постараюсь. А ты не испорти глаза, рассматривая тамошних девиц. И попивая дрянную пинью.

Как только за Уилсоном закрылась дверь, со смуглого лица да Силвы улыбка тотчас слезла. Он слушал удаляющиеся шаги по коридору и потом пододвинул к себе поближе телефон и набрал внутренний номер. На другом конце провода трубку сняли сразу же после первого звонка.

— Лейтенант Перрейра.

— Перрейра, это да Силва. От меня только что вышел сеньор Уилсон. Он сейчас будет спускаться на лифте. Пошли за ним своего человека — самого толкового, какой есть. Пусть докладывает мне лично и как можно чаще, что происходит. Я либо буду у себя, либо сообщу, как со мной связаться.

Лейтенант Перрейра был явно озадачен.

— Уилсон? Из американского посольства? Твой приятель? Я-то думал…

— Не болтай! — рявкнул да Силва и бросил трубку. Он несколько минут задумчиво смотрел на телефон, приводя в порядок свои мысли и обдумывая зреющий в голове план, а потом потянулся к пачке фотографий. Он вытащил из стопки снимков тот, что привлек его внимание раньше. На фотографии был изображен склонившийся у борта мужчина. Он стал разглядывать её, а потом выдвинул ящик письменного стола и достал оттуда анонимное послание из Салвадора-де-Баия. Письмо было прикреплено к листу лабораторного заключения, где подробно описывалась бумага, чернила и прочие бесполезные характеристики письма. Он сложил письмо и заключение, сунул внутрь фотографию и положил в конверт. После этого он снова снял телефонную трубку и вызвал телефониста главного полицейского управления города.

— Алло? Это капитан да Силва. Мне необходимо срочно позвонить капитану Эччеверии в городское управление полиции Монтевидео. Я подожду у телефона.

В ожидании связи с Монтевидео он барабанил толстыми пальцами по столу, прикрыв глаза и мысленно перебирая все — как ошибочные, так и удачные версии. В трубке слышались ровные щелчки и жужжанье, обрывки фраз, произносимых на разных языках, но с одинаковым носовым выговором, характерным для всех телефонисток международных линий. Наконец в трубке посторонние звуки умерли и послышался знакомый голос капитана Эччеверии. Да Силва с усилием открыл глаза.

— Эччеверия? Это ты, Че? Это Зе да Силва из Рио…

— Зе? Старина, как дела?

— Неважно, — честно признался да Силва. — У нас тут неприятности. Но ты можешь мне помочь.

— Сделаю все, что угодно! — да Силва представил себе, как здоровяк из Монтевидео взмахнул рукой при этих словах. — Все что угодно, дружище!

— Спасибо. Вот суть дела. У меня в руках конверт, который я сейчас пересылаю тебе. Часа через три самое позднее ты его получишь. Там фотография и письмо, написанное от руки. И заключение нашей химлаборатории по поводу этого письма. Ты вот что сделай…

Он говорил несколько минут без передышки. На другом конце провода капитан Эччеверия кивал через равные промежутки времени и делал пометки в своем блокноте

— Понял, понял, если сухогруз отплыл…

— Если отплыл, то он уже в Ривер-Плейт, на пути к Буэнос-Айресу или, возможно, уже там. Тебе надо отправляться туда. И поскорее. Потому что ответ мне нужен к завтрашнему утру.

Эччеверия уставился на телефон.

— К завтрашнему?

— Да. И очень рано.

— Сделаем все что в наших силах, — вздохнул Эччеверия.

— Сам знаю. И надеюсь на это. Ну, все, я прощаюсь — за дело, Че!

— Завтра я тебе позвоню!

— Спасибо, Че.

— Всегда к твоим услугам, Зе.

Да Силва положил трубку и нажал на кнопку вызова помощника. Руй мгновенно появился на пороге. Да Силва вручил ему конверт.

— Руй, это письмо для капитана Эччеверии из городского полицейского управления Монтевидео. Письмо должно быть у него через два часа. Организуй самолет и доставь письмо ему лично. Если возникнут проблемы с полицейским самолетом, звони мне из Галеао. Ясно?

— Так точно, капитан.

Руй взял письмо и удалился. Да Силва улыбнулся ему вслед с искренним восхищением: одно из преимуществ созданной им организации заключалось в том, что, получая приказ, никто никогда не задавал лишних вопросов. Его улыбка сразу увяла: правда, подчиненные не всегда выполняют эти приказы. Но он знал, что Руй выполнит. В любом случае, он сообщит ему, если что не так…

Он забыл о данном помощнику задании и опять взялся за телефон. Теперь ему предстояло сделать самый важный звонок. И провести разговор следовало очень аккуратно. Самый сложный звонок за сегодняшний день. Он глубоко вдохнул и набрал номер отеля "Глория". Гостиничная телефонистка ответила сразу и привычно соединила его с нужным добавочным. По её усталому голосу он понял, что имена больших шишек уже не производили на неё должного впечатления.

На другом конце провода сняли трубку и мужской голос произнес по-испански:

— Alo?

Да Силва подался вперед и заговорил четко и тихо:

— Здравствуйте, я бы хотел поговорить с сеньором Хуаном Доркасом.

— De parte de quiem?

— Капитан Да Силва, бразильская полиция.

Его невидимый собеседник, очевидно, испытал некоторое замешательство.

— Мне очень жаль, капитан. Сеньор Доркас только что приехал и он сейчас отдыхает. Он просил не подзывать его к телефону. — Говорящий не сделал даже символической попытки придать своему голосу извиняющегося тона.

— Мне тоже жаль, сеньор, — сказал да Силва преувеличенно вежливо, — но боюсь, это дело чрезвычайной важности и не терпит отлагательств. Я настаиваю, чтобы вы соединили меня с сеньором Доркасом.

Интонации голоса на другом конце провода не изменились.

— Мне ещё больше жаль, сеньор. Однако если вы хотите настаивать, то вам следует обратиться в аргентинское посольство. И тут же в трубке раздались короткие гудки.

Да Силва, помедлив, положил трубку на рычаг. Он встал, надел пиджак. Лицо его посуровело. Похоже, сотрудник сеньора Хуана Доркаса не совсем понял значение употребленного капитаном да Силвой слова "настаиваю", а сейчас был как раз тот момент, когда да Силва не мог допустить недопонимания. Он двинулся к двери, остановился и вернулся к телефону.

— Сержант? Это да Силва. Я ухожу из кабинета. Если меня будут спрашивать, я в отеле "Глория". В номере сеньора Хуана Доркаса, члена аргентинской делегации…

Глава 6

Насио Мадейре Мендесу неделя, прошедшая с момента возвращения в его любимую Бразилию, показалась бесконечной. Хотя он уже давно выработал в себе терпение, необходимое в его професии, он никогда не был терпелив сверх меры. Насио мог ждать только тогда, когда это ожидание имело некую цель, а в нынешней ситуации он не был убежден в этом. И каждый проведенный в бездействии день убеждал его, что весь этот пере усложненный план ни к чему и что его "клиент" — кто бы он ни был — уже давно был бы "оформлен", предоставь ему Себастьян возможность действовать его отработанными методами.

Томительные часы Насио проводил в полной тоске, ибо хотя он и не испытывал восторга относительно данных ему инструкций, он не имел намерения рисковать своим гонораром, нарушая эти инструкции. Вдобавок ко всему он не исключал, что Себастьян приставил к нему хвост, дабы удостовериться, что Насио аккуратно выполняет данные ему указания. Вечерами и в ночное время он находился под пристальным наблюдением девчонки Себастьяна. В итоге жизнь в Рио была скучна и томительна. В зоопарке, где он он уже побывал несколько раз, наверное, не было обитателя более беспокойного, чем он, и с большим отчаянием рвущегося из своей клетки.

И даже часы, проведенные им в "Серрадоре", никоим образом не облегчали его участи. Хотя Насио от природы обладал сильной волей и умел контролировать свои чувства, в том числе и страсти, когда для этого имелась веская причина, ему было просто невыносимо находиться долгое время рядом с молодой женщиной и спать с ней в одной комнате. Однако любые игривые поползновения, возникавшие у него наедине с Ирасемой, сурово пресекались ею самой и, хотя она регулярно оставляла свой полупрозрачный пеньюар на крючке в ванной, чтобы его там могла обнаружить горничная, на самом деле она спала в грубых полотняных штанах и плотной блузке, и её ночной наряд увенчивал ужасного вида длинный халат, который вкупе с недвусмысленно суровым и несколько презрительным взглядом её темных глаз, успешно ограждал её от возможных посягательств похотливого напарника.

Много раз в эти дни — и даже ещё чаще в долгие бессонные ночи — Насио подумывал нарушить инструкции и наведаться в "Малока де Тижука" на пляже. В лучшие времена он провел там немало приятных часов и, кажется, впервые в жизни начал по достоинству оценивать эту счастливую пору. Конечно, какая беда случится, если он пропустит там стаканчик, да и девчонки из задних комнат не представляют опасности, ведь они часто меняются и навряд ли какая-нибудь из "стареньких" все ещё работает там и узнает его. И все же риск был велик, и всякий раз когда такая мысль закрадывалась в его голову, он её отметал. У него ещё будет время на эти развлечения — вот только выполнит работу, получит бабки. Хотя, конечно, ужасно жалко…

Вечером в понедельник, накануне рокового проезда кортежа по улицам Рио-де-Жанейро, Насио сидел в кресле перед телевизором, пытаясь следить за развитием сюжета старой испанской мелодрамы, который уже в момент её появления на экранах тридцать лет назад был маловразумительным и ничуть не улучшился после дублирования картины на португальский. Бред какой-то! Он наклонился вперед и стал крутить ручку переключателя каналов: он попал на женщину, то ли объяснявшую, то ли рекомендовавшую какой-то кулинарный рецепт, потом на грудастую и голосистую певицу, которую ничуть не не смущал оператор, протягивающий телевизионный кабель между её ног, и наконец на мужчину, лихорадочно шарящего в ворохе бумажек в поисках последнего сообщения.

Нет, хватит! Он выключил телевизор, вскочил на ноги и беспокойно пробежался по номеру. Слава Богу, завтра конец этой бессмысленной отсидке в гостинице. На комоде лежали его очки в золотой оправе и дурацкие подкладки под щеки. Он не снимал усов и резиновых перчаток и теперь стал яростно чесать верхнюю губу, как обычно раздражаясь зуду от засохшего на коже гуммиарабика и ещё более раздражаясь оттого, что в перчатках-то и почесаться как следует невозможно.

Он бросил взгляд на часы. Где же эта чертова Ирасема? Она обычно так не задерживалась. Вообще-то говоря, возвращаясь с ужина, Насио обычно находил её в постели. Может быть, с ней что-то случилось? Может быть, весь план полетел к черту? В этом случае его недельное безделье в Рио — это просто какая-то насмешка…Он злобно помотал головой. Нет, если уж что-то в их плане и могло сорваться, то это должно было произойти раньше. И он не был бы на свободе. Нет, с планом все в порядке. Их легенда устоялась, в отеле к ним уже привыкли: несколько раз бывало, что когда они возвращались вместе, клерк за стойкой отдавал им ключ, не спрашивая даже, из какого они номера, а лифтеры довозили их до нужного этажа без лишних вопросов. Если они и проезжали мимо своего этажа, то лишь по причине того, что мальчишка-лифтер, заглядевшись на Ирасему, нажимал не на ту кнопку.

В дверь тихо постучали, а через несколько секунд в замке повернулся ключ. Он торопливо нацепил очки, вложил в рот обе защечные подкладки и развернулся к двери лицом, сунув облаченные в резиновые перчатки ладони в карманы халата. Дверь открылась и вошла Ирасема, одарив его приветливой улыбкой, но Насио знал, что улыбка предназначается для мальчишки-лифтера, с обожанием взиравшего на неё из-за спины. У него в руках были свертки с наклейками "Месблы" — крупнейшего универмага столицы. Мальчик положил свою ношу на кровать, с благодарным кивком принял от женщины мелочь и, зардевшись, шмыгнул прочь из номера, закрыв за собой дверь. Насио снял очки и метнул свирепый взгляд на напарницу, раздраженный тем, что её улыбка растаяла как только закрылась дверь за мальчишкой.

— Ну? — грубо спросил он. — И где же ты была? По магазинам ходила? Разве ты этим должна заниматься? Тебе же было сказано…

Ее вздернутая рука оборвала поток его претензий. Она подошла к телевизору, включила его и, когда голоса с экрана зазвучали достаточно громко, чтобы заглушить их разговор, выпрямилась и холодно взглянула на Насио.

— В чем дело?

Насио машинально проглотил клокотавшую в нем ярость и заставил себя говорить спокойно.

— Тебе надо было принести сегодня ружье.

Она кивнула в сторону кровати.

— Ружье в этих свертках. — От её саркастического замечания у него даже лицо зарделось. — Не могла же я маршировать через гостиничный вестибюль с ружьем за плечом.

Он двинулся к сверткам, не обращая внимания на её слова. Но его остановил её окрик.

— Не разворачивай сейчас! Пусть так остается до завтра. Положи все в комод.

— Я сам знаю…

Он с таким же успехом мог вообще не раскрывать рта. Она продолжала надменным тоном, каким всегда с ним разговаривала.

— Я иду спать. Я очень устала.

Насио только покрепче сжал зубы, чтобы не произнести всех тех злобных слов, что жгли ему язык. Хорошо, что завтра все будет кончено. Еще один день — одна ночь — с этим ходячим айсбергом — и он не отвечает за последствия. Он её либо задушит, либо изнасилует! Или и то и другое. Невозможная баба!

Ирасема подошла к кровати, покачивая на ходу широкими бедрами, раскрыла свой чемодан, достала штаны и халат. Потом оглянулась и бросила на него спокойный взгляд, точно он был простой мебелью.

— И не включай телевизор слишком громко. Я хочу поспать.

— Погоди-ка! — непроизвольно сорвалось с губ Насио. — Почему ты все время так со мной разговариваешь? И смотришь так? Точно я какой-то пес шелудивый. Мы же напарники. — Гнев, зревший в нем все эти дни, грозил вырваться наружу. — Да чем ты лучше меня? Или твой Себастьян?

Выражение её лица совершенно не изменилось.

— Себастьян и ты? Да тут и сравнивать нечего. — Она прислонилась к комоду, держа в руках халат. — Себастьян — мужчина…

— Это Себастьян-то мужчина? Да Себастьян трус, жирный смазливый трус. Да он же зарабатывает на жизнь, беря подряды на заказные убийства! Потому что у самого кишка тонка убить! И ты считаешь этого ублюдка мужчиной?

— Да, — спокойно ответила Ирасема. — Я знаю, что он трус. И поэтому он мужчина. Тебе этого не понять, — и впервые за все время в её взгляде мелькнуло нечто вроде жалости.

— Да, не понять.

— Видишь ли, я нужна Себастьяну. Он не в силах справиться с делом один.

— В деле, которым сейчас занят Себастьян, я нужен ему куда больше.

Она покачала головой.

— Нет. Я же знала, что тебе не понять. Кроме того, Себастьян два года назад вытащил меня из "Малоки де Тижука". Он обошелся со мной хорошо. Я счастлива с ним…

— "Малока"? — усмешка на худом лице стала злобной. — И после этого ты спишь тут в этом вдовьем наряде да ещё одна в постели?

Ирасема внезапно выпрямилась — её лицо потемнело. Сразу было видно, что она уже пожалела о затеянном разговоре.

— Да. И тебе ничего не светит. — Она быстро прошла в ванную и заперла за собой дверь.

Насио молча смотрел на закрытую дверь. До его ушей донесся шум воды из душа. Девка из "Малоки де Тижука", а он всю неделю спал один! В его ушах стоял шум воды и он мысленно представлял себе, как она раздевается, задергивает занавеску и встает под струю воды. Та же самая картина рождалась в его мозгу все шесть проведенных в этом номере ночей и всякий раз он с трудом сдерживался. А ведь он не знал о её лихом прошлом. Теперь сил сдерживаться уже не было.

Шум воды смолк. Вот она вышла из ванной, её гладкое тело блестит от капелек воды, полотенце скользит по её выпуклостям, изгибам… Теперь она берет пуховку и… Он застонал. Он так отчетливо представил себе эту картину, что не сразу услышал громкий стук в дверь номера.

В дверь снова постучали — на этот раз громче и настойчивее. Он выплыл из своей сладостной грезы и уставился на дверь. Кого там черт принес? Он нахмурился. Наверное, опять мальчишка-носильщик с каким-нибудь идиотским вопросом — лишь бы снова увидеть даму своей мечты. Насио подошел к двери и приложил ухо к замку.

— Кто здесь?

— Откройте!

Носильщик не разговаривает таким тоном с постояльцами. Насио, прищурившись, обвел взглядом комнату, точно искал убежище, а его рука автоматически потянулась к правому боку, где обычно он носил револьвер. Стук повторился. Он лихорадочно соображал.

— Одну минуту!

Очки в золотой оправе водружены на нос, но времени вставлять за щеки подкладки не было. Насио ринулся к двери и тут только понял, что не снял резиновых перчаток. Пробормотав ругательство, он стащил их и затолкал в карман халата. Об отпечатках пальцев он позаботиться в следующий раз. Он глубоко вздохнул, приказывая себе успокоиться, и открыл дверь.

Перед ним стояли двое здоровяка, в которых сразу угадывались полицейские в штатском. Насио в своей жизни вдоволь насмотрелся на них, чтобы распознавать этих ребят с первого взгляда. На мгновение им овладела паника, но он сразу понял, что, будь он узнан, они бы тут не стояли, а надевали на него наручники. Эта мысль немного его успокоила, но богатый опыт общения с полицией заставлял его быть начеку. Тот, что поздоровее, поглядел на него с любопытством, а потом перевел взгляд на листок бумаги, который держал в руке.

— Доктор Карабеллу?

— Да, — Насио попытался говорить спокойно, но против его воли голос звучал хрипло и тревожно. — А что такое?

Здоровяк прошел в номер, слегка оттеснив Насио в сторону. Он развернул бумажник, продемонстрировал полицейское удостоверение и прежде, чем Насио успел прочитать фамилию владельца, захлопнул бумажник и отправил его в карман пиджака.

— Сержант Рамос. Полиция. Не возражаете, если мы осмотрим номер?

— Осмотреть номер? Зачем? — Насио весь подобрался.

Детектив взглянул на него с внезапно возникшим подозрением: этот постоялец отреагировал на их вторжение явно не так, как все прочие. Рослый полицейский повернулся к своему напарнику, загородившему дверной проем. Насио понял, что напрасно стал говорить с вошедшими таким тоном, и постарался и дальше разыграть недовольство.

— Как это понять?

— А так, что все началось с рутинной проверки, — черные глаза вошедшего сверлили его и весь вид его говорил о растущем подозрении. — И никто не знает, чем все это закончится. — Рамос отошел к кровати и посмотрел на чемоданы. — Мы бы хотели осмотреть содержимое этих чемоданов и других ваших вещей.

Насио окаменел. Чертов Себастьян — не позволил ему взять с собой револьвер. И сам дурак — столько времени потерял на пустые разговоры с девкой, когда надо было собрать ружье. По крайней мере с ружьем у него был бы шанс пробиться на волю, а так он оказался в ловушке. Сержант Рамос продолжал изучать лицо в очках.

— Ну и, разумеется, мы хотели бы взглянуть на ваше удостоверение личности.

Сзади послышался лязг открывающейся задвижки и дверь ванной распахнулась. Все трое как по команде развернулись на металлический звук. В дверях стояла Ирасема с плотно закрытыми глазами, которые она отчаянно терла руками.

— Дорогой, мне мыло попала в глаза. Ты не мог бы…

Яркий свет в ванной освещал её соблазнительную фигуру, просвечивающую сквозь тонкую ткань пеньюара. Низкий вырез её одеяния откровенно выставлял напоказ полную высокую грудь. Насио вытаращил глаза.

— Милый! — Ирасема приоткрыла один глаз и только тут, кажется, заметила присутствие в номере двух посторонних мужчин. С характерным женским визгом она запахнулась, смущенно пытаясь скрыть свои прелести, и вбежала обратно в ванную, с грохотом захлопнув дверь. Насио повернулся к не прошенным гостям, поджав губы, а те с понимающими ухмылками закивали головами. Тот, что покрупнее, попятился к двери номера, утаскивая за собой напарника.

— Прошу прошения, Doutor. Простите нас. Больше не смеем отнимать у вас время. У вас или у вашей… сеньоры.

С этими словами они вышли за дверь, и второй полицейский на прощанье даже подмигнул Насио с завистливым видом. Насио рухнул на кровать и нервно провел рукой по лицу.

Когда на этот раз дверь ванной открылась, Ирасема появилась в своем обычном ночном наряде — длинном плотном халате. Она подошла к своей кровати, сдернула тонкое покрывало, легла и натянула одеяло до подбородка. Когда она заговорила, можно было подумать, что не было никакого столкновения с двумя полицейскими несколько минут назад. Ее ледяной тон также ставил крест на всяком выяснении отношений.

— Можешь выключить верхний свет, той лампы вполне достаточно для телевизора. И сделай звук потише. Я устала и хочу поспать. — Она бросила на него оценивающий взгляд. — Да и тебе не мешало бы поспать. У нас завтра трудный день, и все должно пройти гладко. — С этими словами она перевернулась на другой бок.

Насио злобно глядел на нее. Спать! Да после того, как они оба чудом спасли свою шкуру, не говоря уж о её внезапном появлении в дверях ванной в таком виде, который возбудил его больше, чем её вид нагишом. Спать! Поспишь тут… Да эта баба просто бревно! Насио скривился. Ну а он-то живой человек! Он протянул руку, сорвал одеяло с девчонки и потянул за горловину блузки. Ирасема тут же перекатилась лицом к нему. Глаза её были как две льдины. В руке она сжимала длинную иглу, которую прятала в складках халата.

Наступило молчание. Потом Насио заревел точно раненый зверь и бросился к двери. Он уже держался за дверную ручку, когда до его ушей донесся голос Ирасемы.

— Ты куда?

Он взглянул на нее, ничего не ответил и выскочил из номера.

Тусклые разноцветные фонари ухабистой дороги, которая бежала от моста Гавеа по пустынному пляжу и упиралась в "Малоку де Тижука", весело освещали пальмовую рощу и большую огороженную с трех сторон малоку, создавая в этом диковатом месте праздничную атмосферу, чему также способствовал и мягкий пульсирующий ритм популярной на карнавале этого года песенки, доносившейся из самой большой хижины с соломенной крышей. Уилсон, въехав в увитые лозой ворота поселка, в очередной раз изумился — как изумлялся всякий раз, когда оказывался в подобных местах на окраине Рио. Здесь его посещало ощущение того, что он попал в дикую глухомань отрезанную от цивилизации, хотя вдалеке на изогнутой линии пляжа, образовывавшей четвертую сторону поселка, сверкали огоньки Копакабаны, соперничая с таинственными отражением лунного света, посеребрившего зыбь набегающего на песок прибоя.

Милое местечко, подумал про себя Уилсон, и направил свою развалюху на почти пустую автостоянку, поставив её капотом к воротам — на всякий случай, если вдруг возникнет необходимость быстро уносить ноги. Не самое благочестивое место в мире, эта "Малока де Тижука", думал он, но несомненно, самое приятное из всех нечестивых мест. Чем и объясняется его популярность среди женатых горожан. А может быть, эти мужья просто эстеты, взыскивающие красоты, думал Уилсон с улыбкой. И они находят её в том или ином подобном месте.

Он выключил зажигание, вышел из машины и уже собрался запереть дверь, как в голову ему пришла мысль получше. Вопреки всем инстинктам обитателя бразильской столицы он снова открыл дверь и вставил ключ в замок зажигания. Возможно, решил он, это будет стоить мне автомобиля, но с другой стороны, спасет жизнь. Что по бразильским понятиям взаимозаменяемо. Он захлопнул дверцу и с легким сердцем зашагал к ближайшей хижине, откуда доносилась приглушенная музыка.

Детектив Педро Армандо Фрейре, следовавший за Уилсоном в полицейской машине без опознавательных знаков, притормозил и удовлетворенно кивнул, а потом проехал мимо ворот несколько сот ярдов. Ухабистый проселок заканчивался кругом. Он развернул машину, поставив её в направлении города, и съехал на обочину, укрывшись в тени высоких пальм, после чего выключил мотор.

Детектив Фрейре не мог взять в толк, зачем нужно было сидеть на хвосте у американца, отправившегося в "Малоку", поскольку  его поездка сюда могла иметь лишь одну цель, но с другой стороны, полученное им задание было, конечно же, простым. Самое удачное заключалось в том, что объект мог покинуть это место только по одной ухабистой дороге, бегущей из ворот поселка и хорошо просматривавшейся детективом из его укрытия. Слежке из такого удобного укрытия ничто не могло помешать. Да и музыка, доносящаяся из поселка, ласкала ухо, а бриз с океан освежал потного детектива и уносил усталость после трудного дня.

Детектив откинулся на спинку сиденья и уже приготовился к приятному времяпровождению, как вдруг, нахмурившись, подался вперед и прислушался. До его ушей донесся звук шагов по песку: кто-то шел со стороны пляжа по дюнам между пляжем и шоссе. Он встревожился: в Малоку обычно приезжали на машинах. Но вскоре детектив успокоился: поденные служащие, конечно же, не пользовались машинами и добирались до места работы на омнибусе, а потом пересекали дюны от шоссе, срезая себе путь. Его гипотеза через мгновение подтвердилась, когда вынырнувшая из мрака темная фигура не пошла к главному въезду, а отправилась вглубь пляжа вдоль ограды. Детектив Фрейре знал, что там есть небольшая калитка в ограде, которой пользуются поденщики, и успокоился окончательно, довольный своими дедуктивными способностями. Он выстукивал пальцами на рулевом колесе ритм песенки и терпеливо ждал возвращения своего объекта.

А его объект тем временем вошел в самую большую хижину поселка. Он не удивился, увидев в тусклом помещении лишь одну танцующую пару. Пустые места на автостоянке сразу дали ему понять, что народу здесь немного. Он занял столик подальше от исполинского музыкального автомата и стал ждать, когда же бармен заметит его присутствие, наблюдая тем временем за мерными покачиваниями танцующих, тесно прижавшихся друг к другу. Их гибкие плавные движения в такт музыке вызвали у него искреннее восхищение и даже чувство зависти. Уилсон провел в этой стране уже не один год и успел за это время постичь не одну её тайну, но воздушная легкость, с которой бразильцы танцевали самбу, все ещё оставалась для него непостижимым чудом. Над ухом раздалось робкое покашливание. Он поднял взгляд и увидел, что перед ним стоит бармен и терпеливо ждет заказа. Уилсон широко улыбнулся и спросил:

— Что, скучновато сегодня?

Бармен кивнул и наклонился, чтобы протереть полотенцем безупречно чистый столик.

— И так каждый понедельник. Мертвый день. Сам не понимаю, зачем они открывают по понедельникам… — В его голосе прозвучала обида. Похоже, он давал понять, что сам-то прекрасно знает, зачем они открывают по понедельникам: это все козни администрации, заставлявшей его работать шесть дней в неделю и лишавшей его законных двух выходных. Он выпрямился, оставив свою обиду при себе. — Сеньор кого-то ждет?

— Нет, я один.

— Кухня закрыта, — вздохнул бармен.

— Я пришел не есть, — отозвался Уилсон.

Бармен понимающе кивнул. Формальности окончились.

— Каких девушек предпочитает сеньор?

Уилсон усмехнулся.

— Нет, девушка мне сегодня тоже не нужна. Я бы хотел выпить чего-нибудь этакого. Импортного коньяку, например. Желательно пятизвездочная "Масьера", если у вас есть.

Бармен некоторое время смотрел на него с интересом, потом пожал плечами. Бывают же малохольные извращенцы, которым доставляет удовольствие приходить в такие заведения "просто выпить", хотя этот парень вроде бы не из таких. Впрочем, кто их разберет.

— "Масьера" — пять звездочек? Сейчас пойду посмотрю. Если у меня нет, может быть есть в соседнем баре.

— Благодарю, — ответил Уилсон.

Бармен вернулся за стойку, проинспектировал свои запасы и, как и подозревал, обнаружил дефицит "масьеры". Он машинально оглядел помещение перед тем, как уйти: парочка, танцующая у музыкального автомата явно не будет нуждаться в его услугам в ближайшие десять минут. Он вытер ладони о фартук, толкнул дверь в пустую кухню и оттуда прошел в бар, который открывали только по пятницам и субботам при большом скоплении посетителей. Он распахнул дверь в темный зал и обомлел. Какой-то незнакомец снимал с полки бутылку.

— Эй ты! Ты что здесь делаешь?

Когда человек повернулся к бармену лицом, тот сразу же сменил тон: в "Малоке де Тижука" привыкли обращать внимание на одежду посетителей даже если они, как этот, появлялись в хозяйственных помещениях… Незнакомец, пробравшийся в закрытый бар, был одет как богатый посетитель, а не как воришка. У него было полноватое лицо, густые усы и очки в золотой оправе.

— Прошу прощения, сеньор. Этот бар закрыт. Если вы хотите, чтобы вас обслужили…

Посетитель нахмурился. Одной рукой он снял очки, а другой рукой прикрыл густые усы. Бармен недоверчиво ахнул.

— Насио! Да как же…

Глаза Насио сверкнули.

— А ты громче кричи! Чтобы все слышали!

Бармен испуганно понизил голос.

— Прости, это от неожиданности… Как ты оказался в Рио? Я же слышал, ты в Португалии…

— А я там и нахожусь. — Насио отвернулся, откупорил бутылку и налил себе в стакан.

— Как ты появился? Я не слышал, как ты подъехал.

— Пресвятая дева принесла меня в своих объятьях — Насио залпом осушил стакан. — Да на автобусе я приехал. — Приятное тепло разлилось по всему телу, и Насио блаженно улыбнулся. Он отставил стакан и уставился на бармена.

— Достань мне пушку.

— Пушку? — Бармен вытер вспотевшие ладони о фартук. — Слушай, Насио, мне не нужны неприятности. Да и… нет у меня.

— Я знаю: у тебя там под баром револьвер, — невозмутимо возразил Насио. — У тебя там всегда он лежит. Так что если не хочешь неприятностей, давай не будем сотрясать воздух. Сходи и принеси его мне. — Он усмехнулся. — И не волнуйся. Я обещаю, чтобы твой босс внакладе не останется.

— Но мне этот револьвер нужен на всякий случай…

— Вот считай, что это тот самый случай! — злобно произнес Насио, налил себе второй стакан и одним махом выпил. — Там кто?

Бармен пожал плечами.

— Парочка танцует — наша девка и парень, который к ней наведывается. И ещё один — чудак какой-то. Сам знаешь — по понедельникам у нас тишина.

— Чудак, говоришь? Это как понять? — Насио чуть встревожился.

— Да так и понять — чудак. Пришел один, никого не ждет, девку не хочет… — Бармен внезапно вспомнил, зачем сюда пришел. — Подавай ему пятизвездочную "масьеру". А, вот и бутылка.

Насио положил тяжелую руку ему на плечо.

— Как выглядит этот чудак?

— Не знаю, как. Сходи на кухню да сам погляди.

Но Насио уже вошел к кухню Он чуть приоткрыл служебную дверь и, выглянув в щелку, внимательно разглядел Уилсона, сидящего к нему лицом. Насио нахмурился и взял бармена за руку, которая сжимала бутылку коньяка.

— Он давно тут ошивается? — прошептал Насио.

— Минут десять. Может, и того меньше.

— Понял, — Насио что-то решал. — Вот что, иди и налей ему. А потом возвращайся сюда с пушкой. А потом…

— Что?

— А потом иди на стоянку и погляди, на чем он приехал

— Это ещё зачем? — Бармен чуть не плакал. Три года не видели Насио в Рио, и вот на тебе — явился не запылился! И надо же было ему прийти сюда как раз в эту смену, нет чтобы в другой день… — Слушай, Насио, мне неприятности не нужны.

В глазах у Насио появился опасный блеск.

— Ну тогда делай, что говорят! Пошел! — и он сильно толкнул бармена к двери.

Стоя у приоткрытой двери, Насио видел через узкую щелку, как бармен встал за стойку, трясущимися руками налил коньяк в бокал и отнес его неизвестному. Он вернулся за стойку, на ходу отирая ладони о фартук, с преувеличенно невинным видом вытащил из-под прилавка револьвер и сунул его себе под фартук. Насио чуть не ахнул, глядя на него. Не дай Бог, кто-нибудь обратил бы внимание на этого идиота, его бы тут же засекли. Когда бармен вошел в кухню, Насио выхватил оружие из его робко протянутой руки. Он проверил барабан и заткнул револьер за пояс под пиджак.

— А теперь сходи-ка посмотри, на чем он прикатил сюда.

— Но…

— Делай что говорю!

Бармен жалобно затряс головой и медленно двинулся обратно в зал. Там он огляделся и вышел на патио, стараясь сохранять как можно более спокойный вид. Широко зевнув, он исчез в теплом мраке ночи. Глаз Насио, припавшего к щелке, уставился на танцующую парочку, потом на неизвестного, потягивающего коньяк за дальним столиком.

Насио остался недоволен. Одинокий мужчина в таком месте, который ни девку с собой не привел, ни попросил для себя подружку из местных — это само по себе очень странно. И к тому же он приехал за несколько минут до его появления в баре. Насио разглядывал развалившегося на стуле посетителя. Вообще-то на первый взгляд вполне безобидный, однако что-то в его внешности и в манере держаться заставило Насио усомниться в этом. И тут он понял: ну конечно, этот парень вполне смахивает на хмыря, которого Себастьян нанял бы следить за ним. Этому сукину сыну хватило ума нанять парня, который, по его разумению, не смог бы вызвать у Насио подозрений. Ирасема, надо думать, едва за ним закрылась дверь, тут же настучала Себастьяну о том, что он ушел из номера, а куда бы он перво-наперво направился? Ну конечно, в "Малоку де Тижука".

Да только одна маленькая неувязочка у них вышла, подумал Насио с кривой усмешкой. Они меня ищут, но ещё не нашли.

Бармен вернулся так же незаметно, как и ушел, и ухитрился зайти на кухню не перейдя на галоп. Насио насмешливо посмотрел на перепуганное лицо бармена.

— Ну?

Бармен едва смог отдышаться.

— У него "шевроле" — пяти-шестилетней давности. Почти новая тачка. Стоит капотом к воротам. И не заперта! — Его дрогнувший голос выдал его волнение. Он не знал, что так расстроило Насио, но и сам понимал, что в Рио-де-Жанейро оставить на автостоянке незапертую машину — вещь чрезвычайно странная. Особенно если учесть, что машина почти новая. Он бросил на Насио почти хитрый взгляд и выпалил свою главную новость: — И он оставил ключ в машине!

Насио кивнул. Это сообщение его не удивило. Теперь все стало понятно. Что ж, если Себастьяну захотелось поиграть с ним в кошки-мышки, отчего не поиграть? Он улыбнулся.

— Слушай! Этот парень скоро попросит повторить. Он будет тут сидеть долго. Так вот, нальешь ему коньяк. Но в рюмку накапаешь своего сонного зелья.

Бармен открыл было рот, вознамерившись сказать, что, мол, в таком благопристойном месте не держут подобных вещей, но сразу передумал. Эти сказки можно рассказывать кому угодно, только не Насио Мендесу. Он нервно сглотнул слюну.

— А ты угонишь его "шевроле"?

— Я не буду угонять его "шевроле", — возразил Насио. — Я просто уйду. И даже не стану посещать твоих кошечек. — В его голосе отчетливо слышалось сожаление по этому поводу.

— Но я-то что с ним буду делать. Он на пол упадет…

Насио быстро соображал.

— Ты донесешь его до машины, посадишь за руль. Ты же сказал, что машина незаперта. А потом, — он пожал плечами. — Забудь о нем. В четыре утра ты закрываешься. Иди домой, а этот проснется утречком и сам о себе позаботится.

— Но…

Веселое выражение на лице Насио сразу же сменилось хмурым недовольством.

— Делай, как я сказал… — Он замолчал и прислушался, заглянув в щелку. Уилсон вежливо стучал пустой рюмкой по столу, вызывая бармена. Иди, он хочет ещё одну. Теперь ты знаешь, что надо делать.

Он вытолкнул бедного бармена в зал, а сам стал смотреть в щелку. Бармен, к приятному удивлению Насио, как ни в чем не бывало принес посетителю полную рюмку. В этом не было ничего удивительного: снотворное в стаканы в "Малоке" подливалось довольно часто — это был единственный способ восстанавливать мир и спокойствие в этом "приличном заведении", где бармены давно уже выучились ловко применять "успокоительное".

Насио наблюдал, как снотворное быстро начало оказывать свое действие: неизвестный зевал, тер глаза, потом широко раскрыл отяжелевшие веки и недоумевающе стал оглядываться по сторонам… Насио незаметно поманил рукой бармена, и тот мгновенно подошел.

— Последнее — положи ему в карман вот эту записку.

Он вытащил из нагрудного кармана карандаш и стал искать клочок бумаги. Увидев пустой бланк заказа, он взял его, перевернул и на оборотной стороне печатными буквами написал краткий текст. Он с усмешкой перечитал написанное, сложил пополам и передал бармену.

— Когда парень отключится, сунь ему в карман. И смотри, чтобы не выпало, когда будешь волочь его к машине.

Бармен укоризненно смотрел на Насио, свалившегося как снег на голову в довершение к прочим невзгодам этого мертвого понедельника.

— Да я один не дотащу его до машины.

— Я же сказал… — тихо проговорил Насио.

— Нет, я не смогу! — По тону бармена стало ясно, что его терпению пришел конец и никакие угрозы сил ему прибавят. Насио молча посмотрел на него и смилостивился, хотя и без всякого великодушия.

— Черт с тобой! Я тебе помогу. Дотащишь его до дверей, а там я тебя встречу. — Он снова заглянул в щелку. — А теперь иди-ка туда. А то наш друг-приятель и впрямь сейчас грохнется на пол.

Сидя в машине в густой тени под пальмами, детектив Фрейре начал нервничать. Он закурил, глубоко затянулся и поднес горящий кончик сигареты к наручным часам. И горестно охнул. Детектив и не думал, что американец, которого ему поручили "вести", посвятит своим плотским удовольствиям целую ночь. А тут поблизости нет не только телефона, чтобы доложить в управление, но и забегаловки, где можно пропустить чашечку кофе. Он выглянул из машины. Большой беды не будет, если он выйдет и разомнет ноги. Он сразу услышит урчание мотора со стоянки за оградой поселка, так что успеет юркнуть обратно в свое укрытие.

Детектив вышел и, ступив на песок, тихо закрыл дверцу. Он бесшумно зашагал к въезду в поселок. Стоя в тени деревьев у ворот, он сможет получше рассмотреть веселые гирлянды фонариков над хижинами. Вдобавок, может быть ему удастся увидеть и своего "клиента", а там, глядишь, понять его намерения на остаток ночи.

Фрейре подошел к воротам, оглянулся на пустую дорогу, бегущую к городу, и устремил взгляд в темень поселка. На мгновение он даже не поверил своим глазам, но потом понял, что и вправду видит двух мужчин, волокущих третьего к машине у ограды. Он внимательно следил за происходящим, потом перевел взгляд на машину и тихо хмыкнул. Те двое волокли его "клиента". Рука детектива машинально полезла за револьвером. Он вышел на открытое место и стал наступать на подозрительную троицу.

— Эй вы там! — угрожающе крикнул он.

Насио даже вздрогнул от неожиданности и резко обернулся, бармен ойкнул и отпустил обмякшее тело посетителя, который тут же съехал на землю и ткнулся головой в колесо "шевроле". Детектив Фрейре подошел ближе, сжимая в руке револьвер.

— Отойдите от машины! Дальше! Теперь повернитесь и положите руки на багажник.

В горле у бармена забулькало: он был на грани истерики. Тем не менее он поспешно повернулся к багажнику и склонился над ним, проклиная тот день и час, когда он встретил Насио Мендеса. Насио остался стоять, спокойно глядя на детектива.

— Я не знаю кто вы, сеньор, и по какому здесь делу, но вы не понимаете. Этот человек…

Фрейре угрожающе поднял револьвер.

— По полицейскому делу. И мы поговорим, когда ты повернешься. Двигай!

Насио овладела слепая ярость, хотя его бледное напряженное лицо ничем не выдало его чувства. Выходит, мало того, что этот идиот Себастьян пустил по его следу стукача, так ещё за этим стукачом увязался легавый! Стукач привел на хвосте полицию! Ну и болван! Усилием воли он сохранял спокойствие и даже выдавил подобие улыбки.

— Вы не понимаете, инспектор. Этот человек почувствовал себя плохо…

Фрейре помотал головой и подойдя вплотную у Насио, приставил револьвер к его животу. Это была ошибка, которая страшно разочаровала бы его инструкторов в полицейской академии. Внезапно рука Фрейре оказалась вывернутой в сторону, ствол револьвера отбросило куда-то в сторону, а у самых его глаз оказалось усатое лицо в золотых очках. А через секунду в его собственный живот впился ствол второго револьвера. Голос обладателя усов и золотых очков прозвучал с ледяным спокойствием.

— Брось пушку!

Пальцы Фрейре разжались. Револьвер с глухим стуком упал на песок. Насио быстро отступил на шаг назад и, не спуская револьвера с полицейского, бросил через плечо:

— Ты, идиот! Отойди от тачки и запихни внутрь нашего дружка-приятеля. — Он со злорадным удовольствием посмотрел прямо в глаза ошарашенному детективу. — А мы с с тобой сейчас прогуляемся. По пляжу.

Бармен, пыхтя, затаскивал бездыханное тело посетителя в "шевроле". Услышав последние слова Насио, он вскинул голову:

— Нет! Не надо!

— Заткнись!

Тут детектив Фрейре, наконец-то рассмотрев усатое лицо в очках, издал возглас удивления. Насио насмешливо кивнул.

— Что, узнал? Не печалься, приятель. Даже если бы не узнал, это тебя бы не спасло…

Насио вставил ключ в замочную скважину, тихо открыл дверь и заглянул в номер. Ирасема сидела в кресле — все ещё в халате — лицом к вошедшему. Ее голова была склонена набок, а ровное дыхание говорило, что сон сморил её в середине ночного бдения. С легкой усмешкой Насио на цыпочках вошел в комнату, закрыл за собой дверь. Ему было достаточно света от горящего ночника. Он вытащил из-за пояса револьвер и осторожно положил его в верхний ящик комода. В воздухе распространился легкий аромат жженного пороха.

Раздевшись, Насио тихо скользнул под тонкое одеяло. Ирасема беспокойно вздохнула во сне, точно потревоженная посторонним звуком или неприятным сновидением, и скоро её дыхание снова стало ровным и безмятежным. Глядя на нее, Насио усмехнулся. Приключение сегодняшнего вечера, точно тонизирующее лекарство, обострило все его чувства и послужило отличной психологической тренировкой для завтрашнего дела.

Он закрыл глаза. Значит, Себастьян решил поиграть с ним, да? К счастью, в смертельных играх он, Насио, был профессионал, иначе сегодняшняя партия не закончилась бы для него так удачно. Тешась этой приятной мыслью, он вскоре уснул.

Глава 7

Утро вторника выдалось теплым и ясным. Из окна номера на восьмом этаже отеля "Серрадор" открывался чудесный вид. Проспект Бейра-Мар и изогнутая линия залива с высящимися вдалеке горами сверкали благодаря усилиям щедрой природы и исправной работе санитарно-технической службы Рио-де-Жанейро. Стоя у окна в халате, Насио наблюдал, как по проспекту медленно ползет грузовичок, останавливаясь через равные промежутки пути. Рабочие расторопно выгружали из его кузова деревянные турникеты и расставляли вдоль тротуара. Уличное движение было направлено в объезд южнее отеля "Глория" — маршрут движения кортежа был полностью готов. Насио мрачно усмехнулся. Арена для его захватывающего дух аттракциона под палящим южноамериканским солнцем была приготовлена загодя, точно он сам распоряжался всеми приготовлениями.

Он отвернулся от окна и, взяв в руки только что собранное ружье, легонько взвесил его на ладони. Прекрасный инструмент. Когда Насио почти сладострастно провел рукой по его стволу, оно показалось ему ещё более притягательным, чем в тот раз, когда он впервые дотронулся до него в доме у Себастьяна. Ружье было идеально сбалансировано: отличное дерево приклада любовно отполировано прежним владельцем до блеска, так что теперь его ложе напоминало тонкое стекло или лайку. Насио поставил оптический прицел и закрепил его, затем, отойдя вглубь комнаты, поднял ружье и прицелился, направив ствол на Мемориал воинской славы.

Внезапно в окуляре прицела появились четкие очертания угловатых современных изваяний из металла, застывших перед высоко взметнувшимся шпилем монумента. На площади рабочий в комбинезоне с метлой в руке наводил последний лоск перед торжественным актом — его лицо находилось от Насио на расстоянии в несколько дюймов. Насио тронул пальцем рубчатый ободок фокусира и навел резкость, остановив крестик прицела на лбу дворника. Он стал медленно опускать ружье, пока крестик не остановился как раз посреди джинсовой груди дворника, и повинуясь маятниковому движению рук, сжимающих метлу, повел ружье вслед за грудью. Палец чуть надавил на спусковой крючок и — расслабился. Насио с довольной улыбкой опустил ружье. При таком прекрасном освещении да ещё с таким прекрасным инструментом у него не должно возникнуть ни малейшего препятствия для успешного выполнения задания

Ирасема наблюдала за ним в зеркале трюмо. Она ещё не успокоилась и кипела от ярости при воспоминании о том, как проснулась утром и нашла исчезнувшего накануне вечером Насио с блаженной улыбкой храпящим в своей постели. Она закончила свой туалет, нанеся последний слой пудры около уголков пухлых губ. Ей ещё представится возможность порасспросить Насио о его ночных похождениях, когда все трое соберутся снова у Себастьяна после мероприятия. Впрочем, кому какое дело будет до того, где пропадал Насио сегодня ночью — после "мероприятия": каждый получит свою долю и они расстанутся, возможно, надолго и все волнения минувшей ночи скоро растворятся в бездне новой жизни, которую откроют для них полученные ими гигантские деньги…

Она развернулась на пуфике и уставилась на сообщника. Насио встретил её взгляд кривой усмешкой. Он не сомневался, что сама девчонка объясняет себе его оживленное состояние предчувствием внезапной связи, которая вчера вечером — к несчастью — между ними не возникла, и он также был уверен, что по какой-то необъяснимой причине теперь в её глазах затеплилась некая симпатия. Впрочем ему хватило здравомыслия понять, что то зародившееся чувство скорее всего никакого отношения не имело к нему самому, оно просто стало проявлением её возрастающего возбуждения по мере приближения кульминационного момента в их совместной работе.

Она спокойно спросила:

— Ну, как ты?

Его улыбка стала шире. С ружьем в руках он, похоже, чувствовал себя в её присутствии увереннее.

— Если ты хочешь спросить, не мандражирую ли я, то ответ отрицательный. Мне же не впервой, сама знаешь.

— Знаю. — Она испытующе глядела на него. — Но сегодня у тебя очень крупное дело. Раньше тебе такого не доводилось делать.

— Для тех, кого я убивал, все мои "дела" были одинаково крупными, заметил он насмешливо.

— А для тебя?

— Для меня-то? — он пожал плечами. — Мне они были одинаково безразличны. Работа есть работа.

— Не считая того, что за сегодняшнюю работу ты получишь такие деньги, которые тебе и не снились.

— Верно. Но ведь и ты и Себастьян получите столько, сколько вам тоже не снилось.

— Да. — Она резко встала, давая понять, что разговор окончен, и обвела взглядом комнату. — Я ухожу. Все, что мне нужно, я взяла, остальные вещи можешь бросить в номере. А сам начинай готовиться.

— Я уже готов.

Ирасема приоткрыла рот, чтобы возразить, но передумала. и взяла свою сумочку.

— Я позвоню тебе из "Глории", как только кортеж двинется по проспекту, и скажу тебе, в какой он машине и где сидит. Не занимай телефон…

Насио улыбнулся. Ну, так кто же мандражирует? За все время, что они провели в гостинице, он ни разу не воспользовался телефоном и, разумеется, не собирался этого делать в такой ответственный момент. Ирасема чуть зарделась, догадавшись о его мыслях, но решила не тратить время на препирательства.

— И не забудь про телевизор. Любая передача, кроме,,

— Помню! Кроме музыкальной. — Насио бросил ружье на кровать. — Ну, иди.

— Да, — Она двинулась к двери, но в последний момент остановилась. — И ещё не забудь про дверную ручку — протри её перед уходом. И вывеси снаружи табличку "Прошу не беспокоить". — Она запнулась, точно раздумывая, стоит или нет ещё раз повторить эти инструкции, в конце концов заставив себя воздержаться. Вместо того она стрельнула на него своими черными глазами, бросила "Удачи тебе!" — и с этими словами вышла из номера.

Насио смотрел на закрывшуюся дверь с презрительной усмешкой. "Удачи тебе". Не надо было так говорить. С его точки зрения — точки зрения профессионального убийцы — он никогда не задумывался о судьбе своей жертвы, но все-таки его неприятно резануло это неуместное пожелание удачи в убийстве. Да и при чем тут удача — тут все дело в опыте и мастерстве.

Он глубокомысленно вздохнул. А может. оно и к лучшему, что ничего у них не вышло за эту неделю совместного проживания в одном номере: даже если бы девка и согласилась, лечь с ним в койку — это же все равно что нырнуть в бассейн с пираньей. Он даже почувствовал жалость к Себастьяну. Это её материнское к нему отношение рано или поздно ему надоест, и тогда… Да впрочем это же не его проблемы, а — Себастьяна. Его проблема сейчас аккуратно выполнить работу и унести ноги, дождаться пока улягутся страсти, а после решить, как с толком распорядиться сказочным гонораром. Что сделать будет не труднее, чем убить вчера того болвана-легавого, подумал Насио с усмешкой. Труднее решить проблему Себастьяна: получив свой куш, он-то сумеет заполучить себе девчонку.

Насио помотал головой, думая о том, с какими же странными людьми приходится ему сейчас иметь дело. Он скинул халат и не спеша начал одеваться.

Вдоль деревянных турникетов уже собирались толпы зевак: военные полицейские в выцветших мундирах и непомерно больших касках стояли неподвижно, заложив руки за спины, через каждые двадцать-тридцать ярдов перед ограждением. Насио стоял у занавешенного окна и сверху обозревал открывающийся ему с восьмого этажа вид, мысленно измеряя расстояние до своей будущей цели и оценивая возможные осложнения. Между его отелем и проспектом Бейра-Мар раскинулась Парижская площадь — зеленый пояс высоких деревьев и аккуратных сквериков. Несколько деревьев в южном углу площади блокировали вид на проспект. Зелень скрывала и часть площади перед военным мемориалом. Но основная часть маршрута лежала как на ладони, к тому же все подъезды к монументу отлично просматривались. Насио сжимал и разжимая кулаки, стараясь расслабить пальцы. По пустому проспекту промчался телевизионный фургон: установленная на его крыше телекамера была похожа на уши диковинного чудовища, рыщущего в поисках пищи.

Насио взглянул на часы. Десять. Скоро будет звонить Ирасема. Он ощупал нагрудный карман пиджака. Очки на месте. Защечные подкладки он водрузил на место заранее — они причиняли ему неудобство, но он не хотел терять время впоследствии, когда надо будет поскорее уходить. Оглядев номер он с удовлетворением подумал, что все имеет надлежащий вид в полном соответствии с планом. Он прильнул к окну. У ограждения уже волновалось людское море, переулки, прилегающие к проспекту, заполнили автомобили. Их пассажиры подвергали себя риску вызвать неудовольствие полиции, но уж очень им хотелось оказаться поближе к кортежу и получше рассмотреть высоких гостей.

Вдруг зазвонил телефон. Насио подошел к тумбочке и снял трубку. По всему телу точно пробежал электрический разряд — острое предвкушение опасности, всегда предварявшее новое "дело". Но этот бег нервов тотчас утих, и он поднес трубку к уху.

— Алло? Ирасе…

В трубке раздался тревожный мужской голос:

— Алло? Сеньор Карабеллу?

От неожиданности весь апломб Насио как рукой сняло. Он крепко вцепился в трубку.

— Кто это? — спросил он приглушенно. Да кто же это может быть? Что там могло случиться с Ирасемой? Почему вместо неё звонит кто-то другой? Любая непредвиденная неожиданность могла привести к полному провалу.

Мужчина на другом конце провода торопливо заговорил, точно опасаясь, что сеньор Карабеллу его прервет на полуслове.

— Это портье. Один из гостей нашего отеля тяжело заболел. Кстати, он остановился на вашем этаже. Мы вызвали "скорую помощь", но, я надеюсь, вы понимаете, что они могут задержаться — все ведь вокруг оцеплено — а этот несчастный находится недалеко от вашего номера. Мы подумали, что может быть, вы окажете любезность…

— Больной? — Насио удивился. Какой ещё больной? В такой-то момент, когда вот-вот должна позвонить Ирасема из "Глории".

— Он очень болен! — убежденно проговорил неизвестный, назвавший портье. — А поскольку из всех проживающих в отеле вы единственный врач, мы подумали… — голос угас. Но все и так было понятно.

Насио кивнул. Ну конечно, он же якобы врач. Это была идиотская идея. Но сейчас уже поздно было что-то менять. Теперь надо поскорее избавиться от этой напасти. И освободить телефон.

— Извините, — резко проговорил он, все ещё не придя в себя после столь неожиданного звонка. — Боюсь, я не тот врач, что вам нужен. Я… — Он замолчал, быстро соображая. Каким же врачом ему надо представиться, чтобы отказаться лечить больного? Первое, что пришло ему на ум — ветеринар, но эта выдумка была ещё хуже, чем вся медицинская легенда, придуманная для него Себастьяном. И вот прежде чем пауза слишком затянулась, он нашел удачный вариант. — Я зубной техник, сеньор.

— Зубной… — говорящий не смог скрыть разочарования. — Ах вот как. В таком случае позвольте извиниться за то, что потревожил вас. Но может быть, вы кого — нибудь знаете в Рио…

— Увы, я никого не знаю в Рио. — Насио бросил трубку. И все-таки ему повезло — если бы у "тяжело больного" гостя разболелся зуб, ему пришлось бы ещё десять минут хитрить и изворачиваться… Насио даже усмехнулся, но в этот момент телефон опять зазвонил, и он схватил трубку.

Это была Ирасема. Она не скрывала своего негодования.

— Дурак! Безответственный осел! Я же сказала тебе не занимать телефон! Я уже звоню битых…

— Остынь, девка! Это мне звонил портье. Они решили…

— Неважно кто кому звонил! Мы и так потеряли много времени. Кортеж уже проехал половину пути. — Тут Насио вдруг понял, что её ярость просто вызвана страхом: девчонка была на грани истерики. Дилетанты! подумал он с отвращением и обратился в слух. — Нужный тебе человек сидит во второй машине. Сначала перед колонной едет эскорт мотоциклистов, за ними телевизионный фургон, потом кортеж автомашин. Он находится во второй — это открытый "кадиллак" черного цвета. Он сидит сзади, с левой стороны. Ты меня понял?

Насио кивнул.

— Как он выглядит?

— Сейчас нет времени для описаний. Вторая машина, сзади слева. Ясно?

— Вторая машина в кортеже, открытый черный "кадиллак". Сзади.

Но в трубке уже звучал длинный гудок. Он быстро подошел к окну. Процессия была на виду: она медленно двигалась к военному мемориалу, выезжая из-за зеленой стены, загораживающей южную часть проспекта Бейра Мар. Послышался вой полицейских сирен, который несся волнами на крыльях ветра. Он взял тяжелое кресло и отодвинул его с привычного места перед телевизором, развернув около кровати. Широкая высокая спинка послужит отличным упором для руки во время выстрела. И тут Насио вспомнил про телевизор. Он в два прыжка оказался перед небольшим ящиком с черным экраном и нажал на кнопку включения. С нетерпением он ждал, пока нагреется трубка, то и дело переводя взгляд с темного экрана на широко раскрытое окно, в котором виднелся кортеж вдалеке. Вдруг прогремел револьверный выстрел, и он инстинктивно сжался. На экране возникла картинка, которую сопровождали шум рукопашной битвы и ругань дерущихся посетителей салуна. Он очень обрадовался такому зрелищу и усилил громкость. Для его целей самая нужная программа — хороший знак. Что приятно, подумал он, вернувшись к кровати с лежащим на ней ружьем.

Кресло оказалось идеальным упором — да он и раньше это проверял: сидя в кресле, он мог выбрать нужный угол и не чувствовать при этом никакого неудобства. Он положил на спинку локоть правой руки и медленно вскинул ружье, скользя взглядом по обрезанному стволу и мыслнно проводя от него прямую линию к толпящимся внизу зевакам у оцепления. Они жаждут зрелища что ж, тем зрителям, что собрались сейчас у мемориала, он обеспечит зрелище, которого они по гроб жизни не забудут. Оптический прицел был сфокусирован безукоризненно: в кружке линзы появились головы мотоциклистов эскорта, причем от искажения глубокофокусной линзы мотоциклы казались какими-то уродливыми карликами, а рули качались из стороны в сторону при езде с непривычно малой скоростью. В перекрестье прицела отчетливо были различимы насупленные лица.

Полицейский на мотоцикле впереди колонны поднял руку и вильнул к тротуару, другие мотоциклисты последовали за ним, притормаживая ногами при въезде на мощеную площадь. Кортеж достиг территории Мемориала воинской славы.

Насио крепко прижал ружье к щеке, испытав удовольствие от прикосновения отполированной поверхности ложа и медленно описал стволом дугу в воздухе, как бы примериваясь к машинам позади эскорта мотоциклистов. Наиболее удобный момент наступит, разумеется, когда кортеж остановится у бровки, и члены делегаций начнут выходить из машин. Как только они встанут во весь рост, его "клиент" превратится в отличную живую мишень.

Насио отметил про себя первую машину позади телефургона восьмиместный синий "крайслер". Небось министерство иностранных дел наняло этот гроб у городской похоронной конторы. Через оптический прицел Насио быстро оглядел сидящих. На мгновение он преисполнился чувством собственного всемогущества. Только представьте, ребята, мысленно обратился он к пассажирам синего "крайслера": если бы мне платили за вас, то вы бы уже корчились на полу, истекая кровью, не видя сбежавшихся репортеров и полицейских, не слыша испуганного гула толпы. Но вам повезло: человека, которого мне надо убить, среди вас нет. И все же все вы у меня на прицеле и никому из вас от меня не уйти…

Он медленно перевел свое всевидящее око ко второй машине. И впрямь черный "кадиллак". Насио презрительно скривил губы. Теперь, когда все зависело от его выдержки, он, казалось, попал во власть холодной и безликой необоримой силы, направляющей каждое его движение, подчинившей все его мысли и чувства. Черный крестик оптического прицела прополз по черному капоту "кадиллака" и в окуляре появились лицо и фигура водителя: одна рука на переключателе скоростей, другая крутит руль влево. Когда ствол с прицелом стал двигаться в сторону пассажиров на заднем сиденье, палец Насио несильно нажал на спусковой крючок. Сидящий справа, ближе к нему, — немного сутулый — жестикулировал. Насио, не обращая на него внимание, осторожно вел ружье вслед за медленно передвигающейся машиной, одновременно настраивая резкость прицела. Ну вот оно! Он нацелился на правый нагрудный карман своей жертвы. Палец прижался к спусковому крючку. И вдруг увидев знакомые черты лица, он похолодел, не веря своим глазам.

Невероятно! Но сомнений быть не могло: человек в его прицеле был тот самый, кто так недальновидно помог ему бежать с "Санта Эужении" толстенький коротышка с круглым лицом и крашеными волосами. Пассажир по фамилии Дантас, или Дюмас, или Дортас, или как там его…

Он сжал зубы. Пусть Господь Бог объясняется с ним, когда тот прибудет на небеса, зачем он помог собственному убийце — потому как, невзирая ни на что, этот коротышка сейчас будет убит. Пассажир встал, выпрямился во весь рост. Насио прикусил губу. Он опять приподнял ружье вверх, не выпуская из крестика прицела грудь толстого коротышки, и снова прижал палец к спусковому крючку.

В дверь громко постучали. Резко, настойчиво — так что даже на фоне звуков телевизора стук вышел весьма громким. Насио от неожиданности вздрогнул, потом взглянул с недоумением на дверь и не увидел ничего: глаза, ослепленные солнечным светом, залившим проспект Бейра Мар, не адаптировались к погруженной во мрак комнате. Он ждал, крепко вцепившись руками в гладкий ствол ружья. А действительно ли кто-то постучал в дверь? Да — потому что стук повторился — и потом он услышал лязг вставляемого в замочную скважину ключа.

И тут он словно очнулся от забытья. Он молниеносно забросил ружье под одеяло, одновременно сдвинув ногой кресло в более безобидное положение подальше от окна. Дверь открылась и в проеме показалась рука, привычно потянувшаяся к выключателю. Вспыхнул верхний свет. Насио резко встал с кровати, грозно воззрившись на женскую фигуру в платье горничной. Пожилая горничная удивленно смотрела на него сквозь толстые стекла очков. В руках она держала корзину с пластиковыми бутылями и щетками.

Насио наступал на нее, сгорая от ярости, которая лишь подогревалась сознанием того, что непрошенным гостем оказалась всего-навсего престарелая горничная в очках с толстыми стеклами, а не кто-то более опасный.

— Как вы смеете врываться ко мне? Вы что, таблички не видите?

— Таблички? — перепуганно переспросила горничная, и тут только он вспомнил, что не повесил табличку на дверь. — Извините, сеньор… — правда, в её голосе не было ни тени сожаления. Более того, она подошла к телевизору и по-хозяйски уменьшила звук, после чего обратила к нему укоризненный взгляд. — Через номер от вас находится больной, не нужно так громко включать телевизор.

Насио только крепче стиснул зубы. Сейчас не время вступать в пререкания с горничной.

— Очень хорошо. Так тихо? А теперь будьте добры уйдите!

Она покорно прошествовала к двери, подхватила свою корзинку, но потом окинула близорукими глазами неприбранную комнату, и ей в голову пришла мысль как умилостивить разозлившегося гостя.

— Сеньор не позволит мне убраться в номере?

Насио проклял все отели мира и их добросовестный персонал.

— Я не позволю вам убраться в номере. Я прошу вас оставить меня в покое!

Она смерила его взглядом, в котором любопытство было смешано с соболезнованием.

— Сеньор неважно себя чувствует?

— Я себя чувствую… — Она что, по-португальски не понимает, эта старая сука? Но тут Насио решил ухватиться за спасительную мысль. — Да, я неважно себя чувствую. Уходите. Мне надо полежать.

Горничная улыбнулась, обрадованная точностью поставленного ею диагноза, и затрясла головой как китайский болванчик.

— Ну тогда если я хотя бы заправлю постель, сеньору будет куда удобнее. — С этими словами она шагнула к кровати и, увидев, что Насио загородил ей дорогу руками, добавила. — Это займет всего минуту.

Насио заскрежетал зубами. Словами тут ничего, видно, не добьешься. Он грубо взял горничную за плечи и повел к двери.

— Мне будет удобнее, если вы сейчас же уберетесь отсюда!

Вырвавшись из его железных объятий, она фыркнула и угрожающе произнесла:.

— В таком случае я смогу прибраться у вас только вечером.

Поразившись тому, как это сеньор отказался от её услуг и вообще какими неблагодарными бывают иные постояльцы, она удалилась из номера.

Насио рванул дверь, повесил на ручку табличку с просьбой не беспокоить и, захлопнув дверь, повернул засов замка. И как он забыл про эту чертову табличку — очередную глупейшую деталь этого до странности усложненного плана. Он перетащил кресло в боевую позицию и вытащил ружье из-под одеяла. Телевизор теперь шептал, но это уже коротышку не спасет! Насио прижал ружье к щеке и навел оптический прицел на мемориал.

Через несколько секунд его глаза привыкли к яркому солнечному свету, и он увидел что церемония возложения цветов заканчивается. Мотоциклисты уже выезжали на проспект. Телефургон был припаркован к противоположной стороне проспекта, оператор снимал кортеж с другой точки. Насио нашел синий "крайслер" Его пассажиры, улыбаясь и переговариваясь, занимали свои места. Насио улыбнулся. И все-таки несмотря на все происшествия последнего часа, у него ещё полно времени, чтобы довести дело до конца. Он перевел прицел назад, чтобы в его поле зрения попал черный "кадиллак".

Водитель уже сидел на своем месте, терпеливо барабаня пальцами по ободу рулевого колеса. Первый пассажир усаживался на заднем сиденье справа, потом привстал, расправил складку на брюках, снова сел. Следом за ним в машине стал устраиваться толстяк. Немного сгорбившись, он вошел в машину. Указательный палец правой руки Насио прилип к спусковому крючку, его правый глаз слился с оптическим прицелом. Толстяк с видимым усилием развернулся в узком проходе между сиденьями, сел и чуть повернулся к своему соседу.

Крестик прицела остановился на груди пассажира. Насио не спускал взгляда со своей жертвы. Прижатое к щеке ружье было точно продолжением его тела. Палец медленно и неумолимо нажал на спусковой крючок…

Глава 8

Несколькими часами ранее в то же самое ясное утро вторника капитан Жозе да Силва заворочался в своей мягкой кровати и злобно уставился на телефон: тот, не смущаясь грозного взгляда хозяина, без умолку трезвонил. Проклиная идиотов, придумавших этих механических злодеев, он протянул руку и снял трубку, рявкнув:

— Да?

На другом конце провода послышался жалобный голос Уилсона:

— Зе, сделай милость, не вопи ты так. Шепчи. И шепчи потише…

Да Силва откинул одеяло, спустил ноги на пол и только теперь окончательно проснулся. Он провел здоровенной ладонью по лицу, смахнув последние остатки сна, и широко зевнул.

— Уилсон, что же ты звонишь в такую рань? Я вчера лег в третьем часу утра. Что с тобой стряслось?

— Да ничего не стряслось, — слабо отозвался Уилсон. — Только моя голова так растряслась, что, кажется, лопнет.

Да Силва добродушно улыбнулся

— Перепил пиньи. Я же тебя предупреждал.

— Большое тебе спасибо. Но только ты забыл предупредить меня о том, что там в качестве бесплатного приложения подливают нокаутирующих капель.

— Тебя опоили? Кто? Зачем?

Уилсон собрался было рассказать обо всем, что с ним случилось, но тут острая волна боли пронзила ему шею и устремилась к темени, так что он чуть не выронил мешочек со льдом, приложенный к затылку.

— Это очень уместный вопрос. Когда — и если — я приду в себя, то поеду туда, возьму этого чертова бармена за шиворот и вытрясу из него ответ на твой вопрос.

Да Силва уже не улыбался.

— Так что же произошло?

— Ну слушай, — Уилсон крепче прижал мешочек со льдом к голове и отвернулся от яркого солнца, бьющего в окно. — Я поехал в "Малоку де Тижука", поставил машину на стояке и вошел в главный бар. Там никого не было, не считая танцующей пары — такое впечатление, что по понедельникам Рио становится высокоморальным городом — заказал рюмку коньяка и стал ждать. И…

— И?

Уилсон вздохнул.

— И я заказал второй. Вот это и была моя ошибка, потому что не успел я прикончить рюмку, как комната заплясала у меня перед глазами, огни засияли и потом — полный аут. А проснулся я — примерно полчаса назад — в своей машине, заведение было, конечно, закрыто, а моя голова… — Он содрогнулся.

— Дальше…

— То, как я добрался до дому, наверное, останется загадкой всех времен и народов. Это я говорю к тому, что если тебе на стол ляжет рапорт о пьяном водителе старенького "шевроле", который видели в районе Лагоа…

Да Силва добродушно хмыкнул в трубку, но мысли его были отнюдь не добрыми. Куда же подевался этот лодырь Фрейре? И почему он ни разу не прозвонился?

— Я учту. А что ты от нас хочешь в связи с инцидентом? Послать группу захвата в Малоку и перевернуть там все вверх дном?

Уилсон оторопело уставился на телефонную трубку.

— Ты хочешь сказать, что тебя вовсе не интересует, почему бармен подлил сонного зелья неизвестному посетителю? Это не вызывает у тебя ни малейшего интереса? — Он подался вперед, словно надеялся заинтриговать невидимого собеседника. — Слушай, Зе, нам же известно, что Насио любил бывать в том месте и вот, как только я отправляюсь на поиски, меня внезапно выводят из игры…Тут определенно есть какая-то связь.

— Какая? — с любопытством спросил да Силва. — Но скажи мне, каким образом Насио Мендес мог догадаться, кто ты или тем более узнать тебя? Когда он бежал из страны, тебя ещё и в Рио-то не было. Но даже если бы и был, то вряд ли бы вы встретились на одном приеме. Так что зачем ему покушаться на тебя?

— Сделай милость, не повторяй мой вопрос. Лучше ответь сам — зачем?

— Впрочем, — продолжал да Силва задумчиво, — допустим что он знает тебя, по крайней мере знает, кто ты. Может быть, он видел тебя в Вашингтоне..

Только невыносимая головная боль не позволила Уилсону в полной мере разозлиться,

— Зе, ну что ты такое несешь? Ты что же думаешь, он приполз в ЦРУ на коленях, умоляя дать ему работу и мы его наняли — и вот теперь он в знак благодарности подливает агенту сонные капли в коньяк?

— Ну, не знаю. Я бы этого не исключал. Так что ты хочешь, чтобы мы предприняли? Сняли взвод полицейских с оцепления, послали их прочесывать Малоку и пытать доброго старого бармена — и только лишь по той причине, что ты оказался недостаточно разборчив в выборе спиртного?

— Да нет…

— А он нам знаешь что скажет, глядя на нас своими невинными как у младенца глазами — что бедняга американец просто не мастак пить… И что желая укрепить двусторонние отношения в духе добрососедства он взял пьяного американца и посадил его в машину поспать.

— Ага, — язвительно подхватил Уилсон. — И в духе добрососедства он сунул мне в карман записочку — чтобы я не дай Бог не забыл, что со мной произошло.

Да Силва подозрительно покосился на телефонную трубку. Если вашингтонские начальники дали Уилсону задание запутать тупого капитана бразильской полиции, то Уилсон старался изо всех сил.

— Какая записочка?

— Да я же тебе и звоню поэтому! — торжествующе выпалил Уилсон, почувствовав, что наконец-то возбудил у да Силвы интерес. — Когда я очнулся, я нашел у себя в кармане пиджака записку. В неё завернули ключи от машины — чтобы я уж наверняка её не потерял. Записка была предельно короткая: "Себастьян — получи своего стукача"! Ну, и что ты по этому поводу думаешь?

Да Силва потянулся к пачке сигарет на тумбочке, достал одну, закурил и, глубоко затянувшись, выпустил струю дыма в направлении раскрытого окна.

— Если честно, то просто не знаю. Один возможный вариант ответа вполне романтический. Какой-то посетитель бара принял тебя за частного сыщика, и тогда записка вполне объяснима. Малока — обычное место свиданий. И нередко эти свидания назначают женатые сеньоры.

— Да, но только единственными посетителями бара вчера были танцующие парень и девушка. Вряд ли они даже заметили мое присутствие. А что если там был Насио — и решил, что я за ним слежу?

— В таком случае почему он адресовал записку какому-то Себастьяну? медленно произнес да Силва. — Кто такой Себастьян? В полицейском управлении у нас такого нет. — Он усмехнулся и ввинтил недокуренную сигарету в пепельницу. — Это не типично американское имя, однако нескольких Себастьянов я знал. Не вспомнишь ли кого-нибудь у вас в Управлении…

— Перестань, приятель! — воскликнул Уилсон, поморщившись от боли. Спор с да Силвой явно был плохим лекарством от мигрени. — Я понимаю, что ты устал. И знаю, что тебя преследует эта дурацкая маниакальная мысль о кознях ЦРУ, но факт остается фактом: я рассказал тебе все, что произошло. И я уверен, что все это каким-то образом связано с приездом в Рио Насио Мендеса.

— Каким образом?

Уилсон вздохнул.

— Ну и упрямец! Ну ладно, как только аспирин окажет свое благотворное действие, я приеду к тебе в офис. Полагаю, ты не будешь возражать, если я предложу тебе сопоставить почерк на записке с образцами почерка Насио Мендес в вашем досье? — добавил он язвительно.

— Ну, конечно, нет, — великодушно согласился да Силва.

— По утрам ты такой сговорчивый! — бросил Уилсон на прощанье.

Да Силва некоторое время сидел нахмурившись и после недолгих раздумий стал набирать номер. Телефонист главного полицейского управления соединил его с нужной линией. После первого звонка трубку сняли и послышался бодрый голос:

— Лейтенант Перрейра…

— Перрейра, это да Силва. Как дела?

— Все в порядке, капитан. Все на местах, и многие даже не больны. Кортеж двинется в путь через час, оцепление расставлено..

— Хорошо. А что насчет рапортов о вчерашней проверке?

— Почти все уже лежат у вас на столе. Сержант Рамос дописывает свой. Скоро закончит. — Голос лейтенента звучал весело — вот что значит восьмичасовой здоровый сон. — Я уже прочитал их. Ничего особенного.

— Ну и ладно. Я скоро буду. И вот ещё что… Почему от Фрейре не было никаких известий?

— А он вам не звонил? Я-то решил, что он докладывается непосредственно вам. Я… Прошу прощения, капитан… — в течение нескольких минут Перрейра переговаривался с кем-то в кабинете. Когда он снова заговорил в трубку, прежней беззаботной веселости в его голосе уже не было. — Капитан, нам только что сообщили: какие-то ребятишки на пляже в Тижуке обнаружили тело убитого мужчины. Они вызвали полицию и… Это Фрейре.

— Что?

— Тело обнаружили в сотне ярдов от "Малоки де Тижука", он был застрелен. Одной пулей. — Лейтенант помолчал. — Нам взять человека, за которым он вел наблюдение? Американца Уилсона?

— Нет. Я только что говорил с ним по телефону. Он не знал, что за ним установлено наблюдение, да это и неважно. Я точно знаю, что он никак не связан с этим убийством. В любом случае он скоро сам будет в управлении. Да Силва мрачо уставился в стену. Итак, Уилсон и впрямь разворошил осиное гнездо, хотя сам этого и не подозревал. Итог — убит хороший сотрудник. Он подался вперед. — Перрейра, ты не знаешь — у нас есть клиенты по имени Себастьян?

Перрейру не удивила столь быстрая смена темы разговора: он знал, что да Силва никогда не задает лишних вопросов.

— Себастьян, а дальше?

— Если бы я знал фамилию, я бы тебя не спрашивал. Не знаю. Просто Себастьян.

Перрейра покачал головой.

— Просто Себастьян. Но это очень распространенное имя, капитан. Этих Себастьянов могут быть тысячи. Больше никаких данных о нем? Клиент какого рода?

— Очень опасный клиент. Возможно, он имеет какое-то отношение к Насио Мендесу — может быть, в прошлом, хотя у нас в досье такого имени не зафиксировано.

— Я знаю, вы объявили розыск Мендеса. Вы думаете, он стоит за…

— Я ничего не думаю. Я просто пытаюсь понять, каким образом некто Себастьян вписывается в общую картину. Может быть, он имеет отношение к заказным убийствам вообще. А может… — Он осекся. Может — что? Имеет приводы за то, что плевал на тротуар? Или парковался в местах, где стоянка запрещена — например, на территории грузового сектора аэропорта Сантос Думонт? Он устало потер глаза рукой. — Не знаю. Я только знаю имя Себастьян.

— Я проверю, — пообещал Перрейра.

— Да уж, пожалуйста. И вот ещё что! Как поживает Себастьян Пиньейро? Где он? Он проходил по нескольким делам об убийстве.

— Пиньейро? Да о нем уже несколько лет ни слуху ни духу. Да он никогда и не проходил в связке с Мендесом. Кстати, против этого Пиньейро у нас вечно было недостаточно улик. Такой изворотливый мерзавец! Нам ни разу не удалось предъявить ему обвинение, хотя я считаю, он был замешан по меньшей мере в четырех известным нам "заказах" — а о скольких мы не знаем?

— Правильно.

— Кроме того, я припоминаю рапорт на него, поступивший из управления иммиграции. Несколько месяцев назад он выехал в Аргентину. Оснований для его задержания на границе не было, но они постоянно держат нас в курсе его дел.

— Он вернулся?

— Не знаю. Надо проверить.

— Проверь. А заодно проверь и других туристов-Себастьянов, может быть, они нам подойдут.

— Есть, капитан. А что делать с Фрейре?

— Как обычно, — поморщился да Силва. — Есть у меня подозрение, что убийство Фрейре со всем этим связано.

— И вы думаете, что с этим связан и наш Себастьян?

— Думаю! — твердо ответил да Сила и сам удивился твердости своего тона.

— Что ж, в таком случае, — сурово заметил Перрейра. — Мы его из-под земли достанем, этого Себастьяна. Сейчас этим займусь. Что-нибудь еще, капитан?

— Нет, это все! — и да Силва положил трубку.

Он встал с кровати и стал снимать пижаму. Перрейра ретивый работник уж если что и можно откопать на некоего Себастьяна, он обязательно откопает. Если, конечно, это имя имеет вообще какое-то отношение к делу. И если Уилсон не водит меня за нос. Он помотал головой. Ну а если все это как-то связано с конференцией ОАГ, то, может быть, уже вообще поздно что-то предпринимать…

Капитан да Силва вошел в тесный кабинет лейтенанта Перрейры: за столом никого не было. Сержант Рамос, чей стол был кое-как втиснут между столом лейтенанта и окном, корпел на своим рапортом. Шариковая ручка едва не утонула в его гигантской ручище. Он взглянул на вошедшего с нескрываемой радостью, восприняв приход начальника как благотворный повод оторваться от тягостного труда по облегчению своих сбивчивых мыслей в слова официального текста. Он отложил ручку в сторону и улыбнулся.

— Лейтенант пошел раздобывать для вас информацию.

— Хорошо. Передай ему, что я у себя.

— Есть. Как вам история с Фрейре? Черт знает что.

— Действительно.

— Да, ну и дела… Капитан, рассказать на словах, что было вчера, мне куда проще, чем писать…

Да Силва молча указал пальцем на листок бумаги перед Рамосом, закрыл за собой дверь и зашагал по коридору. Его секретарша машинально заулыбалась при виде его, но вспомнив, что в управлении сегодня траур по убитому при исполнении служебных обязанностей сотруднику, тут же проглотила улыбку. Капитан кивнул и прошел в свой кабинет, снял пиджак и освободился от портупеи, положив кобуру на край стола. Он уселся в кресло и потер затекшее плечо. Там, где только что кожаный ремень плотно прижимался к рубашке, уже темнела широкая полоска от пота.

Карандашные портреты Насио Мендеса лежали на середине стола — там, куда их положили фотограф, вернув после размножения. Капитан недовольно сдвинул рисунки в сторону и потянулся к селектору. Он стал нажимать разные кнопки, возвращая переговорник к жизни и, когда тот зазудел, решил, что все линии включены.

— Капитан да Силва. Подключите меня к системе связи.

— Ко всей сразу?

— Нет, к радиостанциям патруля в оцеплении. И к микрофону тоже подключите.

— Есть, капитан.

Переговорник зашипел и заскрипел. Капитан стал крутить ручку настройки частоты.

— Алло! Прием! Что с этой чертовой штуковиной?

Раздался тонкий, незнакомый голос, искаженный долгим пробегом по радиоволнам.

— Sim? Que fala?

Здесь капитан да Силва. Как там дела?

— Отлично, капитан. Мы только что начали движение. От "Глории". Я слышал, что случилось. Бедняга Фрейре!

— Да, жаль беднягу! Где вы сейчас? — да Силва недовольно покосился на переговорник: верно говорят, что плохие новости разносятся быстрее, чем хорошие.

— Примерно в середине кортежа. Перед нами четыре машины, не считая телевизионщиков, и пять за нами. Шесть мотоциклистов в эскорте впереди и четыре сзади. Наши люди расставлены в толпе плюс военная полиция в оцеплении.

— Народу много?

— Собралось порядком… Не так, конечно, когда встречали нашу футбольную сборную после победы на чемпионате мира, но изрядно.

— Понял. — спокойно произнес да Силва. — Продолжайте в том же духе. Я буду на связи.

— Есть, капитан.

Да Силва уменьшил громкость до невнятного гудения. Тут в кабинет вошел Перрейра. Капитан бросил на него вопросительный взгляд. Молоденький лейтенант отрицательно помотал головой.

— Ничего интересного касательно Себастьянов. Изнасилование. Кражи. Похоже, нет такого преступления, которого не совершили бы ребята по имени Себастьян. Но только не заказное убийство. Даже странно.

— Очень жаль, — сухо заметил да Силва. — А как насчет Пиньейро?

Перрейра пожал плечами.

— Он вернулся, но на нем ничего нет. Месяц назад он прилетел из Лиссабона рейсом "КЛМ".

— Как из Лиссабона? — встрепенулся да Силва. — Ты же сказал, что он уехал в Аргентину.

— Ну да. А из Аргентины в Португалию. А из Португалии домой. А что?

— А то, что Мендес тоже вернулся из Португалии. — да Силва задумался. — У тебя есть адрес Пиньейро?

— Старый есть. Он жил на самой верхотуре на ладейра Портофино, это около руа Риачуэло. В Лапа. Вот и номер дома. Шестьдесят девять. Но он мог сменить место жительства.

Да Силва все это стал записывать себе в блокнот, как вдруг в дверь постучали. Показалась голова сержанта Рамоса. В руках он держал ворох исписанных листков бумаги — плод его адовых мук по составлению распорта.

— Вот, готово, капитан. Тут немного получилось, потому что писать-то было не о чем. — Он подошел к столу и положил листки перед капитаном, мельком взглянув на рисунки. — Эге! А что тут делает этот герой-любовник? За что его взяли? За многоженство? — Он осклабился. — Ну, я его понимаю. Такую красулю себе отхватил!

— Это ты о ком? — да Силва откинулся на спинку кресла.

— Да о нем! — Рамос ткнул пальцем в усатое лицо. Глаза за стеклами очков, казалось смотрели укоризненно на сержанта Рамоса, оказавшегося таким подлым стукачом.

— Ты его видел? — закричал да Силва.

— Ну да, — Рамос не понимал отчего это так горячится начальник. — В номере 825, в отеле "Серрадор". Доктор Карабеллу. Со своей подружкой. В рапорте я все написал.

Сержант ещё не закончил фразу, а да Силва уже был на ногах и надевал кобуру.

— Перрейра, машину! И… — он задумался. — Вот что… — он склонился над переговорником, увеличив громкость. — Патруль!

— Sim? — отозвался тонкий металлический голос.

— Быстро пошлите кого-нибудь в отель "Серрадор". Номер 825. Задержите всех, кто будет в номере.

— Не знаю, капитан, сможем ли мы сейчас, — с сомнением произнес далекий голос. — Тут у нас началась церемония возложения цветов к мемориалу. И нам надо проехать весь Бейра-Мар, чтобы попасть на прилегающие улицы. Толпы же по обеим сторонам проспекта. Если только… — голос оборвался, и в переговорнике послышался скрежет и шум. Когда патрульный снова заговорил, его голос срывался от волнения и возбуждения по поводу какого-то чрезвычайного происшествия. — Капитан! Там впереди что-то случилось! У Мемориала воинской славы!

— Что? — прокричал да Силва прямо в микроон. — Что там случилось?

— Не знаю. Только что отъехали мотоциклисты, потом пошла первая машина кортежа, но вторая только начала отъезжать, как вдруг рванула с места и едва не врезалась в ступеньки монумента. Там, кажется, авария. Толпа напирает… Ничего не видно.

— Так не сиди сиднем! Подними задницу и пойди посмотри, что там такое! — взорвался да Силва.

— Сейчас пойду!

— Вот спасибо! — рявкнул да Силва. Перрейеа уже стоял у двери кабинета.

— Я поеду в "Серрадор", капитан. Мы перекроем все улицы.

Да Силва поднял руку.

— Погоди, мы же не знаем, что произошло. Если то, о чем мы с тобой думаем, то все равно уже поздно. Пока мы будем перекрывать улицы, он уйдет. — Капитан развернулся к переговорнику. — Ну что там?

Ему ответил новый голос, который произнес извиняющимся тоном:

— Сержант побежал узнать. На машине туда не проехать. Народ запрудил все вокруг. Военная полиция пытается расчистить путь для "скорой"

— Да что там такое?

— Не знаю, капитан.

Да Силва приготовился выпалить целую тираду, но передумал: бессмысленно что-то требовать от простого патрульного. Он свирепо взглянул на Перрейру.

— Чтобы не сидеть тут до вечера в ожидании известий, примем рабочую гипотезу, что к происшествию у мемориала — что бы там ни случилось причастен Насио Мендес, а сам он связан с Себастьяном Пиньейро..

На каком основании?

— На том основани, что у нас нет прочих оснований! — жестко сказал да Силва. — Так где, говоришь, этот Пиньейро живет?

— Ладейра Портофино, дом шестьдесят девять. На самой вершине. Но это данные трехлетней давности.

— Будем надеяться, что нерешенная жилищная проблема в Рио не позволила ему переехать, — отрезал да Силва. — Там местность открытая?

Перрейра сразу понял, о чем речь.

— До конца улицы все как на ладони. А потом начинается лес. Из дома шестьдесят девять будет видно всякого, кто поднимается вверх по склону.

— А дальше? Улица ведет в гору?

— Да, — Перрейра задумался. — Можно доехать до Санта Терезы, оставить там машину и спуститься через matto, но этот крюк займет много времени.

Да Силва хмуро изучал карту города. Наконец он принял решение.

— Так. Бери двоих людей и поезжайте на Санта Терезу. Оттуда спуститесь вниз. Я с Рамосом поднимусь по ладейре снизу от Лапа. — Вдруг ему в голову пришла новая мысль. — Погоди-ка — а как насчет дворов на ладейре?

Перрейра отрицательно помотал головой.

— Дома там просто лепятся к горе и никаких дворов нет. Так туда не поднимаешься.

— И не спустишься, — добавил да Силва и удовлетворенно кивнул. Ладно, отправляйся, прикрой дом сверху, а мы пойдем снизу.

Перрейра помрачнел.

— Капитан, если он что-то почует, вы же будете для него отличной мишенью. — Но одного взгляда на смуглое лицо да Силвы ему хватило, чтобы понять свою ошибку. — Есть, сеньор! — поспешно закончил.

— Сколько тебе времени понадобится, чтобы добраться туда и занять позицию?

— Минут сорок пять — час от силы.

— Тогда мы там будем через час с четвертью, — да Силва взглянул на часы. — Сейчас десять тридцать пять. В одиннадцать пятьдесят начнем операцию. Зайдем к нему в гости.

— Так точно, сеньор! — Перрейра вышел.

Да Силва вернулся к переговорнику и стал крутить ручку громкости. Но в ответ послышался лишь шум.

— Алло! Прием!

— Алло!

— Да что вы там как в рот воды набрали? Что у вас происходит?

Его невидимый собеседник попытался убедить капитана логическими доводами:

— Сержант ещё не вернулся, вот я и..

— Замечательно! Я прочитаю обо всем в завтрашних газетах! — удрученно буркнул капитан, встал и надел кобуру. Когда он снял пиджак со спинки стула, зазвонил телефон.

— Да? — пролаял капитан.

Это была его секретарша.

— Вам звонят, капитан…

— Пусть перезвонят попозже!

— Вас вызывает Буэнос-Айрес!

— Да? — Он скинул пиджак и сел за стол. — Алло! Я подожду. — Дожидаясь соединения, он вытащил из ящика стола карандаш, придвинул к себе блокнот. Наконец линия очистилась от посторонних шумов. У капитана заблестели глаза. — Эчеверрия? Привет! А? Да все хорошо. Сухогруз уже там? И ты говорил с капитаном… А? Очень хорошо. А объявление? Ты уверен? Отлично, просто отлично! Понял. — Он закончил писать. — Так ты уверен насчет объявления?

Гробовую тишину кабинета нарушило жужжание далекого голоса из трубки. Да Силва закивал.

— Очень хорошо. Более чем. А? — Он усмехнулся. — Да, удача мне улыбнулась. Это иногда важнее, чем дедукция. Спасибо тебе огромное.

Он положил трубку и стал обдумывать последние детали головоломки, которые, похоже, встали на свои места. Если только Себастьян не съехал… И если только это тот самый Себастьян… И если… Словом, оставалось ещё немало всяких "если", но с другой стороны, все это очень похоже на правду и объясняет мотивы поведения всех… Он вырвал листок с нацарапанными пометками из блокнота, сложил его и сунул в карман. Потом встал, надел пиджак и мотнул головой в сторону двери. Безмолвный Рамос, который все это время стоял рядом с недоуменным выражением на лице, сразу понял смысл этого жеста. Он раскрыл дверь перед начальником и столкнулся с принявшим боксерскую стойку Уилсоном. Американец, смущенно улыбаясь, опустил сжатые кулаки.

— Привет, сержант. Здорово, Зе. Что это вы такие взбудораженные? Я встретил Перрейру — у него был такой вид, словно он летит на пожар. Да и у вас вид не менее серьезный. — Он полез в карман и вытащил клочок бумаги. Вот о чем я тебе говорил.

Да Силва взял у него листок и мельком глянул.

— Это может подождать. Мы очень спешим.

— Подождать? — обиженно переспросил Уилсон. — Ты даже не намерен сверить почерк?

— Нет, — ответил да Силва с довольной улыбкой. — У меня тут появилась одна версия, и если сейчас выяснится, что записку написал не Мендес, придется версию выбросить. А мне жалко. Да и времени нет. — глядя на Уилсона, он добавил. — Знаешь, дружище, ты в этой истории с самого начала не последнюю роль играешь. Ведь твой рассказ про сбежавшего больного из "скорой помощи" и был завязкой дела. Так что у тебя есть шанс присутствовать при развязке.

— А что произошло?

— Пошли — все узнаешь. — да Силва подхватил его под локоть и потащил по коридору. — Тебе это может понравиться.

На мгновение заупрямившись, Уилсон сдался.

— Ну ладно, есть, правда, одна мелочь…

— Какая?

Уилсон приложил ладонь к затылку.

— Если мы поедем в полицейской машине с включенной сиреной, очень прошу тебя: пусть она воет как можно тише…

Глава 9

Насио Мадейра Мендес, медленно одолевая крутой склон ладейры Портофино, в четвертый или в пятый раз внимательно разглядывал ступени, но перед его глазами все ещё стояла другая картина: толстый коротышка падает на сиденье черного открытого "кадиллака", на его маленьком круглом лице написано выражение недоумения. Больше времени рассматривать его у Насио не было, да и не требовалось. Насио без всякой жалости стер из памяти увиденное сквозь оптический прицел и обратил все свое внимание на широкие ступени, по которым поднимался. Размышляя о событиях получасовой давности, он не нашел никакой ошибки или огреха.

Ружье он засунул глубоко под постельное белье и ещё сверху положил подушку, чтобы очертания ружья не бросались сразу в глаза. Кресло вернул на прежнее место. Очки он водрузил на нос, револьвер запихнул за пояс под наглухо застегнутый пиджак, тщательно вытер дверную ручку. Все, как было предусмотрено. Он даже с усмешкой вспомнил, как из соседнего номера высунулась голова — сосед пытался определить источник странного звука, а доктор Карабеллу невозмутимо прошествовал мимо него и, отвечая на немой вопрос соседа, махнул рукой вглубь темного коридора, а дойдя до выхода на лестницу, сбежал по бетонным ступенькам вниз. Спустившись на первый этаж, он попал в коридор, ведущий к служебному выходу, остановился во мраке и, сняв резиновые перчатки, положил их в карман, потом открыл тяжелый засов и вышел на улицу.

Вдали на Бейра-Мар послышался вой сирен. Этот звук был довольно привычен для ушей обитателей Рио. Наверное, к военному мемориалу спешила "скорая помощь", которая, как был уверен Насио, уже ничем не поможет его жертве. Он представил себе столпотворение на Парижской площади перед Мемориалом воинской славы, но на узкой руа Сенадор Дантас прохожие ещё ничего не знали о случившемся. Никаких признаков паники в связи с происшествием не было и здесь, когда он спокойно подходил к Лапа и под аркой прошел на руа Риачуэло и наконец добрался до ладейры Портофино.

Он остановился перевести дух и прислонился к низким каменным перилам, вглядываясь в море черепичных крыш внизу. Неделю назад он впервые за последние три года поднимался по этим ступеням — продрогший, промокший, уставший, не уверенный ни в будущем, ни в правильности своего решения вернуться в Рио при таких странных обстоятельствах. Теперь же, стоя на солнце под легким бризом, он снова ступал на эти камни, но все его сомнения улетучились. Задание было успешно выполнено, его ждал солидный гонорар. Он собирался поскорее убраться из города — но c этим пока можно повременить. Пока можно торжествовать победу и пересчитать деньги и уж если денег будет довольно, чтобы поделиться ими с Себастьяном, то и радость победы можно с ним разделить. Ладно уж, придется признать, что план Себастьяна, который поначалу не вызывал у него энтузиазма, все-таки оказался неплох. Во всяком случае, подумал Насио, план сработал, а это самое главное.

Он неторопливо поднимался по ступеням переулка и рисовал в своем воображении самодовольный оскал организатора успешно осуществленного дела. Даже Ирасеме придется выразить ему свое восхищение. Он поднял взгляд на окно у входной двери: занавеска на окошке первого этажа колыхалась. Теперь-то его не заставят долго ждать.

Не заставили. Едва он протянул руку к звонку, как дверь распахнулась, но лицо Себастьяна почему-то не озаряла самодовольная улыбка. Вместо улыбки лицо искажала свирепая гримаса настолько нехарактерная для этого здоровяка, что на какое-то мгновение Насио похолодел от неприятного предчувствия. Чем же вызвана такая странная реакция Себастьяна на его приход? И тут ему в голову пришло единственно возможное объяснение: ну конечно, убийство полицейского в Тижуке, известие о котором уже попало в сообщения газет и радио и Себастьяну стало все известно о событиях прошлого вечера. Ну так что же? Насио решительно прошел мимо Себастьяна в мрачную комнату. На подлокотнике кресла сидела, уронив голову, Ирасема, её роскошные волосы ниспадали ей на лицо. Насио презрительно хмыкнул: любители, дилетанты! Неужели в их глазах убийство какого-то легавого важнее блестяще выполненного дела? Или он оставил на месте какую-то улику, след от которой может протянуться к нему, а через него — к ним?

Он пожал плечами и пошел на середину комнаты. Молодая женщина встала и отошла к окну, точно хотела сохранить между ним и собой безопасную дистанцию. Насио усмехнулся:

— Как насчет выпивки?

Себастьян смотрел на него непонимающим взглядом. Он заговорил зловещим шепотом:

— Ах ты идиот… Ах ты безмозглый осел…

Насио стиснул зубы, глаза его сузились. Он просто не поверил своим ушам, услышав вместо благодарности такие слова от презренного труса Себастьяна. Он подавил гнев и решил не заводиться: если уж Себастьян струхнул, то ему же хуже.

— Что ты сказал?

— Я сказал, что ты безмозглый осел! И я должен был кружить по двум полушариям, ехать в Лиссабон через Огненную Землю, чтобы привезти сюда такого болвана! — его руки сжались в кулаки.

Насио спокойно смотрел на неблагодарного Себастьяна.

— Это очень сильные выражения, приятель. Я к такому не привык…

— Сильные выражения? — голос Себастьяна задрожал и совсем угас, точно каждое слово давалось ему с трудом. — Три месяца я ухлопал на подготовку операции — три месяца! Каждая деталь была продумана. Пять миллионов я просадил на подготовку… Я купил тебе паспорт, эту одежду, гостиничный номер. И теперь, когда ты все завалил, ты ещё смеешь обижаться, что я использую сильные выражения. — Он весь дрожал и, казалось, из последних сил сдерживался, чтобы не наброситься на сообщника с кулаками.

— Что завалил? — рассмеялся Насио. Все это было похоже на дурной сон. Ага, значит, Себастьян распускает пары не из-за убийства легавого в Тижуке: этот жирный осел почему-то решил, что Насио промахнулся. Кретин! — О чем ты?

— Я вот о чем: по радио только что сообщили, что несмотря на попытку покушения Хуан Доркас, глава аргентинской делегации, выступит с речью на открытии конференции ОАГ завтра утром! Вот о чем я.

Веселое настроение Насио тотчас испортилось. Он точно съежился: в нем тотчас заговорил животный инстинкт самосохранения, ощущение грозящей, но пока неясной опасности.

— Да ты с ума сошел!

— Я? А не хочешь ли сам послушать? — толстый палец метнулся в сторону радиоприемника в углу комнаты. — Включи и послушай своими ушами. Об этом только и говорят — на всех станциях.

— Но это же невозможно, я же видел, как пуля попала в него! — тут в мозгу у Насио зародилось подозрение: Себастьян все ещё пытается играть с ним в игры. — Ты что мне крутишь мозги?

— Что я? — Себастьян даже потерял дар речи.

— Да-да! Я сделал работу. Теперь гони мои деньги. Гони! — Рука Насио непроизвольно дернулась к поясу.

— Какие деньги? — взвизгнул Себастьян. — Ты хочешь, чтобы я ещё заплатил тебе какие-то деньги за дело, которое стоило мне целого состояния и которое ты завалил!

В руке Насио блеснул револьвер. Пора кончать эту комедию. Его ярость оттого, что Себастьян в последний момент вдруг пустился на столь глупую уловку — сдерживало только одно — уверенность, что никому в этом мире нельзя доверять, особенно в тех случаях, когда в деле завязаны такие огромные бабки. Он повысил голос.

— Ты слышал? Давай мои деньги.

Взгляд Себастьяна был прикован к револьверу.

— Ты где это взял?

— На улице нашел! Давай, парень, я свое дело сделал — гони мои деньги. Я же уверен: деньги в доме.

И тут вдруг заговорила Ирасема. Ее голос звучал отрешенно, безжизненно, точно треволнения этого дня окончательно иссушили её силы, поддерживавшие её на протяжении всей этой нелегкой недели.

— К нам поднимаются какие-то люди. Незнакомые…

Насио только посмеялся этой жалкой попытке отвлечь его внимание. Неизвестные никогда не поднимались на такую верхотуру. Себастьян сделал шаг к столу в дальнем углу комнаты. За ним тотчас метнулся ствол револьвера.

— Стой где стоишь. Отойди от стола!

— Они идут! — печально сказала Ирасема.

Спокойствие её голоса заставило Насио заподозрить неладное. Он шагнул к окну, решительно оттеснив Ирасему. Револьвер тем временем был нацелен на Себастьяна. Насио бросил быстрый взгляд за занавеску. По переулку поднимались трое. Впрочем, возможно, они не имели никакого отношения к Себастьяну. На Портофино было много домов. И все же их появление здесь было очень необычным.

Насио нахмурился. Он внимательно рассмотрел троих и — похолодел. Одного из них он узнал — это был стукач, которого Себастьян послал за ним вчера вечером в "Малоку". Он отпрянул от окна с побелевшим от ярости лицом.

— А, так вот что ты задумал. Я сделал дело, а теперь ты привел своих ребят разобраться со мной? Ну смотри, если они пришли за мной, то ты не увидишь, чем встреча закончится.

Себастьян сделал к нему неверный шаг.

— О чем ты, парень?

— Да вот о чем, — прошипел Насио сквозь зубы и аккуратно нажал на спусковой крючок. Комнату сотряс громкий выстрел, в котором потонул испуганный женский крик. Здоровенный хозяин дома покачнулся от удара пули, его руки воспрянули вверх, пальцы скрючились, и он бросился на своего убийцу. Вторая пуля прошила шею, отчего он развернулся на одном месте и схватился за брызнувший фонтан крови, словно пытаясь его остановить. Но в следующую секунду он рухнул на пол.

Ураган ног и рук обрушился на Насио и прежде, чем тот смог понять, что происходит, свалил его на пол. Он попытался поднять револьвер, но обезумевшая Ирасема восседала на нем, свирепо царапая его ногтями, прижимая его своим жарким телом, обдавая ему лицо горячим приятным дыханием. Вцепившись в револьвер, она отчаянно дергала его. Из её горла вырывался страшный клекот. Из последних сил Насио дернулся в сторону и наконец-то смог разорвать женские объятья — он вскочил на ноги и бросился к двери.

Трое мужчин, не спеша поднимавшиеся по гранитным ступеням переулка, невольно остановились, услышав сухой револьверный лай, эхом прокатившийся где-то высоко в горах. Да Силва первым очнулся от секундного замешательства. Он бегом преодолел оставшиеся ярды. Глаза его сверкали. С револьвером наперевес, за ним, задыхаясь, спешил Рамос, за ним — Уилсон. Все не спускали глаз с небольшого двухэтажного дома на вершине горы.

Дверь, на которую они смотрели, неожиданно распахнулась. На пороге показался невысокий мужчина в растерзанном костюме. Он явно искал пути к бегству. Он сделал два шага к ладейре, потом стремительно развернулся и уже собрался броситься в сторону темнеющего леса вверх по склону горы. Да Силва вскинул револьвер и прокричал что-то, но в этот момент в доме раздались несколько разрывов. Мужская фигура дернулась, изогнулась и медленно повернулась, с трудом удерживая равновесие. Мужчина сделал шаг, другой, остановился на верхней ступени, точно любуясь прекрасным ландшафтом, и покатился по ладейре вниз к ногам трех замерших гостей. Мужчина упал перед ними, дважды перевернулся напоследок и уткнулся безжизненной головой в гранитную стенку лестницы, широко раскинув руки. Струйка крови тотчас побежала по выщербленному камню и стала собираться в алое озерцо несколькими ступенями ниже.

Да Силва подошел к лежащему телу и, наклонившись, стал его осматривать. Уилсон тоже подошел и, присев на корточки, поморщился от пульсирующей в затылке боли. Сержант Рамос без дальнейших указаний пробежал, перепрыгивая со ступени на ступеньку, мимо своего начальника, низко пригнувшись и прижимаясь к спасительной стенке. Со стороны леса позади дома раздался крик и из-за деревьев показался лейтенант Перрейра в сопровождении ещё одного полицейского. Они устремились через открытую поляну короткими зигзагообразными перебежками и остановились у задней стены дома, осторожно выглядывая из-за угла.

Да Силва перевернул убитого лицом вверх. Ему пришлось приложить усилие, так как труп словно сопротивлялся столь бесцеремонному нарушению его личной неприкосновенности. Чудом оставшиеся на носу очки при падении разбились и только золотая оправа нелепо впечаталась в разбитое лицо. Да Силва стащил бесполезный камуфляж и на него уставились невидящие пустые глаза. Тонкие разбитые в кровь губы были раскрыты над торчащими обломками передних зубов. Да Силва поморщился

— Да, это Насио Мендес.

Из дома донесся крик. На пороге стоял Рамос и засовывал револьвер обратно в кобуру. Он махнул рукой, зовя да Силву. Перрейра со своим напарником скрылись в доме.

— Пошли, — бросил да Силва, убирая свой револьвер.

Двое вошедших на секунду остановились, чтобы после яркого солнечного света их зрение могло привыкнуть к полумраку. В комнате стоял терпкий запах пороха, в воздухе ещё витал пороховой дымок. Трое детективов стояли поодаль и их лица выражали профессиональный интерес к лежащему на полу трупу и сочувствие к сидящей рядом с ним женщине, которая держала кровоточащую голову в руках. Она не издала ни звука, а просто гладила волосы мужчины и чуть раскачивалась, погруженная в безмолвную скорбь. Да Силва окинул взглядом полутемную комнату, потом подошел к стулу и взял стоящий на нем атташе-кейс. Он раскрыл чемоданчик, мельком взглянул в его пустые недра и сосредоточился на ярлыке фирмы-производителя. Он отложил кейс и взглянул на Перрейру. Лейтенант кивнул и склонился над убитым.

— Да, это Пиньейро.

Да Силва удовлетворенно кивнул. Потом заговорил торопливо и деловито, точно желая разрядить напряжение в комнате.

— Уведите её отсюда. Потом я её допрошу в управлении. — Он посмотрел на распростертое тело. — Накройте его чем-нибудь. И того, что там лежит, тоже. И постойте возле него, пока не приедет перевозка. Местным ребятишкам незачем глазеть на них.

— Есть, сеньор, — Перрейра прошептал приказание своему напарнику и, наклонившись, взял женщину под локоть. Она покорно поднялась и спокойно, даже величественно взглянула на лежащего, после чего последовала за Перрейрой, бессознательно отирая испачканные в крови ладони о бедра. Второй детектив сдернул с кушетки покрывало и набросил его на труп. Рамос поднял с пола циновку и, выйдя на улицу, направился к трупу, неловко застывшему в нелепой позе на каменных ступенях переулка.

Уилсон до этого мгновения безмолвно взиравший на стремительно разворачивающуюся трагедию, поднял изумленный взгляд на суровое лицо да Силвы.

— Что тут произошло? Ты можешь объяснить?

— Подельники не пришли к согласию. Налицо острое расхождение во мнениях. И оба оказались в проигрыше. Можно предположить, что девочонка застрелила Мендеса, а тот стрелял в Пиньейро. Почему? — Он передернул плечами. — Может быть, мы это узнаем от неё на допросе. А может, и не узнаем. Да только не знаю, какой прок нам будет от этого. Все равно оба уже ничего нам не скажут.

— Кто такой Пиньейро?

Да Силва удивленно посмотрел на американца.

— А, я все забываю, что ты не в курсе. Это тот самый Себастьян, которого ты предлагал мне искать. Ну вот мы его и нашли.

— И ему адресована записка, оставленная у меня в кармане! Но кто он?

— Пиньейро-то? Он посредник, организующий заказные убийства. Маклер. Маклерская контора в одном лице с большими связями, благодаря которым ему удавалось сводить жертву и исполнителя. Этакая сваха. Это он устроил возвращение Насио Мендеса в Бразилию.

— Зачем?

— Как зачем! Для убийства Хуана Доркаса.

— Нет, я не о том, — помотал головой Уилсон. — Кому понадобилось убивать Доркаса? Кто заказчик?

Губы да Силва тронула легкая улыбка. Но глаза его не улыбались. Он поднял заинтересовавший его несколькими минутами ранее атташе-кейс.

— Ну, конечно, ты же и впрямь не знаешь. Что ж, время тайн прошло. В этом чемоданчике привезли деньги. Но их теперь здесь нет. И на чемоданчике стоит ярлык буэнос-айресской фирмы.

Он подошел к лестнице, ведущей на второй этаж, и тихо позвал. В пустоте второго этажа его голос раскатился долгим эхом.

— Сеньор? — Да Силва набрал полные легкие воздуха и повторил свой зов громче. — Сеньор? Я уверен, что вы меня слышите. Вам лучше спуститься. Я знаю, что вы там и мне кажется, сегодня уже довольно было убийств.

Уилсон открыл было рот, но да Силва резко оборвал его на полуслове, подняв руку. Он шагнул к лестнице и снова позвал.

— Сеньор, мне придется подняться самому и взять вас силой…

После секундной паузы наверху раздалось шарканье ног. На ступеньках показался мужчина и стал осторожно, словно сомнамбула, спускаться. Да Силва отошел в сторону, зажег верхний свет и направил револьвер вверх. Конус яркого света вырвал из полумрака небольшую фигуру. Сначала короткие ноги в начищенных до блеска туфлях, потом округлое брюшко и сжатые в кулаки ручки, потом полное лицо с ниточкой усов над верхней губой и редкими волосами, местами вроде бы крашенными. Он спустился и остановился, глядя на двоих широко раскрытыми блестящими глазами. Уилсон повернулся к капитану да Силве.

— А это ещё кто?

— Это? — да Силва помолчал, разглядывая маленького толстяка с интересом врача-клинициста. — Это ненасытное, жестокое и неблагодарное чудовище с непомерными амбициями. Которому бы все могло сойти с рук, если бы он оказался чуточку по смышленее. Он явился причиной смерти трех человек, один из которых работал у меня в команде и которого нам всем будет не хватать…

Коротышка собрался что-то сказать, но передумал. Большой смуглый капитан вызывал у него страх. Его пухлое лицо побледнело, на лбу выступили бусинки пота.

— Хочешь, чтобы я вас представил друг другу? — да Силва картинно взмахнул рукой. — Сеньор Уилсон, сотрудник американкого посольства, мой хороший друг… А этот гад — сеньор Алвинор Доркас, брат Хуана Доркаса но, к несчастью для него и его наполеоновских планов, отнюдь не наследник своего брата…

Глава 10

Уилсон наблюдал, как капитан да Силва решительным шагом огибает столики переполненного зала ресторана "Сантос Думонт". Он налил брэнди в пустую рюмку до краев, после чего отставил её на противоположный край столика. Да Силва с видимым облегчением снял пиджак, повесил его на спинку стула и буквально упал на сиденье. Заметив стоящую перед ним рюмку, он улыбнулся.

— Мог бы для начала поздороваться, — бросил Уилсон.

Рука с рюмкой замерла в воздухе.

— Привет, дружище! — Капитан выпил брэнди, поставил рюмку и строго посмотрел на приятеля. — Никогда не прерывай это священное действие, я  же чуть не пролил.

— Прошу прощения! Ну вот, — удрученно проговорил Уилсон, — я хочу как лучше, все подготавливаю, а вместо благодарности всегда слышу одни упреки. И так каждый раз.

— Нет, я тебе очень благодарен. Мне эта рюмка была как глоток воды для умирающего от жажды.

Уилсон потянулся к бутылке.

— Ну что, всех проводил?

Да Силва радостно закивал.

— Всех до единого. И вовремя. Последняя группа улетела из Галеао час назад. После того, как глава их делегации произнес прочувствованную речь про нашу гостеприимную страну и красоту нашего города. Приятно, наверное, быть полицейским в городе, где высокие гости не в состоянии придумать повод для приезда — на Камчатке, например.

— Или у нас на Среднем Юго-Западе, — подхватил Уилсон. — Теперь тебе ничего не мешает обедать сняв пиджак.

— Это точно! И уж давно пора. А то я даже начал ходить переваливаясь как гусь, а моя горничная жалуется, что пиджак так растянулся, что соскакивает с плечиков. И портной в претензии: говорит, я у него отбиваю клиентуру таким плохо сидящим пиджаком. Хороший денек! — он взглянул в окно.

— Ну если ты окончательно пришел в себя, может быть, посвятишь меня в дело Доркаса? Я же так до сих пор остаюсь в неведении. После того, как ты в моем присутствии арестовал Алвинора, мы с тобой толком и не поговорили.

— Мда… Я все никак не привыкну к мысли, что это не ваши ребята завербовали Себастьяна. Ну, так с чего начнем?

— Может быть, с самого начала?

— Здравое предложение. Ну что ж, жили-были два брата — Хуан и Алвинор Доркас. Они были поразительно похожи, но тем не менее у них было очень мало общего. Алвинор был лоботряс и гуляка, а Хуан…

— Погоди, — оборвал его Уилсон. — Давай пропустим пору счастливого детства. Как тебе удалось выйти на Алвинора?

— С твоей помощью. Ты меня на него вывел — за что я тебя и благодарю. Ты очень прозорливо посоветовал мне найти сухогруз, старпом которого был фотографом-любителем, и вдруг увидел на одной фотографии человека, очень похожего на Хуана Доркаса. Это была мужская фигура, склонившаяся через борт, да ещё стоящая спиной к зрителю. Но я тогда решил, что это Хуан…

— Ты тогда подумал не только о Хуане, но и о том, что ЦРУ…

— Верно, — кивнул да Силва. — Ну так что, рассказывать дальше об этом блестяще проведенном расследовании или расточать тебе извинения?

— И то и другое, — хмуро ответил Уилсон.

— Хорошо, тогда сначала о деле. Мне показалось странным, что такая фигура как Доркас плыл на одном судне вместе с профессиональным киллером. Да ещё и на сухогрузе. И что уж было совсем странно — я получил анонимное письмо из Салвадора-де-Баия — там сухогруз стоял как раз в день отправки письма, — где сообщалось о планируемом убийстве Доркаса.

— Письмо? Ты мне ничего не говорил о письме!

Да Силва пожал плечами.

— Не хотелось тебя оскорблять в лучших чувствах. В письме содержался намек, что ваше правительство было бы заинтересовано в убий… устранении Хуана Доркаса. В общем, я понял, что ЦРУ, возможно, и в самом деле никакого отношения к этому не имеет…

— Возможно!

— Ну, скорее всего. Когда я учил английский, мне труднее всего давались наречия. Словом, я отослал письмо и фотографию своему старинному другу в Монтевидео и попросил его проверить почерк в Буэнос-Айресе, и он подтвердил мою безумную гипотезу…

— За которую ты схватился только за неимением лучшей?

— Именно! И я оказался прав. Почерк принадлежал брату Алвинору Доркасу. Ну и на фотографии был изображен тоже он, хотя эта спина могла принадлежать любому невысокому толстяку. Вроде тебя.

Уилсон налил себе и своему приятелю ещё брэнди.

— А Себастьян?

— И тут ты помог. Помимо прочего, его поездка сначала в Аргентину, потом в Португалию и возвращение в Рио вызвала у меня сильные подозрения. К тому же у нас просто не было времени заняться разработкой других подозреваемых. А их у нас было предостаточно…

Уилсон покачал головой.

— А этот Алвинор доставил себе хлопот предостаточно. Это же надо было нанять Себастьяна за несколько месяцев до события, ухитриться сесть на тот же сухогруз, что и Насио, и проконтролировать его прибытие в Рио…

— Нам не известно, была ли только в этом причина. Он просто хотел скрыться, не привлекая ничьего внимания. И этот сухогруз оказался вполне надежным укрытием. К тому же у него появилась возможность отправить нам письмо из Салвадора. Что касается хлопот, то они того стоили. В конце концов, согласись, что убийство в момент проведения конференции ОАГ идеальное прикрытие для корыстного убийства, тем более такого скандального известного человека, как Хуан Доркас. К тому же не забудь, что ставки в его игре были очень высоки: если бы задумка Алвинора удалась, он, получив наследство брата, стал бы чрезвычайно богатым человеком.

— Если бы он не написал это письмо…

— Все так, но письмо для него было своего рода страховочным узлом. Дополнительной страховкой. Он ведь и хотел, чтобы мы зашли в тупик, разрабатывая весьма правдоподобную версию политического убийства. Но думаю, даже и без письма мы бы в конце концов нашли правильный ответ. Особенно если учесть, как настойчиво ты мне капал на мозги…

— Очень может быть. Но если бы я не был настолько удачлив… вернее, прозорлив, став одним из попечителей "Больницы страждущих", или если бы Лес Уэлдон не играл в гольф в то утро, или если бы Дона Илезия не рассказала нам на совете историю про пропавшего больного, возможно, братец Алвинор смог бы осуществить свой план, потому что ты никогда бы не вышел на Мендеса.

— Нет, у него все равно возникли бы препятствия. Потому что я в любом случае настаивал бы на том, чтобы Хуан Доркас надел пуленепробиваемый жилет. Впрочем, зная заранее о готовящемся убийстве, я просто заставил его надеть этот жилет. Видел бы ты, сколько доводов я привел, сидя у него в гостиничном номере. И мне кажется, что он как и я, терпеть не может неудобной одежды. Сидеть на такой жаре в "пуленепробивайке" под официальным костюмом — испытание не из приятных.

— С тем исключением, что эта "пуленепробивайка" спасла ему жизнь!

— Да, но рубашка оказалась безнадежно испорчена. — да Силва перестал улыбаться. — Знаешь, когда я втолковал Хуану Доркасу, что на его жизнь покушается не кто иной, как его брат, он потребовал от своего правительства подать запрос о выдаче Алвинора — чтобы вырвать дорого братца из наших рук.

— И вы позволите ему ускользнуть от правосудия?

— Боюсь, что да. Конечно, меня никто не будет спрашивать, но я безусловно согласен его выдать.

— Почему же?

— Видишь ли, ни в Аргентине, ни в Бразилии не существует адекватного наказания за совершенное им преступление. Максимальный срок заключения у нас тридцать три года, сколь бы тяжкое преступление не совершил человек, но никто ещё не сидел более половины этого срока. Впрочем, как только братец Алвинор окажется в пределах досягаемости, брат Хуан…

Уилсон понимающе кивнул.

— Значит, ты полагаешь, что ожидающее его наказание будет более суровым, чем приговор суда?

— Более справедливым — это уж точно. — Да Силва повернулся в зал. Куда это сегодня все запропастились? Слушай, Уилсон, дружище, не сходить ли тебе к метрдотелю и не попросить ли его прислать нам официанта?

— Нет, вы только посмотрите на него! — воскликнул Уилсон. — Мало того что я до сих пор не услышал от тебя извинений, так ты ещё полностью проигнорировал тот факт, что именно я помог тебе раскрыть это дело, и забыл, что когда-то я был твоим напарником, потом вдруг стал подозреваемым, и вот наконец я опустился на презренный уровень слуги! Как это понимать?

Да Силва усмехнулся.

— Помнишь, я спрашивал у тебя, отчего это Соединенные Штаты не посылают к нам побольше Уилсонов, а ты ещё обвинил меня в том, что мы не знаем, как распорядится уже имеющимися у нас Уилсонами?

— Помню.

— Ну вот, я просто пытаюсь найти разные применения для имеющихся у нас Уилсонов…

Сотрудник посольства США некоторое время ошеломленно молчал, но потом все же не удержался от улыбки.

— А, ну вот я все-таки услышал от тебя долгожданное извинение! — с этими словами он поднялся из-за стола и пошел искать метрдотеля..

Стивен Марлоу
Риск — мое призвание

Глава 1

Они выплыли из тумана, словно два призрака. Только инстинкт мог подсказать им, что я был здесь, в клубящейся влажной мгле за Bundeshaus[2]. Работали они профессионально. Они налетели на меня не сказать, чтобы грубо, но явно показывая, что знают, как это делается. Один из них, как клещами, сжал мою руку выше локтя, а второй принялся обыскивать. В этот момент они уже совсем не походили на призраков.

Опытная рука нажала на застежку моей наплечной кобуры, и пистолет выскользнул, слегка оттянув лацкан пиджака.

— Маузер? — спросил один из них.

— Nein,[3] — ответил второй по-немецки, — «Смит-Вессон Магнум», американская пушка.

К тому времени я пробыл в Бонне всего три дня, и немецкий язык звучал для моего уха грубо и непривычно. Я понимал все, что мне говорят, и знал достаточно слов, чтобы понимали меня. Однако до дома было три тысячи миль, и я почувствовал, что теряю почву под ногами.

— Вы — Herr[4] Драм? — спросил Знаток Оружия. Его приятель все еще сжимал мой бицепс. Они угадали. В Парламентский клуб, где обосновался Вильгельм Руст, я приходил пять раз за три дня. Herr Руст со мной не встретился. Herr Руст не встречался ни с кем, кроме тех, кто был лично рекомендован самим Стариком. Парень из ЦРУ, с которым мы лет сто назад работали вместе в ФБР, сказал мне, что Руста возят на моторной лодке в отель в Бад-Годесберге, городке милях в двух от Бонна ниже по течению Рейна.

— Ну, и кто это? — раздался из тумана высокий плаксивый голос.

Я сказал:

— Ja,[5] я Драм.

Знаток Оружия громко сказал:

— Опять этот американский частный сыщик, Herr Руст.

— Я не хочу его видеть. Вы знаете, что я не хочу его видеть.

Знаток Оружия ткнул большим пальцем в сторону Bundeshaus, который возвышался над водой в паре сотен футов от нас. Сквозь туман его не было видно, не пробивался даже свет его окон. Это был тот еще туман. Он имел более темный оттенок, чем белые, пахнущие морем туманы, которые временами накатывают на Вашингтон со стороны Тайдуотера, что в Вирджинии, и он не имел запаха моря.

Я пожал плечами и спросил:

— А «Магнум»?

— Nein, он останется у меня.

— А что, herr Руст платит вам недостаточно, чтобы купить собственный?

Herr Руст проскулил:

— Скажите американцу, пусть убирается.

Я протянул руку к «Магнуму», но Знаток Оружия отдернул его в сторону. Что-то обрушилось на мою голову сзади, ноги стали ватными, и в следующий момент я осознал, что втянут в драку. Второй парень снова замахнулся обтянутой кожей дубинкой, я уклонился, и дубинка просвистела мимо моего уха, ударив в пустоту. Я ухватился за протянутую руку и упал на колени. Меня тошнило. Знаток Оружия пробормотал по-немецки что-то такое, чему меня не учили в школе, когда второй парень налетел на него поверх моего плеча. Они оба упали, и я упал прямо на них.

— Hier! — закричал Herr Руст. — Sofort hier![6]

Мгновение абсолютной тишины, и, словно удар грома, — Знаток Оружия щелкнул предохранителем «Магнума». Со стороны причала донесся гулкий звук шагов. В ладони Знатока «Магнум» выглядел, как «Большая Берта». Я первым опомнился и попытался выбить пистолет ногой. Он со стуком отлетел в сторону, и я пополз к нему на четвереньках. Знаток Оружия тоже бросился за ним, словно большой проголодавшийся водяной жук за чем-нибудь съестным. Я опередил и, взмахнув «Магнумом», приставил дуло к лицу Знатока. Я поднялся и приказал:

— Встать.

Я согнал их всех вместе: Знатока Оружия, ошеломленного парня, который размахивал дубинкой, еще одного, подбежавшего с моторной лодки, и Руста. Моя голова пульсировала от боли.

— Вот черт, — сказал я по-английски. — Я только хотел получить обратно свой пистолет и вовсе не собирался кого-либо трогать.

Однако теперь я был намерен кое-кого тронуть. Если Вильгельм Руст столь горячо не желал меня видеть, значит мое предчувствие меня не обмануло, и стоило проторчать три дня в Бонне и заработать порядочную шишку на голове, чтобы все-таки поинтересоваться, какой информацией он располагал об американце по имени Фред Сиверинг, на поиски которого я и приехал в Германию.

В наплечной кобуре Знатока Оружия был маузер. Я извлек его и еще большой «Люгер», засунутый за пояс второго парня, и бросил оба пистолета в реку. Парня с лодки я избавил от здоровенной дубины, которая полетела вслед за пушками.

— Пошли к лодке, — сказал я. Я все еще говорил по-английски.

— Что вы от меня хотите? — тоже по-английски спросил Herr Руст.

Это меня удивило. На Нюрнбергском процессе Вильгельм Руст получил десять лет отсидки. Я видел его фотографии: некогда гордо поднятые плечи опущены, подбородок подпирают неожиданно тонкие руки, голова опутана проводами от наушников для перевода. Прошло десять лет, и теперь Вильгельм Руст, который, по свидетельству репортеров, ни разу за время процесса над военными преступниками не снял этих наушников, говорил со мной по-английски.

Мы прошествовали сквозь туман по грязным доскам причала. Туман, как это бывает, казалось, расступался перед нами, и за нами, и по сторонам, образуя вокруг нас большой прозрачный колокол. Лодка тихо покачивалась на темной воде, длинная и блестящая, с кабиной-навесом и, похоже, пятидесятисильным мотором. В передней части кабины был штурвал с местом для шкипера, далее располагались три ряда кожаных сидений и небольшое открытое пространство за ними. Вдоль заднего бортика кабины полукругом шла обитая кожей скамья. Я сказал шкиперу, чтобы он прошел вперед, запустил двигатель и после этого обеими руками держался за штурвал. Обоих телохранителей я усадил на средний ряд кожаных сидений, приказав им положить руки на спинки кресел переднего ряда. Затем мы с Вильгельмом Рустом спустились в лодку и сели на скамью в задней части кабины.

— Порядок, — сказал я шкиперу.

Он произнес по-немецки лишь одно слово:

— Куда?

— Туда, куда вы направлялись, — ответил я. — В Бад-Годесберг, не так ли?

Лодка покачнулась в такт с заработавшим двигателем. Ходовые огни пронзили туман и утонули в нем. Мы медленно тронулись.

— Бад-Годесберг? — переспросил Herr Руст. — Я не понимаю.

Я удобно откинулся на спинку скамьи, держа «Магнум» стволом вперед, и пояснил Русту.

— Очень просто. Вы хотели попасть в Бад-Годесберг, туда вы и направляетесь. Я давно хотел поговорить с вами и сейчас собираюсь это сделать.

В ответ он только хмыкнул, так что я не стал рассказывать ему о пистолете. А история была забавная. Я не смог получить на него таможенное разрешение без помощи моего друга из ЦРУ. Мне нравится мой «Магнум» 35-го калибра. Он достаточно небольшой, чтобы его можно было носить в кобуре на плече, а шуму от него побольше, чем от пушки 45-го калибра. В конце концов, я прошел с ним таможню и даже получил разрешение на его ношение.

В том, что касается «Магнума», я был неуступчив и ни за что бы с ним не расстался. Именно поэтому я все-таки добился встречи с Вильгельмом Рустом. Именно поэтому, а еще потому, что я в довольно жесткой форме отобрал его у телохранителей Руста, кое-кто должен был умереть. Но я, разумеется, об этом еще не знал.

Снаружи прозрачного колокола видимого пространства туман вскипал и клубился, временами невесомо касаясь лодки своими щупальцами. Я всмотрелся в туман и ничего не увидел. Я посмотрел на «Магнум» в своей руке и увидел лишь «Магнум».

И я произнес только два слова:

— Фред Сиверинг.

Один из телохранителей вытянул шею, чтобы посмотреть на нас, но я сделал знак «Магнумом», и тот покорно отвернулся.

Herr Руст ухмыльнулся и спросил:

— Интересно, что вы будете делать, когда вас вышлют?

Я окинул его взглядом. Он был худой, значительно худее, чем тогда, во время процесса, но это можно было понять. Он казался таким старым, что годился в отцы тому Вильгельму Русту, который был осужден в Нюрнберге десять лет назад — в последние месяцы процесса уже отсортированный в число «средней рыбешки», которой не хватило изобретательности, чтобы заниматься впрыскиванием азотных пузырьков в кровь подопытных людей, или воображения, чтобы кроить из выделанной человеческой кожи абажуры. С подбородка мешками свисала старческая плоть, делая его длинную шею странным образом раздутой. Высокие скулы обтягивала глянцевитая кожа. Брови нависали над глазницами, образуя под собой провал, и приходилось выискивать глаза, утонувшие глубоко в черепе в двух темных колодцах.

— Ну и дела, — удивился я. — И за что же меня вышлют?

— Herr Драм, вы представились моему секретарю как частный сыщик. Скажите, вы серьезно считаете, что мои церберы тоже работают на частную фирму?

— Что-то в этом роде, — признался я.

Руст медленно проговорил:

— Я бедный человек, и не мог бы позволить себе оплачивать их услуги. Они — из службы безопасности Федеративной Республики Германии.

От причала в Бонне до причалов в Бад-Годесберге было около двух миль. Мы прошли полмили, держась западного берега Рейна, на котором расположены Бонн и Бад-Годесберг. Мы вряд ли были далее, чем в пятидесяти ярдах от берега, но в таком тумане это могли быть и пятьдесят миль. «Честер Драм, — подумал я, — пинкертон несчастный из Вашингтона, округ Колумбия, ты чересчур насмотрелся приключенческих фильмов».

Очень медленно я вложил «Магнум» в кобуру.

— Думаю, что должен вашим ребятам пару пушек, — сказал я по-английски.

Возможно, они понимали английский язык. Может быть, просто показывали зубы. В первый раз заговорив по-английски, Знаток Оружия произнес:

— Вы арестованы.

Это был отличный английский. Я кивнул. Я ничего не мог против этого возразить.

— А захочет ли правительство Западной Германии узнать о Фреде Сиверинге? — спросил я Вильгельма Руста.

— Сиверинг не такая важная персона, — ответил Руст.

До того, как я успел ответить, что Фред Сиверинг будет одним из кандидатов в вице-президенты США на предстоящих выборах, в борт нашей лодки что-то с силой ударилось.

Глава 2

Они были с речного буксира, одного из тех, что ходят по Рейну. Снимите с реки пелену тумана или покров ночного мрака, и такие буксиры — обычное для Рейна зрелище. Взбивая пену плицами своих бортовых колес, на натянутых от тяжести тросах они тащат по реке длинные угольные или промышленные баржи. А этот поджидал нас. Кто бы ни послал его, он так же, как и я, знал, что Вильгельм Руст из Бонна пойдет по реке в Бад-Годесберг. А тот, кто стоял за его штурвалом, знал реку, и ему было точно известно, какой маршрут сквозь туман выберет наш шкипер.

Над нами дыбился нос буксира, его палуба терялась в клубах тумана, похожих на серую овечью шерсть. Буксир ударил носом в борт лодки и продолжал толкать ее. Его дизель пыхтел, колесо шлепало по воде. Где-то в тумане заунывно пропела корабельная сирена.

И вновь замололи жернова времени. С палубы буксира, раскачивая лодку, спрыгнули людские фигуры. Вильгельм Руст что-то пронзительно выкрикнул. Один из нападавших сорвался за борт. По моему плечу с силой ударила отпиленная ручка от весла, и по всему телу до самых пят словно прошел электрический ток. Я выхватил «Магнум», но раздалась автоматная очередь, и заплясали вспышки огня. Один из телохранителей Руста согнулся и упал.

Второй телохранитель закричал:

— Прыгайте, mein heir! — и сам прыгнул за борт.

В бледном свете кабины было видно, как от ужаса округлились, обнажив белки, глаза Руста. Это можно было понять. Там, где Вильгельм Руст провел последние десять лет, за него разве что не ловили вшей в его же голове и не ходили в баню. Он сидел, прислонившись к кожаной обивке, обмякший, как тряпичная кукла. Его единственным спасением было прыгать, но он был не способен на это.

Вновь раздалась автоматная очередь. Слепящие вспышки дульного пламени удалялись от нас. Наш шкипер дотянулся до выключателей; свет в кабине и ходовые огни погасли. Я опять увидел вспышки пламени, теперь уже в нашем направлении. С того момента, как над нами завис нос буксира, прошло, может быть, с полдюжины секунд. Дважды вздрогнул «Магнум» в моей руке, и автомат захлебнулся и смолк. Кто-то вскрикнул — звук походил на крик ребенка, пробуждающегося от ночного кошмара.

Это кричал Вильгельм Руст. Он вскрикнул опять.

Я не знал, сколько у нас было времени. Нападавших было четверо, стало трое. Видно их не было. Была такая темень, хоть глаз выколи. Я почувствовал, что нахожусь по щиколотку в воде, и понял, что от удара в борту лодки образовалась пробоина. Стрельбы больше не было. Я абсолютно ничего не видел, чтобы стрелять, но я их слышал. Я слышал тихий плеск их ступней в воде, наполнявшей кабину. Я схватил Вильгельма Руста, вытянул его наверх и толкнул. Перед тем, как он упал в воду, его растопыренные пальцы прошлись по моему лицу.

Затем почти одновременно произошли три вещи. Менее, чем в двух футах от моего лица ослепительно вспыхнул фонарь, упершись лучом в то место, где до этого сидел Руст. Лодка накренилась, и я оказался по колено в воде. Женский голос произнес глубоким контральто:

— Смотри, Зигмунд! Он позади тебя.

Зигмундом звали человека с фонарем. Я схватил Зигмунда обеими руками и притянул к себе, затем высвободил правую руку и нажал на спусковой крючок «Магнума». Вместо выстрела послышался щелчок. Зигмунд крякнул и шарахнул меня фонарем по челюсти.

Я вцепился в него. Свет от фонаря раскачивался между нашими лицами. У Зигмунда было грубое, с крупными чертами, искаженное гримасой и какое-то бесплотное лицо, обрамленное копной стриженых светлых или белых волос. Я стукнул его «Магнумом», он стукнул меня фонарем.

— Отойди в сторону, — спокойно проговорила женщина по-немецки. — Чтобы я могла его убить.

Прильнув к Зигмунду, как к возлюбленной, я повернулся боком, чтобы не дать ему возможности ударить меня коленом в пах. Вдруг мы каким-то странным образом потеряли равновесие. Вода издала хлюпающий звук, и под нашими ногами уже не было никакой лодки. Зигмунд оторвался от меня за долю секунды до того, как река приняла нас обоих.

Я опустился под воду, снял обувь, стащил пиджак и отбросил «Магнум», который так и не устроил мне разговора с Вильгельмом Рустом. Вынырнул я с мыслью о том, умел ли Руст плавать. Если нет, то он уже покойник. Я немного погреб руками на месте и услышал шлепки колеса и стук дизеля на буксире. Откуда-то из тумана донесся приглушенный звук сирены. «Полицейский катер», — подумал я. Лодка затонула. Они ни за что не найдут в этой каше ни буксира, ни человека по имени Зигмунд, который прибегал к языку автомата тем же манером, каким некоторые люди прибегают к языку гневных слов, ни женщины с контральто, которая тоже прибегала к языку автомата и с такой пугающей беззаботностью намеревалась отправить меня к праотцам.

Взмахивая руками, я поплыл в направлении, противоположном тому, откуда доносились звуки буксира. Вряд ли это можно было назвать заплывом к берегу.

Полчаса спустя я ехал в такси марки «Опель» по направлению к Бад-Годесбергу. В лодке Вильгельма Руста мы прошли почти половину пути. Я показал таксисту пригоршню намокших немецких марок. Он улыбнулся и засвистел сквозь зубы песенку о своей любви к елочке, полностью игнорируя мои босые ноги, если он вообще их заметил, а также то, как с меня текло на обивку «Опеля».

— «Шаумбургер Хоф», — провозгласил он через несколько минут, затормозив перед фасадом моей гостиницы.

— С обратной стороны, — попросил я по-немецки.

Мы обогнули здание. Я выложил намокшие марки на переднее сиденье, вошел в отель через менее впечатляющий вход со двора и, перепрыгивая через ступеньки, пешком поднялся в свой номер на третьем этаже.

В номере я разделся, накинул халат, взял полотенце и прошел через холл в душ. К затылку тупыми волнами приливала боль. Плечо одеревенело и ничего не чувствовало. Я включил горячий душ, но прежде, чем я закончил мыться, вода стала сначала теплой, а потом совсем холодной. Я вытерся, надел халат и осмотрел лицо. Не считая нескольких небольших кровоподтеков, все было на месте, в том числе небольшой шрам на правой щеке. В номере я взял стакан для чистки зубов, наполовину наполнил его бренди и сделал несколько маленьких глотков. Немцы в Бонне — большие любители французского бренди. Мне достался «Мартель».

Я натянул шорты и растянулся на кровати, потягивая бренди и закурив сигарету. «Они придут за тобой, Драм, — сказал я себе. Они не могут не прийти, потому что один из телохранителей Руста исчез. И они не будут разбираться, как это произошло. Ты попал в переделку Драм, и если ты обратишься к американскому консулу, они вышлют тебя с благословения консула, если не сделают кое-чего похуже.

Они придут за тобой, как пить дать. И будут готовы навесить на тебя все дела, которые творятся в Бонне. Ты силой взял на мушку Вильгельма Руста и его телохранителей. Ты лишил двух сотрудников безопасности их оружия для того, чтобы они были беспомощными при нападении на лодку. Что, естественно, делает тебя соучастником этого нападения».

Возможно, я должен был облегчить им задачу, сдаться службе безопасности в Бонне, улыбаться им своей самой доброжелательной, самой умильной и медовой улыбкой и честно рассказать все, что мне известно. Но был уже почти час ночи. Я был, словно выжатый лимон, и нуждался в отдыхе. Поспав немного, я буду соображать лучше. Я налил еще полстакана «Мартеля» и медленно выпил его под еще одну сигарету. Внизу в вестибюле гостиницы визгливо смеялась женщина.

Ладно. Поспи, пока есть такая возможность. Если они не придут за тобой рано утром, ты пойдешь туда сам.

Мне снилось, что я опять нахожусь в лодке Вильгельма Руста. Женщина с контральто была голой, а я держал автомат. Но до того, как я выстрелил, его ствол скрутился вроде лакричной палочки. Фрейд был бы в восхищении.

Ребята из службы безопасности пришли за мной в четверть третьего.

Глава 3

Они спросили: «Вы — Драм?», я ответил утвердительно. И вот уже сквозь туман по дороге вдоль берега реки мы мчались в Бонн на черном лимузине «Мерседес-Бенц», который стоил никак не меньше пятнадцати тысяч немецких марок. Один из них сидел рядом с водителем. Ладонь парня, что расположился рядом со мной на заднем сиденье, мягко облегала рукоятку и спусковую скобу «Люгера», покоившегося на его коленях. Они были в штатском, но все равно в них за версту было видно полицейских, которые делали свое дело в эти холодные и туманные предутренние три часа ночи. Их жесткие лица были циничны и непроницаемы.

«Мерседес-Бенц» остановился перед серым каменным зданием на дальней от реки окраине Бонна. Мы вошли внутрь и поднялись по широкому лестничному пролету. В комнате, где мы оказались, два человека в нарукавниках склонились над шахматной доской. На отгороженном парапетом пространстве за ними располагались письменные столы и пишущая машинка, накрытая кожаным чехлом с надписью «Олимпия». К нам подошел и что-то сказал коренастый детина с голой, как бильярдный шар, головой и черными бровями, напоминавшими двух больших жирных червей.

Один из моих провожатых объявил:

— Herr Честер Драм.

Люди, игравшие в шахматы, подняли головы и посмотрели на нас.

— Вы говорите по-немецки? — спросил бритоголовый.

— Немного. Я предпочел бы английский.

У него был тихий, сонный голос. Наиболее выразительной деталью его лица были брови. Очень тихо, но отчетливо он произнес по-английски:

— Может быть, вам лучше говорить по-русски, мистер Драм?

Я взглянул на него: его лицо напоминало каменную глыбу с бровями.

— Я не знаю русского языка, — ответил я.

— Кто ваши сообщники? — спросил он. — Каким образом вы вышли на связь с коммунистами в Бонне?

— Ничего, если я закурю? — спросил я.

Он разрешил. Брови его сошлись, и он пристально проследил, как я доставал пачку с сигаретами и прикуривал. Я сказал:

— Я — частный следователь и нахожусь здесь по делу. Мне известно, что за пределами округа Колумбия, не говоря уже о другой стране, моя лицензия не действует. Однако это, по-видимому, не то расследование, при котором требуется лицензия или какие-то права, которые она дает мне дома. Я нахожусь в Германии, чтобы найти американца, который приехал сюда и исчез.

— В Бонне?

— Вряд ли. Нет, не в Бонне.

— Его имя?

Я не ответил и продолжил:

— Мне надо было поговорить с Вильгельмом Рустом, но тот не пожелал со мной встретиться. Я признаю, что был вынужден заставить его сделать это, но…

— Под пистолетом, мистер Драм.

— Не совсем так. Действительно, у меня был пистолет, но я его не доставал. Это сделал один из ваших ребят. А когда я попытался получить его обратно — ведь это же был мой пистолет, и у меня было на него разрешение, — второй огрел меня сзади дубинкой по голове. Симпатичные у вас ребята.

Он закурил сигару и сейчас, казалось, весь состоял только из сигары и бровей. В жизни не видел более непроницаемой физиономии.

— Не будьте так уверенны в своей правоте, мистер Драм. Не в вашем положении быть столь самоуверенным. Расскажите-ка мне, что, по-вашему, произошло после этого.

Я рассказал. Он слушал, попыхивая сигарой, словно паровоз. Сигарный табак быстро превращался в серый пепел. Я добавил:

— Если вы считаете, что они были «красными», значит так оно и было. Я этого не знал. Я ничего о них не знал, кроме того, что, по-моему, они были готовы перестрелять в лодке всех, но Руста взять живым.

Брови коренастого поползли вверх, туда, где начиналась бы линия волос, если бы они у него были.

— Почему вы так думаете?

— Они свободно могли убить Руста. Они не могли его не видеть, но ни разу по нему не выстрелили.

— Вы видели женщину?

— Нет, но слышал ее голос. Глубокий контральто.

— Мужчину звали Зигмунд?

— Да, она называла его так.

— Драм, — он отложил сигару в сторону, — вы хотели бы, чтобы вас выслали?

— Нет, — ответил я.

Мой ответ его удивил, и его глаза едва заметно расширились.

— Гм, — сказал он, помолчав. Он был человеком, не терпящим неясностей, поэтому он и работал в службе безопасности. Вносить ясность, и как можно быстрее, было у него в крови.

— Понимаю. Здесь, в Германии, у вас неотложное дело, и вы не можете оставить его. Верно?

Когда я не ответил, он безо всякого выражения рассмеялся, при этом ни один мускул его, словно высеченного из гранита, лица не шелохнулся. Смех перешел в причмокивание.

— Как бывший сотрудник Федерального бюро расследований, мистер Драм, — не спеша, начал он, и я от удивления чуть не потерял дар речи. — Рассудите сами. В Вашингтон из-за границы приезжает, к примеру, частный сыщик и поднимает на таможне шум, чтобы ему разрешили оставить при себе оружие. Неужели ФБР не заинтересовалось бы таким человеком?

Я промолчал.

— Вы простите меня, — продолжил он задушевным тоном, — но все это смахивает на ребячество с вашей стороны. Вы вполне могли бы сойти за обыкновенного туриста, а летом в Бонне их хватает. Но это так, к слову. Попали вы в переделку, а, мистер Драм?

Я пожал плечами.

— Я рассказал вам, как все было на самом деле.

— Для немецкого суда вы будете, как бы это выразиться, хорошей добычей. Немецкое правосудие принимает во внимание только факты, мистер Драм. А их можно рассматривать и так, и эдак. Само собой подразумевается, что обвиняемый, если факты против него, обязательно будет изворачиваться. Я говорю это лишь для того, чтобы обрисовать ваше положение, или, вернее, показать, каким бы оно было, если бы все происходило в управлении муниципальной полиции Бонна.

— Но все происходит не там.

— Да, не там. Службу безопасности интересует конечный результат. Муниципальная полиция задержала бы вас по подозрению в убийстве: ночью мы потеряли человека.

«Это означает, — отметил я, — что второй телохранитель Вильгельма Руста жив. Интересно, что с самим Рустом?»

— По крайней мере, — продолжил он, — вы были бы задержаны за прямое соучастие в убийстве. Но служба безопасности не может позволить себе быть столь наивной. Нам представляется слишком дорогим удовольствием доставлять из Соединенных Штатов частного сыщика лишь для того, чтобы разоружить двух сотрудников нашей службы.

Он улыбнулся. Я тоже улыбнулся и спросил:

— А Herr Руст, он спасся?

— Мы не знаем.

— Он прыгнул вслед за вашим парнем. Я видел, как он прыгал. Он умеет плавать?

— А стал ли бы он прыгать в противном случае?

— Ну, хорошо. Я ему в этом некоторым образом помог.

— Что вам нужно в Германии, мистер Драм?

— Американец. — И, помедлив, я произнес имя. — Фред Сиверинг.

— Нам известно о мистере Сиверинге все.

— Так уж и все?

— А что вы сами о нем знаете?

— Черт побери, лишь то, что рассказал мне менеджер его предвыборной кампании. Искусная смесь правды и предвыборной пропаганды. Вы знаете, где Сиверинг сейчас?

— Когда я сказал «все», я имел в виду его первое пребывание в Германии двенадцать лет назад в качестве сотрудника Управления стратегических служб. Если Фред Сиверинг опять приехал в Германию, то он забыл известить об этом наши пограничные службы.

— Он здесь, в Германии, — сказал я.

— Вот видите? Я был прав в отношении вас, мистер Драм. Мы не передадим вас муниципальной полиции, но при условии, что вы продолжите ваши поиски пропавшего мистера Сиверинга.

— Вы что, шутите? — спросил я. — Для этого я здесь и нахожусь.

— Вот и прекрасно. Вы удивлены? Вы ожидали маленькой комнаты, яркого света в лицо, потока вопросов и, возможно, более убедительных методов допроса?

— Это со мной случалось.

— Мы пытаемся оставаться реалистами, мистер Драм, учитывая при этом, что реализм и правда так же, как законность и правда, не всегда означают одно и то же. История, которую мы опубликуем завтра в газетах, тоже будет соответствовать реальности, но лишь до определенной степени. Вы — друг Вильгельма Руста и были вместе с ним, когда на него напали. Вы дали отпор нападавшим и помогли ему спастись. Вы находитесь в Германии для того, чтобы отыскать пропавшего американца, имя которого упомянуто не будет, и остановились в отеле «Шаумбургер Хоф» в Бад-Годесберге. У вас на завтра нет ничего особенного, мистер Драм?

— Не думаете ли вы, что завтра они заявятся в «Шаумбургер Хоф»?

— Да, я так думаю.

— Ну а вы-то что с этого будете иметь?

— Мистер Драм, вам это поможет в поисках вашего американца. И, хотя в газете его имя названо не будет, — вы же этого не хотели бы, правда? — те, кто надо, поймут, о ком идет речь.

— Руст знал Фреда Сиверинга двенадцать лет назад, верно?

— Трезвая мысль. Может быть, у вас есть еще идеи?

— Конечно, — сказал я. — У Вильгельма Руста есть то, что вам нужно. «Красным» это тоже нужно. Меня поражает то, как вы, держа Руста в руках в течение десяти лет, не смогли получить это от него.

— Скажем, нам нужна информация, которой располагает Руст. Скажем, мы готовы по соперничать из-за нее с «красными», — если, конечно, мы уверены в успехе. Когда Руст сидел в тюрьме, о подобном соперничестве не могло идти и речи.

— В таком случае, Руст — это своего рода наживка?

— Можно сказать и так.

— Я тоже? — усмехнулся я.

Толстые черные брови поползли вверх.

— Вы всегда можете отказаться.

— И меня сдадут городской полиции? Спасибо, не надо.

— Вы сможете опознать высокого блондина с буксира?

Я прикинул.

— Не знаю. Между нами был только свет от фонарика, в котором его лицо могло измениться до неузнаваемости. А это необходимо?

— Мы весьма интересуемся человеком по имени Зигмунд Штрейхер. Нам известно, что он работает в одном из ночных клубов Западного Берлина, а также то, что сейчас он находится в Бонне. Его внешность может совпасть с вашим описанием человека в лодке, особенно учитывая то, что вместе с ним, по вашим словам, была женщина.

— Да, женщина была.

Он опустил веки.

— Близнецы Штрейхеры, брат и сестра, — протянул он мечтательно, открыл глаза и, пожевывая кончик потухшей сигары, отчетливо проговорил:

— Есть три типа бывших нацистов, мистер Драм. Первый, очень редкий и вызывающий обычно лишь раздражение тип — это идейный национал-социалист с политическими убеждениями, разъедающими его внутренности, словно раковая опухоль. Его отличают эмоциональный румянец и истеричность избалованного десятилетнего ребенка, родители которого отказали ему в покупке новой игрушки взамен сломанной. С точки зрения службы безопасности этот тип не представляет никаких проблем. Второй и, к счастью, наиболее распространенный тип — или понял порочность своих убеждений, или просто перегорел, или же осознал, что потерпевшие поражение политические движения, как и умерших возлюбленных, гальванизировать невозможно. Это обычно солидный бюргер, каким он и оставался бы в случае, если бы нацисты не пришли к власти. К счастью, это такой же добропорядочный для Федеративной Республики Германии гражданин, каким он являлся и для гитлеровского Третьего Рейха.

Близнецы Штрейхеры принадлежат к третьему типу бывших нацистов.

Вошел человек с двумя литровыми бутылками пива. Зеленое бутылочное стекло было покрыто бисерными капельками влаги. Бутылки откупорили, пиво разлили по кружкам, и одну из них вручили мне. Я окунул лицо в душистую пену, отхлебнул глоток и ощутил себя в своей компании. Пиво было холодным и будто бы из другого мира.

— Брат и сестра Штрейхеры, как бы это сказать, относятся к тому типу, который последователи человека в черном венском сюртуке охарактеризовали бы как авторитарный. Вам приходилось слышать такое слово? Нацистами они стали по сугубой случайности — в то время они были еще детьми, а также и потому, что нацисты дали им то, чего они хотели от жизни — то, в чем нуждается личность авторитарного склада.

— Жажда власти? — перебил я его.

— Думаю, что да, мистер Драм. Но жажда власти над людьми, власти жестокой, даже садистской — это еще не все. Есть еще и другая сторона. Авторитарная личность имеет, как правило, садо-мазохистский комплекс. Она страстно стремится к подчинению стоящей над ней внешней силе — и в этом заключается мазохизм этого комплекса.

Мне внезапно почудилось, что он читал лекцию по социальной психологии.

— Вы удивлены? — спросил он. — Естественно, я изучал авторитарную личность. Человеку моей профессии это необходимо — учитывая, что авторитарный тип личности имеет глубокие корни в немецкой нации, берущие начато, возможно, от дохристианской comitatus[7].  Впрочем, к делу это не относится.

— Брат и сестра Штрейхер, — продолжил он, — отштампованы из такого же авторитарного материала. Скажите, мистер Драм, если бы вы провели несколько лет в одиночестве, и вдруг достаточно привлекательная женщина предложила вам свои услуги, как бы вы поступили?

Я ответил двусмысленной ухмылкой. Он был удовлетворен.

— Возьмите, к примеру, Восточную Германию, мистер Драм. Восточная Германия приняла коммунизм. Почему? Разве красный топор — не то же сочетание власти над людьми с подчинением высшей внешней силе, такое необходимое для людей типа Штрейхеров? Понимаете, они предаются этому с таким же упоением, с каким нормальные люди наслаждаются любовью к женщине или, если хотите, к религии.

— Штрейхеры нужны мне, мистер Драм, — проговорил он страстно, и вдруг уставился на свою кружку с пивом так, будто увидел ее впервые. Ни кадык, ни мышцы его шеи не дрогнули, пока пиво вливалось в его широкую глотку.

И он заговорил опять, словно и не останавливался, чтобы поглотить целую пинту пива.

— И я хочу взять их так, чтобы гражданские власти засадили их за решетку на всю оставшуюся жизнь.

Он вздохнул.

— Еще мне нужен Вильгельм Руст. Я не знаю, имеют ли эти задачи одно решение. Если вы согласитесь нам помогать, я хотел бы, чтобы вы знали — это опасно. И опасность будет сохраняться, несмотря на то, что с того момента, когда вы вернетесь в «Шаумбургер Хоф», вы будете находиться под наблюдением наших сотрудников.

Мне это не понравилось, но я промолчал. Я почувствовал, что мои мирные поиски Фреда Сиверинга вторглись в сферу запутанной схватки разведок и контрразведок со всеми ее мелодраматическими перипетиями, невыносимо затасканными в американских телевизионных шоу.

— Моя помощь будет состоять в…

— В розыске Фреда Сиверинга. И в том, чтобы играть роль человека, которому Вильгельм Руст обязан своим спасением.

— Если они ищут Руста, они выйдут на меня, так?

Он утвердительно кивнул.

— Почему вы думаете, что тогда, на реке, Руст спасся?

— Мы этого не знаем. Вильгельм Руст был напуган. Мы обещали ему полную безопасность. В тюрьме он лишился каких-то из своих качеств, мистер Драм. Возможно, вы и сами это заметили. Насколько я его знаю, сейчас он будет скрываться.

— Скрываться от «красных»?

— И от «красных», и от нас. Это интуиция. Я могу ошибиться.

Я посмотрел на него: лицо, будто высеченное из камня. И мышление теоретизирующего эклектика. «Скорее всего, он прав», — подумал я и отхлебнул еще пива.

— Я согласен, — сказал я. — Но при одном условии.

— Мы выслушаем ваше условие, но вряд ли в вашем положении уместно…

— Дело это дурно пахнет, и не мне вам об этом говорить. Прошлой ночью, конечно, вылезло много дерьма, и я волей обстоятельств оказался в нем по уши. Но, как и вы, я склонен считать, что Руст все-таки жив. И вам, и «красным» Руст нужен живым, но вы полагаете, что достанется он все-таки вам. Хорошо, я подожду. Найдите его, потому что Herr Руст знает, на чьей стороне я был этой ночью.

— А этот американец, Сиверинг?

— Вот это и есть мое условие, дружище. Только не надо говорить, что я у вас на крючке, и все такое. Если бы я был там, черта с два вы бы вот так со мной толковали. А это значит, что бы вы ни говорили, мне на нем не висеть. Ну что, поторгуемся?

— Чего вы хотите?

— Никаких вопросов к Фреду Сиверингу, когда я его разыщу.

— Зачем он опять появился в Германии?

— На этот вопрос я вам ответить не могу.

— А ответ вы знаете?

— Может быть, но не весь.

— Если Сиверинг совершил на территории Германии уголовное преступление…

— Вы полагаете, что это действительно так?

— Вероятность всегда существует, мистер Драм.

— Хорошо, предлагаю компромисс, — сказал я. — Все, кроме уголовщины, — и вы помогаете мне его вытащить. Идет?

— У нас, как и у вас в Америке, существует срок давности, мистер Драм. А я всего лишь полицейский.

— Вот-вот, и ради этого вы мне здесь полчаса втолковываете, почему вы не обычный полицейский. Прошло почти двенадцать лет с тех пор, как Сиверинг был здесь. Можем мы допустить, что срок давности действует лишь на уголовные преступления?

— С моральной точки зрения…

— С моральной, черт побери. Двенадцать лет. Это все равно, что обвинять сына в преступлениях, совершенных его отцом.

— Значит, сейчас вы уже выступаете в роли адвоката. Интересное занятие.

— Я не знаю, нуждается ли Сиверинг в защите. Надеюсь, что нет. На его поиски меня направил мой клиент. Сиверинг, которого он разыскивает — добропорядочный человек, и я ищу такого Сиверинга. Именно такого Сиверинга я разыскиваю!

Он посмотрел на меня. Его брови сползлись на переносице, поцеловались и слились в объятии.

— Если вы найдете Фреда Сиверинга, я сделаю все, чтобы помочь вам.

— Тогда я согласен быть вашей наживкой, — ответил я.

Мы пожали друг другу руки, и мальчики отвезли меня назад в «Шаумбургер Хоф».

Это был самый странный полицейский из тех, кого я когда-либо встречал, и мне даже не пришло в голову узнать, как его зовут.

Глава 4

Рассвет уже брезжил сквозь туман, когда мы подъехали к отелю. Водитель кивнул. Человек, сидевший рядом со мной на заднем сиденье «Мерседеса», перегнулся через мои колени и открыл дверцу. Я вылез с мыслью о том, разыгрывала ли западногерманская служба безопасности со мной эту контрразведывательную пьесу «с листа». Они пришли за мной с «Люгером» наперевес, а домой сопроводили, словно особу королевской крови. По крайней мере, для полицейских такое обхождение можно было считать королевским. Обычно, имея дело с полицией, вы добираетесь до дома самостоятельно.

Я проводил взглядом скрывшийся в тумане черный «Мерседес-Бенц» и вошел в вестибюль через главный вход. «Теперь ты на виду, Чет Драм», — подумал я. Черт возьми, когда выйдут вечерние газеты, я стану героем. Я поднялся по лестнице мимо полной женщины в цветастом халате, теревшей матово поблескивавшие ступени жесткой щеткой с мыльной водой.

В номере я уселся на кровать. Чем больше я думал о последнем разговоре, тем более бессмысленным он мне казался. У меня еще оставалось немного «Мартеля» и пара сигарет, и я знал, что проснусь чертовски голодным. Так. Скинуть обувь. Усталое тело, получившее вчера, как это уже случалось раньше и еще случится в будущем, свою порцию тумаков, вытянулось на кровати. Пришло и для тебя, Драм, время забыться во сне.

Но я еще долго лежал без сна, вперив взор в потолок. У частных сыщиков тоже бывают свои черные дни.

В Бонне выходят две газеты: утренняя и вечерняя. Обе они распространяются также и в Бад-Годесберге, где выходит только еженедельник наподобие «Броукн Тайнз Гэзет» в Небраске. Утреннюю газету я проспал, потому что для меня это было бы слишком рано. Я заказал второй завтрак, к которому по желанию клиента в «Шаумбургере» подавали теплое водянистое пиво. Я заказал завтрак без пива. Позавтракав, я отыскал на улице телефон-автомат и позвонил в «Мелем Ауэ», небольшой schloss[8] на другом берегу Рейна, где несколько помещений занимали ребята из ЦРУ. Я попросил к телефону Эндрю Дайнина и, через несколько мгновений услышав его голос, произнес:

— Это говорят из службы безопасности. Мы здесь как раз собираемся казнить одного парня по фамилии Драм. По какому адресу вам выслать тело?

Энди Дайнин в начале пятидесятых окончил академию ФБР и по истечении первого срока контракта перешел на работу в ЦРУ. Я же после моего первого и последнего контракта с ФБР открыл частную лавочку. Энди захотелось увидеть мир, а я посчитал, что за время войны наслушался достаточно чужих приказов, чтобы тратить на это занятие еще и остаток своей жизни.

— Вашингтон, здание ФБР, — выпалил Энди, не задумываясь. — Чтобы старик Гувер посмеялся и сказал: «Ну, а я что говорил?» Что нового, Чет?

— Коренастый, солидный парень, немец, по-английски шпарит лучше, чем я, бритый череп, примерно равное ему по выразительности лицо и незабываемые брови?

— Служба безопасности? — спросил Энди с трепетом в голосе.

— Ага. Не хотел тебя запугивать.

— Йоахим Ферге, сынок. По известным причинам за глаза его называют «Боннским бульдогом». Надеюсь, что ты не дергал его за хвост или что-нибудь в этом роде, — сказал Энди, добавив, — если ты, конечно, не против таких сравнений.

— Ну да, метафора. Черт, мне показалось, что я пришелся ему по душе. И еще, что он собирается поудить рыбку, а наживкой буду я.

— Тогда, сынок, обрубай концы и уноси ноги, покуда цел.

— Не могу, Энди. А что такого ты знаешь о Ферге?

— Он безжалостен. И имеет бзик по поводу структуры тоталитарной личности и всякого такого. Он великий полицейский, но у него нет и никогда не будет друзей. С Ферге надо всегда держать ухо востро, потому что, если ты как-то не так скажешь ему: «Доброе утро», лет эдак через десять он это припомнит, чтобы доказать тебе то, о существовании чего в себе ты даже и не подозревал.

— А я-то думал, он играл «с листа».

— Если это означает то, что под этим понимаю я, Йоахим Ферге никогда «с листа» не играет. Он, можно сказать, планирует, как планировать свои планы. Он обдумает проблему со всех сторон еще до того, как ты узнаешь о ее существовании. Если ты не уверен, что он на твоей стороне, сынок, то держись от него подальше.

— Он большая шишка?

— Третий сверху в иерархии всей западногерманской службы безопасности. Те двое, что над ним, более искушенные администраторы и политики, но Ферге — полицейский до мозга костей, и они отдают ему должное.

Я присвистнул.

— А что этот Ферге может иметь общего с бывшим нацистом по имени Вильгельм Руст?

— Вот об этом-то я и собирался сказать. Руст сидит у Ферге в кармане. Сейчас, когда Руст закончил свои россказни в бундестаге об условиях содержания в тюрьме для военных преступников, он должен будет поведать Ферге о кое-каких событиях двенадцатилетней давности в Гармиш-Партенкирхене. Тебе что, неинтересно?

— Наоборот, очень интересно. Но ты-то откуда все это знаешь?

— От Сиверинга, сынок. Он уже был здесь. А раз ты его ищешь, то, я так понимаю, он опять в Германии.

Я говорил Энди Дайнину, что веду розыск Сиверинга, потому что туда, куда Энди может сунуть свой нос, меня и близко не подпустят. И еще, он всегда умел держать язык за зубами.

— Руст сейчас не скажет Ферге ничего. Он уже не у него в кармане. Он сейчас или в бегах, или уже покойник.

Я рассказал Энди о том, что произошло прошлой ночью на Рейне, и спросил, что он слышат о «красных».

— Да, черт возьми, «красным» Руст нужен. Если им удастся опять вытащить его в свою зону, то они, вероятно, смогут выбить из него то, что им хотелось бы услышать — к примеру, историю о сотрудничестве американской армии с нацистами в Гармише в 1945 году.

— Боже правый, — сказал я. — Неужели это правда?

— А ты как думал? В голове не укладывается, что Руст исчез.

— Почитай об этом в вечерней газете. Там еще будет кое-что об одном геройском парне по имени Честер Драм. Ладно, спасибо за то, что рассказал о Ферге.

— И он еще благодарит! Да ты мне выдал самую большую сенсацию для этого городишка за последние несколько недель.

— Так уж и сенсацию?

— Вот именно, — вздохнул Энди. — А ты влип в самую ее гущу. Вот это, Чет, мне совсем не нравится.

— Может быть шум по поводу Сиверинга?

— Да нет пока. Но если ты хочешь, чтобы все было тихо, действуй поделикатнее.

Я сказал, что идею уловил. А он ответил, что продолжит работу в этом направлении, добавив, что передаст от меня привет Гуверу, когда ЦРУ отзовет его домой за «халтуру» у частного сыщика, который ошивается здесь в Германии безо всякого дела. Я сопроводил это соответствующим комментарием, мы оба рассмеялись, и я повесил трубку.

Когда я вошел в свой номер, рыцарей плаща и кинжала за дверью не оказалось. Однако на кровати я обнаружил примостившуюся в уголке девушку. Лишь только я открыл дверь, девушка с улыбкой посмотрела на меня и произнесла:

— А, привет. Я сказала консьержу, или как там они называются в Германии, что мы старые друзья.

Я закрыл дверь и сказал:

— Привет, старый друг.

Девушка спрыгнула с кровати и энергично пожала мне руку.

Те, кто знает разницу между светлыми и так называемыми черными ирландцами, поймет меня, если я скажу, что эта девушка была дочерью черного ирландца. Светлые ирландцы — это обычно узкоплечие тонкокостные парни с бледной кожей и рыжеватыми или ярко-рыжими волосами. Они добрые собутыльники для мужчин; женщинам они тоже нравятся, но как братья. Черные же ирландцы широкоплечи, физически сильны и памятливы. Они предпочитают пить в одиночку. Мужчины или боятся их, или отдают за них жизнь, а женщины желают их, хотя понимают, что полностью обладать ими невозможно. Они немногословны. Черные ирландцы — борцы за свободу Ирландии, а в жизни часто становятся моряками. Дружба с ними завязывается трудно, если это вообще возможно, но друзья они, как правило, прекрасные. Но могут быть и грозными врагами.

В общем, эта девушка была дочерью черного ирландца. Невысокого роста, она на первый взгляд такой не казалась благодаря своей манере держаться. У нее была короткая стрижка, и иссиня-черные волосы лежали в милом беспорядке. Она была почти восхитительно красива: синие глаза, небольшой надменно вздернутый носик, крупный рот со слегка припухшей, но не выпяченной нижней губой и маленький упрямый подбородок с ямочкой. В ее глазах, даже когда она улыбалась, таилось гордое, почти болезненное одиночество.

На ней был надет легкий костюм. Жакет подчеркивал плечи, делая их слегка тяжеловатыми для ее фигуры. У нее были точеные, почти мальчишеские бедра, и даже в дорожных туфлях на низком каблуке ноги смотрелись великолепно. Это было верным признаком того, что ножки действительно были, что надо. Лет ей было около двадцати пяти.

— Здравствуйте, мистер Драм, — сказала она, когда я закончил ее рассматривать. — Меня зовут Пэтти Киог.

В том, как она произнесла эти слова, было что-то угрожающее. Она сказала это почти с вызовом, и на какое-то мгновение я увидел, как вспыхнули белки ее чудных синих глаз.

— Зачем же об этом кричать, — заметил я.

— Я не кричу, просто я бешеная.

— Но ведь только что вы улыбались.

— Чисто механическая реакция — говоришь «привет» и улыбаешься.

— Вы что, на меня злитесь?

— На вас, на «красных», на всех, кто не даст Вильгельму Русту возможности высказаться. Черт вас возьми, он уже был готов рассказать все, что знает о десанте в Гармише.

— Не думаю, чтобы вы узнали это от Йоахима Ферге.

— Нет, не от него. От кое-кого из его конторы. Но это не вашего ума дело. Где вы прячете Руста?

— Можете не утруждать себя и не заглядывать в шкаф и под кровать. Руста у меня нет.

— Вам все это, возможно, кажется забавным, но мне — нет. Руст знает, как это было на самом деле, от начала до конца. Он боялся, но собирался заговорить. Он понимал, что, если он сейчас расскажет всю правду, «красные» не будут с таким упорством стараться его похитить. Потому что в этом случае им уже придется выбивать из него признание в том, что все сказанное им до этого — ложь. Где он, черт вас возьми?!

— Не имею ни малейшего понятия.

— Но разве это не вы спасли его прошлой ночью?

— Об этом вам тоже сказали в конторе Ферге?

— Нет, газета.

— Ну, конечно, сегодняшняя вечерняя газета.

— Я уже три месяца в Бонне, мистер Драм, — холодно произнесла Пэтти Киог, — и только с одной целью. Я вышла на людей в полиции и газетчиков. Десять лет я ждала, пока Руст заговорит. Десять лет — все то время, что он сидел в тюрьме. Но вы-то не хотите, чтобы он заговорил?

Есть много способов заставить человека раскрыться, и сделать правильный выбор не всегда просто. Если вы частный сыщик и достаточно часто ошибаетесь в этом выборе, то скоро вам придется подыскивать себе другое занятие. С Пэтти Киог таких проблем не возникало. Мисс Киог была бешеной — в общем-то, достаточно распространенное среди черных ирландцев явление. Я собирался завести ее еще больше.

Я медленно окинул ее взглядом. Хороша! Когда краска начала заливать ее лицо, поднимаясь от воротничка ее костюма с белой блузкой под ним, я, не отводя глаз, произнес:

— В пятницу вы, должно быть, неплохо отблагодарили того парня у Ферге, если он сказал вам такую вещь. Ну что ж, у вас есть, чем благодарить. Ее реакция была мгновенной. Я поймал ее левое запястье уже после того, как ее правая ладонь хлестко ударила по моей щеке. Она вновь замахнулась, на этот раз уже правой рукой, но я схватил и ее, и теперь сжимал оба ее запястья. Задыхаясь, она с яростью смотрела мне в глаза.

Помедлив, она произнесла сдавленным от гнева голосом:

— Я не утверждаю, что вы работаете на «красных». Но утверждаю, что вы не хотите, чтобы Руст заговорил. Так же, как этого не хотел бы Фред Сиверинг. Отпустите мои руки, пожалуйста. Я больше не буду драться.

Я освободил ее запястья и переспросил:

— Сиверинг?

— Лжец. Какой же вы лжец! Но не пытайтесь обмануть меня. Не говорите, будто вы не знаете, что Сиверинг в Германии, и будто вы его не разыскиваете.

— А откуда вам известно, что он в Германии?

— Да я его видела здесь, в Бонне, два дня назад! Я пыталась за ним проследить, но упустила в толкучке на Рыночной площади. Что же касается вас, мистер Драм, то о ваших поисках пропавшего американца будет рассказано в газете. Я не знаю, действительно он пропал или нет, но он должен быть здесь, в Бонне, и если вы на самом деле повязаны с каким-то американцем, то это не кто иной, как Сиверинг.

— Почему вы так думаете?

— Да потому, что вы спасли жизнь Русту, но у вас не хватило порядочности, чтобы передать его службе безопасности.

— Порядочности? — переспросил я. — Единственное, что я сделал, так это столкнул его с моторной лодки, когда он был слишком напуган, чтобы прыгнуть самому. А потом, когда по мне стали стрелять, прыгнул сам.

Она улыбнулась, но ее лицо оставалось бесстрастным:

— Это ваша версия.

Она увязала все и перевернула с ног на голову, следуя своей необъяснимой логике. Я вспомнил, что Йоахим Ферге говорил о правде и законности. Мне стало интересно, была ли эта утечка информации организована с его санкции. Это можно объяснить только тем, что у девушки действительно была причина находиться в Бонне. И здесь меня словно током ударило.

— Пэтти Киог! — воскликнул я. — Вы — его дочь!

— Мне было любопытно знать, когда же вы все-таки откроетесь, что знали это.

А какого черта я должен был это скрывать, даже если я об этом и знал? Я прикурил две сигареты, обдумывая ответ, как вдруг услышал ее голос:

— Сейчас, когда все открылось, вы, может быть, ответите на мой вопрос: почему правительство не желает знать, как на самом деле погиб мой отец?

Я дал ей зажженную сигарету и около минуты мы молча курили, глядя друг на друга.

— Какое правительство?

— Американское, конечно. Вы разве не на правительство работаете?

— В газете обо мне будет несколько иная информация, ведь так?

— О, мистер Драм, не считайте меня за ребенка! У сотрудников государственных спецслужб на лбу не написано, кто они такие. Вы приехали, чтобы меня остановить, верно?

И прежде, чем я успел ответить, она продолжила:

— Но вам меня не остановить. Мой отец погиб в войну в окрестностях Гармиша, мистер Драм. В извещении было сказано, что он погиб в бою, но это неправда. Мой отец был предательски убит. Меня воспитала тетка, которая сочла это своим долгом. В моей жизни было не так уж много событий, но одного этого мне хватит за глаза. И я доподлинно узнаю все, что случилось с моим отцом.

Майор Кевин Киог был командиром десанта Управления стратегических служб, высаженного в тылу противника в последние дни войны, когда армия пыталась сокрушить последние укрепления фашистов в Баварских Альпах неподалеку от австрийской границы. Десанта, в состав которого входил и Фред Сиверинг. По сообщению Альберта Бормана, радиста группы, состоявшей из трех человек, им удалось установить связь с немецкими партизанами. Однако радиосвязь с десантом прервалась, и все пошло не так, как было задумано. Наступление наших войск захлебнулось, и группе в течение нескольких дней пришлось действовать в отрыве от основных сил. Когда же в конце концов десант соединился с одной из частей 4 пехотной дивизии, Фред Сиверинг вышел из этой операции героем, Альберт Борман был представлен к награде, а майор Киог не вышел из нее вовсе.

— Почему вы считаете, что его убили? — спросил я Пэтти.

Она с такой силой вдавила окурок в пепельницу, что папиросная бумага разорвалась, и табак просыпался. Она встала, подошла к окну и, глядя на улицу, произнесла почти шепотом:

— Война почти уже закончилась. Вермахт били и на западе, и на востоке. Немецкий народ об этом знал, но нацисты или не желали признавать поражения, или же просто боялись ответственности за свои преступления. Высоко в Баварских Альпах они создали нечто вроде цитадели. Позднее наши ребята нашли там несколько бункеров, мистер Драм. Имея достаточный запас продовольствия, там можно было продержаться в течение нескольких недель и при этом нанести войскам генерала Паттона огромные потери.

— Однако все это происходило в Баварии, население которой на девяносто процентов состоит из католиков, и которая, не в пример остальной Германии, так и не приняла нацизм до конца. Зная об этом, Управление стратегических служб высадило в тыл вермахта трех человек с двумястами тысячами долларов германским золотом. В этом было нечто символичное: золото было частью конфискованного за рубежом промышленного капитала Германии.

— Так вот, там действовали два отряда баварских партизан. Один из них был сугубо местным, а второй был связан с частями Красной Армии, действовавшими на юго-востоке, на территории Австрии. Мой отец как старший группы должен был определить, какой из отрядов действует наиболее эффективно. Из первых сообщений, переданных радистом, следовало, что отец склонялся в пользу местного отряда. Естественно, что отряду, который он выбрал бы, на закупку стрелкового оружия и других средств на черном рынке в только что освобожденной Австрии было бы передано двести тысяч долларов.

— Однако внезапно радиосвязь прервалась. Через несколько дней поступила единственная радиограмма, в которой говорилось, что майор Киог пропал без вести в стычке с немецким патрулем. Заметьте, мистер Драм, не убит, а пропал без вести. Когда радиомолчание было прервано во второй раз, Борман сообщил, что исполнявший обязанности командира десанта старший лейтенант Фред Сиверинг принял решение в пользу второго отряда партизан, то есть тех, которые сотрудничали с «красными».

— В архиве Пентагона мне смогли сообщить кое-что со ссылкой на русскую разведку. Между двумя партизанскими отрядами разгорелась самая настоящая война, и майор Киог не пропал без вести, а, по данным «красных», был убит в бою. Для уничтожения обоих партизанских отрядов на место была переброшена часть СС под командованием оберштурмбанфюрера Вильгельма Руста. Но, к счастью, Руст умел командовать только концентрационным лагерем и наделал массу ошибок. Части 94 дивизии к тому времени уже штурмовали Гармиш с запада, а с востока подходили русские. Бюро регистрации погибших армии США, выждав, как положено, один год, сообщило нам, что отца следует считать погибшим.

Она умолкла, и в комнате вдруг стало очень тихо. Я посмотрел на нее.

— Так вы сказали, убийство?

— А вы разве сами не видите?! Борман и Сиверинг не согласились с решением отца. Они были еще очень молоды, и «красные» партизаны могли склонить их на свою сторону. Ведь они могли получить санкцию на это от русской армии, части которой были всего в нескольких милях. Вспомните, ведь во время войны мы с Россией были союзниками. И кроме того, Борман еще упоминал о какой-то девушке…

— Вы говорили с Борманом?

— Почти год назад, в Милуоки. Он был ужасно напуган, мистер Драм. Даже возбужден. Он начал рассказывать мне о девушке, а потом вдруг умолк. У меня такое предчувствие, что если найти эту девушку… Ну что, сейчас вам все ясно, мистер Драм? Красивая молодая партизанка платит своим телом, дабы убедить двух молодых американцев в том, что их командир совершает трагическую ошибку… Можно еще сигарету?

Она взяла сигарету и спички. В се руках не было ни малейшей дрожи. Она продолжила:

— Я изучила немецкий язык и говорю на нем, как на родном. И я выяснила все, что можно было выяснить об операции «Айс Скейт», так ее называли. Тетя умерла, оставив мне немного денег. И вот я здесь, мистер Драм, и не уеду до тех пор, пока не узнаю, кто убил моего отца. Я должна это знать. Должна! У вас бывало так, чтобы каждую ночь — один и тот же кошмар?..

Ее речь неожиданно перешла во всхлипывания. Она поглощала сигарету, как лекарство, глубоко затягиваясь дымом, роняя пепел на пол и тут же наступая на него. Я тоже был вроде лекарства. Она уронила голову мне на грудь и зарыдала. Я легонько потрепал ее по волосам, уловил смутный цветочно-мускусный аромат ее духов и стал ждать, когда у нее начнется истерика. Но она меня одурачила.

Она отстранилась от меня, и я прочел досаду в ее глазах. Она сказала:

— И, кроме того, здесь замешаны деньги. Золото.

— И что же?

— Я встречалась с одним русским, сотрудником посольства СССР в Вашингтоне. Вся эта история, по-моему, его позабавила. В составе Красной Армии он был в Австрии, немного южнее Гармиша. Если хоть какая-то часть из этих двухсот тысяч долларов была использована партизанами — неважно, какими, — ему бы обязательно стало об этом известно. По крайней мере, он сказал мне так. Но эти деньги нигде не всплыли.

— Так, — промолвил я. Что я мог сказать еще?

— Именно поэтому Вильгельм Руст должен рассказать все. Он лучше, чем кто-либо другой, знает историю с операцией «Айс Скейт».

— А как вы думаете, что на самом деле произошло?

— Сиверинг и Борман сделали что-то такое, чего не должны были делать. Отец узнал об этом. Он не был кадровым военным, мистер Драм, но он был хорошим солдатом. В гражданской жизни он был юристом. Борман и Сиверинг совершили что-то очень нехорошее, например, передали золото без разрешения. В общем, что-то такое, за что их могли отдать под трибунал. У них не было другого выбора, и они убили отца.

Она опять издала всхлипывающий звук. Я достал из тумбочки бутылку с «Мартелем» и налил ей хорошую дозу.

— В это время дня мне всегда немного не по себе, — призналась она.

— Ни в какое время дня не стоит так реветь. Выпейте-ка.

Она с готовностью, чуть не поперхнувшись, проглотила бренди и со стуком поставила стакан. Ее глаза увлажнились, и она произнесла:

— Да, чуть не забыла. Зигмунд Штрейхер. Я видела, что именно с ним Фред Сиверинг встречался здесь, в Бонне.

— Откуда вы знаете Штрейхера?

— Штрейхер с сестрой были членами ячейки гитлерюгенда в Гармише, но к концу войны ушли к партизанам, которыми руководили «красные». Когда я приехала в Германию, я прямиком направилась в Берлин, чтобы увидеться со Штрейхером, но он не стал со мной говорить. Это был самый большой и мощный мужчина, какого я когда-либо видела, мистер Драм, не считая, конечно, моего отца. А сестра его — ну, вылитая валькирия. Он не произнес ни слова, просто стоял и наблюдал, как она выкинула меня вон.

— Вы, должно быть, выдвинули слишком резкие обвинения?

— А вы как поступили бы на моем месте? Видала я, как вы тут на меня собак вешали, только бы я разговорилась.

— Прошлой ночью Вильгельма Руста пытались похитить именно Штрейхеры. Я видел, как они убили человека, мисс Киог. Не думаю, что вам стоит с ними связываться.

— Я намерена иметь дело с любым, с кем я сочту нужным, — она направилась к кровати, где лежала се сумочка. Приличных размеров сумка из синтетической резины с кожаной лямкой. В такую сумочку свободно вошла бы провизия для пикника на четверых, или полное издание «Заката и падения Римской империи», или же кинокамера. Но всего этого в сумке не было. Там находился внушительных размеров автоматический «Люгер», который она быстро выхватила и наставила на меня.

— С любым, с кем я сочту нужным, — повторила она. — Включая вас, мистер Драм. Ну, сейчас-то вы мне скажете, где находится Вильгельм Руст?

— Вы знаете, что произойдет, если вы попробуете пальнуть из этой штуковины? — сказал я, делая шаг по направлению к ней. — Вы отлетите на полкомнаты, а в потолке будет дырка.

— Вильгельм Руст. И не приближайтесь ко мне.

— Я же вам уже сказал. Я всего лишь столкнул его с лодки. Думаю, что он жив. Йоахим Ферге считает, что он скрывается. А как поступили Штрейхеры, когда вы показали им этот «Люгер»? — моя речь лилась легко и свободно, но ладони стали влажными.

Она усмехнулась, потом, видно, передумала и насупилась:

— Зиглинда Штрейхер отобрала его у меня и вдобавок еще двинула кулаком по носу.

— Я не буду бить вас по носу, — пообещал я, вытянув вперед руку.

Она исследовала мою кисть и вложила в нее «Люгер». Он был тяжелый и заряжен.

— Можно мне остаться с вами до тех пор, пока выйдет вечерняя газета? — спросила она.

«Вот так функционирует детское мышление, — подумал я, — мечется, словно резиновый шарик в настольном бильярде. Или мышление сумасшедшего. Сцена первая: „Люгер“. Занавес. Сцена вторая: новые персонажи в исполнении тех же актеров, а „Люгера“ как и не бывало».

И здесь я вспомнил о Йоахиме Ферге. Его мысль работала таким же образом, однако в Ферге не было ничего ни от ребенка, ни от сумасшедшего. Просто у него была идея фикс. Мания авторитарной личности. Он наскакивал на нее и так, и сяк, пинал, цеплял и заваливал, прыгал на ней вверх и вниз, сидел у нее на голове. У Ферге была своя логика, потому что у него все сфокусировалось на этой мании. А у Пэтти Киог был свой пунктик — гибель се отца.

— Herr Бронфенбреннер готов держать пари, что те, кто пытался похитить или убить Вильгельма Руста, нанесут вам сегодня вечером визит. Если это Штрейхеры, то я хочу быть здесь.

— Кто еще такой этот Herr Бронфенбреннер, черт побери?

— А, извините. Это парень из газеты. Он всячески мне помогает, а если мне становится известно что-нибудь новенькое об операции «Айс Скейт», я сообщаю ему. Как вы думаете, они придут? То есть, Штрейхеры?

— Ага, — сказал я.

— Я могу остаться?

— Нет, — отрезал я.

— Хорошо, я буду ждать на улице. Я узнаю их и…

— И что? Если бы у вас была хоть капля здравого смысла, вы бы уже упаковали свой чемодан, помахали Германии вашим славным хвостиком и первым же самолетом улетели бы в Штаты.

— Вы знаете, что этого не будет. Ну пожалуйста, мистер Драм!

Я чертовски хотел избавиться от нее, потому что чувствовал, что сегодня вечером опять начнут выскакивать всякие сюрпризы, которые, если уж они принялись делать это, вылетают с треском, ну прямо как шутихи в китайский Новый год. Но что, черт возьми, я мог поделать? Без меня она наделала бы еще больших глупостей, чем со мной. По крайней мере, здесь я буду иметь возможность за ней приглядывать.

Я вздохнул и сказал:

— Пэтти, тебе лучше называть меня Четом.

Ее рот растянулся в улыбке, глаза засветились, и она вдруг стала удивительно хорошенькой.

— О, Чет! — воскликнула она. — Дай-ка я тебя поцелую!

В ней было что-то настолько изощренно манящее, что я решился и сказал:

— Ну-ка.

Начало поцелуя было таким же изощренным, как и она сама. Ее руки плотно сплелись вокруг моей шеи, губы покорно раскрылись, и я ощутил их, живые и горячие, под своими губами. Затем она издала тот же всхлипывающий звук, разомкнула объятия, отступила от меня и сделала кое-что. Я никогда в жизни не видел, чтобы так поступала женщина, хотя однажды был свидетелем того, как это сделал мужчина. Его отыскали пьяным и сообщили, что его жена умерла, когда врачи пытались извлечь с помощью кесарева сечения ребенка во время родов.

Пэтти Киог поднесла к лицу свои маленькие твердые кулачки и изо всех сил ударила себя по скулам. Ее глаза наполнились слезами от тумака, которым она себя наградила, а, может быть, и от чего-то еще. Пэтти уселась на кровать, достала из сумочки губную помаду и тщательно подкрасила губы. Приведя себя в порядок, она спросила:

— Может пойдем перекусим, пока газета еще не вышла?

Глава 5

Пообедав в открытом кафе на первом этаже гостиницы, мы заказали кофе с бренди и стали ждать, когда привезут вечерние газеты. Мы поболтали о погоде, которая была жаркой и влажной, потом — о Семи Холмах, рейнском ущелье и замке неподалеку, где давным-давно некоего архиепископа сожрали мыши. Мы до дыр зачитали рекламные объявления туристических агентств, но чувствовалось, что и у Пэтти, и у меня на уме было совсем другое. Мы глазели на проходивших мимо нас жителей Бад-Годесберга: мужчины большей частью были стройные и хорошо сложены, внешне напоминая своих французских соседей из-за реки, женщины же, как правило, — широкобедрые, светловолосые и одеты, как нам показалось, слишком тепло для такой погоды.

Потом мы увидели, как подъехал грузовик марки «Мерседес-Бенц». Пэтти сжала мою руку, когда мальчишка в кузове что-то прокричал, а потом вынес, прижав к груди, перевязанную кипу газет, которая, должно быть, весила побольше, чем он сам, и свалил ее на тротуар. Второй пацан, появившийся из вестибюля отеля, разрезал ножом бечевку, ухватил из кипы пачку газет и утащил ее в кафе. — Ну что, может, хватит рассиживаться, — произнесла Пэтти с отчаянием в голосе. Я улыбнулся и встал. Она ответила мне той мимолетной улыбкой, зафиксировать которую была способна лишь высокоскоростная «Лейка». Заплатив за газету двадцать пфеннигов, я разложил ее на столике.

Материал занимал целую газетную полосу. Вильгельм Руст на фото, снятом, наверное, лет двадцать назад, при Железном кресте и прочих регалиях выглядел как самая блестящая ницшеанская мечта.

— Ой, смотри, — воскликнула Пэтти, — материал подписан самим Бронфенбреннером!

— Это здесь написано? — осведомился я. Я не был силен в готических шрифтах, поэтому Пэтти стала читать вслух.

Это звучало даже сильнее, чем было задумано Ферге. Оказывается, я не только спас жизнь Вильгельму Русту — я был его лучшим другом еще до поджога рейхстага. Я находился в Германии по конфиденциальному делу, а Herr Бронфенбреннер преподнес это как тайную миссию. Меня, якобы, было невозможно найти, чтобы получить комментарий при подготовке материала, но остановился я в отеле «Шаумбургер Хоф» в Бад-Годесберге. Валяйте, ребята, приходите, хоть по одному, хоть все сразу. Вход свободный.

Лицо Пэтти сияло. Она еще раз перечла материал про себя. В ее глазах мерцали звезды.

— Чудо, — прошептала она. — Чет, это просто чудо! Если не это, то уже ничто не поможет нам влезть в самую заваруху.

— Похоже, что Herr Бронфенбреннер верит каждому слову из того, что здесь напечатано, — заметил я.

— Но ведь все это — правда?

— Скажем, что-то около. Еще выпьешь?

— Нет. О, нет! Пойдем лучше в номер, а то мы их пропустим.

По счету я заплатил двадцать марок.

В номере Пэтти сразу же прошла к окну и принялась смотреть на улицу. У меня создалось впечатление, будто она ожидала, что Штрейхеры приедут на том же грузовике, который развозил газеты.

К четырем часам ее энтузиазм начал иссякать.

— Что же они задерживаются? — заметила она.

Часам к пяти Пэтти заметно помрачнела.

— Они, верно, газет не читают, — предположила она.

В то время, как она стояла, таращась в окно, я ждал, лежа на кровати, и даже слегка вздремнул. Думаю, что она презирала меня за это.

В полседьмого я заикнулся об ужине. Она резко повернулась, оставив свой пост ровно настолько, чтобы бросить мне:

— Как ты можешь в такой момент думать о пище?! — и опять прильнула к окну.

Я заказал в номер мясное ассорти с пивом. Пэтти стояла, не оборачиваясь, но прислушивалась к тому, чем занимался я. В восемь часов се плечи заметно поникли.

Этот парень появился в восемь сорок, и Пэтти даже не увидела его в окно.

В дверь постучали. Пэтти резко обернулась. Ее «Люгер» был засунут у меня за поясом. Я чувствовал себя в относительной безопасности, но испытывал более чем относительное любопытство. На парне была маленькая круглая шапочка грязно-желтого цвета, украшенная пурпурно-серебряной лентой, и шелковый шарф в таких же пурпурных и серебряных тонах. Он был обут в высокие сапоги, на которые непременно набиваются металлические подковки, хотя я и не слышал их цоканья, когда он шел через холл. Такой тип малого в шапочке вы наверняка встретите где-нибудь в студенческом общежитии на пирушке с подначиванием новичков. Ему было около восемнадцати лет. Безусый еще юнец: прыщавый нос и пухлые щеки, округлившиеся от испуга глаза. Узкие плечи и юношеский жирок на бедрах. Он вытянулся, щелкнул каблуками и произнес:

— Herr Драм?

Я утвердительно кивнул.

— Я из Корпорации, — проорал он. — По поручению заместителя уполномоченного, переданному через фукс-майора, мне оказана честь…

Его голос сорвался, лицо сильно покраснело, и он вспотел. Я поманил его пальцем, и он деревянной походкой прошел в номер. Я закрыл за ним дверь. От него разило пивом.

— Давайте все сначала, — предложил я. — Так что за Корпорация вас направила? Я полагал, что здесь они называются картелями.

— Корпорация, — пояснила Пэтти, — это такое студенческое сообщество, вроде братства.

— Schlagende Korporation Deutsche Senioren Burschenschaft,[9] — провозгласил парень в берете.

Я взглянул на Пэтти.

— Это, должно быть, сообщество дуэлянтов, — сообщила она.

— А этот, как его, заместитель полномочного? — спросил я.

— Уполномоченного, — поправила она.

Парень проревел:

— Заместитель уполномоченного Отто Руст просит вас пожаловать на Senioren Burschenschaft Kneipe[10].

Глаза Пэтти расширились.

«Отто Руст», — подумал я. Наверное, сын Вильгельма Руста, если ему приблизительно столько же лет, сколько этому мальчику в берете. Скорее всего, он видел газету и хочет разобраться, что же я сотворил с его дорогим стариканом. Для нас в этом ничего плохого не предвиделось, хотя выходило, что на приманку клюнул один только Отто Руст. Я подумал о близнецах Штрейхерах. Может быть, они уже были не здесь. Возможно, они закончили свою работу или попытались ее проделать, и убрались восвояси. При любом раскладе Отто Руст сейчас знал больше, чем я.

— Ладно, сынок, — промолвил я. — Поехали.

Парень осклабился и промокнул измятым носовым платком пот над бровями. Со словами «Auf wicdersehen, fraulein»[11] он отвесил неуклюжий поклон в адрес Пэтти и повернулся, чтобы открыть дверь.

Пэтти вцепилась в мой рукав.

— Чет, пожалуйста, не уезжай без меня. Ты же обещал.

Парень сказал:

— Kneipe — это только для мужчин.

Я спросил:

— Что это за kneipe?

Пэтти объяснила:

— Пивная пирушка. Не бросай меня, Чет.

— Вы что там, порнуху крутите? — спросил я парня. До него не дошло, а объяснять я не стал. — Либо девушка едет с нами, либо я не еду вовсе.

Он посмотрел на меня так, будто вот-вот заплачет:

— Но заместитель уполномоченного…

— Ну вот и поехали все вместе, проведаем твоего заместителя уполномоченного, — предложил я.

— Herr Драм, у меня приказ… только мужчины… никогда на kneipe…

Я открыл дверь номера. Пэтти вышла первой, парень, ворча что-то себе под нос, прошел за ней. Внизу стоял его «Фольксваген» с люком в крыше. Люк был открыт в ночную тьму. Через пять минут после того, как мы отъехали от гостиницы, я понял, что за нами следят. Парень в берете не почувствовал бы «хвоста», даже если бы машина, которая шла за нами, притерлась к нашей бампером и стала нас толкать.

Я был ненамного смышленее его. Я думал только о человеке, которого послал Йоахим Ферге.

Глава 6

«Фольксваген» прогрохотал по брусчатке, потом прошуршал шинами по асфальту, и вновь въехал на брусчатку. Словно в мгновение ока мы покинули пределы Бад-Годесберга и уже ехали по предместьям Бонна. Пэтти плотно прижалась ко мне, ее рука чуть ли не конвульсивно сжимала мою. Парень в шапочке даже ни разу не оглянулся назад. Машина, ехавшая за нами, сохраняла дистанцию примерно в четверть мили на трассе, но держалась значительно ближе, когда мы ехали по городу.

Мы мчались среди величественных темных сооружений, напоминавших скопище соборов. «Похоже на Боннский университет», — подумал я. Мы прогрохотали по поднимавшейся вверх мощеной булыжником улице между двумя рядами мрачных деревянных и каменных домов, нависавших над ее узким пространством, и остановились у одного из таких домов. Парень посигналил.

Дом не был освещен. В свете уличного фонаря были видны его двускатная крыша, сложенный из камня первый этаж и деревянный второй. Через некоторое время открылась выходившая прямо на улицу дверь, и в ее проеме на фоне едва мерцавшего света обозначился чей-то силуэт. Чтобы получше разглядеть, я высунул голову из заднего окна, но увидел лишь узкую улочку, темноту и желтые пятна уличных фонарей. Вторая машина была где-то позади нас.

Парень вышел из машины, подвинул сиденье вперед и произнес:

— Herr Драм, фроляйн.

Мы выбрались из машины, и тут же рядом с нами оказались два молодых человека. Мы подошли к дому, который выглядел таким же темным и молчаливым, как Пещера Мамонтов в нерабочие часы. Мы вошли внутрь, и один из наших провожатых закрыл дверь. Где-то на дальней от нас стене мерцала единственная электрическая лампочка. Поскрипывал деревянный пол.

— Фроляйн дальше нельзя, — сказал мне водитель.

— Чет, — умоляюще прошептала Пэтти.

Я начал было с ними спорить, но безуспешно. Я сказал Пэтти, что это — единственный след, который мы получили благодаря нашей «рекламе» на целую газетную полосу. Я просил ее быть умницей. Она беспомощно озиралась в темноте по сторонам, где в неверном свете вырисовывалась громоздкая мебель. Я заверил, что беспокоиться ей абсолютно не о чем и сказал о машине, которая следовала за нами. «Это был человек Ферге», — пояснил я, и это ее приободрило. Она в знак согласия стиснула мне руку и уселась на софу в самой освещенной части комнаты.

И здесь до нас донесся приглушенный расстоянием шум, напоминавший удары в барабан. Наш водитель запел что-то по-латыни, и я услышал неясный скандирующий звук, походивший на пение мужского хора в соседском радиоприемнике.

— Herr Драм, — пригласил водитель, и я последовал за ним.

Второй парень шел за мной. Вдруг пение оборвалось. Мы прошли по коридору, пересекли еще одну комнату и подошли к едва заметной двери на ее дальнем конце. Один из парней открыл ее, и в слепящем свете я увидел прямо перед собой каменную лестницу.

Мы шли вниз по лестнице в полной тишине, и я только услышал позади нас звук закрываемой двери. Спустившись, мы очутились в зале со стенами из отесанного камня, обитыми дубовыми панелями. Над залом доминировал невероятных размеров герб с изображением двух скрещенных серебряных сабель на пурпурном поле и девизом, в котором что-то по-немецки говорилось о крови, отваге и фатерлянде. Прямо под гербом стоял первый из трех длинных дубовых столов. За вторым и третьим столами рядами сидели мужчины и юноши, которые смотрели на трех человек за первым столом. Перед каждым из присутствующих были большая глиняная кружка с пивом и книга с заклепками на обложке для предохранения от пивных пятен.

Один из мужчин за первым столом поднял перед собою саблю, рявкнул: «Silentium!»[12] и врезал плашмя клинком по столешнице.

«Silentium!» — отозвался эхом мужской голос позади нас.

Блондин с саблей прорычал какой-то номер. Все взяли тома с заклепками и зашелестели страницами. Лица парней, которые привели меня в зал, излучали преданность. Плешивый малый за фортепиано, стоявшем в левом углу зала, взял несколько аккордов, и все запели. С портрета одобрительно взирал на происходящее Отто фон Бисмарк. Пение было громоподобным, жилы на шеях вздулись от напряжения. Затем молодой человек, бывший за главного, безапелляционным взмахом сабли прервал пение, все книги с заклепками легли на столы, изукрашенные в пурпур и серебро береты были единым движением сдернуты, кружки с пивом были подняты, сдвинуты, опустошены и со стуком в унисон вновь возвращены на дубовые столешницы. Сразу после этого раздались голоса и смех.

Парень с саблей заметил нас и, улыбаясь, подошел. Да, я действительно был под впечатлением увиденного. При той слаженности, с которой действовала эта банда, мой «Люгер» был полезен не более, чем ивовый прутик.

— Guten abend,[13] Herr Драм, — произнес блондин. Ему было двадцать два — двадцать три года. Лицо у него было жесткое, надменное, с высокими скулами. Он был так похож на фотографию Вильгельма Руста в сегодняшней газете, что представляться ему не было необходимости. Однако он сказал:

— Я — Отто Руст.

Как я и ожидал, ничего особенного не случилось. А потом он сделал мне подножку. На безупречном английском он произнес:

— Я — студент выпускного курса факультета английского языка и литературы университета, так как английский — это международный язык середины двадцатого столетия. Не соблаговолите ли вы, Herr Драм, пройти, чтобы увидеться с моим отцом?

Присутствовавшие отодвигали в сторону стулья, сдвигали столы, пили пиво и, в общем, не замечали нас. Пианист наигрывал мелодию из Вагнера. Я спросил:

— Ваш отец здесь?

— Конечно.

Мы пересекли комнату. Рядом с пианино находилась запертая дверь. Отто Руст вытащил из кармана связку ключей, отыскал нужный, и мы вошли в темное помещение. Отто осторожно закрыл дверь. Послышался легкий щелчок, и комнату залил свет. В небольшом помещении стояли кровать, пара стульев и бюро. На кровати спал человек в измятой ночной рубашке. Во сне он слабо стонал.

— Отец, — тихо проговорил Отто.

Он подошел к спящему и сжал его плечо. Вильгельм Руст застонал, его иссохшее тело дрожало. Отто вонзил свою саблю в дощатый пол, клинок затрепетал.

— Вставай, — сказал он. — Поднимайся же, старина.

Вильгельм Руст медленно сел на кровати. Он был настолько изможден, что вполне мог бы сойти за одного из своих заключенных лет двенадцать-пятнадцать назад. Он слегка вздрогнул, когда Отто опять сжал его плечо. Костяшки пальцев Отто побелели, и по обтянутой кожей стариковской щеке скатилась единственная слеза.

— Теперь ты проснулся, старина? — спросил Отто.

— Отто, — беззвучно прошептал старик одними губами. — Отто, сынок.

— Вот вам и оберштурмбанфюрер, — с горечью сказал Отто, взглянув на меня. — Гордый пруссак.

Он подошел к бюро и выдвинул один из ящиков. Достав бутылку с бренди, он налил немного в стакан и дал его отцу. Тот отпил немного бренди, но больше пролил себе на подбородок и воротник ночной рубашки.

— Вы хотели бы заработать пять тысяч долларов, мистер Драм? — спросил меня Отто.

Я посмотрел на старика. Его взгляд медленно сосредоточился на торчащей из пола сабле. Он ощупал эфес и слегка подтолкнул ее. Сабля закачалась, и он, пуская слюну, растянул в улыбке губы.

— Интересно, каким это образом? — спросил я.

— Вы — давний друг старикана. Может быть, вам удастся чего-нибудь добиться от него. Мне не удалось.

Я не ответил, и Отто продолжил:

— Все, что он знает, это имя человека. Старое, доброе имя, он всегда знал только его. Мы бедны, мистер Драм. Любой из этих мальчишек может купить меня на свои карманные деньги и снова продать. Вы полагаете, мне это нравится? Пять тысяч долларов ваши. Двадцать тысяч марок.

— Я думал, что вы бедны.

— Но это при условии, что вы заставите старика открыть вам, где спрятаны деньги Управления стратегических служб, и после того, как я найду эти деньги. Идет?

— Он был в таком же состоянии, когда вы его нашли?

— Я его не находил, он сам добрался сюда. Он был весь мокрый и дрожал, с этим же идиотским выражением на лице. И это мой отец, гордый пруссак! Вы только посмотрите на него.

В дверь постучали. Отто рывком распахнул ее, что-то буркнул и стал слушать, что ему говорили. Потом он произнес по-немецки:

— Я об этом не знал. Ну хорошо, давайте ее сюда.

— Американка? — осведомился я.

— Да. Скажите, мистер Драм, вы приехали в Германию за деньгами?

— А как вы думаете?

— А эта девушка, кто она такая?

Думай, Драм. Случайная знакомая? Но эта случайная знакомая, лишь только увидев Вильгельма Руста, сразу забросает его вопросами о своем папаше. Дочь майора Киога? Но дотошный, как бухгалтерская книга, мозг Отто Руста сразу придет к заключению, что она находится в Германии по той же причине, по какой он сам держал в заточении своего отца. Что же тогда? Ты ведь приехал сюда, чтобы искать Фреда Сиверинга? Пускай-ка лучше действуют они, а мы посмотрим.

Но не успел я ответить, как дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы в комнату могла проскользнуть Пэтти. Дверь опять закрылась, и она съябедничала:

— У них там дуэль.

Оглядев поочередно меня, Отто и Вильгельма Руста, Пэтти тут же подошла к старшему Русту, сидевшему на краю кровати. По его лицу блуждала улыбка.

— Herr Руст, — начата она по-немецки, — я Патриция Киог, дочь майора Киога. В Гармише…

Она осеклась, впервые ясно разглядев лицо оберштурмбанфюрера.

— Чет, этот человек не в себе.

— Фроляйн Киог, — проговорил Отто. — Ах, какая неожиданность! Через двенадцать лет начинают собираться самые разнообразные претенденты на деньги УСС.

Он изучающе посмотрел на Пэтти:

— Но мы-то с вами должны были подождать двенадцать лет, чтобы подрасти. А, Драм?

Я сделал вид, что внимательно слушаю.

Отто открыл рот, чтобы сказать что-то еще, но в зале за стеной кто-то закричат. Затем наступила гробовая тишина, и дверь с треском распахнулась.

Она была огромна и прекрасна. Это была сущая валькирия с распущенными серебристыми волосами, но не на коне. Вместо меча она держала в руке никелированный автоматический пистолет. На ней были туфли без каблука, но даже в них ее рост был не менее шести футов. У нее были высокие скулы, а нордические серо-голубые глаза походили на покрытые льдом озера в Баварских Альпах. Она обвела комнату ледянящим взглядом. Я стоял с разинутым ртом и ничего не мог с этим поделать. В жизни я не встречал женщин, походивших на нее хотя бы отдаленно. Ей было около тридцати лет, она имела крепкое сложение, но чувственность в ее формах отсутствовала напрочь. Если вы можете мысленно представить себе суровую, величественную, и в то же время твердую, как дубовые столы в соседнем зале, вагнеровскую музыку — это и была она.

— Он здесь! — проговорила она, и я вспомнил это контральто. Оно ассоциировалось с отрывистым стуком автоматных очередей, уходившей под воду моторной лодкой и смертью на Рейне. Она пронеслась по комнате со стремительной, величавой грацией балерины и, направив прямо на меня никелированный пистолет, выдернула у меня из-за пояса «Люгер». Отто сделал движение по направлению к сабле, торчавшей из дощатого пола. Он действовал быстро, но она оказалась намного быстрее. Развернувшись, она ударила Отто «Люгером» по лицу. Он медленно опустился на колени и, сжимая рукоятку сабли, опрокинулся на спину. Сабля легла поверх него.

— Зиглинда Штрейхер, — испуганно прошептала Пэтти.

— Herr Руст, — произнесла блондинка и качнула головой в сторону двери. Руст продолжат сидеть.

— Herr Руст, — сказала она опять. Он кивнул. Она с досадой тряхнула головой, подошла к кровати, схватила его за руку и рывком поставила на ноги. Я сделал шаг по направлению к ним, и она наградила меня злобным взглядом.

Отто, охнув, сел. Сабля со стуком упала на пол, но он уже не обращал на нее внимания. Пэтти кусала костяшки пальцев своей правой руки. Зиглинда Штрейхер открыла дверь и вытащила старика Руста из комнаты. Он покорно шел за ней.

Отто, пошатываясь, вскочил на ноги.

— Они увезут его в Восточную Германию, — сказал он, — и вывернут из него все кишки. Абсолютно все.

Он подошел к бюро и начал открывать ящики, вышвыривая из них одежду. Наконец он нашел такой же «Люгер», как тот, что отобрала у меня Зиглинда Штрейхер, и побежал с ним к двери. Я бросился вслед за ним.

Мальчики из Sclilagende Korporation Deutsche Seaioren Burschenschaft стояли под портретом Бисмарка лицом к стене. Брат Зиглинды располагался у противоположной стены. В руке он держал пистолет марки «Штерн». Зиглинда и Herr Руст уже почти достигли лестницы.

Отто поднял «Люгер» и спокойно, как на стрельбище, прицелившись, выстрелил.

Вильгельм Руст дотянулся рукой до стены и, не издав ни звука, сполз на пол. Некоторые из стоявших лицом к стене парней начали оборачиваться, но Зигмунд крикнул: «Nein!», и они опять уткнулись носом в стену. Зиглинда махнула «Люгером» и никелированным пистолетом поменьше, и ствол «Штерна» ее брата повернулся в нашем направлении.

— Vater! Vater![14] — вскричал Отто, выронив «Люгер». — Что я наделал!

Он воздел вверх руки, лицо его было искажено гневом и болью. Похоже, он был прекрасным актером.

— Пристрелите меня, — взывал он. — Пристрелите меня, как собаку!

Затем он бросился прямо к Зиглинде. Он упал на колени там, где лежал его отец, уткнул свое лицо в его тощую шею и зарыдал.

Зиглинда Штрейхер навела на него никелированный пистолет, но ее брат медленно покачал головой. Близнецы Штрейхеры начали шепотом о чем-то совещаться. Зиглинда, казалось, в чем-то колебалась, а Зигмунд настаивал. Наконец Зиглинда направилась туда, где стояли мы с Пэтти, взяла ее за руку и потащила к лестнице. У Пэтти было что-то не в порядке с координацией: она двигалась как-то неравномерно, и если бы Зиглинда отпустила ее руку, то она, возможно, упала бы. Всю дорогу к лестнице Пэтти оглядывалась на меня. В ее глазах читалась мольба о помощи…

Последним по лестнице спиной вперед медленно поднялся Зигмунд со своим «Штерном». Я подождал, пока закроется наружная дверь, и рванулся наверх.

Я остановился на верхней площадке. Освещение было очень тусклым, но я видел, что прямо передо мной что-то вырисовывалось. Очень умно, подумал я в ту долю секунды, которая у меня еще оставалась. Они пока здесь, и ждут самого первого. Потом они его подстрелят, он перекроет лестницу, и они спокойно уедут, пока все будут здесь барахтаться. Очень умно.

Я поднял руку. Мне представлялось, что у меня масса времени, хотя каждый удар моего сердца, казалось, длился целую вечность. Что-то ударило меня по руке и отбросило в сторону.

Я увидел перед собой лицо Зигмунда и провалился в темноту.

Глава 7

Переведя взгляд с кончика своего носа, я обнаружил перед собой уходящую в никуда ровную полосатую поверхность, которую частично закрывала пара глянцево сверкавших сапог. Зрелище было весьма интересным, но я подобных зрелищ уже навидался и знал, что обычно они сопровождаются для меня пульсирующей болью и здоровенной шишкой на затылке. Ровной поверхностью в полоску оказался обыкновенный пол, а сапоги принадлежали тому, кто сейчас смотрел на меня сверху вниз.

Где-то совсем рядом послышался стон. Голос был знакомым, и спустя некоторое время я осознал, что это был мой собственный голос. Я сел. В нижней части затылка молотом стучала боль.

Парень в сапогах был из тех, кто сидел тогда вместе с Отто Рустом за первым столом. У него уже был наготове для меня стакан с какой-то жидкостью, горькой и обжигающей. Парень сказал что-то, но я покачал головой. Он опять быстро и сердито заговорил по-немецки, но я его не понял.

Прошло некоторое время, прежде чем я смог подняться. Парень пытался меня поддержать, но я с достоинством, которое у меня еще осталось, отстранил его руку.

Мальчишки из Burschenschaft сбились в три группы. Первая образовала неровный круг, в центре которого находился я. Вниз по лестнице меня или отволокли, или же я скатился туда сам. Вторая группа ребят с побелевшими лицами плотно столпилась вокруг Отто Руста и его отца. Третья, самая малочисленная, окружала обнаженного по пояс малого. Его кожа блестела от пота, а по щеке змеилась красная полоса в три дюйма длиной. Это была рана от удара саблей, которая потом превратится в шрам. Несмотря на боль, парень силился изобразить на своем лице восторг.

И вдруг моя жалость к самому себе пропала. В моем деле никогда не обходилось без риска, оно всегда шло бок о бок с проломленными черепами. Я вспомнил о Пэтти. Она пошла за мной не то, чтобы очень спокойно и безбоязненно, но с доверием.

— Быстрее! — крикнул я. — Там, наверху Штрейхеры…

Мне удалось добраться до лестницы, но я опять рухнул и ощутил грубые и нетерпеливые руки человека, который помог мне подняться. Превозмогая боль и головокружение, я посмотрел вверх и увидел полного мужчину средних лет с аккуратными усиками, мягкими розовыми щечками и жидкими волосиками цвета соломы, сквозь которые просвечивала розовая кожа. Он производил впечатление очень мягкого человека, но лишь до того момента, когда вы увидели его глаза — они были темно-серыми, а их жесткий взгляд, казалось, был способен резать стекло.

— Herr Руст мертв, — сказал он мне по-английски, — а это значит, что моя работа закончена. Вы как, сами сообщите моему шефу, или за вас это сделать мне?

— Вы — человек Ферге! — вырвалось у меня. — Так где же вы были…

Уголки его плотно сомкнутых полных губ искривились в нервной усмешке.

— Если ваша голова плохо варит, воспользуйтесь моей. Он подошел к моей машине еще до того, как они вошли сюда. У меня не было повода для их ареста, да я и не собирался этого делать. Он попросил прикурить, а я не видел причины отказать ему. У него было легкое подозрение, но этого было достаточно. Он не стал наклоняться, и мне пришлось высунуться со спичкой из окна.

И он обескураженно поскреб затылок.

— Должно быть, в этот самый момент его сестра и подкралась ко мне сзади.

— Как это — ваша работа закончена? — спросил я. — Они похитили девушку-американку. Это что, не входит в компетенцию службы безопасности?

— Вильгельм Руст мертв. Штрейхеры ускользнули. Я уже передал предварительное сообщение, но сейчас Штрейхеры, скорее всего, уже выехали из Бонна и едут очень быстро. Моей задачей было проследить за вами, когда вы следили за Рустом.

— Штрейхеры хотели опять вывезти его в Восточную Германию. После того, что с ним произошло, они решили захватить девушку. Разве вы не видите, что она может сослужить ту же службу, что и он? Дочь американского майора, убитого при неясных обстоятельствах в Гармише, приезжает в Германию, чтобы отомстить. И она видит — или ее заставят увидеть это коммунисты, после того, как промоют ей мозги, — что ее отец вместе с американцами просто заигрывал с нацистами в Гармише. Вы хотите, чтобы это произошло? Он пожал плечами:

— У вас богатое воображение, Herr Драм. Но не я здесь решаю. Моя задача…

— Ну и помалкивайте, — сказал я. — В конце концов, стоит беспокоиться только о жизни ни в чем не повинной американской девушки.

— Нет, Herr Драм, девушку сюда привели вы, а не я. И до тех пор, пока вы мне не сказали, я и не знал, что Штрейхеры кого-то похитили. Я просто позвонил, чтобы их взяли и допросили, как это обычно делается в связи с убийством.

— Руста? Это сделал его сын. Он, конечно, скажет, что целился во фроляйн Штрейхер.

Я начал подниматься по лестнице. Моя голова болела так, будто я ступал ей, а не ногами.

— Может быть, вам лучше подождать, пока приедет городская полиция? — спросил меня человек Ферге.

— Поеду-ка я лучше к вашему шефу. Он на месте?

Человек Ферге улыбнулся.

— Дневная смена почему-то уверена, что Herr Ферге по ночам спит. Но мы-то знаем, как это обстоит на самом деле. Наверное, все-таки он спит днем, если спит вообще. Передайте ему, что Мюллер остался, пока приедет полиция.

Я кивнул. С лестницы я видел лицо Отто Руста. Он, сидя около тела отца, раздельно и отчетливо заклинал по-немецки:

— Я разыщу их. Отец, я их разыщу. Однако обмякшее и, казалось, лишенное костей тело оставалось бесчувственным. За долгие годы в тюрьме Шпандау Вильгельм Руст утратил свой дух, но он упрямо цеплялся за одну вещь, которая еще оставалась у него — его жизнь. Маленькое движение указательного пальца руки сына лишило его и этого…

На улице шел дождь, дома и улица мокро блестели. Я побрел, надеясь поймать такси. Собственно, никаких претензий к агенту Мюллеру у меня не было. Где бы ни была сейчас Пэтти, это была моя вина.

До здания службы безопасности я шел по мокрым улицам довольно долго. Такси мне так и не попалось. Когда я добрался до места, моя голова болела пуще прежнего.

— Давайте-ка все сначала, Herr Драм, — сказал мне Йоахим Ферге. — Но, скорее всего, еще до наступления утра они уже будут на границе, а так как каждый дюйм границы протяженностью в несколько сот миль перекрыть невозможно, то они наверняка переберутся на ту сторону.

— А я-то думал…

— Если вас беспокоит ваше собственное положение, то мы не возлагаем на вас ответственность за происшедшее вчера ночью на Рейне. Вы пытались нам помочь, mein herr, и делали это из добрых побуждений.

Я поморщился. В конце концов, в моей работе, как и в работе Ферге, в счет шел лишь конечный результат.

— А куда они ее повезут? — спросил я.

Ферге, не глядя на меня, только пожал плечами. Он стоял и смотрел на дождь за окном своего кабинета. Мелкие капли призывно барабанили по стеклам. Постояв немного у окна, он вернулся на место.

— Я полагал, что вы хотели лишь найти Сиверинга, — сказал он.

Я закурил сигарету и стал смотреть на него сквозь дым.

— Я не знаю, куда они увезут девушку, мистер Драм. Конечно, и там у нас есть источники. Когда Штрейхеры объявятся, я об этом узнаю.

— Я бы тоже хотел об этом узнать, — сказал я. — И не позднее, чем вы.

Он начал было говорить, но я поднял руку и продолжил:

— Минуту, Ферге. Я знаю, что это мое упущение, и не напоминайте мне об этом. Пэтти Киог сейчас у них в руках…

— Не надо винить в этом себя. Вы же знаете, что брат и сестра Штрейхеры — профессионалы.

Он перебил меня, и я вспылил:

— Черт возьми! Девушка попала в передрягу, и в этом моя вина!

— Ну вот, видите? Я же сказал, что они профессионалы! А что можете противопоставить им вы с вашими эмоциями?

— Что вы намерены делать, чтобы найти Пэтти Киог?

Он нахмурился одними бровями.

— Если вы не удовлетворены нашей работой, — тихо произнес он с ядом в голосе, — то почему бы вам не обратиться с этим вопросом в американское посольство?

Я стоял перед ним, и кровь прилила к моей голове.

— Наверное, я зря трачу свое время, — произнес я.

Он внимательно смотрел на меня. Он был абсолютно спокоен.

— Да, — ответил он.

Я шагнул по направлению к двери.

— Herr Драм, — позвал он.

— Да, — обернулся я.

— Мюллер будет продолжать выполнять свои прежние задачи.

— Ну и что это должно означать, черт возьми?

— Пользуясь вашими словами, это было ваше упущение. В конце концов, вы нашли для нас Вильгельма Руста.

— Боже мой, Мюллеру достаточно было только осведомиться у его сына!

— У сына, да. Но не в Burschenschaft, здесь у нас не было ничего. Давайте, Herr Драм, продолжайте поиски Фреда Сиверинга.

— А как быть с нашей договоренностью?

— Здесь все кончено, но я не исключаю возможности к ней вернуться, если вам удастся что-то сделать.

— К примеру, найти Штрейхеров и заставить их предстать перед судом по обвинению в похищении человека? — предположил я.

— Может быть, и так.

— Я найду для вас Штрейхеров, — пообещал я.

Ферге зашелестел бумагами на своем столе.

— Итак? — произнес я.

Не глядя на меня, он ответил:

— До свидания и желаю удачи, Herr Драм.

Глава 8

В ту ночь я спал плохо и проснулся с тупой болью в затылке. Но уже рано утром я был в редакции боннской газеты «Таймс». Она располагалась неподалеку от улицы Кобленц. Из окна позади стола Бронфенбреннера открывался прекрасный вид на особняки, сады и Рейн. Бронфенбреннер был плотным темноволосым малым лет тридцати с небольшим и с усиками а-ля Гитлер. «Интересно, — подумал я, — сколько таких усиков еще осталось в Германии».

После того, как было выяснено, что мы оба знакомы с Пэтти Киог, я спросил:

— Это вы освещали дело Burschenschaft?

Его английский был столь же плох, как и мой немецкий. Сквозь шум пишущих машинок и звонки телефонов он переспросил:

— Что это биль за дело?

— Штрейхеры, — сказал я.

Он поднял голову, и в его глазах, поначалу выражавших лишь вежливость, засветился интерес.

— Штрейхеры? Ну и что?

Я вытаращился на него:

— Что, фараоны держат карты близко к орденам?

— Ви имейт что-то мне сообщить?

Я немного поразмыслил. Мой счет с Йоахимом Ферге, по крайней мере, на теперешний момент был закрыт. И это было сделано Ферге, а не мной. Кроме этого, я не брал перед Ферге каких-либо обязательств относительно сохранения тайны, хотя он, по-видимому, и хотел бы, чтобы я это сделал. Я сказал:

— Штрейхеры сейчас мчатся на восток. Вы знаете, где они могут быть?

Он зажег очень толстую, ядовито-зеленую сигару и предложил мне такую же. Я ответил, что не курю по утрам, и он заметил:

— Мой друзья в Берлин обично не отказываться. А что?

— Ночью в Burschenschaft Korporation, — сказал я, — был застрелен Вильгельм Руст.

Он чуть не проглотил свою сигару.

— Junge![15] — рявкнул он по-немецки. — Дай-ка последние новости!

Топая, подбежал мальчишка с гранками, и Бронфенбреннер быстро, но внимательно пробежал их глазами.

— Ncin, — сказал он. — Nein.

— Этой ночью я находился там с фроляйн Киог, — сказал я. — Отто Руст застрелил своего отца. Может быть, кое-кто сочтет это за случайность. Штрейхеры пришли за Вильгельмом Рустом, но, когда его убили, они забрали вместо него фроляйн Киог.

Бронфенбреннер положил сигару на латунную пепельницу размерами с крестильную купель.

— Как это биль, ви мне рассказывайт? — попросил он.

Я рассказал ему все в подробностях. Он записывал за мной с таким видом, будто в этом была вся его жизнь. На его лице была озабоченность мужчины судьбой девушки, которая ему нравилась или которую он, по крайней мере, уважал. Когда я закончил, он переспросил:

— Она такой… такой… как это ви сказаль…

— Какая бы она ни была, — ответил я, — сейчас она в беде.

— Отважный, — вдруг вспомнил он, чрезвычайно довольный собой, и внезапно помрачнел.

— Я рассказал вам все, как на духу. Вы можете использовать эту информацию полностью или частично, но не указывайте ее источника. Хорошо?

Он кивнул.

— И, кроме этого, — добавил я, — мне нужно имя человека в Берлине.

— Ви поедет за ней? — он вытащил из лежавшего на его столе журнала для записей визитную карточку и написал на ней имя и адрес. Я положил карточку в карман, даже не взглянув на нее. До Берлина было еще далеко.

— Да, — подтвердил я. — Я за ней поеду.

— Время, по крайней мере, ви имейт, — сказал он, участливо кивая и приглаживая ногтем большого пальца свои усы. — Конечно, она им нужна. А она так красива, и еще… еще так отважна. Для этот девушка я имею чувство, как для моя родная дочь.

Он был еще не стар, но его глаза говорили о том, что он не имел в виду ничего дурного, и я промолчал. Он обошел стол, приблизился ко мне и сжал мою ладонь своими мягкими короткими пальцами.

— Ви найти ее, — произнес он. — Ви обязательно найти фроляйн Киог.

Я пожал ему руку, поблагодарил за помощь и спустился по лестнице на улицу. Ярко светило солнце. Я поймал такси и поехал в Мелем Ауэ.

* * *

Через полчаса я уже был на пароме, переправлявшемся на другой берег Рейна. По пути в Мелем Ауэ таксист сидел вытянувшись, будто аршин проглотил. Он, должно быть, определил, что я американец, и воздерживался от комментариев по его поводу, хотя будь я англичанином, французом или немцем, он бы уже все уши прожужжал. Винить его в этом не стоило. Мелем Ауэ, спроектированный и построенный американским архитектором, был отвратительной пародией на здание. Он имел шесть этажей и внешне напоминал гигантского водяного жука, водруженного на опоры у самого края лужайки, которая использовалась раньше как поляна для игры в поло. Уже никто не помнил, действительно ли пони во время игры шлепали копытами по воде, но архитектору кто-то что-то сказал насчет паводков, и Мелем Ауэ водрузили на колонны, хотя шансов на то, что здесь случится наводнение, было, наверное, не больше, чем на то, что Фридрих Барбаросса, как гласила легенда, восстанет из своего склепа.

Энди Дайнин потягивал кофе из белого бумажного стаканчика, какие являются непременной принадлежностью любого американского кафетерия. Сбросив нога со стола, он встал, дружески потряс меня за руку и заметил:

— Ну и видок у тебя, братец!

— Видел бы ты меня прошлой ночью, — пробурчал я в ответ.

— Неприятности от Ферге?

— От людей, которые причиняют неприятности самому Ферге.

— Звучит немного запутанно, а?

Энди был крупным малым со здоровым румянцем — результатом постоянного пребывания на свежем воздухе. За своим столом он смотрелся почти так же нелепо, как красотка Джули Хэррис смотрелась бы на артиллерийском полигоне.

Не успел и я рта раскрыть, как Энди усмехнулся и объявил:

— У меня кое-что для тебя есть, приятель. Я напал на след твоего парня.

— Сиверинга?

— Да, Сиверинга, черт бы его побрал. А я-то думал, что ты сразу же обслюнявишь меня всего своими поцелуями!

— Ладно, подожди пока с поцелуями. Дело оборачивается так, что с Сиверингом придется обождать.

Энди присвистнул.

— Неудивительно, что вы, сыщики, почти не делаете бабок. Один наш подопечный видел его в Мюнхене. Кофе хочешь?

Я покачал головой и закурил сигарету.

— Одна интересная деталь. Парень сообщил, что Сиверинг вдруг исчез. Ты что, этим уже не занимаешься?

Я опять покачал головой.

— Ты слышал о деле Киога, так что я не буду тебе рассказывать, кто такая Патриция Киог. Прошлой ночью близнецы Штрейхеры похитили ее в самом центре Бонна.

— Похитили? — переспросил Энди. — Знаешь, ходят слухи, что прошлой ночью откинул коньки Вильгельм Руст, но мы до сих пор не получили этому подтверждения. Здесь есть какая-нибудь связь?

— Неудивительно, что у ЦРУ вечно проблемы с бюджетными ассигнованиями.

— Значит, это правда?

Я рассказал Энди о том, что произошло ночью. Пока я говорил, он не проронил ни звука, а потом лишь хмыкнул и отпустил пару ругательств в адрес Йоахима Ферге, которому, впрочем, это было совершенно безразлично.

— За этим-то я и приехал, — закончил я. — Наши с Ферге дорожки теперь разошлись. Энди, что мне делать, чтобы выйти на Штрейхеров?

Энди покачал головой.

— Я тебе говорил, чтобы ты не связывался с Ферге, но ты не послушал меня. А к Штрейхерам это относится вдвойне.

— Энди, я должен. Как должен использовать твой след на Сиверинга, который дает мне очень многое. Кому-то надо выручать Пэтти Киог.

— А на что же тогда заокеанские церберы Дяди Сэма, как нас окрестили газетчики?

— Они, конечно, великолепны, — сказал я.

— Но разве они хоть раз вытащили кого-нибудь из-за железного занавеса до того, как тот подвергся пыткам и промыванию мозгов?

Энди почесал в затылке.

— Прошлой ночью ты видел Штрейхеров в деле и имел возможность убедиться, что они — крепкие ребята. Я не буду уточнять, кто из них крепче — Зигмунд или его сестра, но я не уверен, что ты продержался бы против любого из них полный трехминутный раунд. Ты понимаешь, что я имею в виду? И еще у них есть идея, которой они преданы.

— Я знаю, Ферге мне говорил.

Энди снова усмехнулся.

— Ну хорошо, я тебе скажу. Я вижу, ты не боишься. Сделай милость, Чет, поработай головой, ведь она у тебя только одна. Они сильны, они профессиональные убийцы, и у них есть организация.

— Организация, — отозвался я. — Вот с этим-то я и должен разобраться, Энди. Если мне надо будет выйти здесь, в Бонне, на людей, которые знают Штрейхеров, я смогу это сделать?

С обреченным видом Энди медленно кивнул. Он заказал еще кофе, на этот раз и для меня тоже.

— Давай взглянем с другой стороны, — предложил он. — Сразу после войны население Восточной Германии превышало тридцать, а Западной — сорок миллионов человек. С той поры на Запад перешло более одиннадцати миллионов, и население Федеративной Республики Германии достигло почти семидесяти трех миллионов человек. Чет, каждый пятый из них — беженец с Востока. Черт возьми, и оккупационные войска, и боннское правительство были очень осмотрительны, но что из всего этого могло получиться?

— Ты полагаешь, что под видом беженцев сюда была переброшена агентура «красных»?

— Да. Многих из них мы уже подцепили на крючок, но местной службе безопасности говорим о них не часто. Они ведь и сами должны знать этих людей, верно? Прицепи к ним леску подлиннее, и они не только сами на ней повиснут, но и выведут на крупную рыбу. В теории должно быть так.

— А на практике?

— Не так часто, как хотелось бы, но дело того стоит.

Я встал и наклонился над заваленным бумагами столом Энди.

— Мне бы маленький списочек, — шепнул я.

— Знаю я, что тебе нужно. Ты, видно, хочешь, чтобы меня загнали в Кабул? Это в Афганистане.

— Опасаешься ты вовсе не этого. Энди, я смогу о себе позаботиться. Ты разве никогда не читал, какими крутыми бывают частные сыщики?

— Ха-ха, — отреагировал Энди.

— Ну что мне, начинать канючить о попавшей в беду девице? Ты ведь знаешь, что так оно и есть на самом деле.

— Ни о чем тебе канючить не надо, будь оно все проклято, — сдался Энди. — Получишь ты этот чертов список. Ты это знал, когда заводил весь этот разговор, ведь так?

— Ну, вроде этого.

— Просто мне очень не хотелось бы, чтобы тебя пришили, вот и все. В душе я питаю слабость к бывшим агентам ФБР, сукин ты сын.

Он тускло улыбнулся, достал лист бумаги и начал писать. На меня произвело впечатление то, что он делал это по памяти.

— Прошу тебя, братец, — закончив, проговорил он. — Береги свою задницу, ладно?

Я пообещал, что буду стараться, и мы торжественно пожали друг другу руки. Я взял список и был таков.

* * *

Первые два имени почти ничего мне не дали. Одно из них принадлежало торговцу фруктами на Рыночной площади, который если и годился на что-то, то только для того, чтобы отравить всему дипломатическому корпусу обеденный десерт. На всякий случай я к нему заехал. Он изобразил подобающий случаю испуг и такое же возмущение, хотя даже и не подумал взглянуть на мои документы. Я, со своей стороны, не подал ему и намека на то, кем бы я мог быть. Мы с ним неплохо поладили, насколько это вообще возможно в подобного рода делах. Да, он знал Штрейхеров и однажды встречался с ними в Берлине. В его интонации проскользнуло такое уважение, что я ожидал, когда он похвастается, будто взял у них автографы.

Вторым в списке стояло имя крепкой пожилой дамы, содержавшей фотостудию в паре кварталов от Рыночной площади. Она занималась изготовлением фальшивых паспортов и копированием взятых «напрокат» дипломатических документов. Впрочем, все это относилось к ремеслу Энди, а вовсе не к моему. Я напористо пытался пробить панцирь ее воинственности, однако примерно с таким же успехом, с каким тупорылая пуля 22-го калибра вгрызается в шкуру носорога, оставляя на ней лишь вмятину. Мое зловещее инкогнито с ней тоже не сработало. Она потрясала перед моей физиономией своими маленькими костлявыми кулачками до тех пор, пока мы оба не взмокли, а денек выдался жаркий. И она всерьез принялась звать полицейского еще до того, как я назвал имя Штрейхеров. В мои планы не входило подводить Энди, и я сделал ноги.

Когда я разыскал третий адрес, солнце было уже низко, и на Рейне высветилась огненная дорожка. Ее звали Вильгельмина Шлиман, или попросту Вили. Дом ее располагался в весьма уютном квартальчике неподалеку от улицы Кобленц, что говорило о достаточно высокой арендной плате. У входной двери, словно где-нибудь в Балтиморе, пристроилось белое крылечко, так похожее на пряничное, что возникало желание его съесть за праздничным обедом.

Вили была дома и коротала время за полуденной кружкой пива. Ей было где-то под тридцать, и ее можно было бы считать привлекательной, если вам по вкусу пышнотелые и грудастые немецкие девицы. Выжидающе глядя на меня, она шумно отхлебнула пиво, потом широко улыбнулась и произнесла что-то по-немецки. Я ответил по-английски. Она рассмеялась, покачала головой, взяла мою руку и прижала к своей груди, вздыхая при этом так же страстно, как она это делала за пивом. После этого она произнесла одну или две фразы по-французски, и на этот раз пришла моя очередь качать головой. Я расплылся в улыбке, когда она наконец заговорила по-испански.

— А, вы владеете Espanol?[16] — спросила она глубоким грудным голосом.

Я ответил, что знаю испанский лучше, чем какой-либо другой язык, кроме, конечно, английского. Она сообщила:

— Во время войны я прожила три года в Аргентине. Тогда я была еще маленькой девочкой и могла легко обучаться языкам. Ох уж эти латиноамериканцы! Они понимают толк в хорошей жизни, не так ли?

Обстановка комнаты говорила о тяге к роскоши. Краски были достойны палитры Гогена. Свисали шелковые портьеры, повсюду были набросаны мягкие подушечки. Три стены были украшены барельефом со сценками из греческой мифологии: сатиры гоняются за лесными нимфами. По виду нимф можно было сказать, что им это очень нравилось.

Когда я согласился с утверждением, что латиноамериканцы, конечно, не дураки пожить себе в радость, Вили вдруг посерьезнела и спросила:

— Итак, каковы ваши рекомендации, Herr…

— Драм, — представился я. — Честер Драм. Я американец, но надеюсь, что вас этот факт против меня не пред убедит.

— И кто же вас рекомендует?

Я назвал первое пришедшее мне в голову имя в надежде, что его владелец не будет возражать, и попал в самую точку.

— Herr Бронфенбреннер из «Таймс», — соврал я.

Вили причмокнула влажными губами.

— Ох уж этот мне Адольф, — протянула она. — Но ведь это совпадение, правда? Адольф был здесь сегодня после обеда. Так вы хотели бы ангажировать одну из моих bellas[17] на сегодняшний вечер, Честер? Или, может быть, на выходные?

Она терпеливо ждала ответа, не отводя от меня своих больших и влажных глаз. Про себя я отметил, что для агента «красных» она занималась довольно занятным бизнесом, но лишь поинтересовался:

— А разве Адольф уже ушел?

— Неблагодарный! Он приходил по своему газетному делу.

Я изобразил на лице выражение самого искреннего сожаления, на которое только был способен, и, невольно вздохнув, произнес:

— Y yo, lo mismo.[18]

— Так вы тоже газетчик? Но ведь уже так поздно, правда? И ваша работа, конечно, может немного подождать… Впрочем, смотрите сами.

Вили дернула за шнур звонка, и через несколько мгновений одна дверь, на которой была изображена часть сценки из жизни сатиров, тогда как другие были просто стеклянными, приоткрылась. В комнату по плечи просунулась хорошенькая темноволосая девушка и с любопытством окинула нас взглядом. Оттуда, где стоял я, было очень трудно различить, было ли на ней надето больше, чем на лесных нимфах, за которыми вовсю гонялись сатиры.

— Это Мария, — провозгласила Вили таким же тоном, каким дает благословение священник. — Моя аргентинская bella только для моего американского журналиста. Ну, что вы скажете сейчас, Честер?

С нотками сожаления в голосе я ответил:

— Держу пари, что Адольф приходил по тому же делу, что и я.

Вили вздохнула. Мария состроила недовольную гримаску и, убрав голову и плечи, закрыла дверь. Вили проговорила:

— Какие же вы все-таки, американцы! Итак?

— Ну и что же Адольф? — спросил я. — Он хотел…

— Давайте-ка. Честер, выкладывайте для начала, чего хотите вы.

Часть всей правды была не хуже других версий, и я сказал:

— Моя редакция готовит материал о деле Киога.

— Деле Киога?

— Это связано с группой Управления стратегических служб США, которая во время войны действовала в районе Гармиш-Партенкирхена.

— Но я же вам сказала, что жила в Аргентине.

— Ну конечно, — подтвердил я. — Но Адольф предположил, что вы, возможно, могли бы рассказать мне, как найти брата и сестру Штрейхер. Интервью с ними помогло бы прояснить всю эту историю.

— А, вы были правы! — воскликнула Вили по-немецки и опять перешла на испанский. — За этим Адольф и приходил.

— Ladron, — произнес я, — Грабитель. Скорее всего, хочет перепродать историю конкурентам.

— В таком случае я должна поведать вам в точности то же самое, что я рассказала Адольфу. Если Штрейхеры и находятся в Бонне, то мне это неизвестно.

— Ничего страшного. Согласно моим источникам, сейчас они в Берлине. Я только хотел спросить, можете ли вы мне сказать, где их найти в Берлине?

— Сожалею, Честер, — ее сожаление было, по меньшей мере, столь же искренним, как и мое по поводу Марии, но голос звучал холодно и отчужденно, — это мне тоже неизвестно.

— А вы вместе с Адольфом не перепродадите мою историю налево?

— Впрочем, кое-что о близнецах Штрейхерах я рассказать вам могу, — произнесла она с неожиданной злобой в голосе. — О, я могу рассказать вам такое…

— Да? — заинтересовался я.

— Этот парень, Зигмунд, какой это был мужчина! Такие мышцы! Ох! Но Зиглинда… Они слишком серьезно воспринимали свои имена. Ах! — то же самое восклицание в ее устах прозвучало на этот раз, как проклятие. — Но это неважно.

— Нет, продолжайте.

— Вместе они вступили в гитлерюгенд. Зиглинда пошла туда как мальчик, и этот маскарад длился шесть месяцев. Вы считаете это невероятным? Но эта девчонка умела драться, как мужчина. Только необходимость заставила ее в конце концов раскрыться — но это, конечно, не то, что вам нужно.

— Нет, прошу вас, продолжайте. Здесь важна каждая деталь.

— Эти близнецы всегда были неразлучны. Много времени они проводили вместе в Баварских Альпах, а после войны в течение некоторого времени скрывались там. Вы, наверное, гадаете, откуда я все это знаю? Мне это известно от самого Зигмунда. Ах, этот Зигмунд… руки, словно тиски, и…

— Но вы сказали, что…

— Я не испытываю ненависти к ним обоим. Я ненавижу лишь ее. Зигмунда мне жалко. Во всех других отношениях он muco hombre[19]. Я не была его первой любовью, а очень хотела бы ею быть. Зов первой любви, знаете ли, всегда настолько силен… Я вспоминаю Мюнхен и мальчика с мраморной кожей, сложенного, как Аполлон. Ах! Но я не была у Зигмунда первой женщиной. Его сестра, когда узнала про нас, была, как фурия. Она застала нас здесь, в этом самом доме. У меня до сих пор остался шрам от удара ножом, который она нанесла мне пониже левой груди. Дюймом бы глубже и…

Вили явно выдохлась и с каким-то безразличием закончила:

— Эти двое, они не только брат и сестра. Они — любовники, и этого достаточно, чтобы у вас волосы на голове зашевелились. Мне еще повезло, что я осталась жива.

Я не знал, верить ее рассказу или нет. Вряд ли это имело в тот момент значение, но ее силы были явно на исходе. Она плюхнулась в мягкое кресло, утонув в нем всем своим грузным телом, и разрыдалась. Голова ее содрогалась, по щекам градом катились крупные слезы. Сквозь рыдания она выговорила:

— Ну так… как насчет Марии?

— Как-нибудь в другой раз, — пообещал я.

Когда я уходил, она сидела в той же позе. Хотелось бы мне знать, повезло ли Бронфенбреннеру больше, чем мне.

Глава 9

Насколько Бронфенбреннер был удачливее меня, я узнал после того, как в одиночестве пообедал у себя в гостинице. Вечер был жарким и душным, и воздух прилипал к телу, словно память об утраченной любви. Я немного прогулялся по берегу, слушая звуки реки и стараясь ощутить ночной бриз в темных и безмолвных вязовых рощах. Когда я вернулся в «Хоф» и уселся в темном номере на кровать, компанию мне составила бутылка «Мартеля», которую я бережно держал на коленях.

Я размышлял о Пэтти Киог и пытался представить, где она могла быть в это время. Трижды приложившись к бутылке с «Мартелем», я поклялся себе, что никогда в жизни больше не буду брать дел для расследования за границей, хотя прекрасно знал, что все равно нарушу эту клятву. В дверь номера постучали, я открыл и обнаружил перед собой жену консьержа.

— Вас просят к телефону, Herr Драм, — сказала она. Я вышел из номера, спустился по лестнице и вслед за ней проследовал через вестибюль к стойке портье, где и стоял телефон.

— Драм слушает, — произнес я в трубку.

— Слава Бог! Слава Бог!

Это был Бронфенбреннер. Я спросил:

— Что случилось?

— Женщина Штрейхер. Она здесь, в Бонн.

Я крепко сжал телефонную трубку.

— Да. Ничего не говорите. Скажите мне только, где вы находитесь. Я немедленно выезжаю.

Он назвал адрес в Бонне, я его повторил и повесил трубку. Я уже дошел до середины вестибюля, как вдруг до меня дошло, что это был адрес заведения Вили Шлиман.

На улице жена консьержа объясняла мальчику, как надо мести тротуар перед отелем. На освещенное пространство въехал на велосипеде пожилой мужчина в форме почтальона. Он что-то ей сказал, она обернулась и, увидев меня, показала головой в мою сторону.

— Herr Честер Драм? — удостоверился старик и вручил мне конверт с прорезью в виде окошка. Я наскреб для него в кармане несколько пфеннигов. Консьержка пояснила:

— Телеграмма из Соединенных Штатов Америки.

Через окошко в конверте я прочел: «Честеру Драму. Шаумхоф, Бад-Годесберг, Германия». Опустив конверт во внутренний карман своего твидового пиджака, я взмахом руки остановил такси и доехал на нем до Бонна.

Я вышел из такси за полтора квартала от дома Вили Шлиман. Шел только одиннадцатый час вечера, но особняки с островерхими крышами были темны и безмолвны. Все-таки Бонн — не ночной город.

На углу улицы под фонарем располагалась телефонная будка, и там меня уже ожидал Herr Бронфенбреннер. С встревоженным видом он курил толстую сигару.

— Она еще здесь? — спросил я.

— Если не вишель через черный ход, — пожал он плечами.

— Что это за дом?

— Это такой место… Я не знать это слово…

— Ладно уж, знаю я, что это за дом. Я заезжал сюда сегодня днем после вас.

Он удивленно хмыкнул.

— Я говориль с хозяйка…

— С мадам?

— С мадам, ja. Мы с Вили — старые друзья, хотя с политический точка зрения… но это вас не интересовать. Вили всегда показывайт свой товар, даже если ви тысяча раз говорить «nein». И вот тогда я услышать голос фроляйн Штрейхер. Она спориль с горничной, а если ви хоть раз слышаль голос фроляйн Штрейхер, когда она сердится, ви никогда его не забывайт. Как-то раз в Берлин во время митинг… но это неважно. Я виходиль наружу и ждаль. Сначала вишель мужчина, но он вовсе не биль мужчина! Это биль фроляйн Штрейхер, одетый, как мужчина. Я шель за ней на безопасный расстояний через Рыночный площадь…

Он горько усмехнулся.

— Я не есть сыщик. Дистанция биль слишком безопасный, и я потеряль фроляйн из виду. Я в отчаянии. «Herr Драм», — подумаль я, — мне надо биль звонить Herr Драм. Я искаль во всех лавках на Рыночный площадь, но фроляйн Штрейхер исчезаль.

— Откуда вы знаете, что она опять здесь?

— Потому что я возвратилься ни с чем, чтобы поговорить с мой друг Вили о том, что я видель. И фроляйн Штрейхер вернулься опять!

— Больше она не выходила?

— Nein, не выходила. Я би тогда вам звониль. Может бить, эта женщина держаль фроляйн Киог в заключений здесь?

Я покачал головой.

— Сомневаюсь. Они явно стремились побыстрей вывезти Пэтти на Восток. Но представьте, что у них были еще какие-нибудь дела в Бонне, и кто-то из них остался, чтобы эти дела закончить. Ей нужно место, чтобы укрыться, и здесь она выходит на Вили Шлиман…

— Ja, но Вили и фроляйн Штрейхер готовы перегрызть друг другу глотки.

— Да, я об этом слышал..

— Даже ради деньги Вили не будет помогаль эта женщина.

— Тогда откуда у вас такая уверенность, что это была фроляйн Штрейхер?

— Я клянусь вам, Herr Драм…

— Почему это не мог быть сам Зигмунд Штрейхер? Сестру с американкой он отсылает вперед, а сам остается, чтобы закончить свои дела. Немного пудры, чтобы замаскировать щетину, легкий грим, который наносит на его лицо такой опытный специалист, как Вили, и белокурая бестия Штрейхер, которого каждый бы узнал за сто миль, потому что нордический тип здесь такая же редкость, как в Париже или Вашингтоне, превращается… да вы и сами видели, в кого он превратился. Они всего лишь очень искусно выполнили свою работу, а вы так сразу и решили, что это была сестра. И к тому же, черт побери, они близнецы.

— Возможно, Herr Драм. Но раз это биль один из них, то он может привести к другой…

Бронфенбреннер пожал плечами, бросил сигару и наступил на нее.

— В такой ситуаций что делайт частный следователь?

— То же самое, что и вы. Вы все сделали правильно. Он выжидает, пока что-нибудь произойдет.

— Выжидать? Но ведь… в доме Вили… уже сейчас…

— Там есть черный ход?

— Ja.

— Значит, она могла уже уйти.

— А, так ви все-таки считайт, что это женщина?

— Я не знаю. Это была ваша догадка. Идите к черному ходу, Адольф. Если она оттуда выйдет, шатайтесь, изображайте пьяного и запойте что-нибудь погромче, чтобы я вас услышал. Хорошо?

Бронфенбреннер медленно и без особой радости кивнул. «Что еще задумал этот американец, чтобы вот так стоять и ждать у моря погоды? Что он, совсем рехнулся?» Но я не собирался ничего ему доказывать. Я должен был знать, что черный ход прикрыт Бронфенбреннером, и я проследил, как он медленно завернул за угол. Может быть, как-нибудь я расскажу ему, что существует два типа частных сыщиков — те, что научились ждать, и те, что должны своей финансовой компании за все, в том числе и за кожаные подметки, которые они изнашивают по причине своего неумения ждать.

Если один из Штрейхеров и остался в Бонне, то для этого должна существовать веская причина. Возможно, эта причина не имела прямой связи с тем, что случилось с Пэтти Киог, но ведь до вчерашнего полудня я даже не был с ней знаком. Штрейхеры появились в Бонне для того, чтобы заполучить Вильгельма Руста, но сейчас он мертв. Тогда они взяли Пэтти, или кто-то из них двоих решил прихватить ее с собой в качестве замены, чтобы задобрить своих коммунистических боссов. Но кто-то из этой парочки остался в Бонне. Зачем? Может быть, потому что Вильгельм Руст значил для них больше, чем просто работа, и им нужно получить от него то же самое, чего пытался добиться младший Руст, убивший, и, скорее всего, преднамеренно, нелюбимого им отца только для того, чтобы лишить их этой возможности? Разве не могли Штрейхеры идти по следу того же золота Управления стратегических служб, пытаясь спасти его, и из-за которого погиб, если верить словам Пэтти, майор Киог? И, идя по этому следу, разве не могут они привести меня к Фреду Сиверингу?

Я отошел от телефонной будки и направился к дому Вили. Очень скоро я увидел, как по ступенькам беленького и чистенького крыльца Вили поднялся малый с буйной шевелюрой и, немного повозившись с медной дверной ручкой, скрылся внутри. В ожидании я выкурил с полдюжины сигарет. Наконец малый вышел, но на его голове уже красовалась аккуратная прическа, и я с трудом его узнал.

Подъехала машина, из нее вышли два пожилых джентльмена и, перебросившись парой слов, вошли в дом. Шел уже двенадцатый час, и чем ближе было к полуночи, тем оживленней становился бизнес Вили. Высокий парень в панаме. Американец. Два коротышки-брюнета, языка которых я не разобрал, но чья жестикуляция была красноречивее любых слов. Французы. Смуглый усатый мужчина с грудью колесом, как у человека, регулярно занимающегося физзарядкой. Смахивает на турка. Два молодых человека восточного типа, один из них слегка навеселе. Определенно, Вили Шлиман заведовала боннским филиалом Организации Объединенных Наций.

* * *

Он пришел пешком в сорок минут второго ночи и был один. Очень симпатичный светловолосый немецкий парень, который смотрелся бы одинаково мужественно, будь он один, или выкрикивая команды перед строем юнцов из Burschenschaft. Однако рядом с Зигмундом Штрейхером он выглядел бы нежнее майского цветка.

— Постойте-ка, Руст, — крикнул я и бросился к нему.

Он дернулся, будто я выпустил по нему заряд картечи и, остановившись на середине лестницы крыльца, повернулся ко мне лицом.

Когда я уже был рядом с ним, он сунул руку во внутренний карман пиджака, пытаясь достать что-то, но уж во всяком случае не форменную шапочку Корпорации. Я ударил его по лицу открытой ладонью. Он отшатнулся к двери и ударился об нее, успев при этом выхватить «Люгер». Я находился на ступеньку ниже и был в более выгодном положении для того, чтобы схватить его запястье. Я крутанул руку так, что его ботинки взлетели выше моего плеча, и он со всего маху, сильно ударившись, приземлился на спину. Пока он приходил в себя, я забрал у него «Люгер», помог ему подняться и оттащил на дюжину футов от крыльца в темноту.

— Теперь давай, заливай мне, что ты шел, чтобы прикончить Штрейхера, — промолвил я.

Из носа Отто на верхнюю губу струйкой стекала кровь. Он утер ее тыльной стороной ладони и исподлобья взглянул на меня.

— Она там, — произнес он. — Зиглинда Штрейхер. Уберите ваши руки.

— Ну-ка, рассказывай, — сказал я. — А она никуда не денется.

Он посмотрел на «Люгер» у меня в руке и облизнул губы. Пот градом катился по его лбу, попадал в глаза, и от этого Отто моргал и щурился.

— Конечно, я здесь, чтобы убить ее, — заявил он. — А потом и ее братца. Я доберусь до них обоих.

— И я оказался здесь очень кстати, не правда ли? — заметил я. — Теперь, когда я все знаю, тебе нет необходимости доводить это дело до конца.

— И что же это должно означать?

— Руст, ты застрелил своего отца. Я это видел и знаю, что ты это сделал преднамеренно. Ты понимаешь, что я не смогу, да и не буду пытаться это доказать. И еще я знаю, что ты здесь вовсе не для того, чтобы убить Зиглинду Штрейхер, а по той же самой причине, по какой ты прикончил старика.

— Свинья, — прошипел он. Его лицо исказилось, и он плюнул в меня. Утершись, я заломил его правую руку за спину и вынудил опуститься на колени прямо на тротуар.

— Спасибо, — произнес я. — Спасибо, что облегчил мне задачу.

Я ткнул Отто коленом в поясницу, и его голова с глухим стуком ударилась о мостовую. Он всхлипнул и попытался что-то сказать, но его душили рыдания. Я спросил:

— Ты слышишь меня?

Шумно сопя, он молчал.

— Что ты должен был сказать после того, как туда войдешь?

Опять сопение.

— Руст, я спрашиваю это, потому что пойду вместо тебя. Зиглинда тебе звонила?

— Ой, рука! Вы сломаете мне руку.

— Она тебе звонила?

— Д-да. Пожалуйста, отпустите руку.

— Тогда говори.

— Я убил отца не нарочно. Я этого не хотел, но она убеждена, что я сделал это нарочно. Она думает, что я знаю все, что знал он. Она хочет заключить со мной сделку.

— Вот как? Ну и что же она тебе предложила?

— Я ничего не знаю. Я думал, может, она что-то скажет…

— А пистолет зачем?

— Это на случай, если она поймет, что я не могу сообщить ей ничего, кроме того, что ей уже известно.

Я немного ослабил захват, и он, напрягая мышцы, попытался развернуться.

— Даже и не думай, — предупредил я. — Она сейчас тебя ждет?

— Да. Да.

— Но ты же не мог войти туда и спросить фроляйн Штрейхер?

— Ампаро. Мне надо было спросить Ампаро. У них была девушка из Южной Америки, которую звали Ампаро. Сейчас она у Вили уже не работает.

— А я-то думал, что Вили ненавидит Зиглинду.

— Об этом я ничего не знаю, — покачал головой Отто.

— Вили тебя знает? Ей известно, что тебя ждут?

— Только то, что кто-то должен спросить Ампаро. Только это.

Я отпустил руку Отто, и он, прыжком встав на ноги, повернулся лицом ко мне. Изо всех сил я врезал ему по челюсти, да так, что моя рука от кисти до локтя онемела. Когда он падал, я успел его подхватить и отволок в кусты напротив дома Вили.

Закончив, я поднялся по ступенькам и постучал в дверь.

Глава 10

Дверь открыла смуглая девушка, чем-то походившая на индианку. Позади нее тускло горела лампа. На девушке была накрахмаленная облегающая блузка и очень узкие брюки «дудочкой». Одетая с головы до пят, она, тем не менее, ухитрялась выглядеть в полумраке чуть ли не обнаженной.

— Что-нибудь выпить, mein hen? — предложила она. Ее телесного цвета блузка и обтягивающие брючки смотрелись весьма пикантно.

Через небольшой холл девушка провела меня в гостиную с шелками, подушечками и жаркими красками.

— Я, наверное, выпью позднее с Ампаро, — ответил я.

— О, я очень сожалею, но Ампаро здесь больше нет.

Я говорил по-английски, и она отвечала мне тоже по-английски.

Заговори я на немецком, испанском, греческом или на хинди, она, скорее всего, ответила бы тем же.

— В таком случае, могу ли я видеть Вили?

— Подождите, пожалуйста.

Она вышла через ту же дверь, в которую днем выглядывала девица по имени Мария. Дверь за ней беззвучно затворилась. Я глазел на гонявшихся за нимфами сатиров, пока дверь снова не отворилась, и в комнату вошла Вили. На ней было свободно ниспадавшее платье из натурального шелка цвета глубокой морской лазури. Вили приветствовала меня радушной улыбкой и обняла, крепко прижав к бюсту.

— Ну вот, — проговорила она по-испански. — Вы возвратились еще быстрее, чем я смела на это надеяться. Но если вас привела сюда тяга к Марии, то я полагаю, вы поняли, что некоторые из моих девушек, и Мария в их числе, работают только по вечерам.

— Я пришел к Ампаро, — ответил я. Вили была явно удивлена.

— Неужели? — спросила она. — Es verdad?

— Да, это так.

— Но сегодня днем…

— Ампаро, — с улыбкой подтвердил я. — Я опоздал и не хочу заставлять ее ждать.

Да-да, конечно. Вверх по лестнице и налево, вторая дверь. Но сегодня днем вы…

— Сегодня днем вы поведали мне о том, как сильно вы ненавидите… Ампаро.

Мы обменялись улыбками. Все было понятно без слов.

Я поднимался по покрытой толстым ковром лестнице с резными перилами. В воздухе витал тонкий аромат духов. Уже на лестнице царил полумрак, а в коридоре, куда я поднялся, было совсем темно. Я повернул налево. Двери в глубоких проемах были едва различимы. Мимо меня с шорохом пронеслась горничная в до хруста накрахмаленном переднике. В слабом свете, проникавшем через окно, расположенное в конце коридора, постельное белье, переброшенное через ее руку, казалось синим. Одна из дверей открылась, послышался тихий смех, и дверь опять закрылась.

Я немного постоял за дверью комнаты, где должна была находиться Зиглинда Штрейхер. Она видела меня дважды: первый раз в моторной лодке Вильгельма Руста в свете ручного фонаря ее брата и еще раз — на вечеринке в Корпорации. Насколько я знал. Отто Руста она могла видеть только в Корпорации. Мы оба были высокими блондинами, и между его стрижкой «под польку» и моим «ежиком» не было такой уж большой разницы. Проблемой был мой немецкий язык, и здесь мне надо было сыграть, что называется «с листа». Она ждала Отто с нетерпением, и это обещало стать для меня хорошим подспорьем.

Постучав, я нажал на дверную ручку и вошел.

— Ампаро? — тихо окликнул я.

Освещение, вернее, его недостаток тоже могло сыграть мне на руку. На маленьком дубовом столике возле кровати горела одна-единственная лампа, освещавшая желтым светом лишь небольшое пространство вокруг, почти вес помещение оставалось в густой тени. Комната была невелика, и ее обстановка соответствовала характеру заведения. Большую часть места занимала огромная кровать со спинкой в виде трех массивных балясин. Остальная мебель состояла из ночного столика, низкого и длинного комода с затемненным зеркалом и обитого материей кресла. Зиглинда неподвижно стояла у изголовья кровати. Лицо ее было в тени, но я чувствовал, что она смотрит на меня. На фоне света настольной лампы вырисовывался лишь ее силуэт. Сквозь прозрачную материю блузки просвечивали формы и плавные изгибы тела, напоминавшие линии античных скульптур из Лувра. Зиглинда была красавицей, но по размеру чуть ли не на треть превосходила тех красоток, которых мы привыкли видеть.

— Очень хорошо, Руст, — произнесла она по-немецки своим глубоким контральто. — Закройте дверь.

Я осторожно затворил за собой дверь, прошел в комнату и сел на край кровати. Зиглинда не шелохнулась.

— Сожалею, что нам приходится встречаться в подобном месте, — проговорила она.

Лихорадочно подбирая немецкие слова, я соображал, что она скажет о моем акценте. Я ответил:

— Ампаро трудно сравниться с вами по красоте.

Наступила тишина, и Зиглинда рассмеялась.

— Неужели? Вы так считаете? Однако, Herr Руст, мне это абсолютно безразлично. Тем не менее, благодарю за комплимент и прошу не обижаться.

Она сделала три шага вперед и теперь стояла прямо передо мной.

— А откуда у вас такой акцент? — вдруг спросила Зиглинда.

Она была так близко от меня, что, вытянув руку, я мог бы ее коснуться.

— Разве вы не знали? — отреагировал я. — Я рос и учился за границей.

— Где же? — резко перебила женщина. Дурой она явно не была. Она, конечно, могла и не уловить, с каким акцентом, английским или американским, я говорил по-немецки, но то, что это был один из них, поняла.

— В американской школе при университете Буэнос-Айреса, — соврал я, не имея ни малейшего представления, существует ли вообще в природе университет Буэнос-Айреса, и есть ли при нем американская школа.

— В нашем досье этого нет.

— Держу пари, что в нем нет ничего и о родимом пятне у меня на пояснице, ну и что из этого?

— Вы пытаетесь быть занятным?

Я нахмурился. Зиглинда стояла так близко, что я ощущал мускусный аромат ее духов и даже в полумраке различал округлости тела, вырисовывавшихся под легкой летней юбкой. Она стояла, уперев большие, и вместе с тем красивые, руки в бедра. Все в ней было крупным, но удивительно пропорциональным.

— Занятным? — повторил я, перебирая в памяти немецкую лексику, которую вызубрил за три года учебы в колледже лет десять тому назад и лишь слегка освежил во время перелета на самолете «Люфтганзы» и за несколько дней пребывания в Бонне. — Я вовсе не старался быть занятным. Просто в вашем досье собраны не все факты из моей жизни.

— Дайте-ка я на нее взгляну.

— На что?

— На родинку.

Поначалу мне показалось, что у нее есть чувство юмора, и она его как раз сейчас проявляет. Потом, увидев, что Зиглинда ждет, я понял, что чувство юмора у нее отсутствует напрочь. Она была прекрасной, преданной идее и безжалостной. В общем, восточногерманский вариант Ниночки.

— Это я так, для примера сказал, — пояснил я.

— Так у вас нет родинки?

— Нет. Извините.

— Тогда у вас, может быть, есть удостоверение личности?

— Я нахожусь перед вами собственной персоной, — ответил я с легкой обидой в голосе. — И вы уже видели меня до этого. Присмотритесь-ка получше. Я вас тоже видел, в том же самом месте, но не прошу предъявить партийный билет.

— Партия не имеет к этому никакого отношения.

— Думаю, что партии все это не очень бы понравилось, а?

— Это не ваше дело. С чего это такому ярому нацисту, каким был Вильгельм Руст, вдруг взбрело в голову послать вас учиться в американскую школу?

— Вы бы лучше приберегли ваши вопросы для фроляйн Киог, — заметил я в сердцах.

Она улыбнулась Ее крупные, как и все в ней, зубы казались в темноте кипенно-белыми. Я поднялся и, чтобы обойти се, мне пришлось отступить немного в сторону. Она подняла руку, пытаясь меня остановить, но тут же ее опустила. Я подошел к окну и закурил сигарету. Занавески были задернуты. Я попытался сориентироваться и определить, на какую сторону выходит окно — во двор, где стоял на своем посту Бронфенбреннер, или же на улицу, где отлеживался в кустарнике Отто Руст, и пришел к выводу, что все-таки на улицу. Зиглинда стояла за моей спиной. Она подошла по ковру быстро и бесшумно, но я заметил упавшую на занавеску тень от ее фигуры. Я обернулся и увидел ее стоящую почти вплотную ко мне. И тут я понял, что она поверила в то, что я — это Отто Руст.

— Вы что, сердитесь из-за этой Киог?

— Конечно, я сержусь. Вы видели ее на вечере в Корпорации. Я заполучил ее, потому что хотел от нее кое-что узнать.

— А мы сердиты из-за вашего отца.

— Это был несчастный случай.

— Вы считаете меня столь наивной, Heir Руст?

— Повторяю, несчастный случай!

Я подумал, что Отто настаивал бы на этом.

— Ну хорошо, это не мое дело. Ваш отец мертв. Вы понимаете, в каком положении к связи с этим оказались мы с братом. Нашим начальникам был нужен Вильгельм Руст, а они очень неохотно воспринимают провалы и выслушивают оправдания. Пусть эта Киог и неравноценная, но все-таки какая-то замена. Хороша она в этом качестве или нет, нам и предстоит сейчас узнать. Но это, естественно, вас не касается. Однако вас, а вернее, нас обоих касается вопрос о деньгах.

— Вот и не будьте такой дурой, чтобы передавать Пэтти Киог «красным». Если вы это сделаете, то вам никогда…

— Я и не дура. Пэтти Киог будет отправлена тогда, когда мы будем к этому готовы.

— Где она сейчас?

— С моим братом.

— Где с вашим братом? На Востоке?

— Отто, что рассказывал вам отец о деньгах Управления стратегических служб?

Я улыбнулся и покачал головой.

— Много чего, — сказал я. — Почти все. Но если меня отвезут к девушке, то вместе мы, возможно, проясним всю историю от начала и до конца.

— И она вам скажет?

— Думаю, что да. Полагаю, что она мне доверяет. Деньги ее не интересуют. Она только хочет выяснить правду о том, что случилось с ее отцом.

— И вы пообещали, что поможете ей? Я утвердительно кивнул и спросил:

— А чем мне поможете вы?

Зиглинда вновь продемонстрировала свои зубы и произнесла лишь одно слово:

— Девчонка.

— Хорошо, — ответил я. — Я готов хоть сию минуту.

— Но она с братом сейчас не здесь.

— Тогда где они?

— Ну нет, Herr Руст. Сначала выкладывайте все, что вам известно.

— В Берлине? — настаивал я.

Она промолчала, спокойно закурила сигарету и стала ждать.

— Кто-то из нас должен уступить, — наконец проговорила она. — Вопрос лишь в том, кто может предложить большую цену, так как было ясно, что доверять друг другу мы не можем.

— Несомненно, — подтвердил я.

Зиглинда улыбнулась. В первый раз за все это время улыбнулась по-настоящему. Ее лицо зарумянилось, а крупное, крепкое тело, казалось, размякло.

— А почему бы и нет? — вдруг спросила она. — Почему бы нам не довериться друг другу?

— Ну-ну, я слушаю, — отозвался я.

— Мой братец — борец за идею. Деньги, даже такие большие, как золото УСС, вряд ли его заинтересуют. Я надеюсь лишь на то, что он не передаст девушку «красным» до того, как…

— Вот и продолжайте надеяться, фроляйн, — ведь это все, что вам остается.

— Таким образом, вы сами видите, что нам надо спешить. Но вы, Отто, должны еще видеть, что если Зигмунда интересует только долг, то золото УСС можем поделить мы с вами. Восемьсот тысяч марок. Восемьсот тысяч.

Она выждала, чтобы я переварил эту цифру. Восемьсот тысяч марок — это было двести тысяч в пересчете на доллары. Американские доллары.

После того, что я слышал об этой парочке, я не поверил ни единому ее слову о Зигмунде. Однако заливала она мастерски. Ради денег она могла и сказать, и сделать все, что угодно. Странный для агента «красных» пережиток капитализма, но у Йоахима Ферге был бы ответ и на это. Штрейхеры стали «красными» скорее по воле случая так же, как случайно они примкнули до этого к фашистам. Они имели авторитарный склад личности, и здесь ни вкусы, ни пристрастия особой роли не играли.

— … и скажите мне тогда, — с жаром продолжала она, — неужели два человека, мужчина и женщина, не способны вместе насладиться подобным богатством лучше, чем каждый из них в отдельности, или даже намного лучше, чем это могли бы сделать брат с сестрой?

Ответ мог быть только один.

— Ja, Зиглинда, — проговорил я.

— Брат нервничает. Времени может оказаться слишком мало. О, если бы мне удалось убедить вас!

— Я уверен, что вам это удастся, но только в том случае, если вы отвезете меня к фроляйн Киог.

— Но если я до этого не скажу Зигмунду, что можете дать вы, он взорвется. Видите ли, брат вовсе не считает происшедшее с вашим отцом несчастным случаем.

— Ну сколько раз я должен повторять — это был несчастный случай!

— Отто, прошу вас, успокойтесь.

— Хорошо, не будем об этом. Докажите, что я могу вам верить. Отвезите меня к девчонке.

Зиглинда опять одарила меня улыбкой, стоившей никак не меньше восьмисот тысяч марок.

— Сначала — ваш рассказ. Но я докажу, что вы можете мне довериться. Я покажу вам, что может быть у нас с вами после того, как будут деньги.

Секунд пять я не мог понять, о чем идет речь. Она собиралась отвезти меня к Пэтти, здесь все понятно. Зиглинда повезет меня к Пэтти, как я повез бы ее к своей бабке в маленький увитый плющом домик, чтобы сказать: «Бабушка, вот девушка, на которой я хотел бы жениться, потому что она такая милашка».

— Для нас двоих, — учащенно дыша, проговорила она. — Все только для нас двоих.

Она скинула блузку и своим телом выше талии снова улыбнулась мне на все восемьсот тысяч марок. Тело было словно высечено из мрамора. Поведя мраморными плечами, она завела обе руки за спину. Когда ее ручищи вернулись в прежнее положение, бюстгальтер, с которым ее кожа соперничала по белизне, слетел на пол. Словно вылепленные рукой скульптора, на белом мраморе розовели два бутона, один из которых на какое-то мгновение скрылся из вида, когда обе ее руки легли на левое бедро. Послышался звук расстегиваемой молнии, Зиглинда едва уловимо повела бедрами, и юбка тоже оказалась на полу. Еще одно легкое движение понадобилось, чтобы скинуть то, что было под юбкой. Обуви на ней не было. И вот уже вся она, от кончиков пальцев ног до серебристых волос, сияла улыбкой на восемьсот тысяч марок.

«Валькирия», — подумал я. Если бы все дочери Одина были такими, то Вальгалла стоила бы того, чтобы туда попасть. Однако, если говорить о Зиглинде, то у валькирий было на уме совсем не это. Она умела преподнести свое тело. Оно не годилось для стандартных телодвижений, обычно изображающих сексуальность, и она это знала. Это крупное, упругое, белое, величественное тело, подобно Афродите — самому совершенному из символов поэтической чувственности — было создано для того, чтобы наслаждаться его созерцанием как классической статуей. Это она знала тоже. Почти минуту она стояла абсолютно неподвижно, и эта минута показалась мне самой длинной в моей жизни. Мне захотелось прикоснуться к ней. Всего лишь один раз, не более. Но этим я не мог помочь Пэтти Киог. Напротив, если хоть на мгновение я поддался бы на эту самую улыбку в восемьсот тысяч марок, то Пэтти это бы повредило.

Не знаю, что Зиглинда прочитала в моих глазах, но она с коротким смешком перешагнула разделявшее нас пространство и прильнула ко мне.

Мрамор ее тела был теплым и прижимался ко мне все сильнее. Вдруг мрамор ожил, и мы со всего размаху упали на кровать.

Самым нежным голоском, на который была способна эта женщина, она произнесла:

— Я забыла спросить, как ты больше любишь? Со светом или в темноте?

Не успел я ничего ответить, как дверь с треском распахнулась, потом вновь захлопнулась, и Отто Руст, еще не успев нас толком разглядеть, заорал:

— Фроляйн Штрейхер, это самозванец! Отто Руст — я.

При теле богини она имела мозги, работавшие со скоростью счетной машинки. Она издала звук, похожий на рычание. То, что в комнату ворвался настоящий Отто Руст, она поняла почти мгновенно. Ей надо было полностью переориентироваться, и она это сделала быстрее, чем я вытащил из кармана свой «Люгер». Всей тяжестью своего тела женщина навалилась на меня.

— Помоги мне его удержать! — крикнула она.

Руст знал, что я был вооружен, поэтому мне было не до деликатностей. Я уперся ладонью в подбородок Зиглинды и с силой толкнул ее. Клацнули зубы, разлетелись в стороны волосы, и голова Зиглинды откинулась назад. Она вдруг отпустила меня, и, проскочив через всю комнату, налетела на Руста, сбив его с ног. Вместе, сцепившись и размахивая руками и ногами, они повалились на пол. Когда они встали, я уже успел достать «Люгер» и навести его на них.

— Спокойно, ребята, — произнес я по-английски.

— Он не выстрелит, — проговорила Зиглинда, и они медленно пошли на меня с двух сторон. Было очень тихо. Я взвел курок, они на какое-то мгновение остановились, но Зиглинда сказала:

— Нет, в доме много людей, он этого не сделает.

Когда Руст подошел достаточно близко, я с размаху ударил его «Люгером» по лицу, одновременно спустив большим пальцем предохранитель и освободив курок. Удар пришелся наискось по челюсти, и Отто упал на колени. Ему удалось захватить мое предплечье, и он начал заводить мою руку за спину примерно так же, как я проделал это с ним на улице. Оказавшаяся рядом Зиглинда ухватила меня за плечи и замахнулась коленом, но я увернулся, и удар пришелся по бедру. Тогда она ударила ребром ладони, целясь мне точно в переносицу. Если знать, как это делается, то сломать эти хрящ и косточку по силам даже малому ребенку. Зиглинда ребенком явно не была, и кроме того, знала, как это делается. Чтобы уйти от удара, я отвернул голову в сторону, и ребро ладони ударило в мой висок, да так, что у меня на глаза навернулись слезы.

Руст предпринял новую попытку овладеть «Люгером». Он сотворил с моим запястьем что-то такое, от чего всю мою руку пронзило острой болью. Я попытался его лягнуть, но промахнулся. Он уже стоял на ногах и удерживал мою вывернутую руку между лопатками. Зиглинда снова замахнулась коленом, но я подставил другое бедро. Она с размаху вонзила кулак в мой живот на несколько дюймов ниже пояса, вложив в удар все свои шесть футов роста и полторы сотни фунтов веса. Мне стало очень больно.

Это была еще та парочка. То, как они вместе дрались, больше смахивало на водевиль. Руст поддернул мою вывернутую руку еще выше и толкнул меня. Не рискуя оказаться со сломанной рукой, я наклонился и шагнул вперед. Сцепив руки у меня на затылке, Зиглинда дернула мою голову вниз навстречу колену. Я махнул свободной левой рукой и смазал ей по лицу. От правой руки сейчас толку было мало.

Чуть не прихватив с собой и мою голову, Зиглинда, шатаясь, побрела через комнату. Послышался какой-то шум, кто-то с удовлетворением хмыкнул, и вдруг Руст отпустил мою руку. Неверной походкой я направился к Зиглинде, взмахивавшей руками и ногами: она одевалась.

— Драм, — произнес Руст, шедший почти вплотную за мной. Я обернулся. В левой руке он держал «Люгер», а правой ударил меня в живот. Я легко парировал удар. Вернее, он дал его парировать и опустил мне на голову «Люгер». Темно-коричневый ковер сначала отдалился, а потом, как гребень волны, начал вздыматься передо мной, пока я не уткнулся в него лицом. Мне даже показалось, что я ощутил вкус шерсти вперемешку с пылью. Я был еще в сознании, но абсолютно не способен двигаться. Как сквозь туман, я видел обнаженные ноги Зиглинды и слышал словно издалека доносившиеся голоса.

— Одевайся, — сказал Отто Руст. — Я отвернусь.

— Да ладно, — ответила Зиглинда. — Ты что, голую женщину никогда не видел?

Она вовсе не хотела его обидеть, просто держалась очень раскованно.

— Одевайся, — снова бросил Отто. Я так и не понял, отвернулся он или нет.

От шока я почти не ощущал боли, но ковер под моим лицом был влажным. Через некоторое время Руст спросил:

— Он все еще без сознания?

— По-моему, да.

— Нам надо где-нибудь поговорить. Ты ничего ему не сказала?

— Нет, ничего. Давай убьем его?

Все происходило, как во сне. Может быть, они вообще этого не говорили. Ощущение нереальности усилилось, когда я услышал осторожный стук в дверь.

— Войдите, — отозвался Отто.

Я услышал голос Вили:

— Ну нет. Даже и не думай, Зиглинда. Убийства я здесь не допущу. О подобных неприятностях твой брат меня не предупреждал.

— Я ужасно сожалею, фроляйн Шлиман, — проговорила Зиглинда. В се голосе, впрочем, не было и тени сожаления.

Я почувствовал в мышцах рук и ног легкое покалывание. Если ударом «Люгера» Отто задел какой-то нерв, то сейчас он начинал подавать признаки жизни.

— Вы уходите? — спросила Вили.

Зиглинда промолчала.

— Уходим, — ответил Отто Руст.

Дверь открылась и опять закрылась. Спустя некоторое время мне в лицо плеснули холодной водой, я простонал, и голос Вили произнес:

— Я уже тогда поняла, что Ампаро ждет не вас, но понадеялась, что… Ладно, как ваша голова?

Она помогла мне сесть. Зеркало было далеко, и я не мог видеть своего лица. Но по тому, как заохала Вили, я понял, что вид у меня плачевный. Она приложила мне к лицу мокрое полотенце и помогла подняться на ноги.

— Закуришь? — предложила она и втолкнула мне промеж губ зажженную сигарету. Потом принесла высокий стакан, в котором было бренди. Чтобы поднести его ко рту, мне пришлось взять стакан обеими руками.

До двери я кое-как добрался с помощью Вили.

— Вы сможете идти? Может быть, вам лучше поспать здесь?

— Нет, — с трудом ворочая языком, выговорил я. И тут я вспомнил о карточке, которую мне дат Бронфенбреннер. Еще раз ни Зиглинды, ни Отто в Бонне мне не найти, поэтому я должен был ехать в Берлин. Пошатываясь, я пошел к выходу. Когда я спускался по лестнице. Вили стояла наверху и смотрела. Она ничего не сказала, и даже не попрощалась.

* * *

Я вышел на улицу и обошел дом. Было очень темно.

— Адольф? — шепотом окликнул я.

— Herr Драм? Что случилься там? Ви так долго биль…

— Мне нужно встретиться с вашим знакомым в Берлине.

— Она ушель?

— Да, ушла.

Мы снова вернулись на улицу и довольно быстро поймали такси. Всю дорогу Бронфенбреннер не проронил ни слова.

— Сожалею, — произнес он, когда мы подъехали к его дому.

— Угу, — буркнул я.

— Желаю удачи, Herr Драм.

Он ушел. На такси я доехал до Бад-Годесберга. В номере я налил себе хорошую порцию бренди и залпом выпил. Я с трудом держался на ногах, однако надо было что-то предпринимать. Что угодно! И я извлек на свет божий два своих чемодана и принялся укладывать вещи. Было около трех часов ночи. Я полез в карман, чтобы достать карточку, которую получил от Бронфенбреннера и которая могла стать следующим шагом к Пэтти. Я ухватился за нее, как утопающий хватается за соломинку, ведь кроме этой карточки у меня ничего не было.

Вместо карточки я выудил из кармана телеграмму. С раздражением разорвав конверт, я прочел: «Немедленно прекратите розыск. Сожалением сообщаю Саймон Коффин скончался прошлой ночью во сне. Бадди Лидс». Скомкав телеграмму, я швырнул ее на пол и подошел к окну. Я смотрел на утренний туман, клубами поднимавшийся от речной воды. Стоял точно такой же туман, когда я начинал работать по делу Фреда Сиверинга. Было это всего несколько дней назад, но на расстоянии в три тысячи миль отсюда. Мне показалось, что с тех пор прошла целая вечность.

Я опять налил себе выпить и со стаканом в руке стал думать о Саймоне Коффине. Он был великим человеком. Может быть, самым великим из всех, кого я знал. «Насколько он был велик, — подумал я, — когда-нибудь рассудит история».

Однако я не мог одновременно ехать в Берлин и выполнить волю Саймона Коффина. Или мог? Я этого не знал. Я был до такой степени измотан, что не был способен мыслить логично. Посмотрев на стакан, я сказал вслух:

— За тебя, Саймон Коффин. За тебя и за твоих ангелов.

И опрокинул его.

Сбросив в чемоданы оставшуюся одежду, я подумал, что завтра должен вылететь в Берлин. Вернее, не завтра, а уже сегодня утром.

Постель оказалась на удивление мягкой, но сон не шел. Я закурил, налил еще бренди и решил, что посплю в самолете.

Подняв телеграмму, я расправил ее и стал размышлять о Саймоне Коффине.

Глава 11

Я был первым, не считая, конечно, врачей и самых близких друзей, кого допустили к Саймону Коффину после того, как он перенес инфаркт, уложивший его в постель, которая в итоге оказалась его смертным одром. У выходившего на залив Френчмен-Бэй дома, расположенного в Маунт-Дезерт Айленде, что в штате Мэн, круглые сутки околачивались политические прихлебатели, жаждавшие встречи со знаменитостью. Им вряд ли понравилось бы, что какой-то частный сыщик, хотя бы и с рекомендацией от общего знакомого-сенатора, был первым, кто миновал кордон врачей. Особенно учитывая тот факт, что до предвыборного съезда партии оставалось всего две недели.

Светлая нарядная комната располагалась в северо-восточном крыле дома. Из нее Саймону Коффину было видно, как солнце садилось в залив. Впечатление, которого стремился добиться художник по интерьерам, расставивший сверкавшие белизной кожаные кресла вперемешку с черными, выдержанными в модном функциональном стиле столами и шкафами, портилось присутствием кислородной камеры на колесиках, которая сейчас без дела стояла у стены напротив облицованного мрамором камина.

Кровать Коффина была придвинута прямо к застекленной двухстворчатой двери, выходившей во внутренний дворик. Задумано неплохо. «Интересно, — подумал я, — сделал он это намеренно, или просто любит солнечный свет». Сам Коффин расположился на кровати в полусидячем положении боком к полуденным лучам солнца. На фоне слепящего света вырисовывался лишь его профиль, тогда как он мог рассмотреть мое лицо до мельчайших деталей. Силуэт с нависшими бровями и острым, выдававшимся вперед подбородком проговорил:

— Входите, Драм, входите. Ставьте сюда стул и присаживайтесь.

Я сел, достал из кармана сигарету, сунул ее в рот и уже было поднял к ней зажженную спичку, как остановился, вспомнив о лежавшем в постели больном.

— Лучше не надо, — заметил Коффин и извиняющимся тоном, будто ему самому это казалось немыслимым, добавил:

— Я выкуривал по две пачки в день в течение почти шестидесяти лет, но сейчас одна-единственная сигарета может меня убить. А поэтому надо стараться избегать соблазна. Лично мне это не причиняет неудобств, но доктор Вудс очень нервничает.

Он усмехнулся, и я убрал сигарету. Вдруг он резко проговорил:

— Драм, как вы отнесетесь к тому, чтобы способствовать избранию следующего вице-президента Соединенных Штатов?

Я поскреб в затылке и безуспешно попытался различить в темном силуэте отдельные черты.

— То, что это предложение исходит от вас, скорее всего означает, что речь идет о Фреде Сиверинге, — предположил я. — Разве сенатор Хартселл не сказал вам, что я за них не голосую?

— Мне абсолютно безразлично, за кого вы голосуете, и голосуете ли вы вообще. Кроме того, Сиверингу еще предстоит быть выдвинутым партией на предвыборном съезде в Чикаго. Впрочем, с поддержкой, которую мы имеем, выдвижение Сиверинга почти предрешено. Видите ли, до того, как со мной случился инфаркт, работой по раскрутке партийной машины на поддержку Сиверинга занимался Бадди Лидс. С учетом работы Лидса в самой партии и моего возвращения в политику лишь только для того, чтобы заявить о поддержке кандидатуры Сиверинга… Вы, кажется, хотели что-то сказать?

— Может быть, это и не мое дело, но в течение сорока лет вы были независимым, мистер Коффин. Если мне скажут, что вы когда-либо поддерживали кого-то на выборах в Белый дом, это будет для меня большой новостью.

Силуэт поерзал, чтобы устроиться поудобнее, и поднял одно колено, образовав над ним нечто вроде тента.

— Я старый человек, — промолвил он глухо. — Драм, мне восемьдесят три года. После первого инфаркта выживают многие больные с коронарным тромбозом, однако большинство из них после этого долго не живут. В восемьдесят три… — темный силуэт руки поднялся и снова опустился.

— По чести говоря, я никогда не думал, что вернусь в политику, да у меня и не было для этого причины. Я жил так, как считал нужным. Драм, я заработал миллионы, играя на фондовой бирже. Я давал советы президентам страны только потому, что они их у меня просили, но вовсе не потому, что считал, будто у меня есть такие мысли, которыми стоит с ними поделиться.

— Я понимаю, что умирающий старик не имеет права кого-либо критиковать, но мне себя уже не переделать. Драм, сегодня нам позарез нужны настоящие лидеры. Разве не является вопиющим то, что обе наши партии на предстоящих президентских выборах пытаются навязать избирателям в качестве кандидатов политиков-приспособленцев, которые продаются направо и налево, и чуть ли не со школьной скамьи научились демонстрировать эти усталые жесты верной тягловой лошади партии? Разве нет? А Фред Сиверинг — исключение.

Для человека в его состоянии Саймон Коффин говорил слишком долго. Он тяжело дышал, будто только что бегом преодолел пять лестничных пролетов. Издав тихий и невеселый смешок, он вдруг безо всякой связи с предыдущим, а может быть, наоборот — в связи со всем сущим в этом мире, проговорил:

— Раньше я играл в гандбол. Я играл в быстрый гандбол до шестидесяти пяти лет.

Его смех походил на затухающее эхо и все-таки заражал весельем. Мне вдруг стал симпатичен этот старик, который решил вернуться на политическую арену, чтобы там умереть.

— Вам это о чем-нибудь говорит, Драм? — жестко спросил он. — Знаете ли вы, какой наиболее поразительный вопрос сейчас стоит перед обществом со всей определенностью? Это вопрос, кто есть человек — обезьяна или ангел? Господи, я — за ангелов.

Я заметил, что не припоминаю ничего подобного, и добавил, что даже не знаю, за кого был тот человек, которого Коффин процитировал.

— Это слова Бенджамина Дизраэли к вопросу об эволюции. Драм, мне восемьдесят три года, и я умираю. Мне тоже хочется хотя бы разок побыть с ангелами, по крайней мере, до того, как я умру.

— Вы имеете в виду Фреда Сиверинга?

— Вы, наверное, считаете, что Сиверинг — такой же приспособленец, как и все остальные? Да, Драм, он был таким. Но не сейчас. Он изменился, и я ставлю на него свою жизнь.

Он снова издал грустный смешок, будто иронизируя над самим собой.

— Возможно, мне тоже это нужно. Но я говорю, что такие, как Фред Сиверинг, — последняя надежда страны.

— Ну и причем здесь я? — осведомился я. То, что он после этого сказал, было подобно разрыву бомбы:

— Драм, Фред Сиверинг исчез. Я хочу, чтобы вы его разыскали. В детали этого дела вас введет Бадди Лидс. Очевидно, что в полицию мы обратиться не можем. Сиверинг вместе с семьей отдыхал перед съездом в Бар-Харборе. Он часто бывал на публике, и поэтому о его исчезновении знают только семья и Лидс. Если мы пойдем с этим в полицию, то распрощаемся с кандидатом Сиверингом навсегда. Сенатор Хартселл рекомендовал вас как человека, умеющего держать язык за зубами, а я уважаю суждения сенатора как весьма здравые. Вопросы есть?

— Миллион. Впрочем, я задам их Лидсу.

— Хорошо. Найдите Сиверинга. Верните его. И что бы вы ни делали, не раскрывайте ничего ни полиции, ни прессе.

— А если я накопаю что-то, о чем захочется узнать полиции?

— Тогда обещайте мне вот что: вы сначала сообщите об этом мне или Лидсу. Это вас устроит?

Я ответил, что устроит.

— Мне пришло в голову, что ваша лицензия не будет действовать в штате Мэн.

— Вести частное расследование можно лишь до тех пор, пока вы не начинаете наступать людям на ноги.

— Однако вам, возможно, придется делать и это, разве не так?

— Может быть. Но я и не обещал, что не буду этого делать.

— Мне нравится ваша манера поведения. Драм. Я полагаю, что вы разыщете Сиверинга без лишнего шума. И перед тем, как вы уйдете, я хотел бы пожать вашу руку.

Я подошел к изголовью кровати. Рука Саймона Коффина была сухой и горячей. На ощупь она напоминала нечто неживое, очень долго пролежавшее под жарким солнцем. Он подал мне руку, я пожат ее и пошел разыскивать Бадди Лидса, даже не сказав «до свидания» этой тени великого человека в малиновых лучах солнца. Я подумал, что это совпало бы и с его желанием.

* * *

— Я скажу коротко и ясно, — отрубил Бадди Лидс. — У вас, наверное, чертовски крепкие нервы, если вы пытаетесь присосаться к старику, к тому же порядком выжившему из ума. Я не желаю, чтобы вы здесь околачивались, да еще и попрошайничали. Вы мне не нужны с вашей чертовой помощью. И не вздумайте путаться у нас под ногами. Я вообще считаю последней низостью то, что вам позволили встретиться со стариком. Короче, мистер Драм, убирайтесь отсюда к чертовой матери.

Бадди Лидс был крупным седоволосым человеком с выцветшими глазами, напоминавшими по цвету термостойкие оконные стекла в особняке Саймона Коффина. Несмотря на седину, он выглядел ненамного старше меня, а по габаритам мы были почти одинаковы. Он сидел за широким письменным столом, положив гневно сжатые в кулаки крупные руки на его обитую кожей поверхность. Сесть он мне не предложил. Своим сердитым вступлением он не добился ничего. Я просто продолжал стоять и смотреть на него до тех пор, пока его щеки не пошли злыми красными пятнами так, что неожиданно костлявые скулы, приобретя цвет слоновой кости, проступили на фоне одутловатого лица.

— Каким языком тебе еще повторить? — он подался вперед. — Выметайся отсюда, подонок! Уматывай, чтобы и духу твоего здесь не было!

— Саймон Коффин сказал мне о Сиверинге. Что он пропал.

— О, господи Иисусе, — со злобой прошипел Лидс. — И угораздило же его это сказать! Да еще какому-то частному сыщику, которого мы даже и толком-то не знаем.

— Но он мне это сказал, — продолжал настаивать я.

— Ладно. Хорошо, дайте мне подумать.

— Я не знал, что вы согласитесь.

— Это что, шутка?

— Да, разумеется. Вы начинаете меня отчитывать прямо с порога, а я здесь всего лишь потому, что меня позвал умирающий.

— Я мог бы вас уговорить по-хорошему, — помолчав, признался Лидс. — Я мог бы сказать: вот тебе, ищейка, пятьсот баксов только за то, чтобы ты пулей вылетел отсюда и больше никогда не возвращался. И не говорите, что вы бы их не взяли.

— Раз вы не хотите, чтобы я говорил, я и не скажу.

— Но я не стал этого делать. Я никогда никого не уговариваю. Никогда в жизни я не выставлял и не выставлю свою кандидатуру на выборах. Поэтому помогите, чтобы мне не пришлось кого-то уговаривать. Слушайте, Драм, если я сейчас дам вам эти пять сотен, вам можно будет доверять?

— Безусловно, вы можете мне доверять, но пусть эти пять сотен будут авансом от Саймона Коффина. Я этот задаток не просил, но раз уж вы предлагаете, я возьму.

— Опять ваши паршивые шутки!

— Что вы уже сделали, чтобы разыскать Сиверинга?

— Вы, должно быть, спятили! Что, черт возьми, мы могли сделать? Да мы не можем и пальцем пошевелить. Мы здорово попотели, чтобы поднять Сиверинга до его нынешнего состояния, но если все это выплывет наружу, наши деньги пойдут облезлому коту под хвост.

— Облезлый кот — это Сиверинг?

— Не зубоскаль, ищейка! Что здесь смешного?

— Саймон Коффин и вы. Но он Сиверинга котом не называл.

— Да ну? Мы так тесно завязали партийную машину на этого сукина сына, что, прыгни Сиверинг завтра с Выдровой Скалы, он потянет за собой на дно Атлантики всю партию! Вот уже три недели, как его никто не видел, — уныло закончил Лидс. — Три недели, и даже жену на прощание не поцеловал.

— А инфаркт с Коффином случился тоже три недели назад?

Лидс пожал плечами с таким выражением, будто его это абсолютно не интересовало.

— Сердечный приступ случился у Коффина во сне на следующую ночь после того, как Ильзе Сиверинг сообщила нам, что ее муж исчез. Драм, Саймону Коффину восемьдесят три, и он вне политики. В течение сорока лет на Уолл-Стрит его называли Саймоном Легре. Потом он отошел от дел, а сейчас вернулся, но уже идеалистом. Я вовсе не жалуюсь, черт побери. Мы, безусловно, рады, что он с нами, но это примерно то же самое, как если бы герцог Шнайдер вдруг объявил, что он курит «Лаки Страйк». Однако, по крайней мере, он не пытался бы никого учить, как делать сигареты.

Лидс извлек из стоявшего на столе ящика тонкую сигару, длиннее которой я в жизни не видел, и при помощи золоченого перфоратора начал пробивать дыру в ее конце. Пока он возился с этим новым изобретением и раскочегаривал сигару, я успел выкурить половину сигареты.

— У Сиверинга была причина скрываться? — спросил я.

Вместо ответа Лидс заявил:

— Пока еще у меня есть для вас пятьсот баксов. Но это если вы попросите дворецкого Коффина провести вас к выходу.

Я с усилием вдавил сигарету в медную пепельницу размером не меньше тех, что ставят в кафетериях.

— Сколько причин вы знаете для того, чтобы человек ни с того, ни с сего взял и скрылся? Главная причина, по крайней мере, в том случае, когда обращаются к услугам сыщика, одна — что-то, связанное с его прошлым. Иногда шантаж. Или угрызения совести. Человек просто испытывает желание на некоторое время уединиться и побыть в четырех стенах какой-нибудь захолустной гостиницы, чтобы обдумать свои проблемы. Так что все-таки у Сиверинга — шантаж или совесть?

Лидс встал. В тот момент он, казалось, больше интересовался своей сигарой, чем мной. В этом была какая-то неблагоприятная для меня связь со сказанным, но я ее не уловил.

— Ладно, до свидания, — произнес он. — И не устраивай слишком много разводов, ищейка.

— Полагаю, что вы совершаете ошибку, — медленно проговорил я. — И я объясню, почему я так считаю. Я согласен работать совсем без гонорара.

— Если ты не уберешься отсюда через пару секунд, я тебя вышвырну.

— Сиверинг — ваше детище, так? — спросил я. — Если он не найдется, и шансы партии упадут до нуля, вам придется начинать все сначала, верно? Но вы не можете ничего предпринять, чтобы разыскать Сиверинга, так как…

— Да потому что у меня руки связаны!

— Вот поэтому-то вы и совершаете ошибку. Мне руки никто не связывал и не собирается этого делать. Даже будучи тяжело больным, Саймон Коффин, наверное, знал об этом, как вы думаете? Я могу найти для вас Фреда Сиверинга. Или я, или кто-то вроде меня. Если бы вы хоть на минуту пораскинули мозгами, вы бы это поняли.

Ответ он выпалил мгновенно, даже не дав себе труда переварить то, что я сказал.

— Благодарю за проповедь, приятель. И еще за то, что ты меня учишь, как я должен делать свою работу. Может быть, ты прав. Возможно, это должен быть частный следователь. Но, в любом случае, это будешь не ты. Мне по-прежнему не нравится твое отношение к происшедшему, и мне не нравишься ты сам.

— Хорошо, я вижу, вы хотите, чтобы о трехнедельном отсутствии Сиверинга знало уже двое посторонних?

Он аккуратно опустил в медную пепельницу идеальный цилиндрик пепла и, стоя спиной ко мне, тихо процедил:

— Ты, ублюдок. Ты все просчитал наперед. Ты продумал все еще до того, как прийти сюда. Знаешь, как это называется? Чистой воды шантаж.

Я стоял и наблюдал за усталыми конвульсиями этого гордого, упрямого человека, который уже видел, что проигрывает. И еще он понимал, что я тоже это вижу, и пытался еще как-то сохранить лицо. Он опять разразился проклятиями в мой адрес, но я открыл рот ровно настолько, чтобы вложить туда очередную сигарету. Вконец обессилев, он с такой силой вдавил сигару в пепельницу, что она порвалась и разломилась. И я понял, что он пойдет на сотрудничество, разумеется, в той степени, в какой он был на это способен.

— Саймон Коффин сказал, что я смогу узнать от вас детали этого дела, — произнес я.

Он неопределенно махнул своими ручищами и тяжело опустился в кресло за письменным столом.

— Деталей-то особенно никаких и нет. В один из вечеров три недели тому назад Сиверинг и мы со стариком обсуждали здесь наши дела. Я сотню раз прокручивал в памяти тот вечер, но ничего необычного вспомнить не смог. Сиверинг с женой и ребенком остановился в мотеле «Маунт-Дезерт», и мы считали, что в тот вечер он поехал туда. Ильзе и мальчик до сих пор там.

— Ильзе… Немецкое имя.

Лидс утвердительно кивнул и с неодобрением насупился.

— Черт возьми, не будешь же указывать парню, кого ему брать в жены. Вот если бы будущий кандидат от партии попадал к нам в руки лет за десять до того, как придет его час, да еще можно было бы все время его наставлять, что сказать, с кем водиться, да на ком жениться! Разумеется, Ильзе — немецкое имя. Она из фронтовых солдатских подруг, и мы стараемся сделать все возможное, чтобы во время предвыборной кампании это дело никуда не попало. Вы понимаете, что я имею в виду.

— Избирателям больше понравилась бы та девчонка, что торгует кока-колой в лавочке на углу?

— Вот-вот.

Лицо его сморщилось от жалости к самому себе, уголки губ опустились.

— Короче, Сиверинг в мотель так и не вернулся. Рано утром к нам примчалась чертовски встревоженная Ильзе. Этой женщине Драм, что-то известно, но она ничего никому не говорит.

— И это все? Политика…

— Если вы сейчас отпустите эту шуточку насчет случайных связей, то валяйте, и может быть, я все-таки решу вышвырнуть вас вон. Ну, конечно, у него не все чисто, но кто без греха? Когда он баллотировался от своего штата на выборах в сенат, любой другой на его месте тоже не стал бы кричать на каждом углу, откуда у него взялись деньги на избирательную кампанию. Уже будучи конгрессменом, он помог компании, производившей запасные части к самолетам, выиграть тендер и получить контракт от министерства обороны. Он просто сообщил им перед квалификационными испытаниями установочную цифру этого тендера. Впрочем, в итоге правительство не потратило ни одного лишнего цента, и запчасти тоже были поставлены. Пару лет назад он приложил свою руку к контракту Мейсона-Лэйта, ну и что из этого?

— Что из этого… — эхом отозвался я. — Пожалуй, ничего такого, из-за чего надо было бы скрываться. Особенно при том, что он имел хорошие шансы, еще не достигнув сорока лет, стать вице-президентом. Так ведь?

— По-видимому, так.

— Значит, здесь не обошлось без насилия?

— С такой известной фигурой, как Сиверинг, этого исключать нельзя.

— К сожалению, этого нельзя исключать ни с кем.

— Я не вижу здесь абсолютно ничего, за что можно было бы зацепиться. Для человека его положения руки у него казались настолько чистыми, что больше я ничего такого припомнить не могу. А я знаю Сиверинга лучше, чем кто-либо, кроме, пожалуй, его собственной жены.

— В таком случае, дайте мне письмо для его жены с подтверждением о том, что по поручению Саймона Коффина я работаю по делу об исчезновении ее мужа.

— Я дам вам такое письмо, только вы не очень-то радуйтесь. Оно не поможет.

— Вы считаете, что она не будет сотрудничать?

Не ответив, он быстро нацарапал что-то своим корявым почерком на листке именной бумаги для записей и отдал его мне. Записка гласила: «Этот человек — Честер Драм, следователь из округа Колумбия. Он здесь, чтобы помочь найти вашего мужа. Пожалуйста, окажите ему возможное содействие. Б.Л.»

Вручив мне листок, он тут же сурово уставился на ящик с сигарами. Уже от двери я обернулся и увидел лишь отливавшую серебром в свете настольной лампы шапку его густых седых волос.

* * *

Через двадцать минут я въехал на своем автомобиле с откидным верхом под неоновую вывеску «Мотель Маунт-Дезерт» и, дав пару кругов по автостоянкам, отыскал свободное место и припарковался. Я пересек посыпанную галькой площадку, поднялся по короткой и широкой лестнице и вошел в главный корпус. В вестибюле стоял стройный метрдотель. Рядом с ним была протянута бархатная лента, за которой выстроилась очередь ожидавших начала ланча постояльцев.

Рядом с гостиничной стойкой не было никого, кроме малого в белом кителе и бордовых штанах. У него было длинное, нездорового оттенка, лицо с тяжелой нижней челюстью, которое он целиком погрузил в раскрытый журнал «Лайф».

Приблизившись, я отпустил какое-то замечание по поводу балетного танцора, сделавшего все, что в таких случаях делают балетные танцоры, чтобы попасть на обложку «Лайфа», и спросил:

— Как поживает конгрессменша?

Он медленно, но с охотой отложил в сторону журнал и с интересом взглянул на меня. По выразительности его глаза напоминали поросячьи.

— Репортер? — заинтересовался он.

— Да, из отдела сенсаций.

— У нас здесь столько жен конгрессменов, что свихнуться можно.

— Отдел сенсаций, — повторил я. — Это задание должны были дать одной журналистке, но дело-то уж больно деликатное. Скажи-ка мне, приятель, как она сейчас, миссис Сиверинг?

Неожиданно для меня это его взяло.

— Так, так, так… — проговорил он. — Что ж, пора бы и поумнеть. Если работаешь по отелям, то должен замечать все. Вы знаете, в чем заключается моя теория?

Я заверил, что не знаю, но сгораю от любопытства.

Он подался вперед, прикрыл глаза, поднял вверх брови так, что они потянули за собой веки, и под ними обнажились выпуклые тускло-серые глаза, и тихо проговорил:

— Я всегда мечтал стать репортером, вы поверите? Мне все говорили, что у меня чутье на новости. Но наступила великая депрессия, и надо было с чего-то начинать. В общем, вы понимаете.

— Ну да, — заверил я.

Со стойки раздался приглушенный звонок телефона, он снял трубку, что-то вежливо в нее промурлыкал и положил трубку на место.

— Ну так вот, — продолжил он. — Если вы, мистер, станете надо мной насмехаться, то я никогда в жизни не скажу ни слова ни одному репортеру, так уж будьте добры… Ее старик разъезжает где-то по делам, вы улавливаете? Я уже порядочное время его здесь не видал. А она — аппетитная такая, понимаете, блондиночка, и плевать ей на то, что у ней пацан. Чувиха классная, брат, это я точно говорю. Вы когда ее увидите за пятьдесят ярдов, у вас в дождливый день в горле пересохнет. И вот со всеми этими ее бабскими причиндалами, да еще когда он по своим делам то в Чикаго, то еще куда маханет, вот он удачу-то свою и проморгал.

— Это почему же?

— Да она с ним амуры крутит! — выпалил он и посмотрел на меня с вызовом.

— С кем, с другим постояльцем? — потрясенно спросил я.

Он покачал головой.

— Я не знаю, откуда он откопался, этот кадр. Только у него «Понтиак» с откидным верхом. Лишь на этой неделе он заезжал сюда три раза. И сегодня тоже.

— Что, прямо сейчас?

— Я тут вышел на крыльцо подымить и увидел, как он подрулил на своей тачке. Минут тридцать, а может, и сорок назад. Не знаю, здесь он еще или нет. Но он себе мозоли на заднице натрет, этот пентюх, если вздумает ее дожидаться. Ее здесь нет.

— Ты, вообще, в курсе всего, — похвалил я.

— Да это же проще простого! Она в город в кино поехала, а я ей человека нашел, чтобы с ребенком посидел, — закончил он, взъерошив свои жесткие волосы короткопалой пятерней. — Ну как, помог я вам?

— Еще бы! — подтвердил я, вытаскивая бумажник.

— Бабок не надо, кореш. Вот если бы я чемоданы помог донести, тогда другое дело.

— Ну хорошо, я куплю у тебя номер комнаты, идет?

— Седьмой, внизу, прямо у воды, — сказал он. — Это будет стоить пять баксов.

Я вручил ему пятидолларовую банкноту, он подмигнул и тем самым восстановил мою веру в человеческую природу. Не всем же быть ангелами.

* * *

Под номером семь числился третий отсек от конца длинного оштукатуренного корпуса.

На скамейке перед ним почти полулежа расположилась парочка. Когда я подошел, две фигуры со вздохами разочарования отпрянули друг от друга и выпрямились. Фигуры оказались гладкощеким посыльным из мотеля, по виду явно студентом на каникулах, и девушкой, которой самой, похоже, еще нужна была нянька.

— Вот как вы присматриваете за ребенком, — строго проговорил я.

Они ничего не ответили. Девушка, казалось, вот-вот заплачет.

— Ну и кто из вас двоих здесь няня?

— Я, — пролепетала девушка.

— В таком случае, давай-ка, Джек, дуй домой, — сказал я пареньку.

— Да, мистер, иду, — пробормотал тот.

— Да иди же ты, Бога ради, — умоляюще проговорила девушка, и он побежал к главному корпусу.

— Пожалуйста, мистер Сиверинг, — попросила она. — Не говорите о нем управляющему, иначе его выгонят. И потом, это я все затеяла и вызвала его.

— Я не скажу никому ни слова. Вам просто надо было сидеть в комнате, вот и все.

— Так вы не скажете?

— Не скажу.

— Мы бы сюда и не вышли, только ваш друг нам сказал.

— Мой друг?

По тому, каким тоном я это произнес, она почувствовала неладное, и ее блестящие, полные слез глаза тревожно расширились.

— Джо Эймс?! — радостно воскликнул я, широко ей улыбаясь. — Так он приехал? Вот так новость!

— Он не назвался, мистер Сиверинг, он только сказал, что хочет поговорить с вашим сыном наедине. Еще он сказал, что миссис Сиверинг ему разрешила. Видите, он даже окно закрыл? Я что-нибудь сделала не так, мистер Сиверинг?

— Это ты насчет Джо Эймса? Что ты! Да это — вот такой парень, малышка! Ну хорошо, я уже вернулся, и ты можешь идти. Прости, что спугнул вас.

Она заулыбалась, и ее лицо просветлело.

— С вас два доллара, — сообщила она.

Я дал ей два доллара, и она, с хрустом ступая по гальке подошвами без каблука, направилась к главному корпусу. Я зажег сигарету, сделал только две затяжки, затушил ее и подошел к створчатому окну. Действительно, оно было закрыто. Из-за задернутых занавесок пробивался свет. На улице наступила почти полная темнота, кое-где нарушаемая желтым светом фонарей.

Я пробрался по террасе к навесу для автомашины и уловил легкий запах бензина. Отсюда было видно тускло мерцавший залив. Когда я вышел с другой стороны, до меня донеслись голоса.

Сзади дома было еще одно окно, его створки были открыты и располагались под прямым утлом к стене. Пригнувшись, я подобрался прямо под окно и, глядя на раскинувшийся за полосой галечника и песка залив, прислушался.

— Но как же я смогу помочь твоему папе, если ты не хочешь сказать, где я могу его найти? — произнес мужской голос. — Я хочу помочь твоему папе, сынок. Только для этого я сюда и приехал.

— Я не знаю, где папа, — донесся до меня искренний голос ребенка. — Вы ведь меня уже спрашивали. Я не знаю. Он просто уехал. Он будет следующим вице-президентом Соединенных Штатов.

— Ты действительно хочешь, чтобы он стал следующим вице-президентом Соединенных Штатов?

— Еще бы, — ответил мальчик и протяжно зевнул. — Спать как хочется! Можно я пойду спать, мистер?

— Слушай, папа сможет стать вице-президентом только в том случае, если ты мне скажешь, где он сейчас.

— Честное слово?

— Честное слово.

— Забавно, — заметил ребенок. — Маме вы вовсе даже и не нравитесь.

— Глупыш, — ответил мужчина. — Совсем наоборот.

— Значит ничего, если я ей скажу, что вы приезжали? — лукаво спросил мальчик.

— Я же сказал, что нет!

— Не кричите на меня, мистер.

— Извини, я не хотел.

— Даже если бы я знал, где папа, я бы вам не сказал.

— О Господи, — простонал мужчина. — Уж эти мне дети!

Ответа не было. Скрипнула пружина, кто-то встал с кровати, и послышался звук выдвигаемого ящика.

— А мне мама не разрешает лазить по ящикам, — заявил мальчик. — И вам тоже по ящикам шарить нельзя.

— Отойди от меня, парень, а то хуже будет.

— Я все про вас маме скажу.

Ящик задвинули, и тут же выдвинули другой. Зашуршала бумага, в комнате в первый раз на какое-то время стало тихо, и мужской голос произнес:

— Ага!

— Мне уже можно идти спать? — захныкал мальчик.

— Сейчас, сынок, ты можешь делать все, что тебе заблагорассудится. Даже, если захочешь, пойти и искупаться в Тандер-Холе.

— Ух, в Тандер-Холе — это было бы здорово! Но я хочу посмотреть Анемоновый Грот. Если будет хорошая погода, мы поедем туда с мамой утром. А вы там были?

— Нет, — ответил мужчина.

— Когда прилив, туда попасть нельзя, он весь под водой. А во время отлива, мама говорит, войти можно. Это совсем, как подводный тоннель. Что за письмо вы взяли из маминого ящика?

— Если ты будешь помалкивать об этом, да еще о том, что я был здесь, то, может быть, утром я отвезу вас с мамой в Анемоновый Грот.

— Честное слово?

— А теперь давай-ка спать, и забудь о том, что я приходил. Хорошо?

— Ла-адно, — протянул мальчик.

— Помни: Анемоновый Грот.

— И туда, и обратно?

— Да.

Опять скрипнула пружина кровати.

— Хорошо, мистер. Я считаю, что если мама целуется с вами, когда папы нет, то все должно быть в порядке. У нас с вами тоже могут быть свои секреты.

— Ага, — снова произнес мужчина, на этот раз уже без особой радости.

— Пока, — попрощался мальчик.

Я распрямил затекшие ноги и вернулся к навесу для автомобиля. Входная дверь уже закрывалась, и через веранду двигалась коренастая фигура.

— Давайте-ка письмо сюда, — сказал я.

Человек резко повернулся. Он был приземистым, но крепким и необычайно широким в плечах. На нем был пиджак с рубашкой без галстука. Быстрым и уверенным движением он сунул руку внутрь пиджака. По виду он был чертовски ошарашен, но самообладания не потерял.

Я тоже самообладания не терял, и ошарашен не был. Дотянувшись до него как раз в тот момент, когда он вытаскивал из наплечной кобуры пистолет, казавшийся в желтом свете террасы абсолютно черным и огромным, словно шестнадцатидюймовое корабельное орудие, я резко и сильно ударил ребром ладони сверху вниз по его запястью, и он его выронил. В это мгновение он находился так близко от меня, что я ощутил его твердое, как бетон, тело. Отработанным движением он развернулся ко мне боком и очень чувствительно врезал мне левой по почкам. Сдержав стон, я отшатнулся назад и, ударившись спиной о стену, оттолкнулся от нее. Мужчина стоял на четвереньках и шарил руками в поисках пистолета. Увидев, что я иду на него, он решил что-нибудь предпринять и поднял голову. Это было его ошибкой.

Удар колена, достаточно сильный для того, чтобы выбить несколько зубов, но не такой, чтобы сломать челюсть, пришелся ему прямо в лицо. Он опять опустился на четвереньки, его руки подогнулись, и по гальке застучали выплевываемые зубы. Колени его подкосились, и он уткнулся в землю таким образом, что его задница смотрела прямо на Полярную звезду. Я перевернул тело и вытащил из нагрудного кармана пиджака хрустящий конверт. Мускулы незнакомца были так же тверды, как бывают тверды кости обычных людей.

Незнакомец с трудом сел, а я тем временем нашел пистолет и вынул магазин с патронами. Когда я бросил оружие ему на колени, он уставился на него, размазывая волосатой ладонью две масляно блестевшие струйки крови, змейками сползавшие из ноздрей на верхнюю губу. Потом мужчина поднял голову и, посмотрев на меня, с шумом втянул носом воздух.

— Можно мне встать? — спросил он.

— Встаньте, — ответил я.

Пошатываясь, он поднялся на ноги, глубоко вздохнул, произнес: «Прости, Господи», и шарахнул мне правой в такое место, что за это ему бы наверняка засчитали поражение в раунде.

Удар получился, что надо, и он стоял и ждал. С видимым удовлетворением он наблюдал, как я медленно сложился пополам и безуспешно пытался восстановить дыхание.

В это время неподалеку взревел мотор, из-за поворота, шурша шинами по гальке, с разгона вырулил большой автомобиль. Свет фар упал на гальку, прошелся по террасе, потом по ступенькам и ушел в сторону. Автомобиль затормозил и остановился.

Под навес въехать он не смог, потому что на его пути, растянувшись на галечнике, лежал я.

Глава 12

Я стоял на коленях, пытаясь избавиться от скопившейся в моем горле желчи, когда автомобильная дверца открылась и вновь захлопнулась. Захрустела под ногами галька, и передо мной в свете фар вдруг, как по волшебству, возникла пара женских ног.

— Вы можете идти? — спросили ноги. — Если вы не можете встать, давайте я вам помогу.

Я проглотил желчь и встал с таким ощущением, будто меня в живот пнул бронтозавр. Однако я держался на ногах, и это обнадеживало. Снова захрустела галька, открылась и захлопнулась автомобильная дверца, и большой седан въехал на стоянку. Вскоре что-то приподняло мою руку, положило ее на чьи-то плечи, и, поддерживаемый женщиной, я побрел к дому.

Когда мы вошли внутрь, я увидел длинную и узкую комнату, уставленную кленовой мебелью. Комнату украшали сомнительной чистоты белые занавески с изображением ползущих куда-то легионов ярко-оранжевых лангуст. Отдохнуть и расслабиться в такой комнате во время отпуска даже в дождливую погоду было решительно невозможно.

Закрыв глаза, я слушал, как в стакан лилась жидкость. Чей-то голос произнес: «Выпейте это», я ощутил запах виски и попросил:

— Только сигарету, пожалуйста.

Запах виски пропал, и в моих губах оказалась зажженная сигарета. Я трижды жадно и глубоко затянулся, вынул сигарету изо рта и открыл глаза. Виски даром не пропал: его, запрокинув голову, допивала загорелая блондинка с небольшим, гибким и складным телом, и округлыми формами. На ней была голубая блузка-безрукавка с открытой шеей. Блондинка поставила пустой стакан прямо на сумочку и уселась в ногах одной из двух кроватей. Тут же, словно по команде, на второй кровати поднялся мальчик. Он сел и проговорил:

— А, это ты. А я думал, мистер Борман опять вернулся.

— А разве мистер Борман был здесь сегодня вечером?

Слово «был» она произнесла, как «биль».

— Он только что уехал. Он пообещал, что съездит со мной в Анемоновый Грот, если я тебе не скажу. Ой, мам…

— Я сама съезжу с тобой в Анемоновый Грот.

Мальчик полез под подушку и достал оттуда маленький переплетенный в зеленую кожу блокнот с золоченой застежкой, перехватывавшей страницы.

— Мне можно записать в дневнике, что ты это пообещала? — поинтересовался он. — Как приезжал мистер Борман, и все остальное я уже записал.

— Запишешь утром, — ответила блондинка и, обращаясь уже ко мне, заметила: — Он всегда все записывает в своем дневнике. Это вы с Борманом пересеклись?

— Если коренастый малый с плечами футболиста и твердыми, как броня, мышцами, — это он, то да.

— Похоже на Альберта Бормана. Вам уже лучше?

Я утвердительно хмыкнул и даже хотел попытаться встать, чтобы это доказать, но не стал рисковать.

— Мистер Борман рылся в твоих ящиках и все такое, — пожаловался мальчик. — И он забрал папино письмо.

Блондинка стиснула зубы и вдруг сразу постарела на несколько лет. Она выдвинула один из ящиков стоявшего справа от кровати комода, в течение нескольких секунд перебирала лежавшее там белье, и со стуком его задвинула. Топая так, что ее щеки сотрясались в такт каждому шагу, она подошла ко мне. Ее пепельные волосы были уложены по итальянской моде, наподобие змей на голове Горгоны-медузы, что создавало впечатление художественного беспорядка. Глаза у нее были или голубые, или серые, но отражавшие голубой цвет блузки с открытым воротом. Нос был короткий и прямой, а верхняя губа чуть длиннее, чем нижняя.

— Так это Альберт Борман застал вас здесь, — заговорила она с нараставшим гневом, — или вы его?

Я отдал ей записку Бадди Лидса и принялся ждать, когда она бросится мне на шею и расцелует. Однако она, скомкав листок, бросила его на пол и почти шепотом проговорила:

— Почему бы вам всем не оставить Фреда в покое? Обещаю вам, что у него все будет в порядке.

— Но вы же не знаете, где он, миссис Сиверинг.

— Кто вы такой? Честер Драм — это всего лишь имя.

В точке, куда меня ударил Борман, пульсировала боль, но теперь она, по крайней мере, локализовалась. Я поднялся. Она была совсем невысокой: не более пяти футов и пары дюймов.

— Итак, мистер Драм?

— Вы знаете, где находится ваш муж, — жестко произнес я. — Не так ли?

Голубые глаза сначала расширились, потом сузились и стати походить на щелки.

— Очень может быть, что я проглотила бы это от Бадди Лидса, — медленно и гневно сказала она. — А может и нет. Но я вовсе не обязана выслушивать это от вас. Убирайтесь вон, мистер Драм.

Я спросил:

— А почему бы вам не рассказать Лидсу, как вы тут заигрываете с этим парнем, Борманом?

Я успел поймать ее за запястье до того, как ее правая рука хлестнула по моей щеке. Она пнула мою голень своей ступней, обутой в тупоносый туфель без каблука, и закусила губу. Сжимая запястье, я ощущал ее бившийся с сумасшедшей частотой пульс. Заплакал мальчик. Она в ярости обернулась, толкнула его так, что он упал спиной на кровать, и заорала, чтобы он засыпал. Хотел бы я знать, как он опишет эту сцену в своем дневнике.

Она сходила в ванную и вернулась с бутылкой и вторым стаканом. Уместив все это на сумочке, она налила две хорошие порции виски. Мальчика спрятался, зарывшись под простыни, и там всхлипывал. Мы опустошили свои стаканы. После этого она наклонилась над кроватью, поцеловала груду постельного белья и вышла вместе со мной на улицу.

— Давай пойдем вниз, к воде, — предложила она. — Там мы сможем поговорить.

Мы пересекли однорядную стоянку, где едва хватило бы пространства, чтобы втиснуть большую машину. Под ногами тихонько похрустывала галька, сквозь которую проступал сначала мягкий сухой, а потом твердый влажный песок. О песчаный берег с мягким плеском бился легкий прибой.

Морской бриз растрепал ее светлые волосы, и едва уловимый аромат ее духов смешался с запахом моря. Она стояла ко мне спиной, широко расставив ноги и пристально вглядываясь в скрытый ночным мраком горизонт.

— Рано или поздно, но нам придется вернуться к этой теме, — промолвил я.

— Я ничего не могу с этим поделать. Я вообще ничего не могу поделать, когда дело касается Бормана. И я не могу объяснить вам, почему.

— Он тоже разыскивает вашего мужа.

— Откуда вы это знаете?

— Я слышал его разговор с мальчиком. Может быть, это и есть причина того, почему вашего мужа не могут найти?

— Я не понимаю, о чем вы.

— Потому что его ищет Борман.

— А…

— Шантаж?

Ответа не последовало.

— Посыльный в отеле сказал мне, что у вас с Борманом роман, — сказал я. — Что с вами происходит? Посыльный решил, что я репортер. А если бы я был им на самом деле.

— Не надо. Драм. Я уже и так сказала вам слишком много.

— На то, что ваш муж — кандидат на выборах, вам наплевать, так?

Она улыбнулась, немного обнажив свои зубки.

— Если вы опять будете пытаться разозлить меня, то у вас ничего не выйдет. Во всем мире для меня нет ничего важнее, чем Фред Сиверинг. А сейчас, пожалуйста, оставьте меня в покое.

Я зажег сигарету, бросил спичку в воду и произнес:

— Письмо не у Бормана.

В первый раз с тех пор, как мы сюда пришли, она повернулась ко мне лицом.

— Верните его мне.

— А если я уже прочел его?

— А вы действительно его прочли?

— Нет. О чем оно?

— Если хотите, я встану перед вами на колени. Я умоляю вас. Я готова на все, что угодно, только отдайте мне письмо. Или уничтожьте его.

— Нанявшие меня люди платят мне вовсе не за это.

— Если Бадди Лидс узнает, что в этом письме, он откажется от Фреда. Это будет означать конец и для него самого, но он отбросит Фреда, как отбрасывают горячую картофелину.

— Я работаю не на Лидса, а на Саймона Коффина. Если бы это прикончило Лидса в фигуральном смысле, миссис Сиверинг, то Коффина это убьет буквально. Поэтому вы можете быть уверены, что я буду действовать весьма осмотрительно.

— Для чего вы мне все это говорите? Письмо находится у вас, и вы можете его прочесть.

— Ну, скажем, для того, чтобы стать вашим другом и помочь вашему мужу.

— И у вас даже не возникает мысли о том, чтобы помочь мне самой и стать моим другом, ведь так? Разве вы уже не решили, что я шлюха?

— Я никогда никого не обвиняю. Это не мое дело.

— Почему бы вам не заткнуться, мистер Драм? Вы что, меня за девочку принимаете?

Мне тридцать два года, и я уже восемь лет замужем. Разве я похожа на девчонку, готовую растаять от одного мужского прикосновения? Вам никогда не приходило в голову, что на замужнюю женщину, которая любит своего мужа, и любит по-настоящему, может действовать отталкивающе сексуальное превосходство над ним любого другого мужчины — будь то Альберт Борман, или даже вы сами, мистер Драм. Или мужчина, вроде вас, не может даже и допустить такой мысли, так как это было бы посягательством на его собственное «я»?

— Поделом мне, — проговорил я.

Она снова одарила меня короткой и горькой улыбкой и вдруг перешагнула разделявшие нас два фута песка. Она стояла, вытянув руки по швам. Ее тело напряглось, как струна, и она, выгнув спину и выпятив грудь, подалась вперед. Губы ее были полуоткрыты, а в глазах читалась насмешка.

— Ну давай же, обними меня, — произнесла она.

Она качнулась вперед, привстала на цыпочки, словно балерина на пуантах, и, продолжая держать руки по швам, уперлась в меня. Я не йог, поэтому мне пришлось обхватить ее руками, и только я собирался прижаться губами к ее губам, как она рассмеялась. Когда я все-таки ее поцеловал, ее губы, как и положено, слегка приоткрылись, но были вялыми. Подержав немного в объятьях, я отпустил ее. Все с тем же насмешливым взглядом она проговорила:

— И это все? Продолжения не будет? Драм, я отдаюсь вам. На одном поцелуе, вы разумеется не остановитесь. Мне тридцать два, но муж говорит, что у меня прекрасное тело. Ну же, я — ваша.

Я отошел от нее и полной грудью вдохнул соленый морской воздух.

— Вы очень красивая женщина, — сказал я, — и не нуждаетесь в том, чтобы вам об этом говорили, потому что и сама это прекрасно знаете.

— Вы считаете меня фригидной?

— Нет, я вас такой не считаю. Ну и сколько еще пилюль мне предстоит проглотить?

Она пожала плечами.

— Американская девушка не стала бы доказывать свою правоту таким способом. Даже в Баварии сказали бы, что подобная реакция более свойственна французам. Ну что, мистер Драм, ваше «я» раздавлено? Вы уже ощущаете угрозу своему мужскому естеству?

— Я это переживу, — парировал я с усмешкой. — Вы уже доказали мне все, что стремились доказать, миссис Сиверинг. Вы абсолютно нормальны, вам тридцать два года и вы любите своего мужа. Так на чем мы остановились?

— Я все-таки хотела бы получить письмо, — спокойно произнесла она.

— Вам известно, где находится ваш муж?

— Более или менее.

— Что в этом письме?

Она вздохнула.

— Там говорится: «Дорогая Ильзе. Таким, какой я сейчас, я не нужен ни стране, ни партии, ни тебе. Ты знаешь, что я не мог думать ни о чем, кроме бедняги Беккерата. Ильзе, я должен опять поехать туда. Надеюсь, что ты поймешь. Не говори Лидсу ничего, пока я тебе об этом не напишу. Поцелуй за меня Фредди. Я люблю вас обоих. Фред». Вот все, что в этом письме.

Я извлек конверт из внутреннего кармана пиджака и отдал ей. Она смотрела себе под ноги.

— Не думала я, что вы это сделаете, — проговорила она.

— Вам следовало бы его сжечь, — заметил я.

— Да, я его уничтожу.

Мы поднялись к тыльной стене коттеджа.

— И куда же собирался вернуться ваш муж?

— В Германию. Он был там во время войны, там мы с ним и познакомились.

— А Беккерат?

— Я… Я не могу сейчас рассказать вам о нем, я вообще ничего больше не могу вам сказать. Спокойной ночи, мистер Драм.

— Можно будет вас увидеть еще по этому делу?

— Да, конечно.

— Спокойной ночи, — пожелал я, проследил, как она вошла в дом и зашагал к стоянке моего автомобиля. Всю дорогу я внимательно разглядывал гальку у себя под ногами.

* * *

Большой дом Бадди Лидса стоял на берегу залива. Он был уже в постели, но я вытащил его оттуда, чтобы кое-что выяснить насчет военного прошлого Сиверинга. Не думаю, что он обрадовался тому, что ему пришлось встать с постели и снова увидеть меня, однако, когда он принялся рассказывать о военных подвигах Сиверинга, у него был вид игрока, лошадь которого только что пришла первой. Что и говорить, послужной список был, что надо. Его кульминацией стала высадка Сиверинга в составе десанта Управления стратегических служб в тыл противника и гибель в бою командира десанта майора Киога, в результате чего Сиверинг принял командование на себя, помог баварским партизанам нейтрализовать фашистскую цитадель до подхода нашей пехоты, и ко всему прочему еще и представил к награде своего радиста, некоего Альберта Бормана, который, как полагал Лидс, жил в Милуоки. Все это, по мнению Лидса, служило доказательством того, что Сиверинг по своей натуре был коллективистом. Лидс считал, что было бы очень неплохо, если бы партия могла получить от Бормана заявление на этот счет. Я не стал говорить ему о том, что Борман находился здесь, в Маунт-Дезерт Айленде. Я лишь поинтересовался, знает ли он что-нибудь о человеке по имени Беккерат, но тот ответил, что слышит это имя в первый раз. Я спросил:

— Сиверинг ведь там встретил свою будущую жену?

— Да, но поехал за ней только в сорок восьмом году.

— Вам это не кажется странным?

— Нет. В то время он был чрезвычайно занятым молодым человеком и должен был много работать ради своей карьеры.

Я поблагодарил Лидса и оставил его раскуривающим очередную из своих сигар. Когда я вышел на улицу, с моря накатывала мгла, и я вдруг почувствовал, что страшно хочу спать. Денек выдался трудным, а стычка с Борманом отнюдь его не облегчила. В мотель я возвращался, как в тумане, и почти не помнил, как разделся и дотащился до постели. Спал я мертвецким сном.

* * *

Когда я проснулся, за окном уже был ветреный и пасмурный день. Сплошной пеленой хлестал косой дождь. Из окна моего номера была видна водная поверхность Халз-Коува. Шел отлив, и казавшаяся черной вода уходила, влекомая могучими океанскими силами, которые властвовали над этим побережьем. Это означаю, что время уже перевалило за полдень, и без особого удивления я смог удостовериться в этом по своим часам. Приняв душ, я побрился, оделся и вышел, чтобы позавтракать. На улице было холодно, дождь пошел еще сильнее. Я сел на машину и доехал до мотеля «Маунт-Дезерт».

Добравшись до коттеджа, я обнаружил горничную, которая, невзирая на дождь, катила через террасу свою тележку с принадлежностями для уборки. Машина Ильзе Сиверинг была на месте, чего и следовало ожидать в подобную погоду. Дверь в седьмой номер была приоткрыта, и туда зашла горничная с веником и щеткой для чистки ковров. Я последовал за ней.

— Они еще не съехали, — сообщила мне горничная.

Я окинул ее слегка озадаченным взглядом.

— Могу поклясться, что клерк за стойкой сказал, будто я могу посмотреть седьмой номер.

— Наверное, семнадцатый.

Она подмела пол, вычистила ковер и вышла на террасу, чтобы взять с тележки принадлежности для уборки ванной комнаты. Быстро подойдя к кровати, я вытащил из-под подушки дневник Фредди Сиверинга в зеленом кожаном переплете и сунул его в карман.

— Так вы будете смотреть семнадцатый? — спросила горничная, входя в комнату со шваброй и стопкой полотенец.

Я утвердительно кивнул и под дождем побежал к машине. Там я достал дневник и раскрыл застежку. Записи были сделаны крупным детским почерком, которому Фредди научили в школе. Сегодня утром он тоже сделал короткую запись, которая гласила: «Приехал мистер Борман. Он вел себя странно. Мама смотрела на него тоже необычно. На улице идет дождь. У мистера Бормана была странная походка. Мама кричала на него. Она чуть не плакала. Мы все вместе едем в Анемоновый Грот».

Положив дневник на соседнее сиденье, я тронул машину с места. Под дождем я ехал сначала по городу, потом поднялся в гору и через Бар-Харбор выехал на шоссе, шедшее вдоль берега океана. Дорога, черная и блестящая, снова забралась в гору, повернула направо и шла теперь между обугленными стволами берез, оставшимися от большого пожара десять лет назад. Когда я выехал на трассу, в нескольких сотнях ярдов слева от меня и нескольких сотнях футов внизу показалось море. Несмотря на шум дождя и поднятые оконные стекла, до меня доносился рокот разбивавшихся о прибрежные скаты волн. Скоро я свернул с шоссе и въехал на покрытую грязью автостоянку, с трех сторон окруженную каменным забором. «Понтиак» Бормана был припаркован у дальней стены. Я подрулил к нему, остановился и вышел из машины.

За рулем «Понтиака» сидела Ильзе Сиверинг, рядом с ней расположился Фредди. Мне показалось, что они дремали. Я попробовал открыть дверцу, но она была заперта изнутри. Я постучал по оконному стеклу. Ильзе подняла голову и открыла дверь.

— Что, черт возьми, с вами случилось? — громко спросил я. — Сколько вы уже сидите здесь с мальчиком?

Фредди начал всхлипывать.

— Они заставили меня уйти прямо из грота, — пожаловался он. — Я его и толком-то не разглядел.

— Я не знала, что мне делать, — проговорила Ильзе после довольно долгого молчания. Ее глаза были пусты и безжизненны.

— Сколько времени вы уже здесь? Вы бы хоть сына домой отвезли, он совсем измучился.

— Я есть хочу, — отозвался Фредди.

— У меня нет ключа, — произнесла Ильзе.

— А где Борман? Разве не он вас сюда привез?

— Он. У нас не было необходимости сюда ехать, но для него это почему-то было важно.

Альберт был в стельку пьян, и мне пришлось вести машину вместо него. Он сказал, что надо куда-нибудь отъехать, чтобы поговорить. Еще он сказал, что обещал мальчику. Ну, я не знаю…

— Хорошо, хорошо. Где он сейчас?

Она неопределенно махнула рукой.

— Мы спустились туда, а потом отослали Фредди назад к машине. И он начал требовать с меня деньги.

— И вы собираетесь ему их дать?

Она помотала головой и одними краешками губ улыбнулась.

— Сейчас я уже не собираюсь давать ему ничего, — ответила она.

— Но вы хотели это сделать?

— Он угрожал, что свяжет имя Фреда с чем-то ужасным, что произошло в Германии во время войны. И он был способен на это.

— Это имеет отношение к человеку по имени Беккерат?

На какое-то мгновение в ее глазах показался испуг.

— Откуда вам это известно?

— Из вашего письма.

— Да, письмо… Хотела же я его уничтожить раньше. Мне надо было его сжечь еще до того, как Борман и вы его нашли. Но разве вы не понимаете: оно являлось для меня чем-то реальным. Я могла его увидеть, пощупать и вновь перечитывать столько, сколько захочу. Что-то от Фреда…

— Давайте-ка я отвезу вас домой в моей машине, — предложил я.

Она кивнула и тихо спросила:

— А как же Борман?

— Думаю, он доедет сам.

— Нет, не доедет, — возразила она.

— Что значит, не доедет?

— Он совершенно не обращал внимания на дождь. Ему хотелось спуститься вниз, чтобы увидеть грот. Это было уже давно, несколько часов назад. Должно быть, я уснула. Я слишком устала, а он был очень пьян.

— Дьявол, — прорычал я. — Вы и сами-то разговариваете так, будто пьяны.

— Нет, я не пьяная. Это очень интересный грот. Люди приезжают отовсюду, чтобы увидеть его в хорошую погоду. Два раза в сутки во время прилива он заполняется водой, и тогда попасть в него невозможно. А два раза — можно. Там рачки всякие, губки, пурпурные раковины, улитки, морские звезды, литорины. Еще там розовые водоросли и анемоны, горящие голубым светом, словно неоновые лампы. Был отлив, и мы вошли внутрь, но я отослала Фредди назад к машине. Альберт был настолько пьян, что едва держался на ногах. И здесь начался прилив, вода поднялась уже до коленей. Течение было таким сильным, что сбивало с ног. Мне удалось выбраться. Вот, посмотрите на мои руки.

Я посмотрел. Ладони и пальцы были в царапинах и кровоточили.

— Это о камни, — пояснила она. — Я едва не утонула.

Издав сухой, сдавленный звук, она икнула и добавила:

— Альберт все еще там, внутри. Казалось, будто звук барабанивших по брезентовому верху машины дождевых капель доносился издалека. Тишину нарушали только шум дождя и наше дыхание, от которого запотело ветровое стекло. Я открыл дверцу и выбрался наружу, Ильзе посмотрела на меня и тоже вышла. Фредди я велел остаться в машине.

Я крепко взял Ильзе за руку, и мы побежали вниз сквозь заросли сумаха с обвислыми намокшими ветками по покрытой скользкой грязью тропинке, которая вдруг вывела нас на зубчатую гранитную полку. Таких полок было множество, и каждая из них образовывала извилистый спуск к черной воде, которая, ударяясь о скалы, разбивалась на мелкие брызги. Следуя указателю, на котором была изображена эмблема национального парка, мы начали спуск по одной из таких полок. Мы бежали, шлепая ногами по грязи. Прибой шипел и ухал, обдавая нас белой водяной пылью. Мне почудилось, что Ильзе плакала, однако услышанный мной звук мог быть и завыванием ветра.

Полка вывела нас почти к самой воде. Было время отлива. Если бы был прилив, то мы не могли бы стоять на этом месте. На протяжении примерно дюжины ярдов полка шла параллельно поверхности воды, а потом переходила в величественно возвышавшийся над морем огромный гранитный монолит с уходившим под воду основанием. Линия максимального уровня воды проходила над нашими головами и четко обозначалась скоплениями рачков и водорослями.

— Надо обойти его спереди! — прокричала Ильзе. Я едва услышал ее голос.

Взяв Ильзе за плечи, я приблизил ее лицо почти вплотную к своему.

— Оставайтесь здесь! — выкрикнул я и подошел к краю гранитного уступа.

Вода была очень холодной, и я надеялся, что она еще продолжает убывать. По самой кромке я подобрался к обращенной в сторону моря стороне гранитной скалы и увидел огромную черную дыру, сквозь которую свободно прошел бы небольшой автобус, а при высокой воде — подводная лодка.

Вода или еще полностью не ушла из грота, или уже начала прибывать вновь. Я споткнулся, упал на четвереньки, и волна накрыла меня с головой, оттащив назад на камни. Оступаясь, я вошел в грот. Холодная, как лед, вода доходила мне до щиколоток. Да, действительно, там были и рачки, и губки, и пурпурные раковины, и улитки, и морские звезды, и литорины. Еще там были выступы, образования и гранитные ванны, вымытые волнами. Там были розовые водоросли и анемоны, которые даже в полумраке излучали голубой, похожий на неоновый свет.

Но в гроте было и кое-что еще. За усеянным рачками остроконечным гранитным шпилем на боку лежал Альберт Борман. Мне показалось, что Борман имел вполне умиротворенный вид, но лишь до того момента, пока я не увидел его изуродованное лицо. Голова его застряла в гроте, и волны все утро колотили ее о гранит.

Глава 13

Я успел на рейс авиакомпании «Люфтганза», вылетавший рано утром из Бонна в Западный Берлин. В некотором роде все это напоминало мой отъезд из Бар-Харбора. Я уехал сразу после того, как обнаружил труп Альберта Бормана, не задавая никаких вопросов, достойных того, чтобы быть увековеченными в дневнике Фредди Сиверинга, а, может быть, и где-то еще. Я даже не увиделся с Саймоном Коффином. Не став дожидаться, к каким выводам придет полиция по поводу гибели Бормана, я отвез Ильзе и Фредди в мотель. Я ни о чем ее не спрашивал, потому что Ильзе все равно бы мне не ответила, да это и вряд ли помогло бы в поисках ее мужа. В каких-либо советах ни она, ни я не нуждались. Это было похоже на отъезд с поминок, когда вы не знаете, что сказать на прощание вдове, на лице которой, словно маска, застыло некое подобие улыбки, и вы знаете, что под этой улыбкой скрываются слезы.

В некотором роде, отъезд из Бонна был даже хуже. Телеграмма Бадди Лидса означала, что от дела я отстранен. Пэтти Киог находилась уже где-то в Берлине, и все из-за того, что я потащил ее за собой в Burschenschaft. Сейчас все, что у меня было — это карточка Бронфенбреннера в кармане, и вдобавок смахивавшее на похмельное состояние из-за недосыпа, а это куда хуже, чем похмелье от перепоя. И еще меня не покидало чувство вины от того, что я подвел теперь уже умершего человека и отдал девушку в руки палачей.

Утро было в разгаре, когда самолет приземлился в аэропорту Темпельхоф. Получив свой багаж, я взял такси, которое через одноименный пригород доставило меня в гостиницу «Эм-Зу». В номере я разобрал вещи, побрился, принял душ и достал карточку, что дал мне Бронфенбреннер.

На карточке был указан адрес где-то на Йоахимштрассе недалеко от ее пересечения с Кюрфюрстендам, нечто вроде западноберлинского варианта Таймс-Сквер. Человека звали Гарри Старком, однако в карточке ничего не было о том, чем же занимался этот самый Старк, державший свой офис в самом центре Берлина. Пробираясь сквозь полуденную толчею, я размышлял о том, нашли ли общий язык Зиглинда Штрейхер с Отто Рустом, и добрались ли они до Берлина раньше, чем я. Люди на улицах имели вполне благополучный, но какой-то исступленный вид, как будто они слишком много работали, но были полны решимости впоследствии отыграться за это и взять свое. Это напомнило мне по духу спешащие фигуры где-нибудь на нью-йоркском Бродвее или на Филадельфия-Стрит в Вашингтоне.

Контора Гарри Старка размещалась на четвертом этаже занятого под офисы здания. На двери не было ничего, кроме таблички с его именем. Комната, куда я вошел, была обставлена в шведском стиле современной и, по-видимому, дорогой мебелью. На стенах висели большие глянцевые фотографии улыбающихся мужчин и женщин, большей частью молодых и красивых, которые всем в жизни были обязаны Гарри Старку или, по крайней мере, будут вас в этом убеждать до тех пор, пока не появится новый агент, чтобы получить свои десять процентов.

Место секретарши занимала сногсшибательная блондинка в костюме, который, наверное, специально был скроен так, чтобы свести впечатление от ее внешности к минимуму. Однако, несмотря на костюм, впечатление оставалось потрясающим.

— Herr Шмитт? — спросила она меня.

Я потряс головой и, отчаянно жестикулируя, объяснил на ломаном немецком, что получил адрес Старка в Бонне от Адольфа Бронфенбреннера.

— Вы американец? — поинтересовалась она уже по-английски.

Я ответил утвердительно.

— Меня зовут Хелен Магридж, и я англичанка.

Она улыбнулась. Ее костюм был пошит просто ужасно. А может быть, это был хитрый трюк Гарри Старка и мисс Магридж, и она носила его намеренно?

— У вас была назначена встреча с мистером Старком, мистер?..

— Драм. Нет, о встрече я не договаривался, но дело очень важное.

— Мистер Старк будет не раньше завтрашнего дня, я думаю. Передать ему, чтобы он вам позвонил?

— Где я могу его найти?

— Весьма сожалею, мистер Драм, но…

— Он тоже англичанин?

— Нет, американец.

— И вот что я получаю в обмен на свою откровенность, — заметил я. — А ведь я мог бы вам представиться, как его старинный друг из Ошкоша, что в Висконсине.

В ответ она наградила меня улыбкой, но ее сердце не смягчилось.

— Это действительно не может подождать до завтра?

Я продемонстрировал мисс Магридж свою карточку. Она ее прочла, перевернула и посмотрела на обратную сторону, будто подозревая, что там может скрываться некий секретный шифр. Не обнаружив ничего, она проговорила:

— Берлинцы шутят, что если вы достаточно долго простоите на углу Курфюрстендам и Йоахимштрассе, то обязательно встретите того, кто вам нужен. И хотя я просто обожаю детективные романы, вы — первый частный сыщик, которого я вижу. У вас на самом деле такая жизнь, как об этом пишут?

— А это поможет мне найти Старка?

— Я, правда, очень сожалею, мистер Драм, но…

— Малышка, — прорычал я. — Это дело на миллион долларов!

Она хихикнула и промокнула глаза носовым платком.

— Ой, честное слово, — сказала она. — Я, по правде, никогда и не думала, что частные детективы говорят вот так, но все равно, спасибо.

— А если я спрошу, каким таким бизнесом занимается здесь американец Старк, то, быть может, вам удастся подкрасться и подсмотреть, что все-таки у меня на уме?

В ответ я снова получил улыбку, она была ими просто нашпигована.

— Во время войны мистер Старк был офицером спецслужб. Он занимался обеспечением войск всякого рода развлекательными мероприятиями и завязал в этой сфере такие широкие связи в Германии, что после демобилизации он попросту остался в Берлине и занялся частным бизнесом. Но боюсь, что все-таки буду вынуждена вам отказать.

— Ладно, в таком случае, давайте забудем о Старке. А если я просто попрошу у вас адрес одного из его клиентов?

— Мы не предоставляем подобную информацию. А что за клиент?

Она, по крайней мере, заинтересовалась.

— Близнецы Штрейхер. Брат и сестра.

— О, но они не являются клиентами Агентства Старка. Эти двое и американец? Ваш мистер Бронфенбреннер, должно быть, сошел с ума.

— Он и не говорил мне, что они ваши клиенты. Он лишь сказал, что Старк может помочь мне их разыскать.

— Вообще-то, я не должна этого делать, — заметила она, накручивая телефонный диск. — Но, в конце концов, они не клиенты Агентства Старка, так что какая разница?

Она что-то быстро прощебетала по-немецки в телефонную трубку, выслушала ответ и снова заговорила. Положив трубку, она сказала:

— Без адреса. У них нет адреса.

Она произнесла эти слова с особенным выражением, словно в них таился некий скрытый смысл. Увидев, что с моей стороны не последовало абсолютно никакой реакции, она сообщила:

— Я сожалею, но вряд ли вы сможете его узнать. Вы ведь в Берлине совсем недавно?

Я кивнул. Мы закурили американские сигареты, она рассыпалась в благодарностях, а потом сказала:

— Когда говорят, что у человека, который работает в Западном Берлине, нет адреса, это значит, что он живет в Восточной зоне. Но, так как граждане по обеим сторонам «железного занавеса» подписывают обязательство не пересекать границы между зонами, выражение «без адреса» приобрело особый смысл. Вы понимаете?

— Да. Но работают-то они здесь?

— Совершенно верно. В «Walterchen der Seelentroster», что означает «Маленький Вальтер-утешитель». Хотя он вовсе не маленький, и я хотела бы знать, насколько там можно найти утешение. «Маленький Вальтер» — один из самых больших и фривольных танцевальных залов Берлина. Мы называем их Balhauser[20].

— Что ж, благодарю, и извините за беспокойство.

— Никакого беспокойства. Полагаю, вы могли бы достать билеты туда через профсоюз увеселительных заведений. Однако я чувствую, что просто обязана вас предостеречь. У Штрейхеров репутация… Мне не следовало бы этого говорить, потому что я не совсем уверена, но ходят слухи, что они… ну, в общем, работают на «красных». Вы ведь будете очень осмотрительны, правда?

Мы обменялись улыбками, и я повернулся, чтобы уйти. На выходе из конторы Гарри Старка я чуть не столкнулся с другим посетителем.

— Herr Шмитт? — удостоверилась мисс Магридж.

— Ja, — подтвердил Herr Шмитт.

У нас с ним не было ни малейшего сходства.

Глава 14

Пообедал я в Stampe[21] у развалин старой кирхи мемориала кайзера Вильгельма, где за кружкой кисловатого пива хозяин посоветовал мне обратиться в агентство по аренде автомашин, располагавшееся через несколько домов ниже по Курфюрстендам. Был разгар туристического сезона, и все, что я смог получить без предварительного заказа, был мотороллер с кабиной «Мессершмитт» — трехместный агрегат на трех колесах и с десятисильным двигателем. Одна-единственная дверь мотороллера была расположена на крыше и открывалась наподобие крышки у сундука.

Я ехал по забитой автотранспортом Курфюрстендам по направлению к Халензее. По размерам «Маленький Вальтер-утешитель» смахивал на гигантскую конюшню, но значительно уступал ей по своим архитектурным достоинствам. Его фасад украшал щит, на котором в полный рост были изображены восхищенно улыбавшиеся друг другу Штрейхеры в классической танцевальной позе. Я медленно проехал мимо, развернулся и поехал по Курфюрстендам в обратную сторону. Сегодня вечером после заключительного номера Штрейхеров я буду должен последовать за ними в этом направлении, если, конечно, они приедут на машине.

Я проехал на восток, насколько это было возможно, доехав до величественной каменной арки Бранденбургских ворот, за которыми раскинулась безлюдная Потсдамер-Платц. На площади полицейский из восточной зоны остановил для проверки случайную машину.

Где-то там, в восточной зоне была Пэтти Киог. Была ли она в руках полиции, или уже у «красных», которые эту полицию контролировали, этого я не знал. Однако Зиглинда Штрейхер, похоже, всерьез намеревалась заполучить золото Управления стратегических служб, а это значило, что она не выпустит Пэтти из лап до тех пор, пока они вместе с братом не вытрясут из нее все, что она знала. А может быть, все-таки выпустит? А если авторитарная личность по Ферге — это первичное, а все остальное — вторично?

Спустя некоторое время я уже возвращался в «Эм-Зу». Заказав себе в номер двойной бренди, я выпил его, растянулся на кровати, закурил сигарету и снова стал думать о Пэтти, увязшей в этой передряге по самые свои хорошенькие ушки. Однако мои размышления помочь ей не могли.

Я уснул, и мне приснилось, что я проезжаю на мотороллере под Бранденбургскими воротами. Полицейским на границе оказалась женщина, которая была точной копией Вили Шлиман. Я сказал, что меня зовут Ампаро, и она меня пропустила.

* * *

Развернув мотороллер в восточном направлении, я поехал по Курфюрстендам вдоль запруженного людским потоком тротуара в «Маленький Вальтер». Его можно было найти даже с завязанными глазами. Там в исполнении духового оркестра уже гремела полька, сопровождавшаяся поощрительными возгласами собравшейся в зале толпы.

Публика представляла из себя то разношерстное сборище, по которому никогда нельзя составить завершенной картины. Распевали, взмахивая пивными кружками, толстозадые бюргеры. Шурша накрахмаленными юбками, со свистом рассекали воздух официантки, обносившие бюргеров пенными кружками. Мокрый, хоть выжми, багровый от натуги музыкант, весивший не менее трех сотен фунтов, изо всей мочи дул в свою трубу. Воздух казался сизым от дыма, отовсюду доносился смех, стучали о непокрытые деревянные столешницы пивные кружки. Хористки были явно завезены из Баварии, ведь это там росли такие девчонки с румяными, словно яблоки, щечками и стройными, как молодые деревца, лодыжками.

Наконец, часа через два в костюме крестьянки появилась Зиглинда Штрейхер.

Опорожнив кружку пива, она бросила пустую кружку в толпу и запела. Крепкая и розовощекая, она была самим воплощением здоровья, и, казалось, никакие мирские заботы ее не касались… Передвигаясь между столами, она сильным, не нуждавшимся в микрофоне голосом пела старые немецкие песни, которые так желала слышать ее усердно поглощавшая пиво аудитория. Она пела примерно полчаса, прерываясь лишь для того, чтобы отхлебнуть пива и выслушать одобрительные возгласы, пока кто-то не пробасил: «Вагнер!»

Зиглинда улыбнулась и в раздумье свела свои брови вразлет. Потом ее лицо осветилось широчайшей улыбкой, и во внезапно наступившей тишине зазвучали выводимые контральто слова тоски, которые пел Тристрам своей ушедшей любви:

Свеж, веет ветер родины моей,

О, где же ты, ирландское дитя?

Зал чуть не обрушился от аплодисментов. Финал был превосходным. На лице Зиглинды блестели капельки пота, и еще до того, как погас юпитер, она быстро ушла. Пение было дьявольски красивым, но мое впечатление было смазано тем, что психоаналитик охарактеризовал бы как возникшие у меня ассоциативные связи. В моем мозгу опять отозвались слова баллады:

Frisch weht der Wind

Der Heimat zu.

Mein Irisch Kind

Wo weilest du?

«Ты и Тристрам», — подумал я. Потому что ирландское дитя — это, конечно, Пэтти Киог.

Было еще и пиво, и пение, и когда Зиглинда появилась вновь, с ней был ее брат. Стиль, в котором они исполняли бальный танец, был атлетическим и мощным, и даже видавшие виды официантки, вздыхая, отворачивались, когда Зигмунд проворно и смело бросал и вращал свою сестру. Свет погас, зал зашумел в ожидании, и прожекторы зажглись опять. Финальный танец навевал образы Шварцвальда и горных озер в Баварских Альпах. Когда танец закончился, произошло то, что случается только на выступлениях самых отменных исполнителей: на мгновение наступила абсолютная тишина, и зал взорвался аплодисментами.

Я заплатил по счету, быстро вышел на улицу и пошел к мотороллеру. Я поставил его рядом с переулком, на который выходил служебный выход «Маленького Вальтера». Ночь выдалась холодной, и с Балтики дул свежий ветер. Я выкурил пару сигарет, размышляя о двойной жизни Штрейхеров, о том, как Тристрам оплакивал свою потерянную ирландскую возлюбленную, и о том, что лучшие времена не обходятся без печали, и не бывают без радости самые тяжелые времена, так же, как в лучших из нас живет зло, а в худших — добро. И еще я желал бы, чтобы Зиглинда с братом не были так дьявольски талантливы. Вдруг темное ущелье переулка прорезал свет автомобильных фар, и по переулку проехал, повернув на Курфюрстендам, «Фольксваген». Он прошел совсем близко от меня, и я увидел сидевшего за рулем Зигмунда. Сестра сидела рядом.

Я завел мотороллер и двинулся за ними по Курфюрстендам так, чтобы между нами оставалось две машины. Мимо проносились ярко освещенные витрины магазинов, прогуливавшиеся берлинцы и шедшие на запад встречные машины. Очень скоро движение стало менее интенсивным, и когда на фоне звездного неба возникла громада Бранденбургских ворот, мне пришлось отстать от них на целый квартал. По эту сторону границы должна была стоять американская военная полиция, а по ту — восточногерманские полицейские. Если бы они останавливали для проверки каждую машину, которая пересекала границу, то вся Потсдамер-Платц была бы забита транспортом. Но они, по-видимому, вели выборочную проверку, а у меня были такие же дела по ту сторону границы, как у Тристрама в Ирландии.

«Фольксваген» замедлил ход. Вырисовывавшаяся на фоне света прожектора грузная фигура полицейского сделала разрешающий знак рукой. Следующим был небольшой фургон. Он притормозил, и водитель перебросился несколькими словами с полицейским. Я ощутил, как по моему боку стекает струйка пота. «Фольксваген» уже почти скрылся из виду. Фигура что-то сказала водителю фургона, тот засмеялся. Полицейский тоже засмеялся, послышался скрежет включаемого сцепления, и фургон тронулся с места. Я тоже включил сцепление и двинулся вперед.

С левой стороны от ворот висел освещенный знак с надписью на английском и немецком языках: «Вы выезжаете из американского сектора». Луч прожектора прошелся по мотороллеру и, ослепив меня, остановился на кабине. Полицейский что-то произнес. Я не знал, было ли это вопросом. Я был настолько измотан, что с трудом соображал, и смотрел прямо перед собой на удалявшиеся в темноту габаритные огни фургона. Луч прожектора сместился в сторону, фигура полицейского передвинулась, и сзади мне посигналили. Даже не успев осознать, что оставляю позади себя свободный мир, я до отказа выжал педаль газа.

Фургон, за огнями которого я следовал по темной, обдуваемой всеми ветрами Потсдамер-Платц, свернул налево. Впереди него тоже маячили габаритные огни. Перед тем, как пойти в «Маленький Вальтер», я изучил карту Берлина, поэтому довольно четко представлял, куда мы ехали. С площади мы выехали на Унтер-ден-Линден, всю в руинах. Русские так усердно потрудились, очищая от фашистов свой сектор Берлина, что складывалось впечатление, будто война здесь закончилась только вчера. Мы проехали мимо занимавшего целый квартал среди моря развалин нового здания русского посольства, свернули на Фридрихштрассе и, двигаясь по направлению к собору, переехали Шпрее. «Фольксваген» набрал скорость. В темноте где-то у реки залаяла собака. Собор был темен и молчалив, как, впрочем, и все в Восточном Берлине, — могиле, в которой были похоронены все посулы Советов о светлом будущем. «Фольксваген», повернув, застучал по брусчатке Люстгартена. Машин, даже припаркованных, на улицах не было видно. Перед тем, как свернуть на Люстгартен, я выключил наружное освещение и отстал, насколько мог, чтобы только их не потерять. «Фольксваген» свернул к Жандарменмаркт и обогнул площадь справа. Отключив двигатель мотороллера, я проехал еще немного и на углу остановился. До меня донесся звук захлопываемой автомобильной дверцы. Открыв крышку кабины, я выбрался наружу. Штрейхеры входили в третий по счету дом от угла через дверь, расположенную в углублении между двумя стеклянными витринами. В темноте я не видел, что было выставлено в витринах, но магазин был, кажется, единственным на весь квартал. Здание имело два этажа: первый был сложен из камня, а второй, деревянный, был с верандой, нависавшей прямо над тротуаром. На веранде красовалась вывеска. Разобрать, что на ней было написано, я не смог. Свет нигде не горел.

Я подошел поближе и увидел в витрине бутылки с виски. Мне это не понравилось. То, что проходило в Восточном Берлине под маркой магазина по продаже спиртного, почти наверняка находилось в собственности государства и полностью им контролировалось.

Неужели это значило, что данное заведение — официальная тюрьма Пэтти Киог, а вовсе не укрытие Штрейхеров?

Я замер и прислушался. На подходе к станции «Фридрихштрассе», располагавшейся в нескольких кварталах отсюда, прогрохотал по эстакаде поезд. Я прошел вдоль витрины винного магазина. Он помещался в большом здании, стоявшем впритык к соседним домам. За зданием, скорее всего, был маленький дворик, и за ним — другие дома. Парадное, по-видимому, являлось единственным входом. Я переживал один из немногих моментов в своей жизни, когда мне очень хотелось ощутить на плече тяжесть кобуры с заряженным пистолетом. С ним я мог ворваться внутрь здания и выручить Пэтти. Правда, с равным успехом я мог лишиться головы, и это не только не помогло бы Пэтти, но и вряд ли доставило бы удовольствие как мне, так и страховой компании, которой хватило глупости, чтобы застраховать жизнь частного сыскаря.

Я решил устроиться в кабине мотороллера и ждать. До рассвета оставалось еще добрых пять часов, и я подумал, что не повредит, если они в течение этого времени немного расслабятся.

Я уже повернулся, как вдруг увидел, что между мной и углом улицы стоит невысокий полный человек. Я двинулся ему навстречу, напевая припев немецкой песенки. Мы были совершенно одни в этом мире темных улиц, брусчатки и неясных угроз. Я думал, что для подвыпившего человека выгляжу достаточно убедительно. У человека были аккуратно подстриженные усики и мягкие светлые волосы.

— Добрый вечер, Herr Драм, — произнес он по-английски.

Я прекратил петь и уставился на него. Он вовсе не казался опасным, но лишь до того, пока вы не увидели его глаза. Должно быть, в службу безопасности Федеративной Республики Германии специально отбирали людей с такими глазами. Такие были у Йоахима Ферге. И у Мюллера.

— А, рад вас видеть, — ответил я. — Пушка есть?

Он улыбнулся:

— Да, есть.

— Когда вы не появились в заведении Вили Шлиман, я уже было решил, что Ферге все-таки решил отстранить вас от этого дела, Herr Мюллер, — сказал я. — Штрейхеры здесь, в доме. Я думаю, американка тоже.

— Да, это так.

— Похоже, что мы сможем взять их именно так, как этого хотелось бы Ферге. Если, конечно, сумеем опять вывезти их в Западный Берлин.

Он промолчал.

— Дайте им немного времени, — продолжил я. — Пускай поспят. Они не знают, что за ними следят.

С улыбкой он запустил руку под пиджак и достал из-за брючного ремня «Люгер». Продемонстрировав пистолет, он направил его на меня.

— Прошу вас, заходите, — произнес он. — Винный магазин.

— Нам следовало бы выждать, — начал было я, но дуло «Люгера» смотрело с расстояния трех футов прямо мне в пупок.

— Уже поздно, — промолвил Мюллер, — и я хочу хоть немного поспать. Штрейхеры тоже нуждаются в отдыхе. Заходите-ка, и живо.

Он был у Ферге опером, все здесь знал, а насилие было его ремеслом. Его нельзя было обвести вокруг пальца, словно молокососа, чтобы вот так, за здорово живешь взять и оглушить у здания Корпорации в тот момент, как он давал прикуривать Зигмунду. И он просто обязан был появиться у Вили Шлиман, когда я так нуждался в его помощи. И вот в первый раз он подоспел вовремя, будто его звали. Однако ни я, ни Йоахим Ферге этого не делали.

Мы вернулись к магазину. Мюллер шел сзади.

— Откройте дверь, — приказал он.

Я повернул и нажал ручку, дверь была незаперта. Я вошел в темноту, Мюллер последовал за мной и закрыл за нами дверь.

Глава 15

Тыльная стена магазина от пола до потолка была задрапирована тяжелой материей. За ней была деревянная лестница, освещенная тусклым желтым светом. В полной тишине мы поднялись по лестнице, и Мюллер кого-то окликнул. Дверь на лестничной площадке открылась, и мы вошли в обставленный стеллажами кабинет, в котором стояло несколько деревянных стульев и рабочий стол. С потолка свисала на цепи электрическая лампочка без абажура. Единственное маленькое окно было закрыто плотной темной занавеской. Картину гостеприимства и радушия по-советски завершал висевший над столом портрет Ленина.

Дверь за нами закрыл Зигмунд Штрейхер. Мюллер заулыбался. У него был торжествующий вид коммерсанта, который в августе первым завез кондиционеры в Атланту, что в штате Джорджия.

— Это Драм, — объявил он по-немецки. — Частный сыщик из Америки.

— Помню, — процедил Зигмунд Штрейхер, и, отведя плечо назад, изо всей силы меня ударил. Меня отбросило назад, я ударился спиной о дверь и осел на пол. Зигмунд помассировал кулак и взглянул на меня сверху вниз.

— Руст, — произнес он. — Тогда ночью на Рейне мы бы взяли Руста, если бы не он. А теперь смотрите, в какой мы оказались заднице.

— На здоровье я не жалуюсь — ни к селу, ни к городу вдруг ляпнул Мюллер.

Я встал с пола, и он указал мне «Люгером» на один из стульев. Я сел с ощущением, будто мою челюсть накачали новокаином.

— К чему это вы, насчет вашего здоровья? — поинтересовался Зигмунд.

— А к тому, что я здесь не для того, чтобы его поправлять.

— Нет, конечно. Вы — вместе с нами.

Мюллер улыбнулся.

— Кто это вам такое сказал? Отто Руст?

— Ja, Руст.

— Мне надо то же, что надо Русту и вашей сестре. Свою долю за Драма. Утром он свалился бы вам, как снег на голову, и взял бы вас голыми руками.

— Ни за что, — отрезал Зигмунд.

— Ну, все равно, были бы неприятности. С полицией, например. Вам это было нужно?

— Нет, — поразмыслив, признал Зигмунд.

— Ну вот, видите? — оживленно подхватил Мюллер. — И не надо так отчаиваться. Руст мертв, но я убежден, что в тех же целях можно использовать и американку. Но сначала…

— Я не желаю даже слышать о деньгах! — воскликнул Зигмунд.

— Но ваша сестра…

— Утром мы с сестрой вернем девчонку и извинимся. Если, конечно, наши извинения будут приняты. А за то, что вы сделали, вам предоставят политическое убежище в Восточной Германии.

— Убежище? — переспросил Мюллер, лукаво поглядывая на меня. — Вы полагаете, что мне нужно здесь убежище в то время, как по миллиону немцев в год бежит из Восточной Германии? У беженцев даже есть нечто, вроде анекдота. Они говорят: надо было не уезжать и через некоторое время стать премьер-министром, потому что не осталось бы никого, кого можно было бы назначить. Понимаете? — он рассмеялся. — Так вы поняли?

— Заткнитесь. Вы абсолютно ничего не понимаете в классовой борьбе, — откликнулся Зигмунд.

— Восемьсот тысяч марок, — ответил Мюллер, проводя языком по губам. — Вот в чем я понимаю.

В прихожей за моей спиной раздались шаги, и дверь открылась. В дверном проеме стояла Зиглинда в своем баварском костюме.

— Золотом, — прошептал Мюллер. — Золотыми слитками!

— Я не желаю говорить о деньгах, мне это неинтересно. Деньги способны приносить лишь горе, я их ненавижу! — с чувством проговорил Зигмунд.

Зиглинда подошла к тому месту, где он сидел.

— Тебе надо немного поспать, — сказала она, гладя его по волосам. — У тебя такой усталый вид.

Она бросила взгляд на его ободранные костяшки пальцев, поцокала языком и посмотрела в мою сторону с таким выражением, будто то, что моя голова еще находилась на своем месте, было чудом.

— Как девчонка? — спросила она.

— Все спокойно. С ней Отто Руст.

— Не нравится он мне. Думаю, ему нечего здесь делать, — с раздражением произнес Зигмунд. — В классовой борьбе не может быть места человеку, который ставит свои личные интересы выше долга.

— Но он же сын прусского юнкера! Он не может понимать того, что понимаешь ты, Зигмунд. И никогда не поймет. Но он нам нужен. Ему известно…

— О деньгах. Только о деньгах.

— Пойди, поспи немного, — предложила Зиглинда. — В задней комнате.

Зигмунд упрямо потряс головой и уселся на свой стул.

Я стоял прямо перед Зиглиндой. Мюллер выглядел озадаченным и поигрывал «Люгером». Зиглинда пожала плечами.

— С девушкой все в порядке? — поинтересовался я.

Зиглинда усмехнулась.

— А если нет? Что тогда, Herr Драм?

Я понял, что не стоило развивать эту тему, и обернулся к Мюллеру, который снова принялся играть своим «Люгером».

— Они понимают английский? — спросил я его.

— Откуда мне знать, — насупился Мюллер.

С улыбкой я повернулся к Зигмунду и сказал по-английски:

— Ты — сутенер, а сестрица твоя — шлюха. Зигмунд продолжал молча на меня таращиться. Я бросил Мюллеру:

— Передайте, что я попросил разрешения закурить.

Мюллер перевел мои слова на немецкий, и Зигмунд разрешил. По-английски он понимал примерно так же, как я по-непальски. Я закурил и, обращаясь к Мюллеру, проговорил:

— Похоже, нам ничто не мешает потолковать.

— Мне не о чем с вами говорить, — ответил Мюллер.

— Вот как? А я так не считаю. Или вам уже безразличны эти восемьсот тысяч марок?

— Вы что, хотите сказать, что вам они небезразличны?

Я бросил на него взгляд исподлобья.

— Неужели вы серьезно думаете, что я потащился в Восточный Берлин ради красивых глазок мисс Киог?

— Говорите на немецком! — резко бросила по-немецки Зиглинда.

Покачав головой, я сказал Мюллеру:

— Передайте ей, что я хотел бы кое-что сообщить, но из-за слабого немецкого не могу этого сделать. Скажите, что, как только мы закончим наш разговор, вы тут же переведете.

Зиглинду это, похоже, успокоило. Зигмунд сидел чернее тучи.

— Ну, и что же дальше? — поинтересовался Мюллер.

— Он собирается сдать ее властям «красных» взамен убитого Вильгельма Руста.

— Знаю.

— А она сама не знает, чего она хочет. Она думает, что ей нужны деньги, но Зигмунд вполне может вправить ей мозги. А вы, Мюллер?

— А сами-то вы как думаете?

— Ну, хорошо. Американка мне доверяет. Будет ли у нее повод не доверять вам, если я скажу ей, что вы — человек Ферге?

Это Мюллера заинтересовало.

— Нет, — ответил он. — Не будет.

— Тоже прекрасно. Вы что, хотите, чтобы близнецы нам все испортили?

— Но каким образом…

— Пошевелите мозгами. Нам вместе с американкой надо смываться.

— Ага, так я и знал. Вам надо, чтобы я помог вам бежать.

— Даю вам двадцать пять процентов.

— А если меня все устраивает, как есть? Ферге упоминал, что вы находитесь здесь с заданием отыскать пропавшего американца. Фреда Сиверинга, кажется.

— У меня и дома работы столько, что никуда ехать не надо. Конечно, черт возьми, мне надо найти Сиверинга, ведь они, Сиверинг и девчонка, вместе могут вывести нас на деньги. Но, разумеется, если вы предпочитаете якшаться с двумя «красными» психопатами… Не думаю, что вы настолько глупы, — с ехидством закончил я. — Постойте-ка. Кажется, я понял. Вы просто хотите выжать больше, чем двадцать пять процентов.

В черных, как агат, глазах Мюллера загорелся интерес. Впервые за все время они ожили, и в них отразилась вся гамма его переживаний: они вопрошали, сомневались, взвешивали. Я продолжил:

— Вы получите ровно четвертую часть найденного нами, и не более того. Не хотите — не надо.

— Без моей помощи вам крышка. Штрейхеры прихлопнут вас. Другого выхода у них нет.

Однако я так не думал. Только один человек в этой комнате мог желать моей смерти, и этим человеком был Мюллер. Если, конечно, он рассчитывал вернуться на Запад и продолжить свою работу у Ферге. Я был уверен в том, что он прекрасно это понимает. Но ему вовсе не надо было знать, что мне это известно, и поэтому наша дискуссия принимала чисто риторический характер.

— Ведь это я выяснил, что Сиверинг в Германии, — вновь заговорил я. — Черт с вами, треть.

— Пятьдесят на пятьдесят, — ответил Мюллер.

Я развел руками.

— Мюллер, с вами трудно спорить. Ладно, делим пополам. А вы сможете нас отсюда вытащить?

Зиглинда метнула беспокойный взгляд сначала на меня, потом на Мюллера.

— Ну? — произнесла она.

— Скажите ей, что я закинул удочку насчет того, как бы не передавать девчонку «красным» властям.

— Пятьдесят на пятьдесят, — повторил Мюллер.

Я печально улыбнулся.

— У меня нет другого выбора.

Мюллер принялся что-то быстро говорить Зиглинде по-немецки. Она сперва заулыбалась, но вдруг неодобрительно нахмурилась и с подозрением покосилась сперва на меня, а потом на брата. Но Зигмунд спал.

— Ну а сейчас-то что не так? — поинтересовался я у Мюллера. — У вас же пушка.

— Нет. Я должен подумать.

— Отведите Драма к девчонке, — сказала ему Зиглинда. — Нам всем надо поспать.

— А что будет утром? — спросил Мюллер. — Мне глубоко до лампочки вся эта ваша политика, фроляйн. Будь вы хоть трижды коммунисткой, или анархисткой, или желали бы вернуть на императорский трон ближайшего из ныне живущих родственников кайзера Вильгельма. Мне только надо…

— Утром, — оборвала его Зиглинда, — мы с братом это решим. А что вам надо, мне совершенно ясно.

Мюллер пожат плечами и повел меня через дверь и далее по коридору в фасадную часть здания. Приоткрылась дверь, и из нее высунулась голова Отто Руста. Увидев Мюллера с «Люгером», он оторопел.

— Я вместе с вами, — сухо бросил Мюллер.

— Не знаю, — ответил Руст. — Мне о вас ничего не говорили.

На другом конце коридора стояла Зиглинда.

— Все в порядке, Отто, — тихо отозвалась она. Руст провел пятерней по своим жестким светлым волосам.

— А, убийца, привет, — произнес я. — Даже не стал дожидаться похорон? Хорошенькое дельце, нечего сказать.

Он вспыхнул, и его лицо приобрело оттенок вареного лангуста, которого я так и не успел отведать в Бар-Харборе. Неуклюже размахивая руками, он кинулся на меня. Поймав его за кисть, я с хрустом начал заламывать пальцы назад, пока он не опустился на колени. Вот таким манером я продолжал завоевывать симпатии, убеждать и сколачивать из собравшихся над винным магазином ребят большую и дружную компанию.

Вот тут-то Мюллер и продемонстрировал, что еще не принял насчет меня окончательного решения, или же это решение было отрицательным, а возможно, он просто хотел со всей наглядностью показать Русту, на чьей все-таки стороне он сейчас был. И показал это весьма убедительно, шарахнув меня в висок своим «Люгером». Я опускался на колени, а Отто Руст поднимался на ноги, будто мы с ним качались на перекидной доске. И не успел Мюллер среагировать, если он вообще собирался это делать, как Руст с размаху ударил меня ногой прямо в лицо.

Свет беззвучно померк в моих глазах.

Глава 16

Казалось, что голос доносился откуда-то с обратной стороны Млечного Пути вместе с осыпавшим меня звездным дождем:

— Только не двигайся. Надо лежать и не пытаться встать.

Что-что, а это было проще простого.

— Они не дают мне для тебя ни воды, ничего. Я просила, просила.

Послышался чей-то жалобный стон. Так скулить могла потерявшая хозяина собака или самый несчастный человек на свете. Стонали на полу футах в трех от моей головы. Это был Отто Руст. Судя по запекшейся в его волосах и на лбу крови и влажно лоснившейся щеке, он имел причину для того, чтобы так стонать. Себя я, разумеется, лицезреть не мог, но подозревал, что вид у меня был еще более плачевным. Однако его голова лежала на голом полу, моя же, словно на подушке, покоилась на упругом бедре Пэтти Киог. Это обстоятельство, признаться, значительно улучшало мое самочувствие.

— Что было со мной, помню, — проговорил я. — А с ним-то что стряслось?

— Не пытайся сесть, прошу тебя.

Я попробовал изобразить на своем лице улыбку, однако было такое ощущение, будто мой рот переполнен зубами, языком и еще какой-то дрянью. Моя голова пульсировала, глаза болели, а челюсть, казалось, весила больше, чем Пэтти и все мое остальное тело вместе взятые. И вместе с тем было до того приятно ощущать затылком эластичную гладкую ткань ее юбки и смотреть снизу на ладно сидевшую на ней блузку и маленький упрямый подбородок, что я поклялся:

— Никакая сила в мире не заставит меня даже пошевельнуться.

Упрямый подбородок вздрогнул, и коротко остриженные черные волосы взметнулись.

— Ничего смешного в этом нет, Чет. И не надо паясничать. Я, наверное, задремала. За дверью послышался какой-то шум, и я ее открыла. Ты лежал на полу лицом вниз, а Отто Руст бил тебя ногами. Второй мужчина крикнул, чтобы он прекратил, но Отто продолжал тебя пинать. Тогда мужчина ударил его пистолетом, и Отто упал прямо на тебя. Прибежали близнецы и оттащили вас обоих сюда.

Я с облегчением вздохнул. Это стоило мне чуть ли не всего, что располагалось у меня выше шеи, но задумка сработала. Отто Руст, как и Мюллер, желал заполучить восемьсот тысяч марок и ради этого прикончил своего папашу. Он мог бы стать союзником Мюллера, и вот в этом случае Мюллер наверняка бы решил, что от меня пора избавляться, причем не откладывая это дело в долгий ящик. А теперь у Мюллера оставался единственный выход.

— Где они? — спросил я Пэтти.

— Двое внутри, и один в прихожей.

— Который?

Я быстро поднялся и сел. Комната вместе с Пэтти поплыла вокруг меня. Если бы она меня не удерживала, я бы, наверное, оторвался и улетел в космос. Спустя некоторое время я смог различить дверь, которая вела в прихожую. Дверь была немного приоткрыта. На стуле в прихожей сидела Зиглинда, держа в руке точно такой же «Люгер», как у Мюллера.

— Ты как? — осведомилась Пэтти. — Впрочем, глупый вопрос.

— Было хуже.

— Стоик! — похвалила она и с гордостью посмотрела на меня. Мы оба заулыбались, и вдруг ее глаза наполнились слезами.

— Ну не дура ли? — спросила она, и сама себе ответила. — Смешная дура! Ты лежишь здесь весь избитый, а я… я так рада тебя видеть…

В этот момент Отто перевернулся, моргнул и открыл глаза.

— Отто, — позвала из коридора Зиглинда. Он простонал и попытался встать, но смог подняться лишь на колени.

— Отто, — снова окликнула Зиглинда.

Он подполз к косяку и, опираясь на него, кое-как поднялся на ноги. Зиглинда махнула рукой в сторону прихожей, и он, как побитая собачонка, побрел в указанном ему направлении.

— Herr Мюллер, — позвала Зиглинда, и почти тотчас в коридоре возник Мюллер. «Люгер» Зиглинда ему не отдала, так как у него был свой. Она что-то шепнула ему на ухо, он расплылся в улыбке, и она пошла вслед за Отто. Дверь открылась и закрылась так тихо, будто они боялись разбудить Зигмунда.

Я взглянул на Пэтти. Она уже не плакала, и я перевел взгляд на сидевшего в коридоре Мюллера. Тот что-то буркнул, зажег сигарету и принялся внимательно рассматривать волосы на тыльной стороне ладони. Мы с Пэтти молчали. Мюллер бросил сигарету на заплеванный деревянный пол и наступил на нее. Откуда-то донесся скрип кровати, который вскоре перешел в размеренное поскрипывание.

В комнату вошел Мюллер с «Люгером».

— Окно, — произнес он. — Вы как, шустрые?

— Станешь тут шустрым, черт побери, — отозвался я.

Окна выходили на улицу. Из мебели в комнате стояли две кровати, бюро, торшер и два складных стула. К стене в сложенном виде был прислонен стол. Я подошел к двери и закрыл ее. Замок был снят, и мне пришлось подпереть дверь стулом, поставив его углом под литую медную ручку. Повеяло холодом. Обернувшись, я увидел, что Мюллер и Пэтти уже открыли створки стеклянной двери, выходившей на балкон.

— Сначала я, — заявил Мюллер. «Чтобы вы не сбежали», — мог бы добавить он, но это и так само собой подразумевалось.

Засунув «Люгер» за пояс, он перемахнул через балконную балюстраду. Улица внизу была темной и пустынной. Тишину нарушил звук клаксона на Жандарменмаркт, и Мюллер на мгновение замер. Потом он присел, пошарил руками по балюстраде, ухватился за нее, спустил ноги вниз и повис на руках. Снизу послышался глухой удар, по мостовой шаркнули кожаные подметки, и голос Мюллера тихо позвал:

— Теперь вы, фроляйн.

Пэтти вопросительно посмотрела на меня.

— Давай, — сказал я. — Делай так же, как Мюллер. Если повиснешь на руках, до мостовой останется не более девяти-десяти футов. Когда будешь приземляться, согни ноги в коленях, спружинь ими, и все будет в порядке.

В предрассветном небе, затягивая звезды, появились облака. Пэтти шагнула ко мне. Она была едва различима в окружавшем нас мраке. Руки Пэтти легли мне на плечи, а губы легко прикоснулись к моим губам.

— Это еще зачем? — спросил я.

— Затем, — ответила она и полезла через балюстраду.

— Скорее, — просипел снизу Мюллер.

Сперва что-то дважды легонько стукнуло: Пэтти скинула свои туфли на шпильках. Потом послышался удар потяжелее — это спрыгнула она сама. И вдруг я услышал, как она вскрикнула.

— Штрейхер! — хрипло крикнул Мюллер.

По тротуару застучали быстрые шаги, и наружная дверь открылась. Я занес ногу над балюстрадой. Прозвучал пистолетный выстрел, и в ночном мраке ярко сверкнуло оранжевое пламя.

— Он тащит ее в дом! — прокричал Мюллер.

Входная дверь с треском захлопнулась.

— Ладно, — проговорил я. — Оставайтесь там.

Через открытую балконную дверь я вернулся в комнату. Кто-то колотил в дверь.

— Мюллер! — услышал я голос Зиглинды. — Мюллер, что случилось?

Задергалась дверная ручка, и дверь заходила ходуном. Вдруг служивший подпоркой стул разлетелся в щепки, дверь распахнулась, и в комнату плечом к плечу ввалились Зиглинда и Отто Руст. То, что было на них надето, вполне уместилось бы в приличных размеров бумажнике. Зиглинда в своих трусиках выглядела предпочтительней, чем Отто, но все впечатление портил «Люгер», который она держала в руке. Я дотянулся до второго стула и, как бейсбольной битой, взмахнул им над головой. Зиглинда выстрелила. Стул разлетелся на куски, но по ним я все-таки попал. Зиглинда попятилась, а Отто упал навзничь прямо на пороге. Перескочив через него, я бросился по прихожей к лестнице.

Зигмунд вел Пэтти вверх по лестнице. Он толкал ее вперед, заломив руки за спину. Свободной рукой он держал за горлышко запечатанную бутылку виски. Хрипло переводя дыхание, я остановился наверху.

Выбраться наружу через балконную дверь я уже не мог: там была Зиглинда. Стоять и ждать, пока она заявится сюда, я тоже не мог.

Единственное, что мне оставалось делать, это действовать очень быстро. И я кинулся по ступенькам вниз.

Зигмунд взревел, сделал какое-то движение, и Пэтти вскрикнула от боли. Когда нас разделяло всего несколько ступеней, я прыгнул. Зигмунд толкнул Пэтти вперед, и она упала на колени. С разбега я налетел на нее всей своей почти двухсотфунтовой массой, она ударилась о Зигмунда, и мы втроем покатились кубарем вниз по лестнице. От шевелящегося клубка переплетенных человеческих тел отделилась рука, державшая бутылку виски, и с размаху шарахнула этой бутылкой о ступеньку. Брызнули во все стороны осколки, и я ощутил резкий запах крепкого дешевого виски. Теперь Зигмунд держал за горлышко заостренный осколок бутылки, размахивая им во все стороны, словно кинжалом. Что-то обожгло мне руку, располосовав рукав пиджака от плеча до локтя.

— Беги! — крикнул я Пэтти. Она с тупым выражением лица стояла на коленях, упершись руками в пол. — Да беги же ты, ради Бога!

Зигмунд опять бросился на меня, но я успел перекатиться на спину, свести ноги вместе и выбросить их вверх. Стекло ударило мне по ботинкам, и я увидел, что окровавленная рука Зигмунда пуста. Он с изумлением смотрел, как из поврежденной артерии на его запястье струйкой била кровь. Продолжая разглядывать запястье, он пережал его другой рукой и даже не шевельнулся, когда я пробежал мимо него к выходу из магазина. Сверху бегом спускалась босая Зиглинда. «Люгер» в ее руке казался почти таким же огромным, как противотанковая пушка.

— Одеться! — рявкнула она на выбежавшего вслед за ней Отто Руста. — Одеться, быстро!

И выстрелила в темноту винного магазинчика. Я схватил Пэтти за руку, и мы бросились бежать. От выстрела разлетелась бутылка, и нас обдало смесью стеклянных осколков и капель какой-то жидкости. Ухватив с полки две бутылки, я метнул одну в противников. Зиглинда снова выстрелила, на этот раз дважды. Стеклянная дверная панель перед нами, словно по волшебству, рассыпалась на мелкие кусочки. Другой бутылкой я сровнял оставшиеся по краям рамы острые осколки, и мы выскочили на улицу. Бутылка осталась целехонькой.

Снаружи нас ждал Мюллер. Увидев нас, он выстрелил из «Люгера» через разбитую дверь, и звук выстрела заглушил звон бьющегося стекла. Где-то неподалеку взвыла сирена.

Мюллер и мы с Пэтти бросились бежать по улице. Сзади нас ночную тишину разорвал звук выстрела. Стреляла Зиглинда, и Мюллер упал. Я выпустил руку Пэтти и подошел к нему. Падал он лицом вниз, но потом перевернулся на спину. Входного отверстия от пули я не обнаружил. Его глаза были широко раскрыты и уже подернуты смертной пеленой. «Люгер» я нашел на мостовой примерно в ярде от того места, где лежал Мюллер. Я сунул его в карман пиджака и побежал.

— За углом! — крикнул я Пэтти. Пока мы добежали до мотороллера, нам вслед выстрелили еще три раза. Я потянулся было к несуществующей дверце, выругался и поднял тяжелую крышку мотороллера. Стук шагов по тротуару приближался. Пэтти опустила крышку, я запустил мотор нашего маленького «Мессершмитта», и он, качнувшись вместе с нами, тронулся с места. Мне на плечо тяжело легла рука Пэтти, и я ощутил, как кого-то из нас била дрожь, а может быть, черт возьми, дрожали мы оба.

— Что с твоим другом? — спросила Пэтти.

— Он не был моим другом, — ответил я.

— Так что с ним?

— Я думаю, мертв.

— О, мертв… Чет?

— Да?

— Сзади нас никого нет.

Мы говорили непрерывно и не могли остановиться. Мы не могли поверить, что остались живы. Если бы мы сейчас умолкли, Пэтти разрыдалась бы, как дитя, а Драм, возможно, на пару минут запятнал бы свою репутацию.

Я повернул мотороллер на Люстгартен по направлению к реке. Пэтти сказала:

— За нами идет какая-то машина.

— Их машина?

— Не знаю. Скорее всего, да.

— Машина какая, маленькая?

— Ага.

Я вздохнул. На свободной от машин прямой трассе, да при хорошем попутном ветре наш мотороллер мог дать миль шестьдесят пять в час. Но даже этого могло не хватить.

Собор мы проскочили на пятидесяти милях в час. Наша колымага, визжа шинами по мостовой, прошла на двух колесах поворот, и под нами загромыхала брусчатка набережной. Фридрихштрассе я едва не проскочил, пришлось резко затормозить, и Пэтти боднула меня головой. Достав из кармана «Люгер», я произнес:

— На, держи.

Молча взяв пистолет, Пэтти, к моему удивлению, уверенным движением извлекла магазин и сообщила, что осталось только три патрона. Потом она, выгнув шею, обернулась и сказала:

— Они свернули на Фридрихштрассе.

С Фридрихштрассе на Унтер-ден-Линден, потом на Потсдамер-Платц и к Брандснбургским воротам. Расстояние небольшое, но они уже были всего в двух кварталах позади нас. Я наблюдал их в зеркало заднего вида. Они шли на большой скорости с включенными подфарниками.

Когда мы свернули на Унтер-ден-Линден и устремились по широкому проспекту к светившемуся в ночи желтыми окнами зданию русского посольства, их задержало небольшое происшествие. Нас отделяло от посольства два квартала руин мертвого города-призрака, как вдруг хлынул сильный ливень. По ступенькам посольства к ожидавшему на стоянке большому ЗИСу спустились три темные фигуры. Лишь только они сели в лимузин, и он тронулся с места, как мимо, громыхая по усеянной выбоинами мостовой, пронесся наш мотороллер. Завизжала резина, сзади раздались сердитые возгласы, и я увидел, что машину Штрейхеров занесло. Она вылетела на тротуар прямо через дорогу от посольства, потом, выбив целый сноп искр, со скрежетом ударилась бортом о каменную стену, но смогла выровняться.

На Потсдамер-Платц мы выскочили на шестидесяти милях в час. Мотороллер трясло и раскачивало так, будто он отплясывал рок-н-ролл. Раздался звук, похожий на выстрел, и мотороллер с лопнувшим задним скатом так повело в сторону, будто он обезумел. Я изо всех сил вцепился в вырывавшийся из рук руль, пытаясь его удержать. Пэтти с побелевшим лицом вглядывалась сквозь дождь в каменную громаду Бранденбургских ворот, доехать до которых нам так и не пришлось. Мотороллер, вибрируя и кренясь на сторону, словно тонущий корабль, проехал еще немного и замер на месте. Схватив бутылку с виски, я ткнул ей в замок крышки, и мы с Пэтти выбрались наружу в дождь и темноту. До ворот оставалось еще ярдов триста. Сейчас для нас было бы значительно лучше, если бы это были не ярды, а мили, потому что с любопытством наблюдавшие за всей этой сценой два восточногерманских полицейских уже спешили от пропускного пункта в нашу сторону. Дополняя картину, с другой стороны на площадь въезжала машина со Штрейхерами.

Я схватил Пэтти за руку, и, перепрыгивая через обломки, мы бросились бежать сквозь дождь. Пэтти споткнулась и вскрикнула.

— Пистолет! — прошептала она. — Я обронила пистолет.

Опустившись на колени, я стал шарить руками по земле, но нащупал лишь щебенку и кирпичную крошку. В нашу сторону, громко топая, бежал полицейский с фонариком в руке. Пляшущий желтый луч, ощупывая пространство, метался из стороны в сторону и вверх-вниз. Выбрав момент, когда луч отклонился в сторону, я подобрал камень и бросил его назад в направлении мотороллера. Он упал среди обломков, послышался шорох осыпавшихся камешков. Крикнув что-то, полицейский побежал на этот звук. Машина Штрейхеров затормозила. Пэтти и я, пригнувшись, бежали к линии раздела между зонами, где дежурили еще трое полицейских в поблескивавших от дождя накидках.

Вдруг один из них что-то крикнул, и мы отпрянули назад, в развалины. Прямо перед нами высились руины большого здания. Мы бежали вдоль стены, которая когда-то была его фасадом, пока не достигли какого-то пролома, и заскочили в него. Воздух внутри был сырым и затхлым. Со всех сторон поблескивали чьи-то маленькие глазки, и какая-то тварь прошмыгнула прямо рядом с нами. Я успел закрыть ладонью рот Пэтти за мгновение до того, как она вскрикнула. Она напряглась и тут же обмякла. Я скорее не вел, а тащил ее в глубь здания. Мы пересекли пространство, где отсутствовала крыша, и дождь попадал внутрь. Дальше была лестница, и мы медленно поднялись по ее ступеням. Крыс было все больше, они с неодобрением на нас посматривали и разбегались в разные стороны. У меня возникло такое ощущение, будто я находился внутри гигантского сводчатого склепа. Мы старались ступать как можно тише, однако звук наших шагов все равно гулко отдавался в пространстве. Я подумал, что их, наверное, было слышно даже на польской границе. Мы прошли еще немного по отполированному до блеска полу и, перебравшись через груду обломков, вошли под едва заметную во мраке арку.

— Ты как, в порядке? — поинтересовался я у Пэтти.

Она кивнула и издала звук, который лишь с большой натяжкой можно было назвать бодрым. Я повернул налево и сделал три шага. Пол обрывался в никуда. Вернувшись к Пэтти, я попробовал пройти в противоположном направлении. И снова пустота, словно на краю света. Я двинулся вперед: было похоже, что только так мы могли куда-то выйти. Я зажег спичку, она разгорелась ярким пламенем, со всех сторон засветились глаза, и вокруг нас, разбегаясь, засуетились крысы. Мы стояли на платформе между двумя железнодорожными путями. Рельсы были погнуты и скручены, но шпалы в основном были целы. За путями располагались другие платформы и, по-видимому, другие пути. Если верить карте Берлина, то место, где мы находились, было старым Потсдамским вокзалом, который русские так и не восстановили, и его облюбовали крысы.

Огонь спички обжег мне пальцы. Я бросил обгоревшую спичку, снял намокший пиджак и расстелил его на земле рядом с опорой, поддерживавшей навес над перроном.

— Тебе надо отдохнуть, — сказал я Пэтти.

— Здесь крысы, — ответила она. — Ты их видел?

— Садись, они нас не тронут. Замерзла?

— Нет, но промокла насквозь, и есть хочу. По навесу барабанили капли дождя, вода просачивалась сквозь него и тонкими струйками стекала на рельсы.

— Как мы выберемся отсюда? — спросила Пэтти и хихикнула. — А чем питаются крысы?

Она хихикала без остановки, и я сначала легонько, а потом сильнее шлепнул ее по щеке. Однако она, как ни в чем ни бывало, продолжала:

— Друг другом?

Я откупорил бутылку и понюхал. Это был дешевый крепкий картофельный виски, наподобие плохой водки.

— Выпей-ка, — предложил я. — Сразу лучше станет.

Пэтти уже не хихикала, но и не плакала. Я дотронулся до ее руки, та была окоченевшей и дрожала.

— Ну, давай же, — настаивал я. — На пустой желудок много не пей, только чуть-чуть.

Она взяла бутылку и продолжала неподвижно сидеть, вцепившись в нее. Почувствовав себя одной из наших ясноглазых соседок, я, тем не менее, добавил:

— Если ты все-таки хочешь узнать, что произошло с твоим отцом.

Наступила пауза, и я услышал ритмичное бульканье.

Глава 17

Не промолвив ни слова, Пэтти вернула бутылку, и я от души к ней приложился. Обжигающее картофельное пойло порядком отдавало пятновыводящей жидкостью, которую тоже, бывало, выдавали за виски в некоторых местах, где мне пришлось бывать во время войны.

— Ну, лучше стало? — спросил я.

— О-ой, голова закружилась…

— Ничего страшного. Может, поспишь?

Я присел на корточки и соорудил из пиджака нечто вроде подушки.

— Не хочется. Чет, я боюсь.

— Мы отсюда выберемся, — заверил я.

— Правда? А как?

— По рельсам. Когда рассветет, их будет видно, и мы пойдем по ним. Мы выберемся. Выйдем на Фридрихштрассе, а там через границу ходит поезд.

— Я бы еще выпила, — попросила Пэтти. Я подал ей бутылку. Она отошла и со стуком поставила ее на место.

— Оч-чень забавно, — вдруг проговорила она. — Однажды мне приснился сон.

Ее голос, казалось, доносился откуда-то издалека.

— Что за сон?

— Вокзал, такой же, как этот. И очень много людей, прямо толпы. И знаешь, в чем я была одета?

— Нет, — ответил я.

— Я сейчас покраснею. Ой, голова… В чем мать родила. Я как-то тетке рассказала, так она мне нотацию прочитала. Чет, а что означают сны?

Она села. Я опустился на одно колено рядом с ней, подложил ей под голову пиджак и легонько подтолкнул.

— Я все кружусь и кружусь, — проговорила она, потягиваясь в темноте, и умолкла. Я уже было решил, что она заснула, как вдруг она тихонько сказала:

— Господи, Чет, а что будет, когда я все выясню насчет отца?

— Дело известное. Домой поедешь, к своему дружку.

— Нет, я серьезно. Для меня никогда не было ничего важнее этого. Я понимаю, что истина где-то совсем рядом. Если мы отсюда выберемся…

— Мы выберемся.

— В Бонне мне ловить нечего. Вильгельм Руст мертв, а Отто вместе со Штрейхерами. Если Зиглинда что-то пронюхала, они, скорее всего, рванут сразу в Гармиш. Ответ находится там.

— И деньги тоже, — заметил я.

Пэтти тихо засмеялась.

— С этими деньгами интересно получается, — сказала она. — Мне они даром не нужны, плевать я на них хотела. Совсем, как Зигмунд. Из-за этого мы с ним кажемся ненормальными, правда? Все остальные, как вполне нормальные люди, гоняются за деньгами, которые им не принадлежат. А вот эта девчонка нет. Чет, ну что все-таки будет потом?

— Еще в Бонне мне сообщили, что Фреда Сиверинга видели в Мюнхене. Пэтти, я еду в Баварию, если, конечно, это как-то тебе поможет. И я знаю, что пытаться уговорить тебя не ехать бесполезно.

Пэтти снова засмеялась, но смех ее прозвучал как-то потерянно.

— Может быть, я напишу книгу, — с горечью в голосе произнесла она. — О том, что мой отец был шпионом, и его прикончили. Или о том, что я была маньячкой. В общем, что-то в этом роде.

И она опять засмеялась.

— Или об одной ничем не примечательной девушке.

— Вот этого я бы не сказал, — возразил я. — Когда я тебя увидел впервые, то чуть было не присвистнул.

— Я не об этом.

— Ну, это так, для начала. Большинство женщин, которых я знал, охотно отказались бы от алиментов со своих первых мужей ради такой внешности, как у тебя. Ты — чертовски привлекательная девушка. Это, разумеется, в жизни далеко еще не все, но если сравнивать с большинством других девчонок, то для начала ты имеешь несомненное преимущество.

Я немного поерзал в темноте, устраиваясь поудобнее. Пэтти сидела рядом, и наши плечи соприкоснулись.

— Не трогай меня, пожалуйста, — попросила она.

— А то ты опять заведешь старую пластинку и начнешь бить себя ушами по щекам? А может, тебе глотнуть еще этой бурды, да и забыть все к чертовой матери?

И я сам отхлебнул этой бурды, ощутив примерно то же, что, наверное, чувствует циркач-огнеглотатель, когда поглощает первое блюдо своего огненного меню. Пламя охватило желудок, и закружилась голова.

— Чет, — прошептала Пэтти. — Как ты думаешь, они убили отца так, как я тебе рассказывала?

— Прости, но я не могу проникнуться восторгом по поводу твоего отца.

У нее перехватило дыхание. Наверное, в темноте она повернула голову и теперь смотрела на меня. Я ощущал на лице дуновение от ее дыхания.

— Не очень-то это любезно с твоей стороны, — заметила она.

— А чего ты ожидала? — спросил я. — С тех пор, как это случилось с твоим отцом, я ушел из армии и получил юридическое образование, и все для того, чтобы поступить в ФБР. Я пошел туда работать и на собственной шкуре почувствовал, что это значит, когда тобой командуют, а тебе командовать некем. Тогда я уволился и открыл частное дело. Честер Драм, профессионал. Мэм, если у вас проблемы, спешите с ними ко мне. С сутенерами, растлителями и проститутками, вымогателями, мошенниками и их жертвами, с недобросовестными должниками, готовыми на любую подлость наследниками, беспринципными адвокатами, слетающимися, словно вороны на мертвечину, с шантажистами, побитыми конгрессменами, разъяренными мужьями и женами-нимфоманками. Спешите ко мне с… черт, ну, в общем, ты ухватываешь идею. Я на фоне Статуи Свободы.

— Тебя послушаешь, так все это такая грязь…

— А ты как думала? Я в частном сыске с 1952 года. Представь себе: пятьдесят дел в год, начиная с таких, что в день щелкаешь по паре, и кончая такими, что требуют поездок то на Западное побережье, то в Южную Америку, то сюда, в Европу, или на Ближний Восток, да в любую дыру, куда какого-нибудь находящегося в здравом уме частного детектива из Вашингтона собаками не загонишь, потому что там и убить могут. Добавь к этому добрую порцию человеческой слабости и низости, которая присутствует в каждом деле, и ты сама поймешь, что следователь, если он ищет свою выгоду, в частном сыске работать не станет. Представь себе четыре года вот такой жизни, и что мы имеем?

— Нечто, смахивающее на заранее подготовленный спич, который ты произносишь каждый раз перед тем, как назначить самый высокий гонорар в округе Колумбия.

Наконец ей стало смешно, и это было уже кое-что.

— Но если ты так ненавидишь свою работу, почему бы тебе ее не бросить?

— А кто говорит, что я ее ненавижу? Я сам себе начальник, никто мной не помыкает. Никаких нравоучений, слез, да и не так уж много разочарований. Это — отличное дело или для человеконенавистника, или же для того, кто хочет видеть мир таким, какой он есть на самом деле, а не таким, каким его хотят нам представить ребята из Голливуда.

— Разве ты человеконенавистник?

— Только женоненавистник, — парировал я с плотоядным выражением лица, которое в темноте она все равно не увидела. — Но это так, для начала.

— Ах, да, разумеется. Женоненавистник.

— Но мы ушли далеко от темы. Я пытался втолковать тебе, почему у меня нет причин восторгаться твоим отцом.

— Да, конечно.

— Не принимай это в свой адрес. Сейчас я пытаюсь помочь человеку, который, может быть, ангел, а может, и нет. Но один умирающий старик считал, что он все-таки был ближе к ангелам, и этого для меня достаточно. Пэтти, твой отец мертв, и он погиб уже несколько лет назад. Возможно, человек, помочь которому я пытаюсь, и держится от ангелов на таком расстоянии, чтобы от него не несло серой, но он жив, и это для меня кое-что значит. Не знаю, может быть, я говорю лишнее.

В этот момент до нас донесся звук шагов, гулко отдававшийся эхом в глубине заброшенного Потсдамского вокзала. Пэтти всхлипнула:

— Они нас ищут.

— Они думают, что мы где-то в районе Потсдамер-Платц. Сиди тихо. Они вряд ли нас найдут.

— А полиция? — шепотом спросила Пэтти. — Что, если они все-таки нас обнаружат?

Донесся гулкий стук шагов, и через некоторое время в конце перрона мигнул луч фонарика, и послышалась немецкая речь. Шаги были слышны уже с перрона, и эхом не отдавались. Голоса были едва различимы. Я завинтил пробку на бутылке и держал ее наготове. Луч фонаря метнулся вниз на покрытые ржавчиной рельсы, пошарил по перрону и снова упал на ржавые рельсы, теперь уже с другой стороны платформы. Прямо мне в щеку часто и мелко дышала Пэтти, вцепившаяся мне в плечо нервно перебиравшими пальцами. Луч, шаривший по усеянному обломками перрону, подбирался все ближе, шаги уже были совсем рядом, и в моей голове возник вопрос, который задала Пэтти: «А что, если они все-таки нас обнаружат?» Ведь они полицейские, так? Такие же, как ребята Йоахима Ферге из службы безопасности, или дорожный патруль в Вашингтоне, или же мальчики, что сидят, замеряя скорость, в кустах у шоссе где-нибудь в Южной Дакоте, или Джорджии — все они предпочитают делать свое грязное дело на каких-нибудь залетных чужаках. А лучших залетных в качестве потенциальных кандидатов в убийцы Мюллера, чем мы с Пэтти, им было не найти, тем более, что были мы американцами, и делать нам в Восточном Берлине было ровным счетом нечего.

Они были всего лишь в паре дюжин футов от нас. Луч фонарика шарил в нескольких дюймах от моего лица. Его яркий желтый свет казался веселым приглашением в путешествие на тот свет. Я уже не ощущал рядом присутствие Пэтти: она сидела, затаив дыхание. Они вновь заговорили. Голоса, как голоса, ничего угрожающего в них не было. Просто двое парней выполняли свою работу, и если бы им потребовалось нас прикончить, или оболгать, или съесть на завтрак, они сделали бы это с совершенно спокойной совестью.

Луч опустился вниз, потом поднялся вверх и снова ушел вниз, захватив рант моего ботинка, на какое-то мгновение замер на одном месте и уполз в сторону. По перрону застучали быстрые шаги, и вскоре до нас доносилось лишь гулкое эхо. Звук шагов утих, замолкло и эхо.

* * *

Рука Пэтти у меня на плече начала дрожать. Едва слышно она проговорила:

— Они ушли…

— Угу, — подтвердил я.

— Пошли отсюда, — она сняла руку с моего плеча, и мы встали. — Ну, пойдем же.

— Сейчас для нас это самое безопасное место.

— Ты с ума сошел! Они все еще здесь и ищут нас. Нам нельзя здесь оставаться.

Я молчал.

— Ты слышишь? Нам нельзя здесь оставаться.

Гулко капала и плескалась вода. Голос Пэтти звучат так, будто она была готова прямо сейчас влезть на люстру, если бы поблизости была какая-нибудь люстра, на которую можно было бы влезть. Я крепко взял ее за запястье, и она дернулась, чтобы вырваться.

— Отпусти, — потребовала она. — Ты что, разве сам не видишь, что надо отсюда уходить?

— Убавь немножко звук, а то нас услышат. Пэтти, рассуди сама. Они здесь уже искали, а на вокзале полным-полно путей. Сюда они больше не вернутся.

— Мы сможем уйти, пока еще темно.

— Темнота играет им на руку, потому что они лучше знают местность.

— Сейчас же отпусти мою руку! — вдруг крикнула она.

Единственное, что я смог сделать, это развернуться и залепить ей хорошую пощечину.

Результат был абсолютно неожиданным. Она всхлипнула, потом коротко рассмеялась, и снова всхлипнула.

— Прости, — произнес я.

Она прижалась ко мне всем телом, уткнувшись носом в мое плечо.

— Это ты меня прости, — пробормотала она.

Ее руки сомкнулись вокруг моей шеи, податливая грудь плотно вдавилась в мои ребра, полуоткрытые губы мягко коснулись моей шеи, подбородка, щеки, пока наконец не нашли мои губы. Ее рот приоткрылся шире, и, клонясь ко мне, она издала странный, болезненно-счастливый, хрипловатый горловой стон. Я не знал, что мне делать: высвободиться, упасть, или же сесть, а ее усадить к себе на колени. В конце концов, я уселся, и она, не отрываясь от моих губ, устроилась у меня на коленях. Руки Пэтти соскользнули с моей шеи, она взяла мою ладонь, приложила ее к мягкому холмику груди и вновь издала свой странный стон. Наши губы разъединились.

— Пэтти, — скорее не сказал, а выдохнул я. Она рассмеялась, все ее тело трепетало.

Снова издав счастливый нервный смешок, она встала с моих колен. В почти полной темноте я услышал легкий шорох, и совершенно беззвучно, не говоря ни слова, Пэтти опять опустилась мне на колени. В этот раз ей не было необходимости притягивать мою голову, потому что я сам устремился к тому, что там было, и ощутил его вкус. При этом я мысленно ругал себя такими словами, какие годятся в тех случаях, когда вы делаете что-то не то, но пытаетесь убедить себя, что все нормально, потому что вы этого хотите. И я мягко отстранил Пэтти от себя.

«Старый ты пень. Драм, — подумал я. Тоже мне, спаситель попавших в беду барышень. И, уверив, что они уже в полной безопасности, дав им, причем без дополнительной платы, тот образ отца, который они искали всю свою жизнь, ты становишься их совратителем».

— Что-то я сейчас не в настроении, — объяснил я. — Так что одевайся.

Я хотел произнести эти слова нежно, успокаивающе и с долей самоиронии, а вышло нечто похожее на рычание.

Стало тихо, и Пэтти проговорила:

— Спасибо тебе.

— Это в который уже раз?

Было слышно, как она одевалась.

— Я и сама еще не решила, — добавила она.

До самого рассвета, забрезжившего под аккомпанемент падавших на рельсы капель, мы не произнесли ни слова. Я не знал, спала ли Пэтти, но я так и не заснул.

Глава 18

Рассвет выдался сырым, серым и грязным — в такую погоду хорошо раскупаются наборы цветных карандашей и воскресные выпуски газет. Поддерживавшие навес над платформой опоры были ободранными и ржавыми. Когда Пэтти вставала и отряхивала пиджак, с перрона вниз на рельсы проворно сбежала огромная серая крыса.

— Доброе утро, — произнес я.

— Доброе утро, — ответила Пэтти.

— Забудем это? — предложил я.

— Что «это»? — удивилась Пэтти, и мы улыбнулись друг другу.

У меня в желудке что-то заурчало.

— Я вас слушаю, — тут же отреагировала Пэтти.

— Есть хочется, — объяснил я.

— Мне тоже. Я бы сейчас слона проглотила.

— Ага, живьем.

— Извини, но сначала мне надо откликнуться на зов природы.

И она зашагала по перрону. С его дальнего конца на пути спускалась деревянная лестница. Пэтти сошла по ступенькам на рельсы и в том месте, где они уходили в сторону между двумя высокими каменными стенами, скрылась из виду. К ее возвращению я уже успел выкурить свою обычную сигарету перед завтраком с той лишь разницей, что завтрака пока не предвиделось. Пэтти была чем-то взволнована.

— Ни за что не угадаешь, что я нашла, — проговорила она. — Там есть такой маленький тоннель, ну вроде аварийного выхода с путей. И он не закрыт.

— И куда он ведет?

— Я прошла по нему совсем немного. По крайней мере, футов на пятьдесят в глубину он свободен, а дальше было темно.

— Что ж, неплохо. Если мы пойдем от вокзала, то они, скорее всего, будут ждать, чтобы сцапать нас на Потсдамер-Платц.

— Ночью ты этого не говорил.

— Ночью я не знал, что ты раскопаешь здесь какие-то аварийные выходы. Ладно, пойдем.

И мы пошли по платформе. Рука Пэтти коснулась моей, я ее взял, и мы весело, почти как на прогулке, зашагали. Когда мы дошли до конца перрона, Пэтти сказала:

— Apres vous.[22]

— Если ты всегда на голодный желудок такая игривая, — отозвался я, — то кормить тебя — большой грех.

Пэтти спустилась вслед за мной. Мы брели по видавшим виды шпалам и скрученным рельсам. По обеим сторонам прямо к свинцово-серому небу уходили ввысь две каменные стены. Рельсы резко сворачивали налево. На расстоянии в четверть мили от поворота стены кончались, и, пустое и неприглядное в своей заброшенности, под низкими тучами раскинулось пространство, которое раньше было сортировочной горкой. Но мы до нее не дошли.

— Взгляни-ка, — позвала Пэтти.

Слева от нас в стенке рельсового пути располагалась неглубокая ниша, в которой были установлены электрическая розетка и ржавый проволочный колпак для лампочки. Ниша была слишком узкой, чтобы в нее можно было протиснуться вдвоем.

— Может, попробуем пройти через сортировку? — предположила Пэтти.

— Место уж очень открытое. Слишком много шансов на то, что нас заметят, а укрыться там негде. Ну, вперед?

Пэтти кивнула и крепко ухватилась сзади за мой брючный ремень. Мы вошли в нишу, а потом в располагавшийся за ней тоннель. В свете, лившемся со стороны путей, можно было кое-что разглядеть. Обломков на полу почти не было. Стены и потолок были выложены гладко отесанным камнем и расписаны примитивными рисунками углем, вроде тех, что украшают стены общественных уборных. Несомненным шедевром было изображение совокуплявшейся парочки в форме свастики. Вероятно, этот тоннель служил бомбоубежищем во время войны, когда «европейская цитадель» уже уменьшалась в своих рушившихся стенах, в конце концов сократившись до размеров «берлинской цитадели». Мы, наверное, были здесь первыми с тех пор, как закончилась война. Поэтому казалось, что война была давным-давно, а я почувствовал себя совсем древним, потому что в ней участвовал.

— Становится темно, — прошептала Пэтти.

Действительно, свет позади нас ослабевал, и я ощутил, что пальцы Пэтти на моем ремне сжались сильнее. Когда свет пропал совсем, стало невозможно определить, шел ли высеченный в скале тоннель прямо, спускался вниз или поднимался вверх. Я попытался это сделать по нагрузке на мышцы ног и усилию, прилагавшемуся мной для того, чтобы не сбиться на бег, однако сомневался, смогу ли определить прямой или обратный уклон, если он не превышал двух-трех градусов. Мы с равным успехом могли сейчас углубляться в недра под Берлином или подниматься прямиком в кабинет шефа восточногерманской полиции. Прошло значительно больше времени, чем вам хотелось бы пробыть под землей без малейшего представления о том, где же вы все-таки находитесь, прежде чем я заметил впереди слабый отсвет. Мгновением позже его увидела и Пэтти.

— Ой, Чет, смотри! — воскликнула она.

— Успокойся, — прошептал я. — Мы можем сейчас быть и в Восточном Берлине, и в Западном, и вообще, где угодно.

Свет усиливался. Мы двинулись быстрее, и перешли на бег. У психоаналитиков это называется градиентом цели. И, наконец, мы увидели дневной свет.

* * *

Это было похоже на котлован. Команда плотных женщин в рабочих халатах и косынках рыли землю с таким видом, будто и родились, и сосали материнскую грудь с лопатами в руках. Рядом, разинув зубастый ковш, стоял экскаватор, но его кабина была пуста. Где-то неподалеку, поднимая кирпичную пыль, ухала и лязгала невидимая мощная машина. В стене котлована имелось узкое отверстие, в котором сейчас и находились мы с Пэтти.

Женщина в халате, с закатанными рукавами, и коричневым, словно вырезанным из крепкого орехового дерева, лицом посмотрела на нас в упор и смахнула с бровей пот голой по локоть рукой. Я выбрался на дневной свет. Он был серым, но мне показался ослепительно ярким. Взяв Пэтти за руку, я двинулся прямо на пялившуюся на нас женщину. Сборище женщин с лопатами могло означать только Восточный Берлин, но эта толпа вовсе не означала чертову уйму интеллекта. Я улыбнулся женщине. Пэтти тоже изобразила вымученную улыбку. Та смотрела на нас с неприкрытой враждебностью и явно что-то обдумывала.

Одна за другой женщины прекращали копать и оборачивались в нашу сторону. Мы приблизились и прошли сквозь них. Женщины образовали позади нас сомкнутую шеренгу, держа лопаты, словно оружие. Мы поднялись по настилу к тротуару. Ограждения не было. Редкие прохожие с любопытством оглядывались то на нас, то на женщин. Одна из них что-то крикнула, и они полезли вверх по деревянному настилу.

— Быстрее, — бросил я Пэтти одним уголком рта. — Но не беги.

И добавил:

— Пока не побегу я.

Я оглянулся. Две из них уже выбрались на тротуар. Вид у них был рассерженный. Они продолжали держать в руках лопаты, тупо уставившись на них и словно не понимая, что все-таки они этими лопатами делали, и зачем он нужен, этот котлован. Мы с Пэтти уже достигли угла и сейчас были на пересечении с широкой улицей, лежавшей большей частью в руинах. В нескольких кварталах от нас виднелось длинное, серое, богато украшенное здание. Это была Унтер-ден-Линден.

Мы свернули за угол и пошли быстрее. Так, не замедляя шага, мы дошли до Фридрих-штрассе. Утро было холодным и пасмурным, но на лице Пэтти выступили капельки пота. Заполнявшие Фридрихштрассе утренние прохожие глазели на нас, а, может, нам это только казалось.

Наконец мы дошли до станции проложенной по эстакаде городской железной дороги. Над нашими головами прогрохотал поезд. Двое мужчин взбежали по лестнице с такой скоростью, будто от этого зависела их жизнь. Медленно и почти уже спокойно мы стали подниматься вслед за ними. С лестничной площадки я посмотрел вниз. На улице было несколько полных флегматичных женщин, но без лопат.

— У тебя есть местные деньги? — спросила Пэтти.

— Нет, — ответил я.

— Эта дорога соединяет две части Берлина.

— Проезд, наверное, и стоит-то несколько пфеннигов.

— Наверное, — согласилась Пэтти.

Люди выстраивались в очередь к со скрежетом пропускавшим их турникетам. Мимо прогрохотал еще один поезд. Мы с Пэтти подошли к ближайшему турникету, я выгреб из кармана мелочь и стал пробовать, проходят ли монеты в щель монетоприемника. Одна из них проскочила, и я отошел в сторону. Пэтти подошла к турникету и толкнула калитку, которая заскрипела, подалась, и Пэтти оказалась по ту сторону.

Я отыскал еще одну такую же монетку, даже не посмотрев, какого она была достоинства. Турникет заглотил и ее. Пэтти взяла меня под руку, и мы пошли через перрон.

Поезд подошел почти сразу, и мы сели в вагон. Свободных мест было много. Прямо перед закрытием дверей на перрон вышли два полицейских в форме зеленого цвета. Они подбежали к двери, но та уже закрылась. Один из полицейских нахмурился и что-то сказал напарнику. В ответ тот пожал плечами и улыбнулся. Я подумал, что машинист, наверное, жил в западной зоне.

Поезд тронулся, быстро набирая скорость. Мы смотрели вниз на руины, случайную машину, толпы на тротуарах. Мимо проплыли Бранденбургские ворота. Развалин больше не было, но появилось множество новых зданий, улицы были запружены машинами и задыхались от их выхлопных газов. Поезд въехал на станцию «Западная зона», и угрюмые лица вокруг нас показались неожиданно приветливыми.

Вот так просто все закончилось. Хотя, может быть, все было совсем не так просто и зависело от того, с какой точки зрения вы на это смотрели.

Глава 19

О Гансе Беккерате я узнал меньше, чем через пять минут после нашего прилета в Мюнхен. Его фотография красовалась на первых страницах всех газет в аэропорту, однако я не знал, что это был Беккерат до того момента, пока Пэтти на минутку не отлучилась, чтобы припудрить свой носик. Я уселся на скамье в зале ожидания компании «Люфтганза» с оставленной кем-то мюнхенской «Тайме». Вместе со мной в зале была еще семья бюргеров из пяти человек, все в новеньких хлопающих lederhosen[23] и с таким количеством багажа, что его едва ли не хватило бы, чтобы под завязку загрузить DC-3. С помещенной на первой странице большой фотографии на меня смотрело лицо мужчины, который неохотно, безрадостно, нерешительно и с самосожалением приближался к своему пятидесятилетию. У него было круглое лицо с маленькими и беспокойными глазками, копной темных, с проседью на висках волос и складками пессимизма и неудач, обрамлявшими рот, такой неожиданно полный и чувственный, что складывалось впечатление фотомонтажа. Заголовок, как, впрочем, и весь газетный текст, был набран готическим шрифтом, с которым я был знаком лишь немногим лучше, чем с санскритом. Однако имя «Ганс Беккерат» я разобрал.

Я сидел и ждал, когда вернется Пэтти, чтобы она мне прочитала, что было напечатано в «Таймс», и обдумывал происшедшее за последние двадцать четыре часа. Я отвез ее в гостиницу «Эм-Зу» в Западном Берлине, откуда она дала Адольфу Бронфенбреннеру телеграмму с просьбой забрать из отеля в Бонне ее вещи и отвезти их в Боннский международный аэропорт, а заодно выслать ее книжку дорожных чеков. Вечером Пэтти, вооружившись чеками и поздравительной телеграммой от Бронфенбреннера, обновила свой гардероб в магазинах на Курфюрстендам, а я тем временем забронировал в «Люфтганзе» билеты до Мюнхена. И вот сиявшие, как медные пуговицы, и ранние, я смел надеяться, как птички из известной пословицы, мы уже были в баварской столице.

На выходе из комнаты, где пудрятся, Пэтти выглядела очень хорошенькой и очень неуверенной в себе. След заканчивался где-то в горах Гармиш-Партенкирхена, и мы были совсем рядом, но на этом самом конце следа стоял устрашающий для Пэтти вопросительный знак. Она могла там что-то найти, а могла и не найти. Может быть, ее отец погиб в бою, как об этом сообщалось в официальных сводках. В этих двух альпийских городках-близнецах, возможно, и не было ничего, что рассказало бы ей о случившемся с ее отцом на самом деле. А что, если он погиб, пытаясь присвоить эти деньги, тогда как Пэтти была уверена, что он погиб, пытаясь их защитить? В общем, два шага вперед, один назад.

— Вот, — произнес я. — Прочитай-ка мне это.

Она взяла газету и уставилась на фотографию на первой странице.

— Да это же Беккерат! — воскликнула она.

— Ты его знаешь?

— Я знаю всех, кто был причастен к десанту.

— А Беккерат тоже был причастен?

— Он был в местном партизанском отряде. Дай-ка взглянуть…

Я курил и наблюдал на лице Пэтти всю гамму охвативших ее чувств от любопытства к удивлению, потом изумлению и, наконец, гневу. Это походило на то, как девушка проходит кинопробу, тем более, что для этого Пэтти была достаточно красива.

— Ганс Беккерат, — прочла она вслух. — Бежал из тюрьмы.

— Я и не знал, что он там сидел.

— Извини. Ему было предъявлено обвинение в убийстве, и в ожидании суда он был заключен в тюрьму. Но он бежал, убив при этом охранника. Он сидел здесь, в Мюнхене, и его видели направляющимся на юг.

— В сторону Альп?

— Да, — хрипло ответила Пэтти.

— И это все?

— Есть еще абзац об участии Беккерата в войне и предупреждение, что он вооружен и опасен.

— А что по поводу человека, которого он убил?

— Ради восьмисот тысяч марок.

— Что ты сказала?

— В газете написано, что Беккерат и этот человек напали на след пропавших денег УСС.

Человек, которого, как полагают, убил Беккерат, был найден задушенным в горах между Гармишем и Миттснвальдом. В горах они шли в одной связке. Дело казалось ясным, как божий день.

— Но почему?

— Для Беккерата это, наверное, было кошмаром. Они начали драться и свалились в трещину. Человек, имя которого мне ни о чем не говорит, был задушен. Беккерат сам из трещины выбраться не смог, потому что повредил при падении ногу. Когда его обнаружили, он был уже при смерти от истощения.

— А с чего они взяли, что Беккерат и этот, второй парень искали восемьсот тысяч?

— Да потому что, когда его нашли, Беккерат этим бредил.

Я отложил сигарету и улыбнулся Пэтти. Она не отреагировала, насупилась и заметила:

— Что здесь смешного?

— Совпадение. Четкое совпадение по времени. Если Сиверинг знал об этом, а я в этом нисколько не сомневаюсь, он наверняка сейчас там, где я собираюсь его найти.

— Рада за тебя, Чет. Ты, наверное, огребешь уйму денег?

— Ну ужас сколько.

— И на что тогда тебе жаловаться?

— Огреб бы, если бы меня не выгнали.

— Выгнали? Тебя? Но ведь ты прилетел сюда. Ты…

— Мне был симпатичен человек, который меня нанял. И мне не нравится человек, который меня уволил. А в этот момент, черт побери, я был уже в Германии. Вдобавок, я должен агентству по аренде автомобилей в Берлине за их мотороллер, если они не смогут вытащить его из восточной зоны. Может быть, мне придется отработать его стоимость, смазывая автомобили, или делая что-то в подобном роде. И я решил, что перед этим было бы неплохо глотнуть немного свежего горного воздуха. Ты готова ехать в Гармиш?

— Мне пришло в голову, что хорошо бы сначала побеседовать с полицейскими здесь, в Мюнхене.

— Зачем? Мы будем по горло сыты подробностями там, в горах. Если такие вещи публикуются даже в газетах, в горах это будет звучать на уровне апофеоза вагнеровской оперы — сплошные арии и потоки крови вокруг свежевырытой могилы. Черт возьми, Пэтти! Извини.

— Ладно тебе, Чет. Я, кажется, начинаю кое-что соображать насчет той могилы.

— Что?

— Насчет могилы отца. Она не такая уж… ну, свежая. Чет, прошло много времени.

— Тогда поболтайся в Мюнхене и поглазей на достопримечательности, — предложил я. — А я поеду в Гармиш, все там разузнаю и расскажу тебе.

— Я не могу так поступить, Чет, но все равно спасибо. Потому что всю свою жизнь я… ну, ты знаешь. Ты думаешь, это опасно?

— Еще бы! Беккерат на свободе. Двоих он уже убил и, по-видимому, из-за денег. Терять ему нечего. Кроме того, не забывай о Штрейхерах. Зиглинда наконец-то обнаружила, что, кроме ее брата, на свете существуют и другие мужчины, в том числе Отто Руст. У Зиглинды и Отто свои идеи насчет того, на что должны быть пущены эти деньги, и это приведет Зигмунда в бешенство.

— А как с твоим Фредом Сиверингом?

— С ним? Как быть с ним, я не знаю. Я с ним даже не знаком, но у меня такое чувство, будто я его знаю всю свою жизнь. Меня нанял старик, который был рад умереть за него. Его жена вешалась мне на шею лишь для того, чтобы доказать, как она его любит. Ради него она, возможно, убила человека, после чего любезно позволила мне увезти ее с места убийства. Вильгельм Руст в качестве подарка по случаю возвращения из тюрьмы Шпандау получил пулю от собственного сына, и все потому, что ему было известно кое-что из того, о чем, возможно, знает Фред Сиверинг. Мюллер мертв. Ты спрашиваешь, как быть с Сиверингом? Я тебе отвечу. Он уже сидит в моей печенке, во всей моей жизни и моих мечтах. И поэтому для него будет лучше, если он все-таки окажется одним из ангелов. Если это будет не так, я вполне буду в состоянии придушить его собственными руками, после чего стану размышлять о том, что самым великим человеком, которого я когда-либо встречал, оказался одряхлевший старый дурак, и, может быть, поступлю в Иностранный Легион, если, конечно, туда берут отставных частных сыщиков.

— Ну и речугу ты закатил!

— Иногда я говорю слишком много. Так ты едешь?

— Куда?

— Я еду в Гармиш-Партенкирхен, а тебя собирался подбросить до гостиницы.

— Я поеду с тобой, чтобы выяснить насчет этих твоих… ангелов. Может быть, майор Киог тоже принадлежал к ним.

Ради нее я надеялся, что так оно и было. Однако в первый раз за все время она не была столь твердо уверена в своей правоте, а это было уже кое-что. Хотел бы я знать, буду ли я так же твердо уверен в правоте Саймона Коффина после того, как встречусь с его протеже.

* * *

Мы ехали на такси через пригород, где, поджав одну ногу и вытянув шеи, стояли аисты и озирали нас холодным и оценивающим взглядом. По тряске мы почувствовали, что въехали на брусчатку, и увидели, что находимся на Мариенплатц и проезжаем мимо нового Городского зала. Велосипедистов на Мариенплатц было больше, чем автомобилей.

Когда мы подъехали к автобусной станции, откуда автобусы отправлялись в Альпы, там было целое людское столпотворение, и я невольно подумал, что все эти люди хотят узнать, почему все-таки Ганс Беккерат убил двоих человек.

Глава 20

Большой автобус «Мерседес-Бенц» был до отказа заполнен пассажирами с рыболовной снастью и альпинистским снаряжением. Он мчался по широкому шоссе из Мюнхена на юг, в сторону Альп. Мимо нас проносились тенистые сосновые рощи и луга, похожие на гигантские чаши с пологими краями, пасшиеся на них коровы с колокольцами и придорожные часовни. Воздух был настолько прозрачен, что далекие горные пики были видны, словно через увеличительное стекло.

Спустя некоторое время сосновые рощи закончились, луга стали менее пологими и более каменистыми, а вместо коров на них паслись овцы. Деревья здесь были низкорослыми и таких причудливых форм, будто они не выросли из семян, а были выкованы рукой кузнеца, с корой цвета меди и сплюснутой от воздействия альпийских ветров кроной. Потом, немного не доезжая Обераммергау, где автобус сделал остановку, и все вышли, чтобы перекусить в стилизованном под альпийское шале ресторанчике, пастбища стали крутыми, каменистыми и нечастыми, а овцы уступили место бородатым, крепконогим и всеядным козам. Не надо было даже смотреть на каменистые уступы и скалы, возвышавшиеся над нами в виде печных труб и минаретов, чтобы догадаться, что находишься высоко в горах.

Некоторые из отпускников вышли в Обераммергау, однако большинство, пообедав в шале с пивом, таким ледяным, что, когда его пьешь, начинают ныть глазные яблоки, вернулись в автобус. За всю дорогу до Гармиш-Партенкирхена мы с Пэтти не перебросились, наверное, и парой слов. Было приятно просто смотреть на туристов и альпинистов-энтузиастов, всех, как один, живших ожиданием, счастливых и широко улыбавшихся каждый раз, когда наш «Мерседес» огибал очередной скальный выступ, и перед нами открывалась новая панорама гор с бурными потоками и нечастыми озерцами, сверкавшими на солнце, словно самоцветы. Мы въехали в Партенкирхен с севера. При выходе из автобуса на серо-зеленом фоне окружавших гор сразу бросались в глаза желтоватые изгибы горнолыжных трасс, и вышки, и тросы канатных дорог с экскурсантами. Огромный щит при выходе с автобусной станции на немецком, английском, итальянском и французском языках извещал о том, что Гармиш-Партенкирхен был столицей Зимних Олимпийских игр 1936 года, и стрелками указывал направление к трассе бобслея, лыжному трамплину, ледовому стадиону и фуникулерам, поднимавшим на вершину Цутшпитце.

«Поступай на службу в военно-морские силы, и ты увидишь мир», вспомнил я слова рекламы. Поступай в военный флот, и ты действительно его увидишь через тряпку, которой драишь медь, сквозь палубные надстройки твоего корабля и мыльную пену на палубе, которую ты скребешь до белизны. Через грязный иллюминатор ты увидишь экзотические порты, куда никогда не ступит твоя нога, а если и ступит, то ровно на время, которого хватит лишь для хорошей пьянки, которая, собственно, ничем не отличается от выпивки где-нибудь в Сан-Диего, Норфолке или Бруклине. «Будь частным сыщиком из Вашингтона, округ Колумбия, — подумал я, — и ты увидишь мир. Ты увидишь Баварские Альпы, спеша на рандеву с убийством двенадцатилетней давности и еще одним, абсолютно свежим, и убийством, которое только намечается, и еще со сбежавшим политиком».

— Тебя кто-то окликнул, — сказала мне Пэтти.

Все было на месте: небо, горы и толпы туристов с фотоаппаратами и в своих lederhosen. Однако, кроме этого, там было что-то еще.

Еще там был Йоахим Ферге.

На нем были старенькие, вытертые и немилосердно скрипевшие при каждом шаге lederhosen. Его голая, как бильярдный шар, голова была непокрыта, и альпийское солнце сделало свое дело, придав ей оттенок лака для ногтей, который обычно предпочитают очень светлые блондинки. Лицо его тоже было розовым, а кустистые брови вполне годились для того, чтобы полировать ими ботинки. Он показался мне ниже ростом, чем я его помнил, но его плечи вполне могли посоперничать по ширине с ведущей на Цугшпитце дорогой с двусторонним движением.

— А, Herr Драм, — произнес он. — Ну что, отыскали вашего американца?

Со всех сторон нас обтекал поток отпускников. Чья-то удочка чуть было не хлестнула Ферге по лицу, и, чтобы сохранить глаз, ему пришлось слегка подать голову назад.

— Я уже начинаю подозревать, что он вообще не приезжал в Германию, — ответил я.

— Ну да, конечно. Разумеется. И все-таки я должен попросить вас сесть ко мне в машину.

— Зачем?

— Чтобы поговорить, mein herr. А, и фроляйн тоже с вами? Я думал, что вы путешествуете один.

Я глубоко вдохнул, но, тем не менее, нехватка кислорода ощущалась. Может быть, это сказывалось высокогорье, а может быть, то выражение, с которым смотрел на меня Ферге. Возможно, это было опасение, что если мы назовем ему фамилию Пэтти, то он сразу же поймет, зачем мы сюда приехали.

Через толпу снующих отпускников мы протиснулись к стоянке, где был припаркован черный седан Ферге. Если у него и был водитель, то он, видно, отлучился, чтобы хлебнуть пивка. Ферге сел на переднее сиденье, мы с Пэтти — сзади. Ферге сидел, не двигаясь, и машину заводить явно не собирался.

— Фроляйн Киог, — проговорил он. — А вы даже красивей, чем на фотографии.

Ответом было молчание. Я зажег сигарету и предложил всем пачку, однако вместо этого он вытащил черную сигару и, когда я давал ему прикурить от зажженной спички, внимательно разглядывал мои пальцы, как будто они держали ответ на все его вопросы.

— Этот Беккерат на самом деле бежал из тюрьмы, или же это ваша очередная газетная утка? — резко спросил я.

Ферге отпустил короткий лающий смешок и торжествующе уставился на меня.

— Черт побери, — продолжил я. — Неплохая уловка, чтобы еще разок попытать счастья со Штрейхерами, правда?

Ферге посмотрел на Пэтти.

— Фроляйн Киог, а вы-то кого надеетесь встретить в Гармише? Призраков?

— Я никогда этого и не скрывала. Я намерена выяснить, как погиб мой отец.

В присутствии Ферге с ней что-то стряслось. Я ощутил, что она сбита с толку, и хоть на время, но снова вернулась в тот мир, где была одержима только своей манией.

— Благодарю за откровенность, — сказал, обращаясь к Пэтти, Ферге. — Это именно то качество, которое надлежит воспитывать в себе хитроумному Драму.

— Где Сиверинг? — поинтересовался я.

— Попробуйте меня понять. Драм. Я ничего не имею лично против вас. У себя в Вашингтоне, делая работу частного сыщика, за которую вам платят, вы, скорее всего, на отличном счету. Здесь у меня нет никаких сомнений. Вот и прекрасно. Но наша работа, видите ли, имеет свою специфику, и…

— Вы хотите, чтобы я уехал?

— Да, вы оба.

Я щелчком выбросил сигарету в открытое окно.

— Йоахим Ферге, режиссер, — произнес я.

— В моей власти устроить так, что вас объявят «персона нон грата», а американское посольство в Бонне отберет ваш паспорт.

— И вы собираетесь это сделать?

— Если вы не уедете по своей воле, то да.

— Но почему? Кому мы здесь мешаем?

— Да потому что у нас и кроме вас есть, за кем присматривать.

— У кого это, «у нас»? Вы что, и Мюллера имеете в виду?

Что-то едва заметное промелькнуло в его глазах.

— Выкладывайте все, что знаете про Мюллера.

— Выкладывайте все, что знаете про Сиверинга.

— В последнем донесении Мюллера, переданном через нашего связного в Западном Берлине, говорилось, что вы пошли в танцзал «Маленький Вальтер-утешитель», где выступали Штрейхеры. С тех пор от Мюллера ни слуху, ни духу. Может быть, вы меня просветите, в чем дело?

— Да, — ответил я.

— Но без особого желания?

— Сперва давайте про Сиверинга.

— Вы, американцы, — заметил Ферге, — все время торгуетесь.

Он сделал паузу, и, опустив тяжелые веки, прикрыл ими свои непроницаемые глаза. Потом веки взлетели вверх, брови изогнулись дугами, глаза в упор глянули на меня, и, направив в мою сторону толстый, как баварская сосиска, указательный палец, он неохотно проговорил:

— Да, Фред Сиверинг в Гармише.

— Где именно?

— Вы все еще торгуетесь?

— Пока я только разминаюсь. Я хочу знать, где находится Сиверинг. И еще я хочу, чтобы вы дали слово, что ни вы, ни ваши сотрудники не будете меня толкать, топтать или выкидывать из Гармиша. И то же самое в отношении мисс Киог.

Ферге перегнулся через спинку переднего кресла, открыл дверцу и сказал:

— Выходите.

— Что, звонок уже прозвенел?

— Я не могу вам этого обещать. Если, конечно, вы тотчас же не достанете из вашего кармана Мюллера и не отдадите его мне.

Я выбрался из машины. Пэтти коротко и разочарованно вздохнула и последовала за мной. Я обернулся и положил руку на переднюю дверцу с опущенным стеклом.

— Этого сделать я, разумеется, не в состоянии, — ответил я Ферге. — Я не имею привычки таскать в карманах перебежчиков.

Я повернулся, взял Пэтти под руку, и мы пошли прочь.

— Драм!

Мы вернулись. Дверца еще была открыта, и мы снова забрались в машину.

— Сиверинг остановился в туристической гостинице под названием «Цугшпитце».

— И это все?

— В том, что произошло в Бонне, виноват Мюллер?

— Моя вина только в том, что меня оглушили. Однако Мюллера не оглушили. Он просто сидел и ждал, пока Вильгельма Руста убьют, а после этого позволил Штрейхерам уйти.

— Для вас будет лучше, если вы сможете подтвердить все это в присутствии самого Мюллера.

Я покачал головой.

— Вот этого я сделать не могу.

По лицу Ферге пробежала едва заметная тень улыбки. Я продолжил:

— Мюллер был убит в Восточном Берлине в районе Жандарменмаркт. Убит в перестрелке со Штрейхерами, но вовсе не в качестве сотрудника вашей службы. Как Зиглинда Штрейхер и Отто Руст, он дрался за то, чтобы завладеть восемьюстами тысячами марок. Именно за это, кроме, конечно, собственной жизни, он и боролся. Все время он стремился только к этому.

Ферге потрясенно молчал.

— Подумайте сами, — продолжал я. — Если бы вы посадили мне на хвост агента, который был заинтересован не в деньгах, а в том, чтобы сделать свое дело, Штрейхеры сейчас уже были бы в наших руках. Но это, разумеется, не имеет никакого отношения ни к Беккерату, ни к Фреду Сиверингу. Сейчас вы согласны пообещать мне то, о чем я просил?

— Откуда у вас такая уверенность в том, что Мюллер…

— В Восточном Берлине он под пистолетом сдал меня Штрейхерам. Потом мне удалось убедить его в том, что у него больше шансов получить то, чего он хотел, если он будет на моей стороне. Этого вам достаточно?

Ферге извлек изо рта сигару и уставился на нее. Сигара была почти перекушена напополам. Со станции в квартале от нас отъехал автобус. Мимо нас на велосипедах промчались мальчик и девочка. Все вокруг было залито слепящим светом послеполуденного солнца. Над маленьким городком под названием Партенкирхен угрюмо нависали величественные серые скалы, освобождавшиеся от снега лишь на время короткого баварского лета.

Ферге сидел темнее тучи. В первый раз я наблюдал, как он позволил живому чувству отразиться на своем лице. Я уже ожидал, что по этому случаю грозные Альпы съежатся, обрушатся с высоты полутора миль и превратятся в пыль.

— Я вам верю, — произнес он так тихо, что я едва разобрал слова.

— Так звонка не будет?

— Убирайтесь отсюда. Можете идти, куда вам угодно.

Мы снова выбрались из машины. Мне было угодно идти в туристическую гостиницу «Цугшпитце». Однако, когда мы ждали такси возле автобусной станции, я поймал себя на мысли о том, что мне немного жаль Йоахима Ферге.

* * *

Гостиница «Цугшпитце» была большим зданием из серого камня лишь немногим ниже громоздившихся над ней альпийских пиков. Темный и прохладный вестибюль сильно смахивал на пещеру из-за нескольких незажженных каминов, в каждом из которых вполне можно было целиком зажарить слона, и развешанных по филенчатым стенам оленьих голов и чучел пернатой дичи.

Мы отыскали в вестибюле незанятый угол, где стояло несколько деревянных стульев с высокими спинками, и я усадил там Пэтти.

— Мне бы хотелось увидеться с Сиверингом наедине, — объяснил я, — чтобы его не испугать.

— Но ты же обещал…

— Разумеется, ты будешь со мной. Только смотри, не потеряйся.

Пэтти заверила, что и не подумает, и я ее оставил. Я пересек вестибюль и подошел к стойке, за которой стоял коротышка с соломенными волосами и пухлыми щеками с ямочками. Такими обычно представляют добреньких дедушек.

— Будьте любезны, номер комнаты мистера Сиверинга, — попросил я по-немецки.

Он поискал в журнале, пробежав мягким коротким пальчиком, таким же розовым, как голый череп Йоахима Ферге, сверху вниз по списку постояльцев.

— Сожалею, но Сиверинг у нас не значится. Может быть, в какой-нибудь другой гостинице по дороге на Цугшпитце?

Внезапно меня осенило, что Сиверинг вряд ли стал бы регистрироваться под своим настоящим именем.

— Американец, — сказал я.

— У нас живет, наверное, не меньше дюжины американцев.

Припомнив виденные мной фотографии Сиверинга, я попытался его описать. Когда я закончил, пухлый человечек молчал и смотрел на меня. Я положил на стойку несколько марок, которые тут же не без участия добренького дедушки куда-то исчезли.

— Человека, которого вы ищете, зовут Коул. Пятое крыло, номер триста двадцать семь.

Мы обменялись вежливыми улыбками. «Если дело так пойдет и дальше, — подумал я, — баварский сервис влетит мне в копеечку».

Дорогу к номеру 327 я нашел безо всяких схем. Коридоры были узкими, темными и грязными. «Зато комнаты должны быть большими», — решил я. Постучав в дверь, я ощутил, как бешено колотится мое сердце. Дело оказалось долгим, оно изобиловало насилием, но сейчас я уже был почти у цели. Хотелось бы знать, перевернется ли в своей свежей могиле Саймон Коффин.

Звук шагов по непокрытому полу. Тишина. Дверная ручка быстро повернулась, протестующе заскрипели петли.

Она стояла в тусклом свете дверного проема. В комнате позади нее было лишь немногим светлее, чем в коридоре. Очень красивая блондинка небольшого роста, она вовсе не выглядела уставшей, хотя совсем недавно проделала длинный путь.

— Мистер Драм! — с удивлением воскликнула Ильзе Сиверинг.

Глава 21

— Я приехал сразу, как только смог, — проговорил я.

— Не надо сарказма, — парировала она. — Я этого не люблю.

Она продолжала стоять в дверях, и я произнес:

— Может быть, Чет, вы все-таки войдете?

— Снова этот ваш сарказм.

— Знаю. Вам не хотелось бы видеть меня здесь.

— Этого я не говорила.

— Как только Саймон Коффин умер, Бадди Лидс отстранил меня от дела.

— Я в курсе. И именно поэтому вы столь саркастичны, не так ли?

По коридору прошествовала чета американцев: он в шляпе-панаме, и она в зауженных брюках.

— Немного добавить звука, и можно будет устраивать танцы, — заметил я. — Может, я все-таки войду?

— О, разумеется. Извините.

Она сделала шаг в сторону, я вошел, и она закрыла дверь. Комната была просторной, вот почему коридоры были такими узкими. Весь интерьер был выдержан в потрясающем рококо: фантастические фигуры украшали стойки кроватей, обвивали ножки стульев, любовно вплетались в раму зеркала. Единственным в комнате, что имело строгие прямые линии, были ее стены, которые, по-моему, находились все-таки под прямым углом к полу и потолку. Если, конечно, не считать еще двух закрытых резных дверей на дальнем конце комнаты и одной позади меня, взглянув на которую, Ильзе подошла и заперла ее на ключ.

— Это не я придумала вас уволить, — проговорила она. — Я всего лишь хотела помочь Фреду, я всегда хотела только этого. Лишь ради этого… для этого я вскружила голову Альберту Борману. Фред уехал, и я не знала, что он собирался делать. Я сделала то, что сделала бы на моем месте любая другая женщина. Я пыталась его удержать.

— Лидс не нуждался в чьих-либо советах, чтобы меня уволить.

— Вы брали аванс?

— У таких типов, как Бадди Лидс, задатка обычно не спрашивают. Лишь очень редкие из них не платят своих долгов.

— Вы озлоблены, и мне это не нравится. Пятисот долларов плюс транспортные расходы будет достаточно? Я выпишу вам чек.

— А ваш муж, — произнес я, — где он?

— Очевидно, что здесь его сейчас нет.

— Что же здесь очевидного? Я ведь не спрашиваю, находится ли он в комнате. Я спросил, где он. За какую из дверей я должен заглянуть?

— Типичный менталитет сыщика, — проговорила Ильзе Сиверинг с сарказмом, который так ей не нравился. — Неудивительно, что вашего брата не очень-то жалуют.

Я прошелся по комнате, оглядывая весь этот кошмар в стиле барокко. Открыв располагавшуюся слева дверь, я заглянул внутрь.

— Смотрите-ка, и в Баварию приходят номера с ванными, — отметил я.

Ильзе ехидно улыбнулась.

— Почему бы вам не заглянуть в шкаф? — заметила она, указав на вторую дверь.

Я подошел ко второй двери. Она тихонько вскрикнула и бросилась ко мне.

— Подождите! — воскликнула она. — Я вовсе не хочу неприятностей. Я приехала сюда, чтобы помочь. Убедить в чем-либо Лидса было невозможно. Я пообещала ему привезти Фреда, но при условии, что он не будет задавать никаких вопросов. То, что он их мне не задавал, едва его не убило, но мне быстро оформили паспорт и заказали билет на самолет. Я приехала. Я никогда не хотела неприятностей, не хочу их и сейчас. Прошу вас…

Когда я открывал дверь, она побледнела. Да, это был еще тот шкаф. Внутри него помещалась целая спальня на тот случай, если вы путешествовали с детьми, или же повздорили с женой. Комната была небольшая и битком набитая статуэтками в стиле рококо и безделушками из морских раковин. На односпальной кровати возлежал, взирая на меня холодным взглядом, вполне одетый и бодрствующий мужчина. Меня охватило странное чувство, как будто я не то, чтобы однажды уже пережил эту сцену, но знал этого слегка помятого человека на кровати всю свою жизнь, хотя прекрасно сознавал, что до сего момента я ни разу во плоти его не видел. Его синий костюм из несминаемой ткани явно нуждался в стирке и сушке на вешалке. Он продолжал лежать, подперев голову рукой, и ответил на мой весьма бестактный взгляд точно таким же взглядом.

Всего лишь несколько секунд понадобилось мне для того, чтобы понять, почему же он все-таки не встает. На ночном столике я увидел бутылку, в которой оставалось пальца на два выпивки. В глазах человека на кровати я, вероятно, выглядел в таком же рококо, как и вся остальная комната. А может быть, наоборот, вся комната сверху донизу казалась ему абсолютно гладкой. Если бы он все-таки поднялся, то вряд ли смог бы пройти по прямой даже с натяжкой. Тем не менее, одному ему известным усилием воли он умудрялся сохранять на лице надменное и преувеличенно трезвое выражение. Это было хорошее, симпатичное лицо. Если следовать логике Бадди Лидса, то его даже можно было назвать лицом человека, за которого вы бы отдали свой голос. Лицо венчала несколько растрепанная светлая шевелюра, и все это вместе взятое опиралось, вернее сказать, опиралось бы, если бы он все-таки встал, на довольно-таки тонкокостное и длинное туловище.

— Привет, Тартюф, — поздоровался я. Человек на кровати улыбнулся и медленно, но с достоинством поднялся и сел.

— Я невольно слышал ваш разговор, — произнес он извиняющимся тоном. На предвыборном митинге его голос вряд ли нуждался бы в микрофоне. — Значит, вы — Драм, не так ли?

Ему было где-то под сорок, немногим больше, чем мне, однако каким-то образом ему удавалось создавать впечатление солидности и силы, и это превращало его молодость в политическое преимущество.

— Кто это — Тартюф? — поинтересовалась Ильзе.

— Персонаж французской пьесы, — ответил я. — Прошу извинить меня за то, что проявляю эрудицию, но я вычитал об этом в одной книге. Он был главным героем, но не появлялся вплоть до финальной сцены. Однако это не имело значения, потому что все действие в пьесе происходило или из-за него, или с ним самим, или было связано с ним тем, или иным образом. Он привлек всеобщее внимание еще до того, как все увидели его лицо. Даже если бы он вообще не произнес ни одной реплики, то все равно оставался бы в центре внимания.

Фред Сиверинг опять улыбнулся и проговорил:

— Ильзе, подай мне, пожалуйста, чековую книжку.

Я с трудом сдержал гневные слова, готовые сорваться с моего языка. «Ведь не по первому же впечатлению Саймон Коффин составил свое мнение о Сиверинге», — убеждал я себя, и мне необходимо следовать его примеру. При общем молчании Сиверинг выписал чек, оторвал его и аккуратно поставил свою подпись на корешке. Ильзе взяла чек, глянула на него, улыбнулась и передала мне. Я смотрел на чек, не видя, что там написано. Чернила еще не высохли, и я попытался сосредоточить взгляд на точке, расположенной в трех футах прямо за чеком. Перекинув обе ноги через край кровати и оттолкнувшись от нее двумя руками, Сиверинг осторожно встал. К моему удивлению, пошел он хотя и не очень уверенно, но совершенно прямо по направлению ко мне и, приветливо улыбаясь, протянул руку.

Последовала пауза, и я спросил:

— Беккерат к вам сюда еще не заявлялся? Держались они прекрасно: ни отвисших челюстей, ни выпученных глаз, ни вскинутых бровей.

— Ужасно сожалею, Драм, но ничем помочь мы вам не можем, — ответил Сиверинг.

— Вы не можете помочь мне? — переспросил я. Мне не было необходимости сохранять бесстрастное выражение лица, да я его и не сохранял. — Как вы думаете, зачем меня занесло сюда?

— Из-за денег УСС, — с ехидством вмешалась Ильзе.

— Или же из-за неоплаченного счета, — уточнил я, глядя на чек и впервые вчитываясь в означенную на нем сумму. Чек был выписан на одну тысячу долларов наличными.

— Теперь, когда я это получил, я должен убираться, так?

— Я сожалею, — произнесла Ильзе.

Я порвал чек и бросил клочки на пол. Ильзе молчала. Сиверинг заинтересовался:

— В таком случае, чего вы хотите?

— Я пришел сюда не для того, чтобы искать помощи. Да и как вы можете мне помочь? Паспорт у меня в кармане, виза проставлена. Есть даже обратный билет до Соединенных Штатов. Руки-ноги у меня целы, законов, насколько я знаю, я не нарушал, поэтому и задерживать меня не за что. Камня на душе и спящей собаки, которую не стоит будить, тоже нет: совесть моя чиста.

— К чему это вы клоните?

— Я видел ваше письмо со словами о бедняге Беккерате.

— Ильзе, — обратился Сиверинг к жене.

— Это не моя вина. Я рассказывала тебе, как водила Бормана за нос в надежде, что ты все-таки вернешься и решишь, как быть с этим шантажистом. Письмо стащил Борман, а Драм отобрал у него.

— Но я не понимаю, — озадаченно промолвил Сиверинг, — зачем вы разорвали чек.

— Этого мало, — ответил я.

Лицо Сиверинга побелело, на щеке задергалась жилка. Помолчав, он сказал:

— Драм, мне эти трюки хорошо знакомы. Я не только не дам вам больше ни цента, но вы не получите и этой тысячи долларов, даже если вы сейчас будете умолять меня на коленях. Уходите. Убирайтесь, пока я не вышвырнул вас вон.

— Этого мало, да у вас, видно, столько и не наберется. И ни у кого, и меня в том числе, из тех, кто еще жив.

— Да что вы, черт побери, имеете в виду? — спросил Сиверинг.

— Доверие, конгрессмен. То доверие, которое питал к вам Саймон Коффин. Вот почему я здесь. Только по этой, и ни по какой другой причине. Я не нуждаюсь в вашей помощи. Какого черта вы о себе воображаете? Кто вы такой, чтобы одаривать всех направо и налево своими милостями? Вы пока еще не вице-президент, и вы сидите по самые ваши предвыборные уши в дерьме.

Я подначивал его и ждал, когда он клюнет на эту приманку. Как при игре в покер, я предлагал ему на выбор любую взятку, и даже более того. Мне хотелось, чтобы он меня ударил, обругал, или, что было бы лучше всего, поддался на мою игру в шантаж. Однако он всего-навсего сказал:

— Я так и не понял, чем же я могу быть вам полезен, особенно при тех обстоятельствах, которые вы только что упомянули.

— Слушайте умных людей, конгрессмен, — посоветовал я. — Я здесь для того, чтобы вам помочь, и ни для чего другого. Потому что этого хотел бы Саймон Коффин.

Я хотел добавить еще кое-что насчет ангелов, но решил этого не делать, потому что и так ощущал себя круглым идиотом.

— А теперь давайте-ка, выкладывайте о Беккерате.

Ильзе покосилась на внимательно разглядывавшего меня мужа.

— Ильзе, разумеется, рассказала мне, как вы ее выручили, — наконец проговорил он. — Естественно, Борман погиб в результате несчастного случая.

— Я не нахожусь на службе в полиции штата Мэн, и меня никоим образом не интересуют обстоятельства смерти Бормана.

— Фред, — позвала Ильзе, но Сиверинг ее не слышал.

Я заметил:

— Так как имеется вероятность того, что вы вряд ли являетесь горьким пьяницей, то вашему пьянству, да еще в подобной ситуации, должно быть какое-то объяснение. Мне продолжать?

Сиверинг потер ладонью свои короткие светлые волосы, утвердительно кивнул, и я продолжил:

— Вы познакомились с Беккератом, когда выполняли здесь задание в конце войны. Вам он понравился, а может быть, вы остались перед ним в долгу, иначе вы бы не вернулись сюда, когда он попал в беду. Так? Хорошо. Каким-то образом вам удалось увидеться с ним в тюрьме. Скорее всего, он не оправдал ваших ожиданий. Он изменился. Сейчас он вам уже не нравится, но вы посчитали, что остались перед ним в долгу. Я очень хотел бы надеяться, что это не вы помогли ему совершить побег.

— Разумеется, нет, — подтвердил Сиверинг.

— А сейчас вы собираетесь ему помогать?

— Не совсем так, — отозвался Сиверинг.

Меня это удивило. Пока я говорил, он принял решение. Ему была нужна помощь, а я был тем, за кого себя выдавал. К тому же, я успел слишком во многое влезть, и если бы он взял меня в компанию, то ничего бы не терял. Но он, по крайней мере, мог хотя бы сказать «спасибо». Через минуту я решил, что это было бы не совсем справедливо, ведь я не только собственноручно вручил Сиверингу веревку, которая с каждым шагом все туже затягивалась на его шее, но еще и помог накинуть петлю. У него были свои трудности, и благодарности от него следовало ожидать потом, если, конечно, я бы ее заслужил.

— С Беккератом интересно получается, — сказал Сиверинг. — Во время войны, когда мы встретились в последний раз, он был этаким мальчиком-идеалистом. Потом, когда он уже был в тюрьме, я получил от него письмо. Он писал, что попал в отчаянное положение, и просил о помощи. И я приехал. Я думал, что приехать меня заставило его письмо. Если бы он не изменился до такой степени, я, может быть, продолжал бы считать так до сих пор. Но я обманывал себя. Я приехал вовсе не для этого.

— Беккерат-идеалист превратился в фанатика? — уточнил я. — Такое случается довольно часто.

— Нет, это не фанатизм. Если, конечно, не считать фанатиком человека, который и днем, и ночью не может думать ни о чем ином, кроме как о затерявшихся где-то здесь, в Альпах, деньгах. Нет, Драм. Сейчас у меня уже нет желания помогать Беккерату. Но, с другой стороны, хотя я и встречался с ним уже после побега, и собираюсь встретиться еще, я не могу передать его полиции.

— Но он убил тюремного охранника, — заметил я.

— Я в этом деле не специалист, Драм, но мне кажется, что Беккерат не совсем в своем уме. Он не доверяет ни мне, никому. Ему чудится, что все его преследуют, поэтому он и пошел на убийство. Видите ли, добраться туда, где находятся эти деньги, или вернее, туда, где, как он полагает, они находятся, в одиночку невозможно.

— А вы не считаете, что они там?

— Я не знаю. Думаю, что скоро мы это выясним.

Эта тема либо совсем не интересовала Сиверинга, либо его голова была занята чем-то другим.

— У Беккерата был напарник, и они вдвоем пошли в горы. Однако Беккерат начал что-то подозревать, возможно, безосновательно, и убил его. По крайней мере, такой ход событий кажется мне наиболее логичным.

Но ему опять нужен напарник. Одному туда не добраться, надо идти вдвоем, в связке.

— И вы собираетесь идти с ним?

— Для него это было бы идеальным вариантом. Мне золото безразлично. По понятиям Беккерата, я богат. Я хочу пойти туда по другой причине.

Я молчал и ждал. Он взглянул на стоявшую на ночном столике бутылку и отвел глаза в сторону. Говорил он совсем тихо и очень быстро.

— На войне это случается, когда решение необходимо принимать в большой спешке. У нас троих, майора Киога, меня и Бормана, была с собой огромная сумма денег, и мы были должны передать их либо одному, либо другому партизанскому отряду. Я был молод. Других оправданий я не ищу, если и это можно считать оправданием. То, что я совершил, возможно, будет стоить мне шанса быть выдвинутым в кандидаты на пост вице-президента. Сейчас я это понимаю, но мне это глубоко безразлично. Борман и я встали на сторону одного из этих отрядов, он контролировался «красными», но тогда это казалось неважным. Пожалуй, это даже говорило в их пользу, ведь разве русские не были нашими союзниками? Как бы там ни было, мы полностью противопоставили себя майору Киогу. Он выступал в поддержку местных партизан.

— Это был мой отряд, — вмешалась Ильзе.

— А разве вы были не вместе со Штрейхерами? — некстати ляпнул я.

Ильзе бросила в мою сторону ледяной взгляд.

— Безусловно, нет, — отрезала она.

Даже через такую пропасть лет она восприняла это как оскорбление.

— Мы с Борманом были настолько самоуверенными, насколько можно быть только в юности. Майор Киог мог свести на нет все наши усилия и, возможно, погубить несколько сотен американских жизней, выбрав не тех партизан. Надо было что-то предпринимать. И мы это сделали, — сказал он с горечью. — Мы отдали майора в руки Штрейхеров под их честное слово, что они лишь задержат его, не причинив никакого вреда. И мы с Борманом приступили к осуществлению своего плана. А потом, через пару дней между двумя партизанскими отрядами завязалась перестрелка. Впоследствии Штрейхеры утверждали, что майору Киогу для самозащиты выдали автомат, и он погиб в этом бою. Я не знаю. Правды я так и не выяснил.

— Ильзе уверена, что он пытался бежать, и, возможно, у него были доказательства того, что Штрейхеры либо намеревались забрать золото себе, либо передать русским, чтобы те решали, как с этим золотом поступить. И они его убили.

Он умолк. В комнате было очень тихо, и он вздохнул.

— Если это было так на самом деле, то я виновен в той же мере, что и они. Я — убийца. Поэтому я должен все выяснить. Вот та причина, по которой я опять приехал в Германию, хотя поначалу я не мог признаться в этом даже самому себе. Но сейчас я это знаю. И еще я знаю, что более не имею права рассчитывать на общественное доверие до тех пор, пока точно не выясню, что же здесь произошло во время войны. Черт побери, наверное, подсознательно я знал это всегда. Лишь поэтому я и сбежал, не предупредив ни Лидса, ни мистера Коффина, никого. Тем более, что с их уже готовыми планами на предвыборный съезд они бы меня и не отпустили. Вернее, либо не отпустили бы, либо отказались от меня, а может быть, и то, и другое вместе. Я так думаю, что, скорее всего, мне хотелось самому решить свои проблемы. Его лицо осветилось мимолетной улыбкой.

— Но сейчас я уверен, что имеет значение только одно: я должен узнать всю правду.

— Ну и как же вы собираетесь это сделать?

— Через Беккерата. Он твердит, что знает, где похоронен майор. Он приведет меня туда, и к деньгам тоже. Тогда он работал на Штрейхеров. Если кто-то все и знает, то только он.

— Но даже Штрейхеры не знали, где искать деньги, — заметил я.

— Была большая путаница, шли бои, и это неудивительно. Мы должны встретиться с Беккератом сегодня ночью на противоположном отсюда склоне Цугшпитце. Вернее, завтра, в три часа утра. Он приходил к нам в гостиницу вчера вечером, и мы обо всем договорились.

Сиверинг посмотрел на меня и спросил:

— Теперь вы бы ни за какие коврижки за меня не проголосовали, верно?

— Утром я иду с вами, — сказал я.

Он стал было возражать, но без особого жара. В конце концов, он согласился, в основном потому, что Ильзе тоже настояла, чтобы идти вместе с нами. Он, вероятно, решил, что я смогу ее защитить, если его руки будут заняты Беккератом. А потом он меня поблагодарил. Без лишних слов и эмоций, но так искренне, что я чуть было не разрыдался.

Мы пожали друг другу руки, и я ушел, договорившись встретиться у входа в гостиницу в полвторого ночи. Я подумал, что еще не настало время говорить ему о Пэтти. «Просто я возьму ее с собой, — решил я, — ведь у нее было такое же право узнать правду, как и у Сиверинга». Никто, ни удалой частный сыщик из Штатов, ни тем более человек, отдавший ее отца в руки палачей, не могли ей этого запретить.

Глава 22

Йоахим Ферге обосновался в кабинете шефа полиции Гармиша, который в это время был в отпуске. Когда я туда пришел, Ферге на месте не было, и мне пришлось убивать время, листая брошюры с видами Гармиш-Партенкирхена в горнолыжный сезон и выслушивая анекдоты, которыми, отчаянно жестикулируя, сыпали на немецком и английском языках местные полицейские.

Появление розовой лысины Ферге как раз совпало с тем моментом, когда я почувствовал голод. Мы вышли на улицу и дошли до уютного ресторанчика под черепичной крышей, где заказали себе свиные ножки с маринованной капустой, которые залили таким количеством темного пива, что наверняка удовлетворило бы даже коренного мюнхенца. Пообедав, Ферге тихо отрыгнул, стукнул кулаком себя в грудь и, протянув мне черную сигару, вознамерился закурить точно такую же.

— Сиверинг… — начал было я, но не зря деньги за сигары брали вперед. Будь они еще немного покрепче, их можно было бы продавать как средство для окуривания помещений в целях дезинфекции. — Он отведет меня к Беккерату.

— Ага, — отозвался Ферге. — Так я и предполагал, так я и предполагал.

— Я не буду возражать против наружного наблюдения, но только при условии, что местные филеры не будут слишком громко топать.

— Так вы не будете возражать? — переспросил Ферге с одной из своих нечастых улыбок.

— Я мог бы вообще ничего вам не говорить.

— Вас могли бы выдворить из Германии еще несколько дней назад.

— Вот этого не надо. Вы и так неплохо мной попользовались.

— А к чему тогда вы все это говорите?

— Мы берем с собой на пикник парочку дам, и было бы приятно сознавать, что вы находитесь где-то поблизости. Но до тех пор, пока я вас не позову, держите дистанцию, а то наша сделка не состоится.

Не успел Ферге возразить, как я добавил:

— Но и это лишь только часть сделки.

— Да?

— В подобной ситуации я чувствую себя абсолютно голым. Мне нужна пушка. Полицейский «Люгер» вполне подошел бы.

— Почему вы против того, чтобы мы взяли Беккерата сразу, как только вы нас на него выведете?

— Даже вы этого не сделаете. Золото, помните?

— Золото, — задумчиво повторил Ферге, и мы заказали еще пива.

— И еще. Не тогда, когда вы пойдете за нами к золоту, а только в том случае, если мы вас к нему выведем. Я подам знак.

— Все это ради молодой американки?

— Да. Ну, договорились?

— В местном полицейском управлении собрана отличная коллекция «Люгеров», — произнес Ферге, поднимаясь со стула. После всего того пива, которое мы выпили, он шел к выходу, смешно переваливаясь с боку на бок.

* * *

Когда мы ехали в такси в направлении Цугшпитце, Пэтти вдруг сказала:

— Я нервничаю.

— Боишься?

— Нервничаю. Чет. Мы уже так близко, и скоро все узнаем. Я даже не могу сказать, осталось ли у меня еще желание все разузнать. А что, если он…

Она не договорила, да в этом и не было необходимости. Такси трясло на брусчатке, водитель крутил и кивал головой на толстой шее. Было около половины второго ночи, и его вытащили из-под теплого стеганого ватного одеяла прямо в прохладу летней баварской ночи. Было действительно прохладно, если не сказать, что холодно. А по-настоящему холодно станет, когда мы поднимемся выше в горы. Лето в горах Баварии, как разъяснил нам шофер, кончается быстро. По раннему часу он пришел к выводу, что в гостинице «Цутшпитце» нам предстоит присоединиться к группе, с которой на рассвете мы совершим восхождение на гору с таким же названием. И добавив, что там, наверху в одно такое прекрасное утро вполне можно увидеть первый снег, он опять принялся крутить и кивать головой. Когда наш «Опель» пошел на подъем с крутым виражом, его голова вдруг упала на грудь, после чего я изо всех сил старался поддерживать с ним разговор, пока мы наконец не доехали до места. Пытаясь разобрать мой немецкий, заснуть он никак не мог, это уж точно.

Мы расплатились, и Пэтти еле слышно произнесла:

— Вот мы и здесь…

На фоне ночи выдыхаемый ею пар казался белым. Мы прошли по частной дороге к гостиничной автостоянке, и услышали шепот:

— Драм?

Я подтвердил, что это действительно я, и от окружавшей нас густой тени отделились две человеческие фигуры. На какое-то мгновение вспыхнул огонек, послышался свистящий звук затяжки, и огонек, затрепетав, угас.

Зажглась вторая спичка, и голос Сиверинга спросил:

— Вы что, спятили? По-вашему, это развлекательная прогулка? Что это за девушка?

— Ее фамилия Киог, — ответил я. Мне уже порядком осточертела эта всеобщая манера приставать ко мне с расспросами и требовать объяснений, а ввязываться в очередную дискуссию у меня не было ни малейшего желания. — Если у вас будут еще ко мне вопросы, присылайте их в письменном виде.

Сиверинг повторил фамилию Пэтти, но так тихо, что я едва расслышал. Вместе мы подошли к его «Фольксвагену» и сели в него.

— Такой компании Беккерат может испугаться, — сказал Сиверинг, когда мы тронулись. Выехав по частной дороге на шоссе, мы повернули на юг в сторону гор.

Свет фар рассекал ночной мрак. Позади нас фар видно не было. Если Ферге ехал где-то там, то для него это было нечто вроде гонки за лидером. Интересно, подумал я, нарушит ли он свою часть нашего соглашения. Откровенно говоря, с его стороны я не видел к тому никаких препятствий, и это обстоятельство начинало меня тревожить.

Около часа мы поднимались сквозь ночную прохладу вверх, огибая широкую сторону Цутшпитце и направляясь на юг к Миттенвальду. В половине третьего на горы опустился туман, и лучи фар, казалось, потонули в клубах густого дыма. Я снова бросил взгляд назад, но огней машины Ферге так и не увидел.

— На южном склоне Цугшпитце есть государственный охотничий домик, — проговорил Сиверинг. — С тех пор, как по противоположному склону пустили второй фуникулер, в нем практически никто не бывает. Беккерат укрывается там.

— А почему именно там? — поинтересовался я.

— Он говорит, что Штрейхеры доставили туда майора Киога перед тем, как его убить.

Пэтти медленно выдохнула и поверх плеча Ильзе Сиверинг вперилась беспокойным, невидящим взором в туман. Напряжение ситуации передалось и мне: полное безмолвие Ильзе, пониженный монотонный голос Сиверинга, исходившие от Пэтти флюиды векового одиночества черных ирландцев, накрывший все вокруг непроницаемой пеленой туман, бодрящий горный воздух, который, казалось, становился тем гуще и холоднее, чем выше мы взбирались. Сунув руку под пиджак, я нащупал кобуру с полученным от Ферге «Люгером», наклонился к Пэтти и как можно беззаботнее сказал:

— Успокойся, малыш.

Я ощутил, что у меня в горле пересохло, и я хочу пить. Закурив, я сделал одну затяжку, бросил сигарету на пол и затушил ее ногой. Я прислушивался к завыванию холодного горного ветра и вибрирующему гулу мотора за задним сиденьем. Я немного опустил оконное стекло, прямо мне в лицо ударил пронизывающий ветер, и я снова поднял стекло. Вложив себе в рот еще одну сигарету, я оставил ее там, не зажигая.

Машина резко пошла вверх и направо. Свет от фар метнулся в сторону, прошелся по скальной стене и наконец нащупал грунтовую дорогу, несколько низкорослых сосен и, чуть ли не на пределе своей дальности, покосившуюся серую стену маленького деревянного домика.

Резко перегнувшись через спинку переднего сиденья, я ткнул пальцем в приборную доску и отключил наружное освещение.

— Что это с вами? — осведомился Сиверинг.

Я просто кое-что заметил. А именно — на расчищенном от леса участке рядом с домиком стояла какая-то машина.

— Беккерат ожидал кого-нибудь еще? — спросил я, объяснив, что я увидел.

Сиверинг заглушил двигатель, машина еще немного прокатилась под уклон по направлению к домику и почти беззвучно остановилась ярдах в пятидесяти от него. Фары были потушены, и мы могли видеть узкую мерцающую полоску света, пробивавшегося из-под занавески единственного окошка домика.

— Окно завешено одеялом, — определил я. — А за ним горит свеча.

— Что будем делать? — спросил Сиверинг.

— Оставайтесь здесь, — сказал я. — А я пойду взгляну.

И открыл дверцу машины.

— Только без глупостей, — напутствовала меня Пэтти. Было приятно сознавать, что кто-то о тебе заботится. Держа «Люгер» наготове в правой руке, я сделал два шага по направлению к домику и остановился. Сердце колотилось так громко, что его стук, казалось, был отчетливо слышен на самой вершине Цутшпитце, и я ничего не мог с этим поделать. Мои ботинки хрустели по гравию, но с этим-то сделать было еще кое-что можно. Я их снял, взял за связанные шнурки в левую руку, сделал еще пару шагов и всмотрелся в темноту. Полоска мерцающего света не погасла, и я двинулся прямо на нее.

И вдруг мертвую ночную тишину разорвал чей-то крик.

Глава 23

Эхо от крика перекатывалось, отражаясь от скал, и я, как был, босиком, бросился к завешенному окну. Внутри домика горела свеча. Я пригнулся, подобрался под самое окно и, медленно поднявшись, заглянул в него.

Я увидел маленькую комнатку, составлявшую весь интерьер охотничьего домика и обставленную грубой деревянной мебелью, какую вы могли бы сколотить, имея под рукой молоток, гвозди, несколько подобранных где-нибудь на свалке досок и минут десять свободного времени. Установленная в пустой банке из-под консервов свеча освещала ровным оранжевым светом сцену экзекуции.

Зигмунд Штрейхер помогал кому-то подняться с пола. Человек, которого он поддерживал, расставался с досками пола весьма неохотно. Его брюки были изорваны и намокли от пота, а может, и от крови. Рубашки на нем не было. Он предпринял было попытку отползти в сторону, но Зигмунд, державший его сзади за подмышки, грубо дернул его вверх.

Ноги человека проскребли по полу, и Зигмунд рывком поставил его на колени. Лицо и грудь несчастного, исполосованные горизонтальными бело-красными рубцами, представляли собой ужасное зрелище. Я не смог бы узнать его, даже если бы разглядывал в упор под лучом прожектора, а ведь комнату освещала лишь одна-единственная свеча. Но я заработал бы кое-какие деньги, побившись об заклад, что этого человека звали Беккератом.

Зигмунд подтащил его к стулу и взгромоздил на него. Зиглинда с растрепавшимися белокурыми волосами стояла здесь же, прямо напротив стула. На ее правую ладонь был намотан ремень, принадлежавший, возможно, самому Беккерату. Ремень примерно на треть своей длины вместе с пряжкой свободно свисал вниз. Однако самой примечательной деталью всей этой картины была сладостная улыбка на лице Зиглинды: губы ее были полуоткрыты, глаза прищурены. Подобное выражение вы, наверное, желали бы видеть на лице девушки, с которой только что любили друг друга.

Беккерат начал, сидя, клониться вперед. Зигмунд схватил его за волосы, рывком выпрямил и продолжал удерживать в этом положении. Зиглинда взмахнула кожаным ремнем, и он с таким звуком, словно хлопнули в ладоши, хлестнул Беккерата поперек груди, оставив на его плече отметину от пряжки. Тот вздрогнул и издал слабый стон. Зиглинда спросила:

— Так где же?

Беккерат простонал. Зигмунд рванул его голову назад, и Зиглинда опять взмахнула ремнем. На этот раз удар пришелся по губам Беккерата, и пряжка рассекла кожу на его щеке.

В свете свечи промелькнула чья-то тень, и входная дверь открылась. Я замер на месте в надежде, что моя голова находится достаточно низко и не вырисовывается на фоне огня. Тень принадлежала тому, кого я ожидал здесь увидеть, и ради кого я, собственно, и захватил с собой пистолет. Это была тень Отто Руста.

Выйдя наружу, он сделал три шага и прислонился к дереву, где его с шумом стошнило. Дверь открылась снова, и на пороге появилась Зиглинда.

— Отто? — позвала она в темноту.

— Уйди, — отозвался он.

— Отто, без этого было не обойтись.

— Прошу тебя, оставь меня в покое.

— Он скажет, где спрятано золото.

— Золото. Опять это золото.

— Ты рассуждаешь, как Зигмунд. Но ты же видишь, что Зигмунд изменил свое мнение по поводу золота.

— Ничего он не изменил, — тихо рассмеялся Отто. — Он просто старается тебя удержать. Для этого он готов на все. Тоже мне, царица египетская.

— Не говори так. Никогда больше не говори так. Все теперь по-другому, и никогда больше не будет, как прежде.

— Мне надо выпить, — проговорил Отто.

— Шнапс в машине.

И они пошли к машине. Я последовал за ними. Кто-то из них двоих открыл дверцу, зажглось внутреннее освещение. Отто приложился к бутылке и долго от нее не отрывался. Переведя дух, он утер губы тыльной стороной ладони и вновь припал к бутылке. При свете внутреннего фонаря кабины было видно, что губы Зиглинды полуоткрыты, а глаза прищурены в той же сладострастной улыбке.

Отто снова заговорил. Говорил он довольно долго и так быстро, что на этот раз я со своим знанием немецкого не смог уловить смысла сказанного. Однако его речь опять завершилась словами «царица египетская», которые он сопроводил ироническим смешком.

Зиглинда молча выбила бутылку из руки Отто, который, казалось, был весьма огорошен таким поворотом дела. Влепив ему хорошую пощечину, она прижала его голову затылком к машине. Отто был уже не на шутку озадачен, как она, размахнувшись, снова закатила ему оплеуху, и на его губах выступила кровь. С яростным криком Отто врезал ей правой по физиономии. Зиглинда опустилась перед ним на колени и воздела руки к горе, будто собираясь вознести молитву.

— О Боже, — проговорил он. — Прости. Присев с ней рядом, он произнес сдавленным голосом:

— С тобой все в порядке?

В ответ раздался всхлип, она кинулась на него, и они вместе повалились на траву. Во время схватки я бы даже не сказал, на кого из них двоих я бы поставил. Однако борьба была недолгой. Под сопение и пыхтение две тени в траве слились в одну, которая на какое-то мгновение замерла в неподвижности, а потом ритмично задвигалась. Когда они набрали приличный темп, я подошел и, приставив дуло «Люгера» к затылку Отто, приказал:

— Вставай потихоньку. Только без шума.

Он едва не свернул себе шею, пытаясь меня разглядеть. Его глаза дико сверкали. Я приложился «Люгером» ему по черепу, но не слишком сильно, чтобы не вырубить, а только вернуть с небес на землю, где находился я сам.

— Я тебя убью, — проговорил он. — Ты знаешь, что я тебя убью. Я должен это сделать.

Следующей была очередь Зиглинды. С ней я был очень осторожен. Это казалось невероятным, но в тот момент ее лицо было абсолютно спокойным. Она поднялась на ноги и, поправив одежду, плюнула мне прямо в лицо. Но не мог же я ее за это пристрелить!

— Назад, в дом, — сказал я. — И не спеша. Прикончить вас для меня — раз плюнуть.

Они сделали по паре шагов, я шел следом за ними. И вдруг в мою поясницу уперлось что-то очень твердое. По ощущению это весьма напоминало пистолет, что для меня было достаточно убедительно.

— Брось пушку, — кто-то сказал позади меня по-немецки.

Я бросил. Зиглинда повернулась и, наклонившись, подняла ее. Отто, размахивая кулаками, бросился на меня.

— Сукин ты сын! — заорал он по-английски. — Паршивый сукин сын, сволочь, ублюдок!

Он слишком утратил самообладание, чтобы эффективно использовать кулаки: левый отскочил от моих ребер, а правый скользнул по челюсти, прошел мимо, и Отто, потеряв равновесие, по-братски обхватил меня за шею, чтобы не упасть.

— Вам бы лучше унять этого парня, — заметил я. — А то он еще, чего доброго, покалечится.

Мы двинулись к домику. Отто вроде бы начал понемногу отходить, но еще не до такой степени, как мне бы этого хотелось. Он стал просить у Зиглинды, чтобы она ему дала мой пистолет, получил его и шел прямо за мной, дыша мне в шею.

Когда мы входили в дом, шествие замыкал Зигмунд с пистолетом в руке. Закрыв дверь, он стал к ней спиной. Отто приказал мне сесть на пол. Я сел, и в довершение он пнул меня ногой в поясницу. Зиглинда прошла к столу, на котором кольцами, словно змея, лежал ремень. Она взяла его, намотала на руку и подошла к Беккерату, который, склонив голову на грудь, сидел на стуле. С грацией танцовщицы Зиглинда приподнялась на носки и обрушила пряжку прямо на макушку Беккерата. Тот лицом вперед свалился со стула.

— Уже довольно, — произнес Зигмунд. — Я и вышел-то, чтобы сказать вам, что он раскололся. Он все мне рассказал.

Зиглинда молча размотала с руки ремень. На Беккерата больше уже никто не обращал внимания.

Глава 24

Прошло около двух часов, и туманный рассвет окрасил горы Баварии в серый цвет. Зигмунд, задув свечу, подошел к Беккерату и дал ему пару пощечин. Тот тихо застонал.

— В машине есть виски, — сказал Отто.

— Ничего там уже нет, — тут же отозвалась Зиглинда.

— Там в бардачке лежала бутылка, — вспомнил Зигмунд.

И вот здесь настала моя очередь.

— Вот именно, что лежала, — заметил я.

— Заткнись, — бросил Отто.

— Да-да, лежала, до тех пор, пока Зиглинда с Отто не затеяли из-за нее небольшую драчку за пару минут до того, как заняться любовью. Вот за этим-то занятием я их и застукал.

Ты разве не видишь, что он врет? — спросила, обращаясь к брату, Зиглинда. — Он хочет, чтобы мы все здесь передрались.

— А зачем? — ласково поинтересовался я. — Зачем мне это надо? Разве из-за того, что вы с Отто решили немного порезвиться, наступит конец света?

Я произнес это по-английски, и меня понял только Отто. Но мне это и надо было. Отто рванулся, пытаясь схватить меня за горло, но я успел отклониться в сторону, и он с размаху врезался в стену, да так, что домик заходил ходуном.

— Стой и не рыпайся, — бросил ему Зигмунд, и Отто вернулся на место. — Что он сказал?

Да так, ничего особенного, — уклонился от ответа Отто.

— Что он сказал?!

Я заметил:

— А почему бы вам не спросить меня?

Отто метнул яростный взгляд в мою сторону.

— Ладно, — согласился Зигмунд. — Теперь я спрашиваю вас.

В это мгновение с улицы донесся какой-то шум. Все поняли, что это шуршит гравий под чьими-то ногами. Живо, словно кошка, Зиглинда оказалась у окна, выглянула из-за прибитого гвоздями одеяла наружу и знаками показала Зигмунду, чтобы тот подошел к двери. Пока Зигмунд двигался к двери, в его руке, словно по волшебству, возник пистолет. «Сиверинг с компанией», — подумал я. Отважные ребята, но, кроме отваги, им неплохо было бы иметь еще кое-что в голове. Момент они выбрали куда, как неподходящий. Дождавшись рассвета, они решили выяснить, куда это я все-таки запропастился. Единственная моя надежда была на то, что хоть кто-то из них остался у машины, чтобы указать дорогу Ферге. А Ферге, по-видимому, заблудился. Да и сам я был ненамного лучше, хоть и мнил себя профессионалом.

Зигмунд рванул дверь нараспашку, и я понял, что, если они сейчас там втроем и он их возьмет, то жить нам останется считанные минуты, потому что тащить нас всех туда, куда указал Зигмунду Беккерат, они, конечно, не могли.

Раздался выстрел, и стену в двух дюймах от моей головы прошила пуля. Зигмунд рявкнул: — Прекратить, или я стреляю!

Его слова не имели ни малейшего отношения к пуле, что осыпала мое лицо мелкой щепой, потому что она вылетела из «Люгера» Отто. Я бросился через комнату к Отто, пока он был еще слишком вне себя, чтобы точно прицелиться. Держа «Люгер» обеими руками, он снова нажал на спуск, но я успел схватить его запястье и рывком направить ствол в потолок. Снаружи кто-то закричал. Крик повторился, и Зигмунд дважды выстрелил. Мы с Отто вальсировали по комнате, и я пытался удержать его кисть с пистолетом таким образом, чтобы ствол оставался направленным поверх наших голов. Отто отчаянно вырывался. Вдруг мы вместе обо что-то споткнулись, и он разразился немецкими и английскими ругательствами. Это был Беккерат.

Мы оба упали, пистолет выстрелил, со стуком отлетел под стол, ударился о стену, отскочил и замер на полу. Я и Отто на четвереньках бросились к нему.

Однако нас опередила Зиглинда. Она нырнула под стол и, как была, согнувшись, развернулась уже с «Люгером» в руке.

Вскочив на ноги, я прыгнул, но не на Зиглинду — против нее шансов у меня не было никаких. Я запрыгнул прямо на столешницу, обрушившись на нее всем весом своего тела. Послышался треск ломавшегося дерева, стол накренился, ножки подломились, и он рухнул. Зиглинда оказалась придавленной тяжелыми досками, из под которых торчал лишь ее голова и кисть руки, продолжавшая сжимать пистолет. Зиглинда повела им во все стороны, и если бы ее рука была на шарнирах, она свободно могла бы в меня попасть. Отто прыгнул на меня, но я уже успел выкрутить пистолет из руки Зиглинды. Под нашим с Отто весом она взвыла. Ухватив Отто за рубашку на груди, я собрал ее в кулак, подтянул к горлу, отвел его в сторону, чтобы высвободить «Люгер», и врезал ему пистолетом по челюсти. Спиной вперед Отто сверзился со столешницы.

Спрыгнув на пол, я сказал Зиглинде, чтобы она выбиралась из-под досок. Это заняло некоторое время, так как к тому моменту из нее уже вышел весь воздух. Я повернулся к двери. В нее просунулась было голова Зигмунда, но, когда я выстрелил в его направлении, тут же скрылась.

— Драм, — окликнул он через некоторое время. — Подойдите к окну.

Зиглинда помогала Отто подняться на ноги. В домике было темно, темнее, чем на улице. Я сказал Отто, чтобы он подошел к окну и посмотрел наружу. Ему это не понравилось, но я сделал знак пистолетом, и он побрел к окну. Не знаю, была ли его фигура видна сквозь одеяло, но выстрела не последовало. Я подошел, кивком отослал Отто к сидевшей Зиглинде, быстро выглянул в окно и понял все с первого взгляда. Не было видно ни Зигмунда, ни Фреда Сиверинга, зато ярдах в десяти прямо перед окном с поднятыми вверх руками стояли Ильзе и Пэтти. На лице Пэтти застыло выражение ужаса. Лицо Ильзе было лишено абсолютно всякого выражения и походило на маску смерти.

— Драм, — голос Зигмунда доносился откуда-то слева от меня. — Ровно через десять секунд я пристрелю блондинку, и еще через десять — брюнетку, если вы не передадите пистолет сестре, и она это не подтвердит. Вы меня слышите, Драм?

— Он тебя слышит, — ответила за меня Зиглинда.

И Зигмунд начал отсчет секунд. При счете «три» Зиглинда встала, на «пять» приблизилась ко мне. Когда голос Зигмунда отсчитывал «шесть» и «семь», мы с ней стояли, уставившись друг на друга. На «восемь» она протянула руку вперед, и на «девять» я опустил в нее «Люгер». До того, как Зигмунд сказал «десять», она крикнула:

— Все в порядке, пушка у меня.

Вся эта возня заставила Беккерата очнуться. Он поднялся и сел. Его лицо выражало крайнее изумление, сдобренное густым слоем запекшейся крови.

На пороге показались Пэтти и Ильзе, сзади с «Люгером» шел Зигмунд.

— Он мертв, — монотонно произнесла Ильзе. — Фред. Они застрелили Фреда. Он умер.

Беккерат, пошатываясь, встал на ноги.

— Ну? — проговорила Зиглинда. — Так ты нас ведешь?

— Я же сказал твоему брату, — проскулил Беккерат.

— И тем не менее. Ты нас ведешь?

— Да, — ответил Беккерат. — Да. О, да.

Ноги Ильзе подкосились, и она начала падать в мою сторону. Я успел ее подхватить, и никто по мне при этом даже не выстрелил. Я подумал, с какой радостью они исправят этот промах, как только Беккерат очухается до такой степени, что будет в состоянии вести их в горы.

Наконец Ильзе пришла в себя. Ее глаза были широко раскрыты и казались пустыми голубыми провалами. Пэтти присела рядом и что-то ей тихо говорила. Ильзе сделала несколько глубоких судорожных вздохов и после этого как будто совсем прекратила дышать. Ее била сильная дрожь. Я наклонился и накинул ей на плечи свой пиджак, сказав Пэтти, что будет, наверное, лучше, если ее уложить. В доме было довольно прохладно, но не настолько, чтобы стучать зубами, однако Ильзе начала невольно ими клацать.

Мы с Пэтти постарались поудобнее устроить ее на полу. Тело Ильзе было обмякшим и безвольным.

— У женщины шок, — обратился я к Отто. — Можно развести огонь?

Отто передал мои слова Зигмунду, но тот, засмеявшись, ответил:

— Мы все отсюда уходим.

Я сказал:

— Это может ее убить.

Зигмунд, с безразличным видом пожав плечами, подтвердил:

— Ja.

Беккерат, шатаясь, вышел вместе с Отто на улицу. Потом вышла Пэтти, и следом за ней Зиглинда.

— Возьмите ее на руки, — сказал мне Зигмунд.

Просунув одну руку под спину и вторую под колени Ильзе, я поднял ее. Юбка задралась, ноги были холодными и влажными. Ее широко открытые глаза со смутным страхом смотрели на что-то, чего никто, в том числе и она, до сих пор не видел.

Снаружи было туманно, холодно и сыро. Мы поднялись по склону к машине Штрейхеров, которая стояла в паре дюжин ярдов от домика. Примерно на полпути возле покрытой лишайником скалы, согнувшись, лежал Фред Сиверинг. Его голова была повернута в сторону, раскрытые глаза обращены к пику Цугшпитце, рот был открыт и наполнился алой кровью. Я старался отвернуть лицо Ильзе, но она уставилась невидящим взором мимо него.

У Штрейхеров был большой серый «Мерседес». Мне было сказано, чтобы я вместе с двумя женщинами занял заднее сиденье. С нами сзади уселся еще и Зигмунд с «Люгером». Беккерат сел впереди между Зиглиндой, которая вела машину, и Отто, вооружившегося вторым «Люгером». Если бы «Мерседес» был выкрашен не в серый, а более подходящий цвет, то вполне мог бы сойти за катафалк.

Две или три мили мы ехали по извилистой горной дороге. Несколько раз она разветвлялась, и Беккерат указывал, куда нам ехать. У беспорядочного нагромождения окутанных туманом голых скал дорога оборвалась, и нам приказали выйти. Зигмунд внимательно следил за нашими движениями, и я с какой-то странной отрешенностью подумал, что это, может быть, и есть то место, где нам суждено завершить свой земной путь. Пейзаж смахивал на кладбищенский, и лучшего места для этого подобрать было нельзя.

За Беккератом присматривал Отто. Открыв ключом багажник, Зиглинда извлекла оттуда большой моток веревки и снова закрыла багажник. Ее глаза торжествующе сияли. Отто явно чувствовал себя не в своей тарелке, а по лицу Зигмунда было заметно, что он предпочел бы сейчас сидеть в своей любимой пивной с бутылочкой доброго «Вюрцбургера». Все пошли к скалам вслед за Зиглиндой. Ильзе была легкой, словно ребенок.

— Как вы? — спросил я ее, и хотя наши лица находились менее, чем в футе друг от друга, мне пришлось повторить вопрос дважды, прежде чем она меня услышала. Мы двигались гуськом по узкой расщелине между скалами. Я передвигался немного боком, стараясь уберечь голову Ильзе от ударов о скалы. Шел я очень медленно, и Отто нетерпеливо подталкивал меня в спину «Люгером». Совершенно неожиданно расщелина кончилась, скал по сторонам больше не было. Прямо перед нами в бело-голубых летучих клубах тумана разверзлась пропасть. Будь земля плоской, это место идеально подходило бы для того, чтобы быть ее краем.

Зиглинда провела языком по губам и возвратила Беккерату его ремень. Я даже забыл, что он оставался у нее. Беккерат вдел ремень в брюки, и Зиглинда обвязала высовывавшийся из мотка конец веревки вокруг его пряжки. С округлившимися от страха глазами Беккерат вглядывался в кипящий над пропастью туман.

— Nein, nein, фроляйн, — жалобно захныкал он и вдруг заявил, что от побоев у него кружится голова, и поэтому спускаться он не может. Зиглинда на него прикрикнула, но он с неким подобием достоинства приблизился к самому краю пропасти, стоя спиной к нам, отвязан веревку и произнес:

— Тогда уж лучше столкните меня, и закончим с этим.

— Я знал, что этим все кончится, — разочарованно протянул Отто, но Зигмунд, усмехнувшись, сказал:

— У нас есть еще Драм. Положите женщину на землю, Драм.

Я бережно уложил Ильзе на каменистый грунт и прикрыл ее пиджаком. Она смотрела на меня снизу, но меня не видела.

Зиглинда обвязала веревку вокруг ремня у меня на животе.

— Беккерат говорит, что в тридцати футах ниже края пропасти в стене скалы есть пещера, — объяснила она.

— Ясно, — кивнул я.

— Золото там, — закончила она, глядя на меня горящим взором.

— А как быть с другим концом веревки? — поинтересовался я.

— О том, чтобы спуститься до конца, а там перетереть веревку о камень, и не думайте, — предупредила она. — Здесь две тысячи футов.

— Очень мило, — заметил я.

Зиглинда размотала веревку. Ильзе вновь принялась глубоко, со всхлипами вздыхать. Зигмунд взял из рук сестры второй конец веревки, вручил его Отто и приказал:

— Привяжись.

— Я?! — переспросил тот.

— Ты, ты, — подтвердил Зигмунд. — Привяжись. Если хочешь, ложись на живот. Будешь для Драма якорем.

Брезгливо держа веревку на расстоянии вытянутой руки, Отто внимательно ее осмотрел.

— Оставьте его, — проговорил я, поправляя веревочный узел у себя на поясе. — Этот ублюдок желает моей смерти.

— Убрать руки от веревки! — рявкнул Зигмунд, а его сестра сказала:

— Отто нужно это золото. Ведь правда, Отто?

Отто подтвердил, что правда.

— В таком случае, пусть он сам за ним туда и лезет, — заявил я. — Но если он будет противовесом, я спускаться отказываюсь. Так и так вы нас убьете.

Не говоря ни слова, Зигмунд направился к Пэтти.

— Встаньте-ка, — сказал он, и Пэтти встала. Зигмунд взял ее за руку и подвел к нам. А с того места, где стояли мы, можно было запросто плюнуть на две тысячи футов вниз.

Зигмунд отпустил руку Пэтти.

— Линда, — окликнул он сестру, — столкни-ка ее.

Зиглинда двинулась к Пэтти. На востоке в лучах восходящего солнца ослепительно сиял туман, и я сдался:

— Хорошо, я согласен.

Отто привязал веревку к своему ремню.

— Чет, — позвала Пэтти.

Я промолчал, да и что я мог сказать? Отто растянулся на животе у края пропасти, при этом его подошвы смотрели прямо на «Мерседес Бенц».

— Минуту, — произнесла Зиглинда. Она сходила к машине и вернулась с моими ботинками. Она никогда ничего не забывала. Я надел ботинки, Зиглинда проверила крепление веревки на моем поясе и на ремне Отто. На краю пропасти дул холодный ветер, которого до этого я почему-то не замечал. Хотел бы я знать, дует ли такой же ветер на протяжении всех этих двух тысяч футов.

Я взглянул на Зигмунда, тот кивнул. Повернувшись спиной к пропасти, я сделал глубокий вдох, будто собирался нырнуть в воду. Зигмунд махнул «Люгером». Я свесил ноги с края пропасти и поболтал ими. Стена спускалась совершенно отвесно.

Подняв ослабнувшую веревку, Зиглинда подала се мне:

— Держите.

Я выдохнул, услышал, как Пэтти снова тихо позвала меня по имени, и ухватился за веревку. Она сразу же туго натянулась. Отклонившись корпусом от края пропасти, я уперся в него подошвами. Зиглинда начала понемногу стравливать веревку. Через пару секунд перед моими глазами были лишь скальная стена и клубы утреннего тумана. Бросив взгляд вниз, я тоже увидел рассеивавшийся туман. Падать было высоко.

Я спускался короткими и неровными рывками. Очень скоро мои икроножные мышцы онемели от постоянного усилия, с которым я упирался в стену подошвами ботинок. По моим расчетам, на тридцать футов я уже спустился, но мне они показались тридцатью тысячами футов. Я опять посмотрел вниз. Через разрывы в тумане проглядывали серо-коричневые камни скал. До того, как все опять затянуло мглой, я успел разглядеть далеко внизу яркую и свежую зелень долины. Я поднял голову и пообещал себе больше вниз не смотреть.

И тут мои подошвы соскользнули со стены и зависли в воздухе. Я судорожно подтянулся на веревке и попытался поставить ноги в прежнее положение. Веревка немного ослабла, и ноги обо что-то ударились. Под ними была уже не гладкая стена, а нависавший над мглистой бездной карниз шириной от силы дюймов в шесть. Ступив на карниз, я начал медленно, дюйм за дюймом по нему передвигаться.

В пещеру я чуть было не свалился. Входом в нее служило отверстие в скальной стене. Я влез внутрь и осмотрелся. Веревка, обвиснув снаружи, тащилась за мной. Зиглинда по отсутствию усилия на веревке, должно быть, уже поняла, что я обнаружил пещеру.

Пещера имела футов десять в длину и около двенадцати в ширину. В ней было лишь немногим темнее, чем снаружи. И я увидел в ней несколько совсем маленьких золотых слитков. Пересчитывать их я не стал. По их виду было невозможно поверить в то, что эти металлические кирпичики стоили целое состояние и принесли столько бед. У меня даже пульс не участился, хотя у Зиглинды на моем месте глаза бы на лоб вылезли.

Вдруг захлопали крылья, и неведомое существо с шуршанием вылетело из пещеры. Я наблюдал за его полетом сквозь туман. Забравшись поглубже в пещеру, я разглядел то, что служило ему насестом.

Это был человеческий скелет, прислоненный в сидячем положении к внутренней стене пещеры. Время полностью очистило кости от плоти, и он находился в идеальном состоянии. Он выглядел не страшнее, чем те скелеты, что выставлены в музеях естественной истории. С костей свисали остатки одежды, а в черепе над правым глазом чернела дырка. Я тронул череп, и внутри него что-то перекатилось. Это была пуля.

Еще одна пуля застряла в тазовой кости. Третья пуля напрочь вышибла одно из ребер с левой стороны, и я нашел ее на полу рядом с левой бедренной костью вместе с осколками ребра. Это был майор Киог. И это было объяснение тому, что с ним произошло. Хотя, конечно, я еще не знал, как это случилось, каким образом он сюда попал, и кто его убил. Интересно, подумал я, узнаю ли я это когда-нибудь, и тут же осознал, что скорее всего, я вообще ничего и никогда не смогу узнать уже через несколько минут после того, как поднимусь наверх.

Я подумал, что было бы неплохо прихватить с собой один из слитков. Соорудив из веревки петлю, я хорошенько его закрепил и попробовал на вес. Он оказался на удивление тяжелым. Взяв слиток и даже не обернувшись на майора Киога, я снова выбрался на карниз.

— Все в порядке! — крикнул я и услышал голос Зиглинды:

— Нашли?

— Вытаскивайте меня, — ответил я.

— Отвяжите веревку. Давайте сначала золото, но не больше одного слитка за подъем.

Ее голос, казалось, звучал совсем рядом. В конце концов, до нее и было-то всего тридцать футов.

— Ну конечно, — отозвался я. — Чтобы потом помереть здесь с голоду.

— Ага, значит золото вы все-таки нашли!

— Тащите сначала меня, — настаивал я. До меня донесся смех, и голос Зиглинды поинтересовался:

— А вы не боитесь, что мы бросим вас, когда будем вытаскивать?

— Ну хорошо, — произнес я, надеясь, что на моей интонации не отразилось то, что я ощущал в коленках. А они у меня были, словно резиновые. — А вы не боитесь, что я взял золото с собой?

— Все вам его не унести.

— Не все, но кое-что.

Последовало довольно долгое молчание. Мое сердце колотилось так часто, будто отсчитывало последние мгновения моей жизни. Я снова услышал голос Зиглинды:

— Можете подниматься.

Отвязав веревку, я вновь закрепил золото, но уже таким образом, чтобы оно висело в четырех-пяти футах подо мной. Снова завязав веревку, я с силой за нее дернул. Веревка выдержала. Я дернул еще раз, и она опять выдержала. Я глянул вверх и сквозь остатки тумана увидел склонившееся над пропастью лицо Зиглинды.

Хорошенько ухватившись за веревку и перехватывая руками, я полез вверх.

Веревка обвисала подо мной. Когда золотой слиток сошел с карниза и повис, я сразу ощутил его тяжесть своими ключицами. Обвивая веревку ногами, я взбирался вверх. В течение первой половины пути в моей голове не было ни одной мысли. «Думай, — приказал я себе. — Думай, черт тебя дери. Им ты сейчас уже не нужен. Никто из вас: ни ты, ни Пэтти, ни Ильзе, которая, может быть, сейчас уже при смерти. Им остается только вас убить. Всех. Как только ты будешь наверху с этим золотом, тебе ничего больше не светит. Ты показал им, что опасности нет, и они сами могут за ним спуститься. Одна рука меняет другую, ладони немеют. Думай, думай, думай!» В итоге все вышло чисто импульсивно, в подобные моменты всегда бывает именно так.

Моя голова уже поравнялась с головой Зиглинды, но она смотрела вниз, на золотой кирпичик. Она была рядом, но полностью поглощена этим самым кирпичиком. Около нее, растянувшись на земле, лежал Отто. Его голова была почти на краю пропасти, а ноги отстояли от края на расстояние, равное длине его тела. Беккерат с выражением полного безразличия на покрытом запекшейся кровью лице сидел рядом с плечом Отто. Зигмунд держал Отто за ноги.

На четвереньках я вскарабкался наверх. Отто с облегчением вздохнул и тоже начал подниматься. Между нами свободно болталось с дюжину футов веревки. Дождавшись, пока Отто встанет на колени, я изо всей силы дернул, веревка натянулась, и Отто, спотыкаясь и крича, пронесся мимо меня к краю пропасти. Чтобы он не стащил меня за собой, мне пришлось упасть плашмя.

Поясной ремень перехватил мне поясницу с такой силой, что, казалось, вот-вот перережет меня пополам. Зиглинда что-то крикнула, и Беккерат, заинтересовавшись, встал. Позади Зигмунда я увидел Пэтти.

Подняв «Люгер», Зигмунд навел его на меня.

— Обоих, — процедил он.

— Нет! — крикнула Зиглинда. — Нет. Отто! Ты убьешь Отто!

Она бросилась к брату, и они начали бороться за пистолет. Откуда-то издалека доносились слабые крики Отто, и я прикинул, какой длины была веревка. Он сорвался на всю ее длину.

Силы Зиглинде было не занимать, но ее брат все же был значительно сильнее. Медленно он заставил ее опуститься на колени. Правой рукой она вцепилась в его кисть, державшую пистолет, а левой ударила в пах. Он согнулся пополам, но пистолета не выпустил и начал медленно поворачивать ствол в мою сторону. Свободной рукой схватив Зиглинду за волосы, он рванул ее голову назад, но она, изловчившись, его укусила. Дуло «Люгера» смотрело прямо на меня.

«Сперва ты, Драм, — подумал я. Потом Пэтти, а за ней Ильзе, если она еще жива.»

Или же Отто Руст, хладнокровно застреливший собственного отца.

Расстегнув пряжку, я потянул за ремень. Половина брючных петель с треском отлетела, ремень выскользнул, и моей пояснице вдруг стало неожиданно легко. Крика Отто я не услышал.

Кинувшись к Штрейхерам, я наклонился, чтобы по пути загрести пригоршню песка и швырнуть им в глаза. Моя рука наткнулась на камень величиной с добрый кулак. Подняв глаза, я увидел, что на какое-то мгновение Зигмунд ослабил хватку, и Зиглинда ударила по его руке. Пистолет выстрелил и я услышал, как вскрикнул Беккерат.

И здесь Зиглинда подняла свой взгляд на меня.

— Веревки нет! — закричала она и, спотыкаясь, бросилась к краю пропасти.

Я ударил Зигмунда камнем по лицу. В тот же самый момент он выстрелил, промахнулся и, выронив пистолет, начал падать. Я сгреб его за рубаху и еще раз врезал камнем по лицу.

Сплюнув выбитые зубы вперемешку с кровью, он упал.

Я схватил с земли пистолет и быстро повернулся. Зиглинда присела на корточки у края пропасти, вглядываясь в бездну.

— Отто, — еле слышно повторяла она. — Отто, Отто, Отто…

Беккерат полз в ее сторону. Добирался он до нее довольно долго. Он совсем легонько ее подтолкнул, и она, даже не покачнувшись, беззвучно полетела вниз.

Когда я подбежал к Беккерату, тот лежал ничком, хватая ртом воздух. Под ним расплывалась лужа крови. Приподняв его голову, я подложил под нее руку, чтобы ему стало легче дышать. Туман окончательно рассеялся, и футах в двухстах от нас я увидел еще одну гору с плоской вершиной, но немного ниже той, где находились мы. На вершине горы стоял такой же домик, как тот, в котором мы были сегодня.

— Вы… видели майора? — с трудом выговорил Беккерат. Он умирал, и его глаза говорили об этом красноречивей всяких слов.

— Да, — ответил я. — Вы хотите мне что-то сообщить?

— Эта грязная шлюха, — проговорил он.

— Говорите же, — торопил я его.

— Шлюха, — повторил он, витая где-то далеко и упиваясь своей местью. Я бы сказал, что он ее даже смаковал, эту месть.

— Я был молод, — начал он наконец. — И я верил ей. Я хотел ей верить. Она платила мне… своим телом за то, чтобы я продолжал верить, оставался преданным и делал… все, что мне скажут. Стерва, она не любила… она никогда меня не любила. Однажды я застал ее… с братом. Он был единственным мужчиной, которого она когда-либо…

Он лежал и смотрел широко раскрытыми глазами в небо. В уголках его рта пузырилась пена.

— Когда я увидел, как она с братом занималась этим… я увел майора, — неожиданно отчетливо произнес он. — Мы перенесли золото в джип, привезли его сюда и спустили в пещеру, где вы его и нашли… Штрейхеры хотели его убить. Я собирался… сказать о нем американцам… когда они пришли сюда.

— Да, — сказал я.

— Я спустился туда, — показал он слабым движением руки, имея в виду не пещеру, а горный склон. — А потом начал подниматься вверх.

И он показал на вторую гору.

— Со мной было отличное ружье, солнце светило мне прямо в спину. Мне отлично была видна пещера и то, что внутри нее. Я собирался забрать оттуда золото, но не спешил с этим. Я тогда не думал, что… мне придется ждать двенадцать лет, — в его голосе прозвучало недоумение. — Я и предположить не мог, что все так закончится. Проклятая шлюха.

— Это вы его застрелили? — спросил я.

— Да, я. Майора. Так изувечить человека его собственным… эта проклятая стерва… я не спешил… никто не знал, что золото… Будь она проклята…

У него изо рта, пузырясь, шла пена, дыхание участилось. Он кашлянул, глубоко вздохнул и умер.

* * *

Когда я нес Ильзе на руках к машине, я не знал, оставалось ли у нее еще желание жить. Ее муж был мертв. От обвинения в убийстве в Бар-Харборе, если, конечно, это она убила Бормана, ей, скорее всего, удалось уйти. Ответ на этот вопрос знала она одна, и я не был уверен, захочет ли она с ним жить. Я уложил ее на заднее сиденье. Она была вся холодная, тело ее дрожало, но она дышала. Я вернулся к Беккерату и снял с него кое-что из одежды, чтобы укрыть Ильзе. Не говоря ни слова, Пэтти помогла мне затащить в машину Зигмунда. Мы затолкали его сзади на пол. Нос у него был разбит и сломан.

Мы с Пэтти сели впереди. Я вел машину, а она сидела, повернувшись назад и наставив на Зигмунда его же «Люгер». Однако, пока мы ехали, он так и не пришел в себя.

— Отец? — помолчав, спросила Пэтти.

— Да, — ответил я. — Хочешь знать, как это было?

Она бросила взгляд сперва на меня, потом на пистолет в своей руке, вниз на Зигмунда, на Ильзе, и отрицательно покачала головой.

— Нет, — проговорила она. — Наверное, нет.

— Ты в этом уверена?

— Да, Чет, уверена, — и помолчав, добавила. — А Сиверинг, он был…

— Был ли он ангелом, хочешь ты спросить? Не знаю. Думаю, что да. Мне, по крайней мере, хотелось бы в это верить.

Когда мы подъехали к домику, там стояла машина полиции, и вокруг нее кружили Ферге, трое в штатском и водитель в форме полицейского. Тело Сиверинга они уже обнаружили.

— Вот он, ваш парень, — сказал мне Ферге.

— Знаю, — ответил я.

— Эти местные легавые, — презрительно процедил Ферге, сверкая на солнце розовой лысиной. Те прекрасно все слышали, но даже и ухом не повели. — Сначала у них спустило колесо. Потом они заявили, что знают эти горы, как свои пять пальцев. Черта с два они их знали. Мы плутали почти два часа.

— Да, — сказал я.

— Выкладывайте, что случилось.

— А не пошли ли бы вы к чертовой матери, — предложил я.

Такой степени удивления на его лице я еще не видел. Его брови взлетели вверх почти на дюйм.

— Моя лицензия здесь недействительна, — продолжал я. — Я всего лишь дилетант, а настоящую работу делаете вы, профессионалы. Ну и идите к дьяволу.

У него отвисла челюсть.

— Ладно, извините, — сказал я. — Вы, пожалуй, этого не заслужили. Просто иногда этот мир бывает чертовски гадким, вот и все.

— При нашей работе, это так, — подтвердил Ферге.

Он сказал «нашей». Это было похоже на самое глубокое извинение из тех, на которые он был способен.

— Садитесь в машину, — сказал я. — С нами больная женщина.

Он сел впереди рядом со мной и Пэтти. Он пообещал, что наймет в городе скалолазов, которые достанут золото. По его мнению, оно должно храниться в банке до тех пор, пока правительства ФРГ и США не решат, как им распорядиться. Парни в штатском вытащили Зигмунда из машины. Он оставался единственным, кого это золото еще интересовало.

Я закончил свой рассказ, когда мы въезжали в Гармиш. В больнице нас заверили, что с Ильзе все будет в порядке. По дороге в гостиницу она говорила только о сыне. Ни о чем другом она даже и слышать не хотела, и все старались не мешать ей выговориться.

— Я по-прежнему хотел бы, чтобы с Сиверингом все прошло без шума, — напомнил я Ферге позже.

Он поинтересовался, уверен ли я в том, что тот был этого достоин, и с каменным лицом смотрел на меня в ожидании ответа.

А я подумал о незадачливом шантажисте Бормане, который, может быть, и заслужил смерть, если вообще о ком-либо можно сказать, что он заслуживает смерти. Я думал о Саймоне Коффине и о Бадди Лидсе, который наверняка ухитрится заработать себе политический капитал даже на гибели Сиверинга. Я думал об Айке и Штрейхерах, о Пэтти, и еще о том, так ли уж хладнокровно Отто убил своего отца, и была ли Ильзе убийцей Бормана, или же это все-таки был несчастный случай. Я подумал обо всех частных сыщиках из детективных романов, имевших на все ответ, непроницаемых, самоуверенных и прямолинейных, и позавидовал им. И ответил:

— Да.

— В таком случае, я могу вам это обещать, — ответил Ферге.

Мы пожали друг другу руки, и больше я никогда в жизни его не видел.

За обедом мы с Пэтти почти не говорили, но когда подали вино, она подняла свой бокал.

— Честер Драм, — произнесла она, — сейчас я скажу вам, кто же все-таки настоящий ангел.

— Не надо, — попросил я.

Но она все равно сказала.

Джонатан Крейг
Тайна нагой незнакомки

ГЛАВА 1

Утро было такое, что озноб пробирал до костей. К пяти утра туман, упавший на город около полуночи, поглотил узенькие улочки Гринвич-Виллидж, набросив на них клубящуюся, почти непроницаемую завесу, похожую на бесформенные куски грязной ваты. Я сидел за рулем полицейской машины без опознавательных знаков и, медленно проезжая перекресток, подумал, что не легче было бы ехать под водой.

Рядом со мной находился мой напарник детектив Стэн Райдер. Надвинув шляпу почти на глаза, он напевал себе под нос какую-то невразумительную мелодию. Стэн — долговязый парень с обманчиво хлипким телосложением, с ранней сединой на висках и вечным выражением невинного и подчеркнуто вежливого недоумения на лице.

— Постой-ка! — сказал он и подался вперед, чтобы выглянуть в боковое окно с моей стороны. — Ты слышал?

Я прислушался.

— Что?

— Похоже, там девушка бежит. На высоких каблуках.

— Где?

— Да там где-то. На другой стороне улицы, вроде к углу бежит.

Я притормозил у тротуара и снова прислушался.

В течение почти целой минуты стояла гнетущая ватная тишина, какая и бывает в туман. Тишину нарушало лишь мерное клацанье дворников, шуршащих по лобовому стеклу.

— Могу поклясться… — начал Стэн и осекся: мы оба отчетливо услышали резкое стаккато женских каблучков по асфальту. Цокот приближался, но вдруг оборвался так же неожиданно, как возник.

— И как она может бежать в таком киселе? — удивился Стэн. — Сейчас ведь в двух шагах ни хрена не видно.

— Не знаю-не знаю, — пробормотал я, открывая дверцу. — Пойдем, узнаем.

— Вон она! — встрепенулся Стэн. — Видишь? — и он шумно вздохнул. Господи, да она же абсолютно голая!

И тут я её увидел — молочно-белое тело буквально сияло сквозь ватный туман. Девушка стояла прислонившись к большой витрине магазина, прижав ладони к нижней части лица. Она нервно оглядывалась, точно пыталась понять, где находится и почему. Над крепко прижатыми к лицу ладонями только сверкали два глаза — в них застыл ужас. Туман мешал мне разглядеть её и определить возраст, но высокие торчащие груди над поразительной тоненькой талией ясно свидетельствовали, что ей нет и двадцати.

— Но я не слышу, чтобы её кто-то преследовал, — прошептал Стэн. Интересно, с чего это она так перепугалась?

— Быстро, Стэн! — приказал я. — Заходи с того края. Мы её возьмем в "коробочку".

— Она, по-моему, так напугана, что с места не сдвинется.

Но мы опоздали.

Нагая девушка увидела нас. На какое-то мгновение она замерла у витрины — её тело дрожало мелкой дрожью, а глаза раскрылись ещё шире прежнего. Потом она издала вопль ужаса, повернула влево и исчезла в тумане.

В тумане звуки столь же обманчивы, как и в воде. К тому моменту, как мы со Стэном догадались, в каком направлении надо бежать за цокотом каблучков, они растаяли в тумане. А через секунду где-то взревел автомобиль, сердито покашлял и быстро удалился.

Стэн тихо выругался.

— Фары не включила и рванула точно летучая мышь в преисподнюю. Да эта девица просто чокнутая, Пит. Она и квартал не проедет, как разобьет тачку о фонарный столб.

Мы, разумеется, ничего не могли поделать. Мы ведь не видели её машину и не знали, что надо искать, да и к тому же пока бы мы раскочегарили свой "плимут", беглянка бы уже оторвалась на приличное расстояние и нам бы ни за что не удалось найти её в тумане.

— Вряд ли она сама села за руль, — раздумчиво произнес я. — Уж больно быстро завелся мотор.

— А может, она позволила какому-то хмырю раздеть себя в машине, а потом передумала и дала деру?

— Значит, она передумала дважды, — возразил я. — Один раз, когда выпрыгнула из машины, а в другой раз — когда обратно в неё заскочила.

— Пит, бабы откалывают такие чудные вещи…

— Но не настолько же. Ты можешь себе представить абсолютно голую чудачку в пять утра на улице, да ещё в такой туман?

— А почему нет — если она под наркотой или под мухой.

— Она не была под наркотой, Стэн. Она просто перепугана до смерти. Она была так напугана, что даже не замечала своей наготы!

— Ну с этим я ещё могу согласиться.

— Как думаешь, ты бы её мог узнать?

— Она же закрыла лицо руками! Да в такой туман… Ты шутишь! Надень на неё платье и покажи мне её через пять минут — гарантирую, я даже не взгляну в её сторону.

— Это точно, — вздохнул я. — Тут мы её заметили, а?

— Ну. А что?

— А ты посмотри на дверь этого гаража.

Это был небольшой частный гараж на одну машину с металлической дверью, закрепленной на шарнирах в крыше. Дверь, опускавшаяся прямо на тротуар, была приподнята дюймов на пятнадцать. Из-под двери пробивался свет, и когда мы встали на четвереньки, чтобы заглянуть внутрь, я услышал тихое урчание автомобильного двигателя.

Я взглянул на Стэна:

— Слышишь?

Он кивнул.

— Судя по нежному звуку — вроде бы "кадиллак".

— Какой ещё нежный звук? — усмехнулся я и, схватившись за нижний край двери, попытался её поднять. — Да он орет как сумасшедший. Только безумец мог оставить в таком крошечном гараже тачку с включенным движком. — Дверь поддалась не сразу. Пришлось мне приложить силу обеих рук.

Это был не "кадиллак", а длинный "линкольн" лавандового цвета — и в таком виде, словно он только что сошел с подиума автомобильного салона.

— Полиция! — крикнул я в пустоту. — Здесь есть кто-нибудь?

Ответа не последовало. Мы со Стэном подошли к автомобилю. Левая задняя дверца была приоткрыта, остальные двери заперты, окна подняты. На переднем правом сиденье лежало аккуратно сложенное дорогое белое платье. А рядом скомканная юбка. Между юбкой и платьем я заметил белую дамскую сумочку. Я просунул руку внутрь и выключил зажигание.

— Похоже, ты был прав насчет того, что кто-то раздел девицу в машине, — сказал я. — Только ты обознался машиной.

Стэн нахмурился.

— Загадочная история. Малышка выскакивает из одной тачки, спринтует с голой задницей по улице, а потом прыгает в другую тачку и — привет.

— Вроде бы так, — согласился я.

— Это, я тебе скажу, довольно-таки непотребное поведение, — заметил он. — Даже для Гринвич-Виллидж.

Я заглянул на заднее сиденье, а потом, взявшись за ручку приоткрытой дверцы, распахнул её настежь.

— Там мужчина на полу, Стэн! — глухо произнес я. — Помоги-ка мне.

Парень весил около двухсот фунтов — здоровый мускулистый брюнет с большими залысинами и очень густыми тяжелыми бровями, сросшимися на переносице.

— Мертвецки пьян, — заметил Стэн, когда мы опустили свою находку на бетонный пол гаража. — Буквально без признаков жизни.

Я наклонился над брюнетом, расстегнул воротничок рубашки и приложил ладонь к его левой груди.

Потное тело было ещё теплым, но сердцебиение не прощупывалось.

Я достал фонарик, приподнял парню веки и посветил узким лучиком прямо в глаза. Глаза был остекленелые, и зрачки оказались не одинаковые и круглые, а разного размера, яйцеобразные.

— Ну и? — поинтересовался Стэн.

— Мертв.

— Но смерть произошла недавно.

— Верно. Минут пять назад — не больше. Он ещё теплый, как мы с тобой.

— И конечно, никаких признаков насилия, — Стэн покачал головой. Круто.

— Мда…

— Может, сердечный приступ?

Я уже было кивнул, но тут присмотрелся к его лицу повнимательнее. То, что при тусклом освещении верхнего света в салоне "линкольна" показалось мне поначалу легким солнечным загаром, оказалось кое-чем иным.

— Я это понимаю таким образом, — говорил тем временем Стэн. — Он с это девицей занимался известным делом на заднем сиденье. Но отжимания оказались для него слишком тяжелой нагрузкой, сердчишко у парня не выдержало, а девица вдруг поняла, что лежит под трупом. Ну и у неё крыша поехала. Да в такой ситуации у любого поедет. Она выползает из-под этого амбала, выбегает из машины, подлезает под дверь — она её просто не сумела поднять выше — и дает стрекача по улице…

Я выпрямился.

— Пожалуй, это близко к истине.

— Близко-близко… — обиделся Стэн. — Может, спорнем?

— Ты знаешь, мне сначала показалось, что у него лицо загорелое, Стэн. Но это не загар. Он отравился угарным газом.

Стэн ни слова не говоря подошел к мертвому и внимательно изучил его лицо.

— Будь я проклят… — пробурчал он.

— Угарный газ не имеет ни цвета, ни вкуса. — продолжал я. — Если бы мы не подняли дверь гаража, то сейчас могли бы уже лежать тут рядышком с ним.

— Так быстро?

— В таком тесном гаражике двигатель "линкольна" за считанные минуты может выбросить угарный газ в смертельной концентрации.

— Но дверь гаража была все-таки приоткрыта. Разве эта щель не создавала достаточную вентиляцию?

— Нет. Ветра сейчас нет и влажность воздуха повышенная. Так что эта щель нас бы не спасла.

— Но он, смотри-ка, наглухо заперся в машине. Может быть, он рассчитывал, что так выхлопные газы не попадут в салон?

Я покачал головой.

— Я думаю, он и машину закрыл и печку включил из-за девчонки.

— Как-как?

— Ну да, сегодня вон какое холодное утро. А голая девица в такую погоду быстро могла озябнуть.

— Верно. И печка у него включена была. Я почувствовал жар со спины, когда мы этого бедолагу выволакивали.

— Да, и вот ещё что. Похоже, он был сильно поддатый и мало что соображал. Ежегодно тысячи пьяных водителей точно так же погибают у себя в гаражах.

— Что-то я никак не возьму в толк. — недовольно протянул Стэн.

— Что именно?

— Ну сам подумай. На заднем сидении парень и девушка. Они только что потрахались вдоволь, а может ещё только собирались — как вдруг мужик откидывает копыта. Улавливаешь?

— Улавливаю и с нетерпением жду развития версии, — ответил я. — Итак?

— Итак, скажи мне, как могло случиться, что парень умер, а девица нет?

Я пожал плечами.

— Тут может быть масса объяснений. Ну, например, различная выносливость организма. Один человек может безболезненно принять дозу яда, смертельную для другого человека.

— Да, но чем крупнее человеческая особь, тем большее количество яда может организм переварить. Верно?

— В общем, да.

— Ну вот оно твое различие. Этот здоровяк раза в два крупнее девицы. Это же элементарно.

— А может он страдал анемией. — предположил я. — Если он…

— Это он-то анемией? Да ты взгляни на этого бугая!

— Внешность обманчива, Стэн, — не согласился я.

— Но не настолько же! Давай выкладывай свою версию!

— Ну, если он сильно поддал, да ещё и накурился перед этим… Э, погоди-ка, Стэн. Я вот вспомнил, что нам говорил наш инструктор в полицейской академии. Насчет тяжелых физических упражнений, которые сжигают кислород в мышечных тканях.

— Вот-вот. Ты попал в самую точку, Пит. Если то, чем он занимался с голой малышкой, не было тяжелыми физическими упражнениями, то хотел бы знать, что это такое, — оживился Стэн и хитро взглянул на меня.

— Да, пожалуй, ты меня теперь убедил.

— Еще бы! И если он там на заднем сиденье занимался бодибилдингом, а девица под ним, можно сказать, лежала-отдыхала — чего же удивляться, что он вырубился, а она нет.

— Одно возражение!

— Какое?

— А что если не она лежала под ним, а он под ней?

Стэн вздохнул.

— Ну тогда мы в тупике.

Я подошел к "линкольну", распахнул все четыре дверцы, достал сумочку и заглянул внутрь. В ней лежала компакт-пудра, губная помада, носовой платок, ключи, четыре бумажки по доллару и — никаких документов. Я сложил все обратно в сумочку и пошарил в бардачке. Ничего.

— Выверни у него карманы, Стэн! — попросил я. — А мне пока надо тут осмотреться.

Гараж построили в те времена, когда автомобили у нас были в высоту чуть ли не такие же, как и в длину. Расстояние между бамперами блестящего новенького "линкольна" и стенами гаража было не меньше фута. Аренда этого гаража, подумал я, обходится хозяину автомобиля недешево. Этот индивидуальный гараж находился в районе, где полезная площадь ценилась больше всего.

Тут я поймал себя на том, что уже довольно давно в моих ушах стоит глухое урчание, как мне показалось, доносившееся откуда-то из глубины здания — либо сбоку, либо позади гаража. Работал то ли генератор, то ли электромотор, которому срочно требовалось заменить щетки. Обойдя автомобиль сзади, я наконец заметил узкий дверной проем в углу левой стены и понял, что урчание доносится именно оттуда.

Я включил карманный фонарик, вошел в дверной проем, нащупал выключатель, зажег верхний свет и осмотрелся. Я очутился в крошечной и тем не менее полностью оборудованной слесарной мастерской. Все инструменты и станки, в том числе и батарея довольно дорогого электрооборудования, разложенного на верстаке, вкупе с молоточком и наковаленкой слева, были настолько малы, что на первый взгляд казались уменьшенными моделями настоящих слесарных инструментов.

И повсюду — на верстаке, на полочках, на полу — были разложены миниатюрные рыцарские доспехи.

Я немного разбираюсь в доспехах, потому что однажды мы расследовали дело об ограблении частной коллекции средневекового оружия. И я сразу понял, что эти десяти — и двенадцатидюймовые модели явились результатом кропотливого труда умельца высшего класса. Изделия были необычайно красивы и изящны — точные, филигранно выполненные до мельчайших деталей, копии ручной работы.

А урчание, услышанное мной в гараже, издавал небольшой вентилятор в окошке над верстаком. Между вентилятором и верстаком висели несколько цветных плакатов с изображением шлемов, кольчуг, нагрудных лат и прочей дребедени. В дальнем правом углу мастерской находилась небольшая туалетная комнатка, а в левом углу, за наковальней, виднелась обитая сталью дверь с замысловатым и наверное, очень дорогим замком. Дверь вела в проулочек между гаражом и соседним домом.

Вентилятор работал вовсю. Лопасти мощно вертелись.

То есть настолько мощно, чтобы затягивать свежий воздух с улицы под приподнятую дверь гаража и гнать его через весь гараж в эту мастерскую, а потом выталкивать его прочь в проулок. Достаточно мощно, чтобы очистить помещение гаража от избытка угарного газа…

Стоя в дверном проеме между гаражом и мастерской — точно в бутылочном горлышке — я должен был бы почувствовать ощутимый сквознячок. Но не почувствовал. Более того, воздух в мастерской точно застыл.

Вскарабкавшись на верстак, я внимательно исследовал вентилятор. Как выяснилось, он вовсе и не выходил наружу. Между квадратной сетчатой коробкой вентилятора и внешней оконной рамой был небольшой, не больше дюйма, проем. И вот в этот проем кто-то засунул толстую картонку, отчего вентилятор, можно сказать, работал вхолостую.

Я осторожно вынул картонку. Это был цветной плакатик, вроде тех, что висели на стене мастерской. На картонке были изображены рыцарские шиты и геральдические эмблемы.

Я постоял, прислушиваясь к звуку работающего вентилятора, потом поставил картонку обратно между сеткой вентилятора и окном. И снова прислушался. Потом опять вынул картонку. Странно: работающий вентилятор урчал абсолютно одинаково и с картонкой, и без нее.

— Эй Стэн! Поди-ка сюда!

Неизвестный злоумышленник, который вставил в окно эту картонку, превратил маленькую слесарную мастерскую в миниатюрную газовую камеру.

Этот неизвестный был убийцей.

ГЛАВА 2

В мастерскую вошел Стэн и поглядел на картонку в моих руках. Бросив взгляд на вентилятор, он тут же все понял.

— Вот послушай Стэн, — попросил я и снова вставил картонку в окно. Ты, наверное, решил, что теперь звук будет другой?

Он кивнул.

— То есть ты хочешь сказать, что этот вентилятор работал круглые сутки?

— Именно.

— Господи, — вздохнул Стэн. — Значит, этот бедняга не был таким уж идиотом.

— Нет, — ответил я, вынул картонку из окна и спрыгнул с верстака на пол. — С приоткрытой дверью гаража и с работающим на полную катушку вентилятором он мог не опасаться удушья от угарного газа. Но почему же убийца так намудрил? Почему он просто не отключил вентилятор?

— Возможно, он боялся, как бы его жертвы не заметили, что вентилятор умолк. И ещё он, вероятно, предвидел возможность, что кто-то из них придет сюда воспользоваться туалетом.

— Здорово придумано, — покачал головой Стэн. — Если бы ты не взобрался на верстак, мы бы так ничего и не обнаружили.

— Эта стальная дверь открывается в переулочек между гаражом и магазином, у витрины которого мы с тобой и заприметили нашу леди Годайву . Убийца мог войти сюда, поставить эту картонку и выскользнуть наружу и на это у него бы ушла всего минута, а то и меньше.

— И он должен был все проделать без шума.

— Да, Но не забудь, что наш здоровяк и девица были заняты делом и законопатили все окна в "линкольне".

— Да, но посмотри на этот замок! — заметил Стэн. — Если убийца вошел в мастерскую через эту дверь, то готов поставить десять к одному, что у него был ключ.

Я пожал плечами.

— Если только он не подлез под дверь гаража. Трудно сказать.

— А может, он сидел тут и поджидал их. — пробормотал Стэн. — Но откуда он мог знать, что парень оставит мотор включенным?

— Не мог! — твердо заявил я.

— Что, просто повезло?

— Можно и так сказать. Можно предположить, что он принес с собой какое-то оружие, а потом решил: зачем утруждать себя, когда искомого результата можно добиться с помощью куска картона — а заранее подготовленное орудие убийства так и осталось лежать у него в кармане.

— Чудно! Ни тебе выстрелов, на которые могут сбежаться полицейские, ни тебе окровавленного ножа, который потом придется где-то скинуть. Надо только залезть на верстак, сделать взмах рукой — и все дела.

— Не считая того, что он все-таки не довел дело до конца, — усмехнулся я.

— Это как?

— А так, что вытащи он эту картонку из вентилятора, и смерть брюнета можно было принять за стопроцентный несчастный случай.

— Странно, что он этого не сделал.

— Полагаю, он собирался это сделать, но что-то его то ли отвлекло, то ли спугнуло.

— А может, он не учел, что угарный газ так быстро окажет свое воздействие. Может, он где-то околачивался и ждал, когда можно вернуться.

Я кивнул.

— Жаль, что мы сразу не обнаружили эту картонку. Мы бы выволокли здоровяка наружу, опустили бы дверь гаража и устроили засаду.

— А что девица, Пит? Как думаешь, она не могла все это подстроить?

— Почему бы и нет…. Да это мог сделать кто угодно — Нью-Йорк город большой!

— Да, но почему она выскочила на улицу голая?

— Запаниковала, перепугалась…

— Она-то запаниковала? Перестань, Пит. Если уже ей хватило духу подготовить столь хладнокровное убийство, придумать трюк с вентилятором, то с чего это ей вдруг паниковать?

— Понимаешь, замыслить убийство, расставить коварную западню — одно дело, Стэн. А вот смотреть на человека, которого ты только что убила, — это совсем другое. — Я двинулся в гараж. — Наш здоровяк имел при себе какие-нибудь документы?

— Ничего существенного. Только гостиничный счет, выписанный на некоего мистера Эрнеста Грира.

— В Нью-Йорке?

— Нет. В Чикаго. Отель "Аркана".

— Первый раз слышу.

— Маленькое заведение, где с постояльцев дерут по-крупному.

— Ты там останавливался?

— Шутишь? Я радуюсь, когда мне удается заселиться в общагу ХАМЛ[24].

Мы подошли к трупу, и я, присев на корточки, стал изучать содержимое его карманов, которое Стэн выложил на пол.

Судя по гостиничному счету, мистер Эрнест Грир платил за свой номер двадцать шесть долларов в сутки и почти такую сумму он тратил ежедневно на дополнительные услуги в номере. Он пробыл в отеле шесть дней, выехал оттуда две недели назад и оплатил счет наличными. За время проживания он сделал только четыре телефонных звонка — но все по одному и тому же номеру.

— Нам бы с тобой так жить! — вздохнул Стэн._ Посмотри, сколько у него бабок в кошельке.

— Ты пересчитал?

— Да, едва успел, как ты меня позвал. Шестьсот сорок два доллара.

Я тихо присвистнул.

— Во-во, — закивал Стэн. — Целиком и полностью разделяю твое мнение.

На обороте гостиничного счета карандашом были нацарапаны два имени: "Джейк" и "Дороти", а под ними два нью-йоркских телефонных номера. Я положил счет в карман и приступил к следующему предмету — костяную накладку на револьверную рукоятку с выжженным на ней крошечным черепом. Выжигали явно раскаленной проволочкой.

— Видать, талисман. — проговорил Стэн. — Да только сегодня он ему не принес удачи.

Кроме обычных расчески, носового платка, сигарет, спичек и какой-то мелочи, мое внимание привлекло ещё кое-что: глянцевые фотоснимки размером 9х12 шести разных девушек. Все девушки были полуобнаженные. А между снимков была вложена пожелтевшая газетная вырезка с фотографией красивой девушки, приподняв края длинного платья, она стояла в потоке воды, бьющей из пожарной колонки на улице.

— Симпатичные ножки! — заметил Стэн, заглядывая мне через плечо. Наверное, поэтому он её и хранил. — Он закурил и выпустил дым через ноздри. — Ножки у неё получше, чем у этих профи.

— Это как понимать?

— Да ведь все девицы на снимках — профессиональные модели — это же сразу видно. А девочка из газеты — просто смазливая телочка, которая задрала платье, переступая струю воды. Смотри, какая красоточка — и ножки у неё просто отпад, а вот улыбается она непрофессионально. Не то что эти малышки на фотографиях.

Стэн был прав: в газету попал снимок, случайно сделанный глазастым фоторепортером в жаркий летний день — такие снимки появляются два-три раза в сезон в любой газете страны. Снимок был аккуратно вырезан по рамке — даже подписи не сохранилось.

— Можно не ломать голову, — махнул рукой Стэн. — Просто наш здоровяк любил собирать фотки красивых телок — вот и все. Таких любителей в стране можно найти ещё десяток миллионов.

Я снова перетянул пачку фотографий резинкой и задумчиво уставился на клубящийся туман, постукивая пачкой снимков по колену.

— Очень может быть. Вполне вероятно, — согласился я. — Но газетная вырезка довольно-таки старая.

— Ну и что? — возразил Стэн. — Такие ножки достойны украсить любую коллекцию.

Я пожал плечами и положив, пачку фотографий, рядом с прочими нашими находками, встал.

— Пора приниматься за работу.

— Вот этого я боялся, — ухмыльнулся Стэн. — Мне опечатать этот гараж?

— Да, и пока ты будешь ждать судмедэксперта и прочих наших деятелей, ещё разок все тут осмотри. Особенно в машине. Там уже, я думаю, все проветрилось. — Я помолчал. — Ну что, заключим пари, Стэн?

— Насчет чего?

— Ну, во-первых, это убийство первой степени — согласен? Предумышленное убийство. Тут все ясно. Убийца сядет на электрический стул.

— Согласен. Продолжай.

— У нас нет никаких оснований с уверенностью предполагать, что убийца действовал в одиночку. Или что у него были помощники. Или даже что убийца был мужчиной или женщиной. Хотя для рабочей версии я склоняюсь к тому, что непосредственный исполнитель был мужского пола.

— Но почему, Пит?

— А судя по тому, как хитроумно заглушили вентилятор, — ответил я. Понимаешь, есть вещи, до которых мужик допрет быстрее женщины. Это же чистая механика. Женщина просто не в состоянии мыслить в таком направлении.

— Так, ладно, но зачем мне с тобой заключать пари?

— Если бы у тебя был только один выбор, кого, по-твоему, намеревались убить?

Стэн глубоко затянулся сигаретой, выпустил дым и нахмурился.

— Похоже, ты выиграешь у меня пари…

— Тогда предположим, что у тебя есть три варианта ответа. Вариант первый — убийце повезло на все сто. Он хотел убить Эрнеста Грира и своего добился. Вариант второй. Ему повезло только наполовину. Он хотел убить и Грира и девицу, а разделался только с одним Гриром. Третий. Он потерпел полное фиаско. Ему надо было прикончить девицу, и у него ничего не вышло.

Стэн долго смотрел на меня, потом уронил сигарету на бетонный пол и аккуратно затоптал её каблуком.

— Это означает, что если убийца намеревался пришить девчонку, он будет продолжать за ней охоту, — проговорил он наконец. — Слушай, Пит, а что если убийца — это тот самый парень, к кому она прыгнула в машину и удрала.

— Именно, — кивнул я. — Потому-то нам и надо найти их обоих или хотя бы одного из них. И сделать это надо как можно быстрее.

У "линкольна" был нью-йоркский номер. Я списал его в свою записную книжку, добавил туда же номера домов поблизости от гаража и сунул книжку в карман.

— Я начну поиски как только попаду к нам в кабинет. Когда сюда съедутся следователи и эксперты, пошли кого-нибудь в городское управление с одеждой. Может быть, нам что-то удастся выяснить по биркам, меткам.

— Будет сделано.

— И проверь хорошенько все окна и двери — может быть, обнаружатся следы взлома. Я лично их не нашел, но ведь тщательного обследования я и не проводил. — Я помолчал. — И вот ещё что, Стэн. Распотроши, пожалуйста, этот роскошный замок на стальной двери — возможно, внутри на бороздках или на смазке обнаружатся следы отмычки.

— И на воск тоже проверю, — пообещал Стэн. — Иногда эти умники заливают воском болванку ключа, вставляют в замочную скважину и смотрят, на каких местах отпечатались бороздки, а потом по этим следам изготавливают дубликат.

— Идея хорошая, — согласился я. — Когда эксперты закончат снимать "пальчики" с "линкольна", наложи на него арест.

— Обязательно.

— И оставь у гаража патрульного.

Стэн достал из пачки очередную сигарету и медленно поднес её к губам. Лицо его помрачнело, когда он задумчиво стал вглядываться сквозь туман в то место, где так внезапно оборвался цокот каблучков голой девушки и почти сразу же взревел мотор отъезжающего автомобиля.

— Ах черт! — в сердцах бросил он. — Если бы мы поторопились! Пит, если бы мы так не телились, мы бы догнали ее!

— Нет смысла сейчас рвать на себе волосы, — успокоил я его. — Конечно, мы могли бы бежать порезвее, но что сделано, того не воротишь.

— Вот это меня и огорчает, — пробурчал Стэн, а я пошел к нашему "плимуту". — Эти считанные секунды, возможно, спасли бы ей жизнь.

ГЛАВА 3

Когда я прибыл в отделение полиции Шестого участка и, поднявшись на второй этаж, вошел в помещение следственного отдела, часы показывали полседьмого утра. И туман за окнами уже начал рассеиваться.

Я направился к своему столу, и тут из комнаты для допросов вышли двое наших детективов, ведя старого рецидивиста по имени Уильям Лор, более известного под кличкой "Аспирант" — дело в том, что некогда его немилосердно отдубасил профессор из какого-то Средне-западного колледжа, которого Лор по глупости попытался ограбить.

— Мы оставим Аспиранта на несколько минут в твое полное распоряжение, Пит. — сказал один из детективов, приковав Лора наручниками к длинной скамье у стены. — Чтобы тебе не было слишком одиноко в столь ранний час.

— Вы, ребята, такие заботливые, спасибо вам преогромное.

Аспирант поправил пенсне, подтянул штанины, чтобы не дай бог они не замялись в сидячем положении, и вставил сигарету в длинный серебряный мундштук.

— Детективы, — презрительно протянул он старческим сопатым голосом. Благослови их Господь, всех и каждого.

Детективы ушли, а я сел за свой стол.

В папке входящей информации для меня не было никаких записок. Мне никто не звонил. Кто-то оставил на краю стола полупустой стаканчик с кофе. Я отпил было, но кофе давно остыл.

Прежде всего я доложил об обнаружении трупа в управление судмедэкспертизы, окружному прокурору и в отдел по расследованию убийств, а потом позвонил в отдел по связям с общественностью и попросил их разослать сообщение о розыске голой девушки, находившейся на заднем сиденье "линкольна" вместе с Эрнестом Гриром.

Разумеется, шансы найти девушку по столь скудному описанию, были практически равны нулю. Ведь по части примет голой незнакомки я мог только основываться на впечатлении от мимолетной встречи с ней в тумане, поэтому я сообщил, что у неё средний рост, хорошая фигура, а волосы либо светло-каштановые, либо темно-русые — этот вывод я сделал, судя по оттенку её пудры и цвету губной помады, обнаруженным в сумочке.

Единственным существенным моментом в моем описании было предположение, что девушка, возможно, перенесла запоздалую реакцию на отравление угарным газом, а в этом случае она могла обратиться за помощью в медицинское учреждение. Наш отдел по связям с общественностью должен был выслать во все больницы и медпункты города запрос о девушке с симптомами отравления угарным газом. Если такая девушка обратится в какую-либо больницу, администрация тут же сообщит об этом в отдел по связям, а уж они тут же поставят и меня в известность. А если меня не окажется на месте, в больницу отправят любого другого детектива.

В отделе по связям мне обещали немедленно разослать запрос. Если в течение следующих нескольких часов не будет никаких результатов, тогда мне придется просить направить запрос по радиотелеграфу из Буффало, во все полицейские отделения восточной части Соединенных Штатов.

Я положил трубку и стал листать нью-йоркские телефонные книги, но ни в одной из пяти не нашел Эрнеста Грира, после чего снова позвонил в отдел по связям и попросил об очередной услуге. Если Эрнест Грир был вынужден спешно приехать в Нью-Йорк из Чикаго, то я хотел узнать поподробнее причину его переезда. Я попросил сотрудников отдела по связям связаться с чикагской полицией и навести справки о Грире. Я дал им описание внешности Грира и всю информацию с гостиничного счета, включая и номер телефона, по которому Грир звонил из отеля, и попросил их передать в Чикаго, что отпечатки пальцев Грира будут пересланы из полицейского морга по фототелеграфу как только их снимут.

У нас в городском управлении есть Бюро информации и Бюро криминальной информации. Я позвонил первым и назвал им номер "линкольна", адрес гаража и попросил установить имена и местонахождение владельцев. Потом наша телефонистка переключила меня на Бюро криминальной информации, и я попросил их сообщить мне, нет ли у них в архиве каких-либо сведений об Эрнеста Грире.

Проверка личности Грира могла потребовать считанные минуты. На установление имен владельцев "линкольна" и гаража ушло бы, разумеется, куда больше времени.

Дожидаясь звонка из БКИ, я позвонил своей знакомой на телефонную станцию, продиктовал ей номера, списанные мной с гостиничного счета, и попросил по этим номерам установить полные фамилии и адреса абонентов. Эта информация помогла бы мне сразу взять "Джейка" и "Дороти" за жабры, а не звонить им сперва и выяснять, где эти ребята проживают. Это было очень важно: когда заранее предупреждаешь клиента о своем намерении допросить его, у него остается достаточно времени, чтобы хорошенько обмозговать свои будущие ответы и постараться запутать следствие.

А прикованный к скамье у стены Аспирант снял свои пенсне, аккуратно протер их кончиком белоснежного платка и вновь водрузил на нос.

— Жуткое утро, — проскрипел Аспирант. — Для организма семидесятилетнего старика…

— Тихо! — прикрикнул я.

— …такая влажность представляет немалую опасность. Когда пребываешь в зимнем периоде своей жизни…

— Слушай, помолчи, а! Мне надо подумать.

— Подумать? — улыбнулся он. — Тебе? Занятно.

— Помолчи.

— Просто исторический момент!

— Ты заткнешься?

— Едва ли. Уж коли за семьдесят лет ни разу не получалось…

— Ну так самое время попробовать.

— Вы молодой человек, слишком дерзки.

Я удивленно вылупился на него.

— О, видал! — воскликнул Аспирант. — Я тебя зацепил. Ты как в рот воды набрал. А почему? Да потому, что назвал тебя молодым человеком. А почему я назвал тебя молодым человеком? Потому что я знаю, что с течением времени все меньше людей к тебе так обращается? И ты соскучился по таком обращению. Оно же тебе нравится, верно? Ну вот, хоть на одну минуточку у тебя улучшилось настроение. — Он рассмеялся. — Можешь назвать это профессиональной хитростью.

— Тебе лучше знать, — пробубнил я. — Такой жулик…

Зазвонил телефон.

— Ах какая досада! — воскликнул Аспирант. — Как раз в тот самый момент, когда мы только-только начали понимать друг друга…

Я снял трубку.

— Детектив Селби, Шестой участок.

— Это Уилсон из БКИ, Пит.

— Привет, Гарри! Как дела?

— У меня хорошо. У тебя не очень. Мы проверили Эрнеста Грира. Никаких следов в наших архивах. Ничего. Можно подумать, что этот джентльмен ни разу на тротуар не плюнул.

— Плохие новости. Но все равно спасибо, Гарри. Ценю твою расторопность.

— Рад стараться. Желаю тебе удачи, охотник!

Стоило мне положить трубку на рычаг, как телефон опять заверещал. Это звонила моя знакомая с телефонной станции. Она нашла полные имена и адреса "Джейка" и "Дороти". Джейк Мэннинг и миссис Дороти Ходжес.

Я записал имена и адреса в записную книжку, поблагодарил телефонистку и встал из-за стола.

— Но ведь ты не уйдешь? — с деланной печалью вскричал Аспирант. — А как же мыслительный процесс, которому ты собрался предаться?

— Не заводи снова свою волынку, — попросил я.

— Молодые люди…

— И этого не надо, — бросил я, быстро идя к двери.

— Молодые люди вроде тебя заканчивают свой жизненный путь в двух местах. В трущобах Бауэри или в полицейском управлении. Но ты можешь спросить, почему же оно так бывает?

— Слушай, прибереги это для своих дружков в Синг-Синге! Может быть, тебе удастся заставить их послушать твои байки.

Выйдя в коридор, я снова взглянул в записную книжку. Ближайшим к нашему отделению оказался адрес миссис Дороти Ходжес.

— Слишком ленив и не трудолюбив — вот почему! — услышал я обращенные ко мне слова Аспиранта. — Слишком ленив трудиться и трусоват для воровства.

Оказавшись на тротуаре и идя к нашему служебному "плимуту", я ускорил шаг. Ночной густой туман теперь превратился в легкую холодную дымку. В надежде опередить утренние пробки на улицах я рассчитывал добраться до нужного мне дома минут за пятнадцать.

ГЛАВА 4

Как и следовало ожидать, моя надежда успеть до часа пик не оправдалась. Когда я стоял у двери в квартиру миссис Ходжес, было уже 7:23 — поездка заняла у меня полчаса.

Я звонил в дверь, но никто мне не ответил, и из-за двери не доносилось ни звука.

Я подождал, потом позвонил ещё раз.

— Уходите отсюда! — рявкнул вдруг за дверью мужской голос. Убирайтесь!

Шагов я не слышал. Нервный крикун явно уже стоял под дверью, когда я приехал на лифте.

— Полиция! — спокойно ответил я. — Я бы хотел задать…

— Кто? Говорите громче!

— Полиция! Откройте!

Раздался щелчок и громко зазвенела цепочка. Потом дверь медленно приоткрылась дюйма на четыре.

— Она с вами?

— Со мной никого нет, — ответил я. — Откройте.

— Удостоверение есть?

Я вынул свой бумажник и посветил в щелку между дверью и косяком полицейским значком.

— Селби, Шестой участок.

— В чем дело?

— Приятель, я уже устал тут стоять. Откройте дверь.

Посыпались угрюмые проклятия в адрес полиции в целом и по моему адресу в частности. Наконец дверь распахнулась, да так сильно, что ударилась о стену.

Ему было лет тридцать, длинный оковалок мускулов с зеленым пластиковым козырьком на лбу. Белая рубашка, трусы в крапинку и веревочные сандалии, сидящие на ноге лишь посредством колечка, просунутого между большим и вторым пальцем. Он не то что бы перегородил весь дверной проем, но оказался гораздо шире меня.

Хозяин квартиры сделал шаг назад и я, полагая, что он впускает меня, шагнул вперед.

— Стой! — грозно прикрикнул он и, приложив ладонь к моей груди, слегка оттолкнул меня назад.

— Руку убери, — спокойно сказал я.

Он покачал головой.

— Угу. Легавым в этот дом путь заказан.

Держа руки по швам, я подался вперед, не обращая внимания на упертую мне в грудь ладонь, и медленно, дюйм за дюймом, оттеснил его вглубь квартиры.

Для двух взрослых мужчин эта игра была явно не по возрасту, но мы тем не менее в неё сыграли. Здоровяк вложил в руку всю свою силу, его ноги крепко уперлись в пол, бицепсы набухли под рубашкой, шея побагровела и вспучилась красными канатами жил.

Я заставил его отойти назад ещё на дюйм, потом сделал шажок вперед и снова начал давить на его ладонь. Сверкающие глаза на вспотевшем лице теперь глядели с нескрываемым удивлением, точно он уразумел наконец, что неумолимо сдает позиции, но так и не догадываясь, почему это происходит. Подобные вещи, как я понял, с ним ещё ни разу не случались или случались крайне редко.

— Руку убери, — повторил я свою просьбу.

Он на мгновение заколебался, побелевшие губы упрямо вытянулись в тонкую ниточку. Потом он внезапно отошел назад и убрал руку.

— Господи твоя воля, — пробормотал он едва ли не с благоговением. Ну, мужик, ты даешь.

— Давайте начнем все сначала, как будто ничего и не было, — заметил я, стараясь говорить как можно дружелюбнее. — Можно мне войти?

— Черт, да вы уже давно вошли.

— То есть я хотел спросить, вы позволите мне войти?

— Ради Бога, — ответил он, тяжело дыша. — Будьте как дома.

— Спасибо, — и с этими словами я оказался в красиво обставленной гостиной, с мохнатым ворсистым ковром на полу и торшерами с низкими абажурами, причем почти половину комнаты занимал инкрустированный перламутром рояль, который стоял на небольшом помосте в углу.

Мужчина в козырьке закрыл входную дверь и остановился посреди комнаты, рассеянно отирая ладони о трусы и не спуская с меня подозрительного взгляда.

— Так, ну ладно, вы ко мне все-таки ворвались. Дальше что?

— Ошибка. — возразил я. — Никто к вам не врывался. Вы сами начали на меня напирать, Просто я сильнее уперся.

Он пожал плечами.

— Что в лоб что по лбу. В чем дело?

— Миссис Ходжес дома?

— А зачем она вам?

— Я же спросил, дома ли она.

— Ее нет.

— Вы не знаете, где её можно найти?

— Нет. А если бы знал, не сказал бы.

— Вероятно, вы хотите поговорить со мной в отделении?

— Я не хочу говорить с вами нигде.

— Но вам придется. Либо здесь, либо там: так что побыстрее решайте…

— Я ведь уже вам сказал. Я не знаю, где она.

— Вы её муж?

— Да. С недавних пор.

— Как это понимать?

— А так, что я сыт по горло этой шлюхой! Вот она у меня где!

Я достал свою записную книжку.

— Ваше имя, мистер Ходжес?

— Вернон. Обычно меня называют Верн.

— Не возражаете, если я присяду?

Он пробормотал что-то сквозь зубы и сделал неопределенный взмах рукой в сторону дивана.

— Лишь бы вам было уютно, мистер Селби, — буркнул он и, скрестив руки на груди, привалился к дверному косяку. — Если я ещё что-то могу сделать для вашей приятности, только намекните…

Я уселся на диван и положил раскрытую книжку на колено.

— Вы с миссис Ходжес в ссоре?

— Уже нет. Она сбежала.

— То есть она вас бросила?

— Можно и так сказать.

— Когда?

— Пару недель назад.

— И с тех пор вы её не видели?

— Нет, слава Богу.

— И за это время она вам ни разу не звонила, не писала?

— Нет.

— А когда я позвонил вам в дверь, вы решили, что она вернулась?

— Естественно. В такое-то раннее утро что я ещё мог подумать? — Он сдвинул пластиковый козырек вверх и нервно изменил позу. — Слушайте, какого черта вам надо?

— Вам известен некий Эрнест Грир?

У Ходжеса челюсть отпала. Потом его глаза сузились, и он медленно двинулся к дивану.

— Я его знаю, — напряженно произнес он. — А что с ним?

— Когда вы видели его в последний раз?

— Около года назад. — Он облизал губы и не мигая уставился на меня.

— Ваш друг?

— Хрен-то! Нет!

— Ваша жена с ним знакома?

— Она с ним оч-чень хорошо знакома! — жестко бросил Ходжес. — Слишком хорошо.

— Уточните!

— Они кувыркалась в койке.

— Когда?

— Так вот оно что. Этот кобель вернулся, и Дороти обратно к нему сбежала.

— А вы не знали, что он в Нью-Йорке?

— Нет.

— И вы полагаете, что ваша жена ушла к нему?

— Раньше она была с ним, так отчего же не повторить? — Он медленно покачал головой. — Ах сукин сын!

— Вы не знаете случайно, где он живет?

— Нет. Как я уже сказал вам, я даже не в курсе, что он вернулся.

— Вы можете описать вашу жену, мистер Ходжес?

Он кивнул на фотографию в рамке, стоящую на журнальном столике у дивана.

— Давно надо было вышвырнуть этот снимок к черту! — глухо произнес он. — Ну, уж теперь-то выброшу.

На фотографии была изображена сероглазая женщина со светло-каштановыми волосами. Она была очень миленькая и если бы не несколько приплюснутый нос и не чрезмерно пухлые губы, её можно было бы назвать красавицей. Она вполне могла бы быть той обнаженной девицей, которую мы со Стэном видели в тумане.

Впрочем, ею могла оказаться любая из бесчисленных молодых красоток-блондинок, каких полно в Нью-Йорке.

— Вы не слишком-то любезно меня приняли, мистер Ходжес. Отчего?

Он передернул плечами.

— Первое. Я терпеть не могу полицейских. Второе. Я подумал, что это Дороти. Третье. Я просто сегодня не в духе. Четвертое. Терпеть не могу полицейских!

— У вас есть машина?

— Нет.

— Сегодня утром вы не сидели за рулем?

— Нет.

— Чем вы занимаетесь, мистер Ходжес?

— Я сочиняю песни.

— И этим зарабатываете себе на жизнь?

— Да вы посмотрите вокруг. Что, это сильно смахивает на ночлежку?

— А что миссис Ходжес? Она работает?

— Нет.

— А этот козырек над глаза на лбу помогает вам в работе? Вы, что сочиняли новую песню?

— Пытался. Как раз перед тем, как вы позвонили в дверь. — Он помолчал. — Вы разве никогда обо мне не слышали? Верн Ходжес. Вы что, живете в пещере?

— Ну, не в такой, как у вас, — это уж точно.

— Я же не ворую! Пойдите спросите про Верна Ходжеса в кабаках Рокфеллеровского центра, или в агентстве "Демпси", или в "Брилле"… Вам там все обо мне расскажут.

— Может быть, я так и поступлю.

— Уж сделайте милость. Да я в месяц зарабатываю столько, сколько вы за год.

— Мы отклонились от темы. Что вы можете мне рассказать про Эрнеста Грира?

— Он сукин сын. И этим сказано все.

— Чем он живет?

— Вы все никак не уйметесь, я смотрю!

— Слушайте, все же нам ещё не поздно отправиться в отделение полиции, мистер Ходжес.

— Да откуда мне знать, чем он живет? Я не видел его год!

— Ладно. Тогда чем он занимался год назад?

— Понятия не имею. Знаю только, что у него денег было до черта. Ему их девать было некуда. То же и с женщинами. Уж поверьте, бабы на него так и вешались! — Он вопросительно взглянул на меня. — У него, надеюсь, неприятности?

— Сейчас нет, — ответил я. — А год назад были?

— Откуда я знаю.

— Вы с ним повздорили из-за вашей жены?

— А! — воскликнул Ходжес и закивал головой. — Значит, что-то с ним все-таки случилось. Кто-то его наконец-то слегка отмутузил, и вы решили, что это я.

— Ходжес…

— Слушайте, что вы пытаетесь тут изобразить, Селби? Пытаетесь корчить великого умника? Вы что же решили, будто я не понимаю, что вам все уже известно и про меня и про Грира?

— Только ответьте на мой вопрос! Вы подрались?

— Ну вы же сами сказали. Я с ним повздорил. Я думал, что легко с ним справлюсь. А вышло так, что я ошибся.

— Здоровый парень?

— Здоровый — это точно. Он так меня уделал, что я до сих пор помню.

— А как вы с ним вообще познакомились?

— Ну, можно сказать, через Дороти.

— То есть?

— Я понял, что она с кем-то загуляла, но не знал, с кем. Как-то вечером я увидел её на улице. Она сказала, что встретила кое-кого, кто умеет это делать… в постели. Потрясный любовник, так она мне заявила. Ей с ним так хорошо, так хорошо, как никогда в жизни! — язвительно произнес Ходжес и его лицо помрачнело. — Я был просто уничтожен. Она взяла и окунула мою рожу в дерьмо.

Я вытащил сигару, которую хотел раскурить ещё у гаража, чиркнул спичкой, закурил, бросил горелую спичку в пепельницу на журнальном столике и посмотрел на него.

— Ну и?

— Ничего. Тогда — ничего. Я был взбешен. Если бы я тогда себя не сдержал, я бы уже не смог остановиться. Я бы её убил.

Я кивнул.

— А как вы подрались с Гриром?

Ходжес сел на пуфик и положил локти на колени.

— Это произошло два дня спустя. Я увидел их вместе. Его и Дороти.

— И вы полезли драться?

— Ну да.

— А как вы узнали, что это тот самый мужчина, о котором она вам говорила?

— Да это и так было ясно — достаточно было посмотреть на выражение её лица. А потом, когда я к ним подошел, она отпустила скабрезную шуточку в мой адрес, и они оба рассмеялись.

— Это единственная стычка, которая произошла между вами?

— Мне и той хватило, приятель. В какой-то миг мне показалось, что я умер. Он дубасил меня от души, прямо не мог остановиться. Представляете? Словно это ему доставляло удовольствие. Эта сволочь просто упивалась собой — понимаете, о чем я?

— И тем не менее вы пустили жену обратно в дом? После всего этого?

— Я поступил как последний идиот.

— Она, видимо, что-то вам про него рассказывала.

— Если бы она про него хоть раз заикнулась, я бы её вышвырнул на улицу. Туда, где он её и бросил, когда полностью удовлетворил свою похоть.

— И все же она…

— Уверяю, она не сказала мне ни слова. Она приползла ко мне, рыдая и прося прощения и все такое… Ну ладно, к черту эти омерзительные подробности. Суть в том, что с тех пор она ни единого раза не вспоминала о нем. При мне. Ей было противно, я так думаю.

— И теперь она отсутствует уже две недели?

— Правильно.

— Вы обращались в розыск?

— А на черта? Я рад, что она сбежала. Однажды я её впустил в свой дом, увы. Сдуру. Но больше — не-ет! Для меня лично эта сука, считайте, мертва.

— Очень может быть, что так оно и есть, — заметил я.

— Это вы серьезно?

— У меня вполне серьезная профессия.

— Ну и отлично. Надеюсь, что так и есть.

— А вы тоже серьезно?

— Абсолютно! И этот чертов Грир, надеюсь, тоже сдох вместе с ней.

— Скажите, что вы делали сегодня с четырех утра? Вы можете восстановить буквально по часам.

— С четырех утра?

— Да.

— Вот здесь, в этой квартире сидел безвылазно. Я ведь уже вам сказал.

— Сочиняли песню?

— Ну да. Я в основном работаю по ночам до утра.

— Как считаете, соседи смогут подтвердить, что вы были дома?

— Сегодня утром? Не знаю. А как бы они могли подтвердить?

— Ну, если вы играли на рояле…

— А я не играл. Я сначала сочиняю стихи, а уж потом подбираю к ним мелодию; именно этим я и занимался сегодня утром.

— Другими словами, ваши соседи не могли знать, дома вы или нет.

— Ну, пожалуй, что не могли. Слушайте, Селби, что вы все темните? В чем дело?

— У вас есть знакомые в Чикаго?

— Нет, я ни разу не уезжал дальше Нью-Джерси.

Я раскрыл чистую страницу.

— Опишите, пожалуйста, вашу жену.

Он указал на фотографию в рамке, но я помотал головой.

— Этот снимок ничего мне не говорит о её росте, весе и так далее.

— Ей двадцать шесть лет. Рост пять футов четыре дюйма.

— Вес?

— Около ста пятнадцати фунтов, наверное.

— Цвет волос и глаз такой же, как на этой фотографии?

— Да. Сейчас у неё волосы короче пострижены.

Я стряхнул пепел сигары в пепельницу и встал.

— Если вы её увидите или если она вам даст о себе знать, немедленно сообщите мне. — Я оставил на журнальном столике свою визитную карточку и пошел к выходу. — Мое имя и номер телефона на этой карточке. Если меня не будет на месте, оставьте записку.

— Но я же вам сказал: я не желаю видеть эту шлюху — бросил он мне вслед. — Мне наплевать, жива она или мертва!

— И не забудьте! — повернулся я к нему на пороге. — Я хочу её увидеть, мистер Ходжес. Я ужасно хочу её увидеть.

Он медленно поднялся на ноги с почти что бесстрастным лицом.

— Так вы считаете, что кто-то может попытаться её убить? — спросил он, не глядя на меня.

— Вам было бы жаль ее?

— Нет.

— А мне жаль. — твердо сказал я. — Не потеряйте мою карточку, Ходжес. Очень вас прошу.

ГЛАВА 5

Спускаясь на лифте, я думал о Стэне Рейдере и о предстоящей ему нелегкой работе в гараже, где мы обнаружили труп Эрнеста Грира. Ему надо прочесать "линкольн", гараж и мастерскую — что ужасно нудно само по себе, а ведь Стэну ещё придется изображать гида для целой своры высших полицейских чинов, которые так любят нагрянуть на место пахнущего сенсацией убийства. Они, конечно же, уже понаехали туда, чтобы перед фотообъективами раздавать клятвенные обещания, а рядовых легавых, которые и будут раскручивать это убийство, осчастливить своими бесценными советами и указаниями.

Но Стэн — хороший полицейский, и он с блеском сумеет выполнить свою работу в присутствии или в отсутствие полицейского начальства.

Оказавшись в вестибюле, я вошел в будку телефона-автомата рядом с парадным и назвал телефонистке свой личный номер, чтобы она бесплатно соединила меня с отделением. К телефону подошел лейтенант Барни Феллс, возглавляющий следственную группу Шестого участка, наш со Стэном непосредственный начальник.

Барни — полицейский парадокс: здоровый мужик с седеющей головой, беспредельно преданный своему делу, но обладающий чересчур уж правильным для легаша здравомыслием. Множество сенсационных дел и множество благодарностей за мужество и заслуги, и вообще безупречная служба в полиции — все это имело своим следствием то, что невзирая на его яростные протесты и слабые угрозы уйти в отставку, Барни повысили с должности простого детектива-оперативника — а эту работу он обожал — на должность начальника следственной группы. Свое новое назначение он ненавидел хотя бы за то, что ему теперь часами приходилось просиживать задницу за поцарапанным столом в крошечном кабинетике, где он чувствовал себя точно в узилище. Барни — как и любой прикованный к письменному столу полицейский — пользовался у нас всеобщим уважением, хотя ему отнюдь не завидовали.

— Это Пит, Барни! Я…

— Ну ясно, что ты, я и не думал, что это комиссар, — отозвался Барни усталым резким голосом. — Как это мило с твоей стороны, малыш, что ты хоть изредка даешь о себе знать. А то уж мы ведь тревожимся, как ты там — не случилось ли с тобой чего ужасного, а то ведь ты там все охотишься за мерзкими негодяями…

— Приятно слышать, — ответил я. — Приятно сознавать, что хоть кто-то о тебе беспокоится.

— Я вижу, вы со Стэном опять разбежались, — продолжал он раздраженно. — Да что там у вас происходит, черт побери! Я же вас отправляю на дежурство попарно, ребята, потому что хочу, чтобы вы патрулировали улицы вдвоем, это что, не понятно? Как оперативная единица. Вы со Стэном что — какие-то особенные, а?

— Послушай, Барни…

— Показушники! Вот вы кто. Вы со Стэном просто два показушника. Я все время только и жду, что сейчас кто-нибудь из вас — ты или Стэн — выпрыгнет прямо из-под половиц у меня в кабинете и начнет вертеться волчком.

— В любое время к твоим услугам, Барни.

— Это время настало. Итак, что у тебя?

Я рассказал ему о беседе с Верноном Ходжесом.

— Гммм, — задумчиво протянул Барни, выслушав мой рассказ. — Значит, Ходжес налетел на Грира и тот его урыл, после чего он принял свою женушку с распростертыми объятьями, точно она гостила у бабушки, а не сбежала с любовником.

— Так оно и было, по его словам.

— Но год не такой уж большой срок, чтобы начисто забыть о том, как какой-то хмырь увел твою жену и избил тебя. Не вяжется как-то. Нам друга-Ходжеса нельзя упускать из виду, Пит. — Он помолчал. — Ты объявил его жену в розыск? Как её — Дороти?

— Да, Дороти. Нет еще, не объявил. Вот потому-то я и звоню.

— Ладно, я сам объявлю, как только мы закончим.

— Есть какие-нибудь новости по объявленному розыску голой девчонки?

— Нет. Ты, Пит, дал им уж больно туманное описание.

— А проверка "линкольна" и гаража что-нибудь дала?

— Пока ничего.

— Я звонил в Бюро информации уже больше часа назад, что они там, спят?

— Спокойно. Почему ты не спрашиваешь, что мы получили из Чикаго?

— Так быстро?

— Тебе очень трудно угодить, парень. БИ работает слишком медленно, Чикаго слишком быстро…

— И что же они сообщили?

— Массу интересного. Вы со Стэном сразу получили фору — прямо с места в карьер! Знаешь, куда звонил Грир из своего отеля? Чикагцы это вычислили. Этот телефон записан на парня, которого они держат в своем загоне.

— Местный умелец?

— Ага, наркаш — он у них в КПЗ уже четвертый день в ломке. Тедди Чамли — или Чамнер — что-то вроде этого. Как бы там ни было, у него три судимости, и сейчас его тоже взяли за дело. Если он ещё хоть раз получит срок — его упрячут за решетку до конца жизни. Поэтому он стал у них рьяным стукачом и начал сдавать всех подряд. Надеется добиться у окружного прокурора предъявления ему обвинения по более мягкой статье.

— Он знаком с Гриром?

— Если послушать чикагских коллег, то он знаком со всеми. В том числе и с Гриром. Похоже, они с Гриром давние собутыльники. Более того, он провожал беднягу Грира в аэропорт, когда тот бежал из Чикаго.

— Самолетом летел? Тогда, значит, "линкольн" не его.

— Вероятно, нет.

— Это когда было?

— Недели три назад. Ты можешь меня дослушать и не перебивать?

— Извини, Барни, продолжай.

— Ну так вот, этот стукачок говорит, что у них с Гриром было только одно дело — они вместе пили. Как только он пытался раскрутить Грира на разговор, Грир затыкал ему рот. Он подозревал, что Грир занимается каким-то дельцем — и очень прибыльным, — но так и не понял, каким именно.

— А что чикагская полиция? У них есть что-нибудь на Грира?

— Опять ты спешишь, черт тебя побери! — рявкнул Барни. — И есть и нет. Они уверены, что он записной сутенер, но его ни разу не удалось взять с поличным. Шесть или восемь раз ему оформляли привод, и все разы он уходил чистеньким. По их мнению, он вроде как бандерша в штанах или инспектор манежа, или…

— Что ещё за инспектор манежа? — переспросил я.

Барни вздохнул.

— Я. оказывается, старше, чем мне казалось. "Инспектором манежа", Пит, в старое время назывался парень, который имел секс-цирк — это было задолго до тебя. — Он помолчал. — Ладно, вернемся к нашему стукачу. По его словам, Грир процветал. Крутой был парень со всеми полагающимся прибамбасами. Как только Грир наезжал в Чикаго, они со стукачом заваливались в кабак, пили и базарили про всякие лекарства. Этот стукачок — химик-любитель, а Грир якобы кумекал в лекарствах и фармацевтике поболее дипломированного врача. Так уверяет стукачок. Ну, ты можешь себе представить такую картину: парень с тремя судимостями и "инспектор манежа" сидят в кабаке и обсуждают последние достижения в фармацевтике? Я не могу. Как бы там ни было, Грир и этот стукачок были кореша не разлей вода, и в тот вечер, когда Грир рвал когти из Чикаго, они оба упились так, что Грир едва не опоздал на самолет. Стукач говорит, он был чем-то страшно опечален. Он впервые видел Грира накачавшимся до такой степени. По его словам, Грир все время озирался по сторонам, точно боялся, как бы ему не всадили нож под лопатку. Стукач и сам разнервничался и пытался было слинять, но Грир его не отпустил. А через пару дней стукач выяснил, отчего это Грир так мандражировал. Прошел слух, будто Грир крепко насолил своему корешу и тот поклялся его убить. И на следующий день после отъезда Грира из Чикаго этот самый кореш отправился на охоту. — Барни замолчал. — И учитывая события сегодняшнего утра, можно предположить, что он его таки настиг.

— И кому же он встал поперек дороги?

— Нет, ну ты смотри, какой нетерпеливый!

— Барни, ну что ты такое говоришь! Боже ты мой, ну сам подумай, разве тут можно утерпеть…

— Ладно, ладно! Парень, с которым он что-то не поделил, известный грабитель, к тому же подозреваемый в убийстве. Большой негодяй по имени Рой Дуган. Его прозвали "Ударник" Дуган — из-за того, что он взламывал двери огромной кувалдой. Он каким-то образом умудрялся одной рукой напирать на дверь, а в другой руке держал эту самую кувалду и дубасил по ней, так что она слетала с петель. Он, конечно, быстренько проникал куда нужно, но после всего этого грохота ему приходилось поторапливаться и времени на осмотр местности почти не оставалось…

— И чем Грир его обидел?

— Стукач говорит, что не в курсе. Он только знает, что они крупно повздорили и что Дуган на всех перекрестках грозился убить гада.

— У чикагцев есть описание Дугана?

— Наиподробнейшее! И не беспокойся — я уже объявил Дугана в розыск.

— Спасибо, Барни. Итак, как он выглядит?

— Возраст — чуть за пятьдесят. Рост — пять футов одиннадцать дюймов. Вес — сто семьдесят-сто восемьдесят, каштановые…

— Погоди-ка, — прервал я его, быстро записывая все это в записную книжку. — Так, продолжай.

— Каштановые волосы с проседью, карие глаза, крупные черты лица. Успеваешь?

— Да, а как насчет шрамов и особых примет, Барни?

— Особые приметы конечно, есть, Пит. Самое интересное я приберег напоследок. У бедняги Дугана такие особые приметы, что закачаешься!

— Что ты имеешь в виду?

— Проказа! Ударник Дуган — прокаженный.

Мне доводилось видеть фотографии прокаженных. Я вспомнил их и постарался побыстрее забыть.

— Ты меня слушаешь? — рявкнул Барни.

— Да.

— Беда только в том, что язвы невидны. По крайней мере, большинство. Они в основном у него на спине, на ногах и руках. И он обычно носит рубашки с длинным рукавом или перевязывает запястья шарфиками.

Я глубоко вздохнул.

— Итак, у нас теперь ещё имеется и прокаженный.

— Нет, пока нету. — возразил Барни. — Но хотелось бы заиметь его. Так что поймай этого прокаженного поскорее.

— Это все, Барни?

— Все, — ответил он. — Счастливой охоты!

ГЛАВА 6

Прошло, должно быть добрых десять секунд, пока я не осознал, что Барни уже отключился, а я стою в будке, крепко сжимая в ладони онемевшую телефонную трубку. Я медленно водрузил её на рычаг, вышел из будки и, пройдя через вестибюль, оказался на улице.

Солнцу уже удалось обратить холодный туман в тяжелую расслабляющую влажность, от которой потеешь так, что хоть рубашку выжимай. Выйдя из вестибюля с кондиционером на нью-йоркскую улицу, я все равно что попал из мясницкого холодильника прямехонько в парилку оздоровительного клуба.

Удушливая влажная жара становилась все тягостнее по мере того, как я катил в казенном "плимуте" к дому Джейка Мэннинга — того самого "Джейка", чье имя и телефон Грир нацарапал на своем гостиничном счете.

Вообще-то путешествие мне предстояло недолгое: надо было проехать всего с десяток кварталов. Однако я направлялся с Западной стороны на Восточную. И хотя кварталы улиц в средней части Манхэттена куда короче, чем кварталы манхэттенских авеню в центре, движение в утренний час пик становится здесь настолько интенсивным, что нетерпеливые владельцы автомобилей и мотоциклов оставляют свои транспортные средства где-нибудь на стоянке и остаток пути до нужного места идут пешком. Если бы не полное отсутствие свободных мест для парковки, я бы с превеликим удовольствием пустился бы в такой же пеший поход.

Дом 381 по Восточной Тридцать седьмой улице оказался шестиэтажкой белого кирпича с крошечным, но безупречно чистеньким вестибюлем — и без лифта. Я скользнул взглядом по ряду почтовых ящиков, обнаружил тот, что принадлежал, как явствовало из карточки, мистеру Мэннингу, поднялся на второй этаж и постучал в дверь квартиры 2D.

На мой вкус, блондинка — это девушка с соломенными волосами, а вот платиновая головка — это нечто совсем иное. Молоденькая девица, открывшая мне дверь, оказалась настоящей блондинкой. Копна её волос имела самый желтый, какой только можно себе вообразить, оттенок, а ресницы над голубыми и чуть косящими глазами были необычайно густыми и длинными. По-моему, ей было семнадцать, самое большее около восемнадцати. Девушка обладала великолепным телом, покрытым густым глубоким загаром — цвета каленой бронзы. Это сногсшибательное молодое тело оказалось практически полностью обнажено — единственным её одеянием был тугой белый бюстгальтер, из-под которого откровенно выглядывали верхние и нижние округлости полной груди, а также тугие белоснежные шортики, столь короткие, что едва прикрывали упругую бронзу её ляжек, причем их нижний обрез отстоял всего-то на дюйм от пояска, цепко окольцевавшего её феноменально тонкую талию.

Я оторвал взгляд от её прелестей только поняв, что она ко мне обратилась.

— Что? — пробормотал я.

— Я спросила, что вам угодно. На вас что жара плохо действует? услышав её звонкий голосок, я сделал вывод, что ей, может быть, нет и семнадцати.

— Можно и так сказать. — ответил я. — Джейк Мэннинг дома?

Она покачала головой.

— Он вышел ненадолго. А вы его приятель?

— Пока нет. Он скоро вернется?

— Да вот уже должен.

— Не возражаете, если я его подожду?

Блондинка бросила взгляд на свое почти нагое тело, потом пришла к какому-то решению и облизала губы кончиком розовенького остренького язычка.

— Пожалуй, лучше бы вам подождать на лестнице.

Я достал бумажник, раскрыл его и продемонстрировал девице свой значок.

— Вы не передумали? Моя фамилия Селби, мисс. Шестой участок.

Она подалась вперед, поджала губки и изучила мое удостоверение. Потом перевела взгляд на меня и сквозь густые ресницы внимательно осмотрела мое лицо.

— Пожалуй, вы похожи на полицейского, — сказала она неуверенно.

— То есть вы все ещё сомневаетесь?

— Ну, сейчас в газетах так часто пишут о… сами знаете.

Я усмехнулся.

— Однажды я попал в родильное отделение. Там в яслях было семьдесят или восемьдесят новорожденных. Как только малыши меня увидели, все они как по команде завопили: "Мамочка! Вон идет полицейский!"

Губы разъехались в вежливой улыбке, но в глазах все равно таилось подозрение.

— Ну ладно, наверное, можно вас впустить, — Она приоткрыла дверь и отошла в сторону. — Входите.

Комната оказалась не такой роскошной, какой предстала моему взору гостиная Верна Ходжеса, но она была со вкусом обставлена и содержалась в идеальной чистоте, а небольшой кондиционер, прилепившийся к окну, хотя и работал шумновато, свои функции исполнял исправно.

Девица уселась на край кушетки и мотнула головой на кресло-качалку напротив.

— Сядьте там, мистер Селби, — сказала блондинка, скрестив голые ноги и тут же поспешно их расставила. — Это самое удобное место в доме.

Я сдвинул качалку чуть влево, чтобы смотреть ей прямо в лицо, и сел.

— Вы случайно не миссис Мэннинг?

— Боже, нет конечно, мне только семнадцать.

— Ясно.

Она отвернулась. Даже под слоем бронзового загара было видно, как она вспыхнула.

— Я сестра Джейка. Кара.

Я кивнул.

— Чудесный возраст — семнадцать лет.

— Да, мне нравится. Мистер Селби, а что случилось?

— Обычная проверка, мисс Мэннинг, вам не о чем беспокоиться.

— Что, у Джейка… неприятности?

— Я об этом ничего не знаю. А что? У вас есть основания полагать, что он попал в беду?

— Боже, нет, конечно. — сказала она и поджала было ногу под себя, но потом передумала. — Я просто хотела сказать… Ну, если вы пришли в такую рань к нему….

— Только не надо больше ничего придумывать, — оборвал я Кару. — Я пришел просто задать несколько интересующих меня вопросов об одном его знакомом. И все.

— А! — тут её лицо разгладилось. — И это все?

— Да.

Наступила долгая тишина. Кара, похоже, прекрасно осознавала, что сидит перед незнакомым мужчиной почти нагая, и было ясно, что ей не терпится что-то надеть на себя. И тут я подумал, что нам обоим было бы легче разговаривать, если бы она сейчас встала и накинула на себя какое-то платьишко.

— А вы подумали, что я старше? — вдруг спросила она.

— Что вам больше семнадцати? Да, подумал.

— Честно?

— Честно.

— А мне только-только исполнилось семнадцать. На прошлой неделе.

— Верится с трудом.

На её лице появилась довольная улыбка.

— А вы и вправду подумали, что жена Джейка?

— Да.

— Мне кажется, только дуры в моем возрасте могут выходить замуж. А вы как считаете?

— Да это зависит от разных вещей, — ответил я. — Многие выходят.

— Ну я-то не выйду. Еще несколько лет подожду. Не хочу повторить жизненный путь матери. Она вышла замуж в шестнадцать.

— Неужели?

— Ну да. А как ей исполнилось семнадцать, она уже родила Джейка. Это и загубило ей фигуру. — Она вздохнула. — Да и всю жизнь тоже.

— Ну, надо ли так говорить? Вряд ли она с вами согласится.

— Она умерла. И отец тоже.

— Я вам искренне соболезную, Кара.

Она поерзала, потом выгнула спину точно кошка и глубоко вздохнула.

— У меня фигура в точности как у нее. Ну, то есть такая же, как у неё была до рождения Джейка. До того, как она её загубила.

Я ничего не сказал. Столь неожиданный переход от юной инженю к искушенной искусительнице, от подозрительной Кары Мэннинг, опасливо встретившей меня у двери, к полногрудой Кары Мэннинг, которая мимоходом упомянула о смерти обоих родителей и тут же стала обсуждать прелести собственного тела, показался мне слишком уж поспешным. Или, может быть, я просто обладаю скудными познаниями в области девичьей психологии. Она, похоже, играла сразу несколько ролей — одновременно.

— Бедняжка мама, — продолжала Кара. — Ну что вы на это скажете, мистер Селби? Я имею в виду, родить ребенка в семнадцать лет. Тут у меня есть кое-какие безделушки. Я нашла их в автобусе, наверное, кто-то из кармана выронил в толпе.

Я устроился поудобнее в качалке. Бывают моменты, думал я, когда мне кажется, что я в своей жизни уже все видел и познал. А бывает, что я — как сейчас — вижу, что я только-только ступил на путь познания бытия.

Кара Мэннинг нервно рассмеялась.

— А может быть, вы Джейка и не увидите сегодня. А если и увидите, то вам ему ничего не надо говорить.

Я ждал развития событий.

Кара сидела и рассматривала меня, время от времени проводя кончиком языка по верхней губе. Она снова рассматривала меня так же внимательно, как в первый момент нашей встречи у двери.

— Девушке следует быть очень осторожной, понимаете, — продолжала она, и её звонкий девичий голосок перешел на шепот. — Вот если она чем-то занимается с человеком, которого она, возможно, больше не увидит… Ну я хочу сказать, если она не занимается кое-чем со знакомыми, тогда её знакомые и не узнают, чем она занимается.

Я снова изменил позу.

— Вам следует поторопиться, — громко произнесла Кара, резко встала и пошла к занавешенной арке в стене — в щелочку между занавесями я заметил край кровати. — А то Джейк может вернуться до того как мы… Я хочу сказать, будет очень жаль, если он вернется слишком быстро, да?

Я ничего не сказал. Она раздвинула занавеси и, улыбнувшись мне через плечо, вошла в спальню;

Я смотрел, как занавеси тяжело запахнулись за ней. Потом я сдернул обертку с сигары, раскурил её и продолжал терпеливо дожидаться Джейка Мэннинга.

— Мистер Селби! — позвала Кара. — Мистер Селби!

Конечно, я бы мог подождать Мэннинга на лестнице. Но в квартире была такая приятная прохлада, а на лестнице — нет.

Я встал, подошел к окну и стал смотреть на улицу. Движение по-прежнему было очень оживленное. Мне стало жаль людей, сидящих за рулем — им там было, наверное, слишком уж жарко.

— Мистер Селби! — снова крикнула Кара. — Вы не идете?

Я глубоко затянулся сигарой и выпустил колечко дыма в сторону Эмпайр-Стейт-билдинга. Колечко вышло довольно кривобоким. Я смотрел, как колечко разбилось об оконное стекло над кондиционером, и выдул ещё одно. На сей раз оно получилось куда лучше прежнего. Третье кольцо дыма имело почти идеально круглую форму. Наш отдельский психиатр, наверное, мог бы много чего порассказать про меня на основании этой бессознательной ассоциации кольца табачного дыма с Эмпайр-Стейт-билдингом. Надо будет не забыть ему рассказать про это.

— Мистер Селби! — крикнула Кара немного раздраженно.

Я поставил ногу на подоконник и выпустил ещё одно кольцо дыма. Чудесное здание, этот Эмпайр-Стейт. Сто два этажа над поверхностью земли и только два под землей. И остров чудесный — когда об этом подумаешь. Ведь этот остров в самой широкой части протянулся всего-то на две и три десятых мили, так что надо признать, что Манхэттен…

— Мистер Селби, что вы там…

Но тут хлопнула входная дверь, и Кара осеклась на полуслове.

ГЛАВА 7

Мужчина, зашедший в дверь, был примерно моего роста, но очень худой, с коротко стриженными светлыми волосами того же цвета, что и у Кары, и с голубыми глазами, опасливо поблескивавшими из-за толстых стекол очков в тяжелой черной оправе. В том, что он является братом Кары, сомнения не возникало. Если бы он был лет на шесть-семь младше, их бы можно было принять за близнецов.

Он медленно закрыл дверь, его взгляд скользнул с меня на занавеси арки в стене и снова вернулся ко мне, точно он хотел связать появление незнакомого мужчины в своей квартире с криком Кары из спальни, которые он, конечно же, расслышал. Потом он быстрым шагом пересек комнату и распахнул занавеси.

Раздался сдавленный возглас-всхлип и визг кроватных пружин, потом цокот каблучков по голому паркету и грохот захлопнутой двери.

Выражение лица мужчины ничуть не изменилось. Он постоял, что-то бурча себе под нос, потом отпустил занавеси и обернулся ко мне.

— Вы кто? — спросил он. Ни на его лице, ни в голосе не выразилось никакого интереса к моей личности. Он просто задал самый подходящий вопрос, пришедший ему на ум.

— Детектив Селби, — ответил я и, подойдя к нему, показал значок. — А вы Джейк Мэннинг?

Он кивнул, мельком, почти не глядя, скользнул взглядом по удостоверению, потом глубоко вздохнул.

— Вы по поводу Кары, да? Ну вы уже имели удовольствие с ней познакомиться, как я вижу. — В его голосе не было ни нотки сарказма. Скорее, нотки смущения, и даже извинения.

— Да. мы познакомились.

— Похоже, я вас спас вовремя.

— Ну, я бы так не сказал.

Он натянуто улыбнулся.

— А я бы сказал. Еще несколько секунд — и она набросилась бы на вас как голодный тигр.

Я пожал плечами, гадая, окажется ли Джейк Мэннинг таким же чокнутым, какой, по-своему, была Кара.

— Ну, в таком случае, — отозвался я, едва выдавив улыбку, — мне пришлось бы искать убежище на лестнице.

— Там бы вы оказались в ещё меньшей безопасности! Что она учудила?

— Ничего, насколько я могу судить.

— Да?

— Скажите, вы знакомы с человеком по имени Эрнест Грир? — спросил я без предупреждения.

— Да, я знаю Эрни. А что?

— Вы его хорошо знаете?

— Мы знакомы всю жизнь. Что случилось?

— Не возражаете, если я задам вам несколько вопросов?

— Это надолго?

— Трудно сказать.

Он взглянул на часы.

— Мне надо быть на работе около четырех. Мы не могли бы побеседовать за чашкой кофе?

— Очень хорошо. И я бы не отказался.

— Ну и отлично. — и с этими словами он проводил меня в небольшую кухоньку. — Ну, так что стряслось с Эрни Гриром?

Я сел за белый эмалированный стол и стал следить за его действиями. Он насыпал растворимый кофе в две чашки, потом добавил горячей воды из крана и энергично размешал.

— Когда вы с ним виделись в последний раз?

— Вопросы будете задавать только вы — мне? — спросил он, чуть улыбнувшись, поставил обе чашки на стол и сел напротив меня.

— В общем, скорее так.

— Ясно. Кофе не слишком крепкий?

— Нормальный.

— Сливки, сахар?

— Не надо, спасибо.

— Так, дайте-ка я прикину. Вроде бы, с неделю назад.

— Вы с Гриром близкие друзья?

Он отпил кофе.

— Раньше были. А в последнее время… Понимаете, Эрни несколько лет уже не живет в Нью-Йорке. Так что очень близкими друзьями трудно назвать людей, которые видятся только изредка.

— Насколько мне известно, он жил в Чикаго.

— Да?

— А он вам разве не говорил?

— Нет.

— Это довольно странно — вам не кажется?

Он кивнул.

— Вообще-то странно. Но Эрни во многом вел себя довольно странно.

— Не уточните, в чем именно?

— Ну, во-первых, он стал напускать на себя такую таинственность. За последние три-четыре года мы с ним виделись раз восемь или десять. И он ни разу ни словом не обмолвился, чем занимается. Ну, чем зарабатывает на жизнь, где пропадал все это время… Вот такая таинственность. Он обычно сваливается как снег на голову, заводит разговоры о старом добром времени и исчезает. И потом мы с ним можем не видеться месяцами.

— Вы сказали, что он в течение нескольких лет отсутствовал в Нью-Йорке?

— Да, он уехал года четыре назад.

Я вынул записную книжку.

— Его семья все ещё здесь?

— У него никого нет. Отец умер десять лет назад. А потом его мать уехала куда-то на Запад. Я не знаю, где она теперь. Эрни мне как-то сказал, что она ни разу ему не написала, и он уже не надеется получить от неё весточку.

— Другие родственники есть?

— По-моему нет. Во всяком случае, Эрни никогда ни о ком не говорил.

— А что вы можете сказать про его друзей, приятелей, знакомых?

— Насколько мне известно, я единственный.

— Вы не знаете, где он остановился в Нью-Йорке?

— Нет.

— Вы его спрашивали об этом?

— Да.

Я отпил ещё кофе.

— Вам не кажется, что он слишком уж таинственный тип?

Мэннинг кивнул.

— Мне все это было не по душе. У меня такое ощущение, что… А ладно, не стоит.

— Да, так какое ощущение?

— Что он в чем-то замешан. Не знаю, как это выразить. Ну понимаете, просто у него всегда денег куры не клюют, а такое впечатление, что он нигде не работает.

— Вы хотите сказать, что он занимается темными делишками?

— Я этого не говорил, мистер Селби.

— Но вы ведь думаете, что это возможно.

Мэннинг нахмурился и молча стал водить чашкой по блюдцу.

— Мне представляется, тут должно же быть некое объяснение. Почему он делают такую страшную тайну из своей жизни? Ну например, почему он не хочет сказать человеку, с которым он знаком с пеленок, в каком отеле он остановился?

Я стал озираться в поисках пепельницы, увидел её около раковины и, поднявшись, пошел за ней.

— Извините, — проговорил Мэннинг, когда я вернулся. — Не догадался принести.

Я стряхнул пепел и отпил из чашки.

— Вы знали, что Грир — сутенер?

Глазки Мэннинга, притаившиеся за толстыми стеклами очков, быстро заморгали.

— Сутенер? — недоверчиво переспросил он. — Эрни Грир?

— Это для вас новость?

— Разумеется. Я не верю.

— Но ведь у вас сложилось впечатление, что он занимается чем-то противозаконным. Так?

— Я просто сказал… — начал он, но осекся и кивнул. — Да!

— Он не говорил вам, что у него неприятности? — спросил я. — Вы не знаете, он не мог приехать в Нью-Йорк, спасаясь от чего-то?

Он покачал головой.

— Эрни никогда мне не говорил, что у него какие-то неприятности. Правда, он выглядел довольно-таки озабоченным — что-то его беспокоило. Нет беспокоило — не то слово. Он был немного замкнут. Казалось, его все время мучила какая-то мысль.

— Но он вам хотя бы не намекал, что это может быть?

— Нет, — твердо сказал Мэннинг. — Я однажды попытался как бы невзначай вывести его на разговор об этом, но он только разозлился. Больше я этого предмета не касался.

— Вы не знаете, какая у него машина?

— "Кадиллак", как правило.

— Как правило?

— Ну да. Он берет машины напрокат. Он мне не раз говорил, что иметь собственный автомобиль — страшная морока.

Я вспомнил, что "линкольн", в котором мы нашли тело Грира, не был взят напрокат.

— Вам не знаком человек по имени Рой Дуган? Он также известен под кличкой "Ударник".

Мэннинг задумался и помотал головой.

— Рой Дуган? Первый раз слышу.

— И Грир ни разу при вас не упоминал это имя?

Мэннинг два раза медленно повторил имя и фамилию и помотал головой.

— Нет, мистер Селби, не знаю. Если он и упоминал, то я не помню.

— Он когда-нибудь рассказывал вам про своих приятелей в Чикаго?

Мэннинг улыбнулся.

— Как я уже вам сказал, Эрни никогда не говорил, что живет там. _ Он подался вперед, продолжая вертеть чашку в блюдце. — Мистер Селби!

— Да?

— Вам не кажется… я имею право знать, что все-таки происходит? Ведь в конце концов я привлекаюсь в качестве… — Он внимательно смотрел на меня. — Или нет?

— Да нет, мистер Мэннинг. Это неофициальный разговор, без протокола. У меня и без этих протоколов забот хватает.

Он понимающе кивнул.

— В таком случае вам не кажется, что вы превышаете полномочия?

— А вы?

— Это будет иметь какое-то значение для вас?

— Нет.

— Понятно, — весьма любезно произнес Мэннинг. — Извините, что вмешиваюсь не в свое дело.

Я допил кофе и открыл чистую страничку в записной книжки.

— Опишите мне его, пожалуйста, в общих чертах.

— Кого?

— Грира! Набросайте мне его портрет.

Мэннинг откинулся на спинку стула.

— То есть его внешность?

— Нет. Его повадки. Что он за человек. Что любит, чего не любит. Его привычки. В таком вот духе портрет. Психологический.

— А… Ну, он всегда был дамским угодником, я бы сказал. Женщины почему-то так и липли к нему.

— А он к ним?

— Да! Несомненно! Эрни всегда любил женщин — это точно. Тут нет вопросов.

— Ему не докучали ревнивые мужья и любовники?

— Насколько мне известно, нет.

— Пил?

— Не очень.

— Наркотики?

— Эрни не такой дурак!

— Но многие оказываются такими дураками, мистер Мэннинг.

— Только не Эрни.

— А вы откуда знаете?

— Я не знаю. Я просто считаю, что он не настолько глуп, вот и все.

— Он играет в азартные игры?

— Вряд ли. Раньше он к этому не проявлял интереса.

— Может быть, он наделал крупных долгов?

— С его-то деньжищами! Что-то мне трудно представить его в должниках.

— Вы не могли бы мне сказать, у кого-то могли быть причины его убить?

Мэннинг напрягся.

— Убить? — тихо переспросил он. — Убить Эрни? — Он опять подался вперед. — Вы хотите сказать, что Эрни уб…

— Я ничего не сказал. — отрезал я. — Я просто спросил: не знаете ли вы, может быть, кто-нибудь мог желать смерти Грира?

Мэннинг долго смотрел на меня, и его глаза на мгновение совсем спрятались за толстыми стеклами очков. — Нет, — наконец выговорил он. Нет, конечно, нет.

— Вы можете ещё что-нибудь рассказать про него? Что могло бы стать причиной его неприятностей?

Мэннинг отрицательно покачал головой.

— Уверены?

— Да, Эрни ведь, как я уже вам сказал, в последнее время стал почти чужим. Даже если бы он попал в беду, очень сомневаюсь, что он бы мне в этом признался. — Мэннинг пожал плечами. — Я не знаю.

— У вас нет никаких предположений о том, каким образом Грир вдруг так разбогател?

— Нет, никаких.

— А чем он раньше занимался?

Мэннинг нервно взмахнул рукой.

— Ну сколько раз мне вам повторять, мистер Селби! Эрни давно уже со мной не откровенничает. Он вообще мне ничего не рассказывает. Ничего.

— Извините, я не точно выразился. Я хотел спросить, где он работал до отъезда из Нью-Йорка.

— А… Он работал микологом в компании "Оттман-Майер".

— Кем-кем?

— Микологом. Это специалист по грибам. По грибковым культурам. Микология — это часть ботаники.

— Он получил хорошее образование?

— Да, недурное.

— И Грир хороший специалист в своем деле?

— В противном случае его бы не взяли в "Оттман-Майер"

— Это, насколько я помню, крупная фармацевтическая фирма в Бруклине?

— Правильно.

— Да кстати, раз уж мы об этом заговорили, а чем вы занимаетесь, мистер Мэннинг?

— Я фармацевт.

— У вас своя аптека?

Он слабо улыбнулся.

— О нет! Это моя голубая мечта.

— Но вы ведь ещё очень молоды…

Он склонил голову.

— Если угодно знать, я получил лицензию уже три года назад. Для этого надо окончить четырехлетний медколледж — сдать экзамены по бактериологии, органике и неорганике и ещё кое-что — плюс каждое лето работать на практике помощником аптекаря. После этого вам надо пройти государственную комиссию и все дела!

— Хм, мне-то казалось, для получения лицензии требуется куда больше практического опыта.

— Это обычная процедура лицензирования.

— А Эрни Грир прошел тот же курс, что и вы?

— Ну в общем, да. Разумеется, он изучал ещё и ботанику.

— Вы учились в одном колледже?

— Да, в Колумбийском университете.

— А что Грир — башковитый парень, как вы считаете?

— Талантливый, я бы сказал. Он легко все схватывает и у него блестящая память.

Я кивнул.

— А чем конкретно он занимался у Оттмана и Майера?

— Ну, они ведь крупнейшие производители антибиотиков. Эрни занимался лабораторными исследованиями. — Мэннинг сделал паузу. — Вы разбираетесь в антибиотиках, мистер Селби?

— Весьма приблизительно.

— Ясно. Так вот, все антибиотики производятся главным образом из грибковых культур — плесень, землистый уголь, ржавчина, дрожжи, милдью, наконец обыкновенные грибы и тому подобное. Разновидность плесени, которая является основой для производства современного пенициллина, например, обнаружили в стухшей мускусной дыне на рынке в Пеории, штат Иллинойс. А Эрни анализировал образцы грязи со всех концов мира и искал там микроорганизмы…

— Погодите, — оборвал я поток его красноречия. — Что, просто грязи?

— Именно! В самой обычной грязи. Стрептомицин открыли случайно в куче грязи у нас в Нью-Джерси. Все ведущие фармацевтические фирмы, мистер Селби, отчаянно конкурируют между собой в поисках новых видов антибиотиков. Они отправляют экспедиции на личных самолетах для доставки образцов грунта со всех концов земного шара.

Я хмыкнул.

— Не думал, что это так сложно.

— Очень сложно, уверяю вас! Можно перекопать сто тысяч образцов грунта и обнаружить только один более или менее многообещающий антибиотик — а потом выяснится, что его уже кто-то открыл. Но бывает и так: можно открыть нечто действительно новенькое, а на рынке новинка не пойдет! — Он поднес чашку к губам, увидел, что она пуста, нахмурился и поставил чашку на блюдце. — И к тому же мало открыть новый антибиотик, надо ведь открыть такой вид, который имеет свойства всех старых, да ещё и более активен — вот что само сложное! Какой смысл выпускать антибиотик, который ничем не отличается от многих других, уже имеющихся на рынке?

— Никакого, я полагаю.

Он кивнул.

— Возьмите террамицин. У производителя ушло четыре года на разработки, только на исследования было потрачено четыре миллиона долларов. Представляете, сколько времени и денег! А самое ужасное то, что и это время и эти миллионы могли быть потраченными напрасно…

— Эрни к тому же и украл один! — раздался за моей спиной звонкий голос Кары. — Расскажи мистеру Селби, Джейк, что сделал Эрни.

Я оглянулся. На девушке был наброшен прозрачный нейлоновый халатик, под которым все выпуклости и изгибы её юного тела просматривались так отчетливо, что без этого халатика она бы, наверное, казалась менее обнаженной. Дело в том, что бюстгальтер и шортики она сбросила. Под прозрачным голубым халатиком находилась абсолютная голая Кара.

Джейк Мэннинг явно был больше смущен её непрошеным вторжением, нежели столь откровенной наготой.

— Слушай, Кара, иди займись своими делами! — свирепо вскричал он.

— Мне там так одиноко! — капризно протянула она, улыбнувшись мне одними глазами сквозь густую завесу ресниц. — Привет, мистер Селби!

— Привет, Кара!

— Нет, вы только посмотрите на нее! — простонал Мэннинг.

Кара примостилась у дверного косяка.

— А он уже смотрит! Правда, мистер Селби?

— Ну хватит, — отрезал Мэннинг. — Уходи отсюда и надень что-нибудь!

— А я надела что-нибудь! Просто на солнце халат просвечивает!

— Я же сказал, Кара! — повысил голос Мэннинг. — Довольно!

— А что украл Эрни Грир? — спросил я.

— Расскажи ему, Джейк! Расскажи, как Эрни слямзил секретную формулу!

— Ох, да не смеши людей! — заворчал Мэннинг. — Тоже скажешь секретная формула! Ты уж готова очинить целый шпионский триллер! — Он бросил на неё злобный взгляд. — Ну разве можно в таком виде появляться перед гостями?

— А я смотрю, мистер Селби не возражает!

— Да, так вернемся к краже Грира, — настойчиво повторил я. — Что же он украл?

— Да ничего! — отрезал Мэннинг. — Не обращайте внимания на нее.

— Нет, украл, — упрямо заявила Кара. — Ты что, не расскажешь?

Я пристально посмотрел на Мэннинга.

— Ну так?

— Вам это вряд ли будет интересно. Это давняя история.

— Насколько давняя?

— Это случилось четыре года назад, по-моему.

— То есть примерно тогда, когда Грир покинул Нью-Йорк?

Он кивнул, покосившись на Кару.

— Слушай, когда я тебя научу не влезать не в свои дела?

— Он мне не нравится, этот твой Грир! У меня от его взгляда мурашки по коже бегают. — Она придвинула стул к столу, села и скорчила лукавую гримаску. — Уф! Он корчит из себя тако-ого круто-ого, что фу-ты ну-ты, этот ваш Эрни.

— Ну хорошо-хорошо! — поспешно подхватил Мэннинг. Ты его не любишь, ну и что, разве это повод говорить о нем всякие…

— Мэннинг, пожалуйста, расскажите мне, что же произошло! — сурово оборвал я его.

Мэннинг теперь обратил свое негодование на меня.

— Слушайте, ну зачем ворошить давно минувшие дела? Все уже давно забыто.

Я смотрел на него в упор и молчал.

Он тоже не сводил с меня глаз, потом метнул укоризненный взгляд на Кару и глубоко вздохнул.

— Понимаете, если я расскажу вам про Эрни, я окажусь плохим другом…

— Тогда я могу рассказать! — вмешалась Кара.

— Ты бы лучше помолчала! — оборвал её Мэннинг. — Попросту говоря, мистер Селби, Эрни переметнулся на сторону врага. "Оттман-Майер" нашел какую-то очень интересную почву в Аргентине. Все анализы показали, что они открыли новейший антибиотик, который ни в чем не уступал многим уже существующим и при этом он оказался более стабильным.

— Он мог бы принести "Оттману-Майеру" миллионы! — воскликнула Кара.

— Да замолчишь ты! — прикрикнул Мэннинг. — Пока что я хозяин этой квартиры…. Если ты считаешь, что….

— Фу-ты ну-ты! — передразнила его Кара. — Не обращайте на него внимания, мистер Селби! Он всегда так со мной разговаривает. — Она заглянула в мою чашку. — Хотите ещё кофе?

Я помотал головой.

— Так вернемся к этому антибиотику, — гнул я свое. — Вы хотите сказать, что он его открыл и передал конкурентам Оттмана и Майера?

— Да, — кратко ответила Кара.

— Заткнись! — повторил Мэннинг. — Да, примерно так и было. С одной поправкой — открыл этот антибиотик вовсе не он. В действительности, это открытие явилось итогом двухлетних исследований компании.

— Это открытие принесло им гигантские деньги! — опять вставила словечко Кара. — Я же слышала: Джейк и Эрни об этом часто говорили.

— Вот любопытная Варвара! — мрачно пробурчал Мэннинг. — Большие уши и язык без костей, а мозгов с гулькин нос.

— С моей-то фигурой, кому какое дело до моих ушей? — фыркнула Кара. А, скажи-ка мне, умник!

— И что он сделал с этим антибиотиком? — спросил я, пропуская мимо ушей их перепалку. — Сразу продал?

— Нет, — ответил Мэннинг. — Ничего подобного он сделать не мог — он же не украл "секретную формулу", как уверяет Кара. Эрни знал только то, что этот образец почвы мог оказаться уникальной разновидностью нужной культуры. Он отправился в "Стерлинг и Хауи" — это ещё одна крупная фирма — и сделал им предложение. Он, разумеется, хотел за это солидное денежное вознаграждение, но вообще-то он мечтал получить у них место повыгоднее.

— И они его взяли?

— И да и нет. Они сделали вид, что берут его.

— Его облапошили, — заметила неугомонная Кара. — И это ему очень даже помогло.

— Это как же? — удивился я.

— Они… — начала Кара, но тут Мэннинг схватил её за руку и с силой встряхнул. — Заткнешься ты или нет?!

— Ох, ну и грубиян, просто питекантроп какой-то! — улыбнулась Кара. Руки убери, ты, придурок!

— Так что произошло, Мэннинг? — спросил я.

— Они его обвели вокруг пальца. Они обещали ему выплатить пару тысяч за информацию — так сказать, из рук в руки — и пообещали взять в штат как только скандал немного утихнет. Они понимали, что поднимется шум и якобы хотели, чтобы Эрни оказался в их фирме не раньше, чем улягутся страсти.

— Деньги он получил?

— Да, но не место в компании.

— И вот тогда-то ему настал каюк, — подала голосок Кара.

На этот раз Мэннинг проигнорировал её реплику.

— Слухи о новом антибиотике быстро просочились в биохимические круги, и Эрни уже не смог получить работу нигде — перед Эрни захлопнулись двери вообще всех фирм! Фармацевтические компании прознали про его предательство, и не рассматривали даже его заявления о приеме на работу. Так что если говорить о его профессии — он вынужден был поставить на этом крест.

— То есть он совершил профессиональное самоубийство?

— Вот именно. За одну ночь он стал парией.

— Он был предателем, — возразила Кара. — А кто же любит предателей?

— И что этот новый препарат и впрямь оказался таким чудодейственным? спросил я.

— Да. Более чудодейственным, чем предполагали раньше. Я сам продаю за прилавок каждый день на сотни долларов этого антибиотика.

— Так, значит, вложение двух тысяч долларов компаний "Стерлинг и…" Как вы сказали, она называется?

— "Стерлинг энд Хауи"

— Ага. Итак, за каких-то два "куска" "Стерлинг энд Хауи" купили себе результаты двухлетних лабораторных исследований и получили в придачу потенциальный источник Бог знает каких доходов в будущем.

— Около двух миллионов, — пробормотал Мэннинг. — По меньшей мере.

— Это известие чуть не убило мистера Оттмана. — вставила всезнайка-Кара. — Он просто сошел с ума.

Мэннинг лениво взглянул на сестру.

— Это неправда, Кара.

— Правда-правда! И ты сам это знаешь.

— Так что случилось с мистером Оттманом? — поинтересовался я.

— Эрни свел его с ума, — повторила Кара. — Тем, что украл его формулу. Он провалялся в больнице целый год! А когда вышел, то только и говорил, как он расправится с подлецом Эрни!

— Он ему угрожал? — спросил я.

— А как же! — кивнула Кара чинно. — Я много раз слышала, как Джейк с Эрни об этом шептались. Эрни только посмеивался. Он все говорил, что Оттман в роли убийцы — это чушь собачья.

— Довольно, Кара, — опять взмолился Мэннинг. — Мистер Селби, я боюсь, Кара несколько склонна…

— Пока что она дает чрезвычайно интересные показания, — заметил я.

— Что?

— А почему вы сами мне все это не рассказали?

Он недовольно взглянул на меня.

— Что-то я вас не понимаю.

— Все вы прекрасно понимаете, — возразил я. — Я же именно об этом вас и спрашивал, Мэннинг. И вы это прекрасно поняли. Так почему вы пытались скрыть от меня эту историю?

— Герой! — язвительно бросила Кара. — А вы им расскажите, как он молчал, мистер Селби?

— Скрыть от вас? Не говорите ерунды, Селби. Все это случилось четыре года назад!

— Так все-таки Оттман угрожал ему, да?

— Ну… да. Но…

— Что но?

— Да ничего, — сказал Мэннинг. — Просто мне не пришло в голову, что вас могут интересовать события четырехлетней давности.

— Вы в этом уверены?

— Да, а что? — спросил он, порозовев. — Что вы хотите сказать?

— Я ничего не хочу сказать, Мэннинг. Я говорю.

— Да, я не сомневаюсь, но почему вас так взволновала история, которая произо…

— Что ещё вы от меня утаили Мэннинг?

— Послушайте! — возмущенно воскликнул Мэннинг, вставая. — Уж не знаю, кем вы себя воображаете, но прийти в мой дом…

— Сядьте! Так что ещё вы от меня утаили?

Он побледнел и медленно опустился на стул.

— Я возражаю, — продолжал он тихим безвольным голосом. — Я ничего от вас не скрыл. Ничего. Да и зачем мне что-то скрывать? Я просто не понял, что вас интересуют события, давно канувшие в Лету.

— Интересуют, Мэннинг, в особенности если речь идет об угрозе для жизни Грира.

— Мистер Оттман просто выживший из ума старик. Он был таким всегда, таким и остался. Он просто так сболтнул.

— Он живет на Манхэттене?

— Я понятия не имею.

В кухне воцарилась тягостная тишина. Я, видно, крепко надавил на Мэннинга. Возможно, чересчур крепко. Как ни крути, а четыре года — это четыре года.

Мэннинг взглянул на часы.

— Мне пора на работу, — сказал он все тем же бесцветным голосом. Если у вас больше нет ко мне вопросов…

— Пока нет. Я могу вас подвезти.

Он печально улыбнулся и встал.

— Нет, благодарю. У меня есть машина.

— А вам-то зачем уходить, мистер Селби, — с нажимом произнесла Кара. Оставайтесь, я вам приготовлю завтрак.

— Спасибо, Кара, как-нибудь в другой раз. — Я встал. — Мне тоже надо бежать. — Я взглянул на Мэннинга. — Ну, идем?

Он медленно покачал головой.

— Сначала вы. У нас очень узкая лестница, мистер Селби. Двоим там будет тесно.

ГЛАВА 8

Оказавшись на улице, я прямиком отправился в ближайший салун на противоположной стороне и, пройдя через зал, зашел в телефонную будку около туалетов. В справочнике я нашел номер "Фармацевтической компании Оттман-Майер".

Меня долго переключали из приемной в разные офисы и наконец я узнал что мистер Морис Оттман до сих пор является мотором всей компании, а мистер Джейкоб Майер утратил всякий интерес к бизнесу и вышел из акционерного общества много лет назад. Мистера Оттман на месте не было. Он уехал на несколько дней отдыхать в санаторий в Кэтскилльских горах, правда, собирался вернуться на работу сегодня утром, Однако пока что не появился в своем офисе. Я попросил дать мне его домашний телефон и адрес и перезвонил Оттману домой.

Трубку сняла жена Оттмана, кому я представился приезжим бизнесменом, старым знакомым её мужа, Она сообщила мне, что Оттман звонил ей около полуночи, сказал, что выезжает из санатория и намеревается за ночь добраться до Нью-Йорка, воспользовавшись благоприятной прохладой и небольшим движением на шоссе. Похоже, она считала, что он поедет в компанию не заезжая домой, — как он обычно и поступал, — и посоветовала мне позвонить туда. Я поблагодарил её, повесил трубку и позвонил в санаторий, где отдыхал Оттман.

Менеджер сообщил, что мистер Оттман выехал в пятнадцать минут первого ночи.

Идя к своему "плимуту", я переваривал всю эту информацию.

Мы со Стэном обнаружили тело Грира около пяти утра, и к этому моменту он был мертв всего несколько минут. Оттман покинул Кэтскилльский санаторий в четверть первого. Даже если бы Оттман ехал в Нью-Йорк без излишней прыти, он бы добрался до Гринвич-Виллидж аж за час до того, как голая девица начала бегать в тумане. Оттман, отбывший из санатория около полуночи, до сих пор не появился ни дома, ни в офисе, хотя уже было почти десять.

Все эти рассуждения подвели меня к одному весьма приятному умозаключению — настолько приятному, что всю дорогу до отделения я ни разу не обругал ни нью-йоркские пробки, ни нью-йоркскую жару.

Впрочем, я выругался, едва переступив порог инcтруктажного помещения следственного отдела. В комнате стоял терпкий запах пота наших трудолюбивых сотрудников, несмотря на то, что гигантские лопасти потолочных вентиляторов столь же трудолюбиво вертелись над шкафами для бумаг, перегоняя пыль и бумажки с места на место, но при этом никоим образом не освежали воздух.

Единственным человеком в комнате, имевшим более или менее удовлетворенный вид, был Стэн Рейдер. Он сидел, с распущенным галстуком откинувшись на спинку стула, задрав одну ногу на корзинку для мусора. В руке он держал картонный стаканчик, а его слегка удивленный взгляд был уперт в стену.

— Кофе? — спросил я, подсаживаясь рядом за свой стол и мельком взглянув в пустую папку для входящей корреспонденции.

Стэн покачал головой.

— Кока-кола. Была кока-кола. А теперь там только лед. Хочешь?

— Нет, спасибо.

— Что это с тобой? Сознание собственной значимости не позволяет тебе погрызть льдинку?

— Я зарекся жрать лед. А то это уже вошло в привычку.

Он с серьезным видом кивнул.

— Кому-то удается избавиться от дурных привычек, кому-то нет. Но стоит стать рабом своих привычек, тогда берегись.

— Барни здесь?

— Нет. Он свалил минут десять назад.

— Не знаешь, куда?

— Не знаю и знать не хочу. Ты не заметил: как только нам с тобой удается обнаружить труп, Барни тут же влезает в это дело по уши.

— Что-нибудь происходит?

— Нет. Ровным счетом ничего. Я-то наделся, что уж что-то должно поступить на наш запрос о розыске Ударника Дугана и Дороти Ходжес, или на ту голую незнакомку — так ничего нет.

— Что в гараже?

— Если ты спрашиваешь, сделал ли я все, что от меня требовалось, то отвечаю: да. Если ты спрашиваешь, сломал ли я себе шею от рвения и натер ли мозоли на ладонях, отвечаю: да. Но если ты хочешь узнать, обнаружил ли я что-нибудь существенное, мой ответ: нет.

— А что наши эксперты? "Пальчики" обнаружили?

— Частично, но все смазанные. Одни отпечаток они нашли в идеальном виде, но его оставил бедняга Грир.

— Ты арестовал автомобиль?

— Угу. "Линкольн" оприходован, труп в "Бельвю", а при гараже поставлена круглосуточная охрана. — Он выудил из стаканчика кубик льда, бросил его себе в рот, промазал и поставил стаканчик на стол. — Помимо прочих увлекательных операций, мною проделанных, я покопался во внутренностях того сногсшибательного замка.

— И?

— И ничего. Ни следа взлома. Либо у нашего убийцы был ключ, либо он влез в гараж под приоткрытую дверь. Во всяком случае отмычкой он не пользовался — это точно. — Стэн закурил и откинулся на спинку стула. — Так, ну теперь ты меня просвети о своих успехах.

Я рассказал ему, что мне удалось выяснить после нашего расставания. Выслушав мой рассказ, Стэн ухмыльнулся.

— Если сравнить ту малышку, что нагишом разгуливала в утреннем тумане, и эту гостеприимную Кару Мэннинг, можно подумать, что женская одежда вообще выходит из моды.

Я снял трубку, набрал номер БКИ и попросил Гарри Уилсона, детектива, проводившего проверку Эрнеста Грира.

— Это Пит Селби!

— Привет, Пит!

— Ты все ещё лучший спец в БКИ?

— Ну! Спроси любого!

— Можешь быстренько проверить для меня парня по имени Морис Оттман? Он возглавляет фармацевтическую компанию "Оттман-Майер".

— Сейчас. Забавно, Пит, я только что сам собрался тебе звонить.

— А что?

— Новости об Эрнесте Грире. Наш разговор навел меня на кое-какие мысли. Уж больно знакомым мне показалось это имя. Не так что бы очень, но какие-то смутные ассоциации оно возбудило. Словом, я начал копать и, кажется, нарыл для тебя кое-что очень интересное.

— Начало интригующее. И что же ты нарыл? — Я знаком попросил Стэна взять отводную трубку.

— Материалец для полиции нравов. Тут у нас в БКИ архив не Бог весть какой, вот я и позвонил Винсу Кули в горуправление и надыбал ещё кое-какую малость. Выходит так, что твой малыш Грир однажды чуть было не загремел за содержание секс-цирка.

— Когда?

— Ровно год назад. Винс лично руководил облавой, но когда они туда нагрянули, Грир с девочками уже сделали ноги. Добычей Винса стали только кинопроектор и несколько роликов порнухи.

— Никого не арестовали?

— Нет. Они правда, задержали посетителей — там их было около сорока человек, их допросили и отпустили. Ты же знаешь, они редко задерживают зрителей.

— Да. Но каким образом этот цирк привязали к Гриру?

— Кто-то из посетителей показал, что они подслушали разговор девочек до начала представления. Те толковали о некоем Эрни Грире. А ещё один посетитель заявил, что отдал деньги здоровяку с комплекцией боксера-тяжеловеса, с залысинами и очень густыми бровями. Похоже на Грира?

— Вполне.

— Во-во. Большего Винс с ребятами от них не добился. Другие зрители и вовсе отказались давать показания.

— У тебя память как у компьютера четвертого поколения, Гарри.

— Что верно, то верно.

— И где же располагался этот цирк?

— Ты будешь смеяться. В отеле "Колмар-Стэрдевант", и не где-нибудь, а в апартаментах для молодоженов.

— Тебя послушать, у них там подпольный сексодром работал на полную катушку.

— Ну а я что тебе говорю! Винс вспомнил, что вход стоил пятьдесят "зеленых". И это только за то, чтобы поглядеть, как юные леди кривляются на манеже. Только смотреть — не трогать!

— И много девочек было? — спросил Стэн.

— Четыре, — ответил Винс. — А, это ты Стэн? Привет! Я точно знал, что эта деталь должна тебя заинтересовать.

— Люблю девочек, что поделаешь.

— И ты заплатил бы пятьдесят зеленых только за то, чтобы посмотреть, как девочки услаждают друг дружку?

— А то! — с готовностью ответил Стэн. — Вопрос только в том, где бы я раздобыл эти пятьдесят.

— По словам Винса, Грир скорее всего был хозяином гастролирующей команды. Один посетитель заявил, что видел тех же самых четырех девиц в "цирке" в другом городе. В Детройте. Те же номера и все такое.

— Он не выяснил, кто предупредил Грира и его "цирк" об облаве?

— Нет. Винс решил, что настучал кто-то из гостиничных служащих, скорее всего лифтер. Но тот ни в чем не признался.

— Это вполне согласуется с информацией, полученной нами из Чикаго. Спасибо, Гарри.

— Не за что. Надеюсь, это вам поможет, ребята.

— Не забудь проверить Мориса Оттмана.

— Забыть? Кто — я? У меня память как у компьютера, парень! Ты же сам сказал. — Он рассмеялся. — Ну, а мне пора возвращаться в мою каменоломню.

Я вставил бланк рапорта в каретку своего дряхлого старичка-"ундервуда", заполнил его — что должен был сделать ещё несколько часов назад, — а потом начал отбарабанивать краткие дополнительные рапорты по каждой из моих бесед и телефонных звонков.

— А ты здорово навострился печатать двумя пальцами, — похвалил Стэн. Представляешь, с какой скоростью ты бы строчил десятью!

— А представляешь, с какой скоростью я бы это делал, если бы ты перестал чесать языком и помог мне?

— Только не надо грубить, Педро! А кто, спрашивается, словил блоху, когда мы обнаружили труп в машине?

— И тем не менее…

— Ты же не хочешь, чтобы я ломал традицию, а? Кто ловит блох, тот и бумажки заполняет, Пит! Такова инструкция горуправления.

— Спасибо, что напомнил.

— У нас же полувоенное учреждение, детектив Селби, построенная по организационным принципам армии США. Так что…

— Хватит! Чем скорее ты заткнешься, тем лучше.

Стэн ухмыльнулся и зашвырнул окурок в мусорную корзинку на другом конце комнаты.

— Если эта жара не пройдет, может я тебе и помогу.

— Это слишком нереальная перспектива. Передай мне скоросшиватель!

Он взял папку со стола и подтолкнул ко мне.

— Заканчиваешь?

— Почти, — ответил я, впечатав слова "Эрнест Грир" в соответствующую строчку бланка. — А остальное — к черту.

Зазвонил телефон, Стэн снял трубку.

Под фамилией Грира я напечатал слова "Убийство — дело начато", потом составил стандартный протокол об обнаружении трупа мужчины и дополнительные протоколы с повременным перечислением наших со Стэном действий, подшил их в скоросшиватель и поставил его в шкаф-картотеку для дел об убийствах и сомнительных самоубийствах.

— Кто звонил, Стэн? — спросил я, садясь за стол.

— Бюро информации. "Линкольн" лавандового цвета принадлежит миссис Дороти Ходжес.

Я кивнул.

— Да, все сходится, Стэн. Грир давно уже вкушал прелести жены Ходжеса. Почему бы ему не доставить себе удовольствие по полной программе и не попользоваться её роскошной "тачкой"?

— А разве не ты мне только что сказал, что у этого Ходжеса нет машины?

— Ничего подобного! Я сказал тебе, что, как заявил мне Ходжес, у него нет машины.

— А про Дороти ты у него не спрашивал?

— Нет, конечно! Кажется, я тут просто-напросто лопухнулся, Стэн!

— Слушай, это музыкальное сочинительство, должно быть, приносит нашему мальчику Ходжесу неплохой доход. В наши дни не многие мужья в состоянии дарить своим женам "линкольны". — Он вздохнул. — А я все никак не могу выбрать, что купить — то ли "линк", то ли "кади".

— А, вот значит почему ты не купил ни то, ни другое!

— Очень смешно, — отрезал Стэн. — Да я не могу внести аванс даже за детский самокат.

— Ну ясное дело: Ходжес зарегистрировал "линкольн" на имя жены, чтобы не привлекать внимания к своей персоне.

— Угу. Или у неё водятся собственные бабки. — Стэн помолчал. — Знаешь, Пит, я бы не удивился, если бы узнал, что дядя Ходжес немножко осерчал. И меня бы также не удивило, что он решил немножко Грира подгазовать.

Я кивнул.

— И вполне вероятно, милашку Дороти вместе с ним.

— Ты думаешь, это её мы упустили сегодня утром в тумане?

— Я бы этого не стал исключал. Если учесть её шашни с Гриром и принадлежащий ей "линкольн", в котором мы его обнаружили, она очень даже хорошо вписывается в картинку.

— Вот только та девчонка в тумане никуда пока не вписывается. возразил Стэн. — Светлые волосы, классная фигура — вот и все, что я могу подтвердить под присягой.

— Жаль, что нам не удалось получше её рассмотреть. А так объявленный нами розыск — все равно что поиски иголки в стоге сена.

— Да, но розыск Дороти Ходжес — уже что-то. Я считаю, что с минуты на минуту к нам должна поступить какая-то информация.

— И то же самое с Ударником Дуганом, — подхватил я. — Как только наши стукачи узнают о том, что он в розыске, уверен: очень скоро его захомутают.

— Не завидую полицейскому, который будет производить арест. Мне легче руку дать на отсечение, чем сидеть в компании прокаженного. — Он усмехнулся. — Не имею в виду присутствующих, разумеется.

— Разумеется, — кисло отозвался я.

— Итак, что у нас дальше по плану, Пит?

— Верн и Дороти Ходжес. Оба. Я уверен, что этих голубков надо очень тщательно прощупать. Они…

Зазвонил телефон.

— Пит, это Тед Винклер.

— Привет, док! Как там у вас в морге?

— Смех один! Просто животик надорвешь.

— Все смеетесь, — хмуро произнес я и кивком попросил Стэна взять отводную трубку.

— Хохочем, — продолжал док Винклер. — Мы просто до смерти ухохотались.

— О Боже! — вздохнул Стэн.

— Стэн, это ты? — спросил Винклер.

— К несчастью, да. До смерти ухохотались — в морге! По-моему, это самая удачная острота, которую я слышал в этом году.

— А что, нет?

— Да, нет, просто ты это очень смешно сказал, Винклер. Повтори, а?

— Мы можем чем-то помочь, док? — спросил я.

— Ты хочешь спросить, чем я могу помочь вам, так? Я же провожу вскрытие трупа. Разве Стэн тебе не сообщил?

— Нет.

— Ухохотались до смерти! — не унимался Стэн. — Вы только послушайте этих шутников из морга!

— Ты что-то обнаружил? — спросил я.

— Ну, до конца финишной ленточки ещё очень далеко, конечно. Но я кое-что обнаружил, что тебе было бы небезынтересно узнать, Пит. Его застрелили.

— Что? — воскликнул Стэн. — Слушай, мы этого парня осмотрели с головы до ног. Пулевых отверстий не было. Верно, Пит?

— Погоди, Стэн. — недовольно оборвал его Винклер. — Я же не говорю, что это было причиной смерти. Ранение двухдневной давности.

— Где оно? — спросил я.

— Касательное на правом трицепсе, размер один-три шестнадцатых дюйма, под прямым углом к позвоночнику, неглубокое. Точнее говоря, в точке самого глубокого проникновения оно имеет глубину около одной шестнадцатой дюйма. Когда я увидел его, то сначала подумал, что это ожог.

— А ты уверен, что это не ожог? — спросил я.

— Абсолютно, Пит. Рана только на первый взгляд напоминает ожог. Но сомнений нет: это след от пули.

— Что-нибудь можешь сказать о пуле?

— Да. Края бороздки отчетливо отпечатались. Я бы сказал, калибр приличный. Не меньше 38-го, а может, и 45-ый.

— По деформации кожи можно определить направление выстрела?

— Да. По характеру деформации кожи на трицепсе и расположению раны можно с уверенностью сказать, что в него стреляли со спины.

— Рана достаточно серьезная, чтобы ему было необходимо обратиться к врачу?

— Да, пожалуй, следовало бы, — сказал Винклер. — Но он не обращался. Обработку раны и перевязку ему делал явно не профессионал, уж поверь мне.

— Жаль, — пробормотал я. — А то бы мы прочесали все сообщения врачей по поводу обращения пациентов с огнестрельными ранениями.

— Не горюй, Пит! — заметил Стэн. — Мы все же можем кое-что предпринять.

— Да? И что же?

— Мы можем поразмыслить вот над чем: парень, который не сумел пристрелить Грира, — не тот ли это, кто сумел отравить его угарным газом?

— Большое спасибо за подсказку.

— А твой Стэн — башковитый малый! — иронически похвалил Винклер.

— Ну, чем-то и мы можем похвастаться, — отозвался я.

— Просто ухохотались до смерти, — повторил Стэн. — Красиво.

— А что послужило причиной смерти? — продолжал я. — Можно с определенностью сказать, что это отравление угарным газом?

— Ты хочешь спросить — официально?

— Да.

— Увы, Пит. Официально — пока нет. Я не могу делать официальное заключение судмедэкспертизы, пока не получу заключение токсикологов.

— Ладно, но хотя бы неофициально.

— Неофициально — да. Если же токсикология покажет ещё что-то, я буду крайне удивлен.

— Еще есть что-нибудь интересное для нас? Кстати, а как получилось, что Грир умер, а девчонка, что была с ним вместе в машине, — нет?

— То есть если предположить, — вставил Стэн, — что она была с ним неотлучно!

— Это сложный вопрос, — признался Винклер. — Вряд ли я смогу на него ответить, не осмотрев девушку.

— Мы со Стэном предположили, что так случилось потому, что Грир трудился до седьмого пота, а девица нет — осторожно заметил я.

— Как это понимать, Пит?

— Похоже, они на заднем сиденье занимались сексом, — пояснил я. — Если Гриру пришлось попотеть и он расходовал больше кислорода, чем она, то быстрее получил смертельную дозу угарного газа.

— Очень может быть, — согласился Винклер. — К тому же Грир незадолго до смерти пил. Немного, но возможно, достаточно, чтобы понизить резистентность организма к СО. — Медэксперт помолчал. — Я могу сказать, что он, похоже, был человеком с весьма экзотическими пристрастиями.

— Это как?

— Ну, во-первых, он принял некоторую дозу мензульной пасты.

— Чего-о? — не понял я. — Ах, ну да — конфетка с гашишем.

— Именно. — вмешался Стэн. — То, что наркаши называют цыганской жвачкой.

— Не совсем, — возразил Винклер. — Мензули принадлежат к той же разновидности наркотиков, но они приготавливаются в виде пасты и обладают куда более мощным действием. В сравнении с гашишевыми конфетками мензули это все равно что двойная порция сухого мартини в сравнении с полстаканом пива.

— И употребляется с той же добавкой? — спросил я. — С гашишем?

— Да, но не только. Используют гашиш, смешанный с медом и маслами разных пряностей, ещё с добавлением испанской мушки и вместе с прочими афродизиатическими  снадобьями.

— Да это целая бомба, — изумленно заметил я.

— Еще какая! — подтвердил Винклер. — Даже и без измельченной мушки.

— И даже без меда, — предположил Стэн.

— Но вот что меня поражает, — продолжал Винклер. — У нас в Штатах мензули практически никому не известны. А вот в Египте или на Дальнем Востоке — это весьма распространенный наркотик. Он там всегда был популярен с незапамятных времен. Но почему-то в Европе он почти не вошел в моду, а у нас и вовсе не привился.

— Это точно, — подтвердил Стэн. — Знаешь, Тед, я год работал в отделе по борьбе с незаконным оборотом наркотиков — когда я только-только получил ксиву детектива — и будь я проклят, если я хоть раз слыхал об этой дряни.

— Ты не первый! Мензули, как говорят, это птичье молоко.

— А каково её действие? — поинтересовался я. — Могла эта мензульная паста обострить восприимчивость организма Грира к угарном газу?

— Очень сомневаюсь, — последовал ответ Винклера. — Если что и могло произойти, то паста могла лишь затруднить его дыхание, а значит, он бы вдохнул меньшее количество СО.

— Другими словами, — опять встрял в нашу беседу Стэн. — Мензуль и алкоголь попросту нейтрализовали друг друга. Так?

— Есть такая вероятность, — согласился Винклер. — В любом случае, мне представляется, что покойный принял слишком малую дозу алкоголя и пасты, чтобы те возымели какой-то эффект. — Он сделал паузу. — Но вернемся к вопросу, почему Грир умер, а девушка нет. Должен сказать, что ваше со Стэном предположение о факте половых сношений — неплохая гипотеза. Но даже если половых сношений не было, возможно, имела место иная, столь же энергоемкая физическая активность со стороны Грира — и почти никакой активности со стороны девушки.

— Эх, вот если бы точно знать, — мечтательно протянул Стэн. — Чем больше я об этом думаю, тем больше это все не дает мне покоя.

— Что-нибудь еще, док? — спросил я.

— Нет, пока все, Пит.

— А как насчет проказы?

— Что? — не понял Винклер.

— Проказа. Вы не обнаружили у него на теле следов проказы?

— Нет. А почему ты спросил?

— Да я просто подумал, не заразился ли он у одного нашего подозреваемого. Взломщик из Чикаго по прозвищу Ударник Дуган. Дуган прокаженный, а они с Гриром давние кореша. Вот я и подумал, а вдруг Грир подцепил от него заразу…

— Понятно. И какая разновидность?

— А?

— Я про вашего Ударника Дугана. Какая у него разновидность заболевания?

— Ты хочешь сказать, что бывают разные проказы?

— Конечно!

— Господи, я-то все боюсь заразиться проказой от нашего Ударника, а тут ещё оказывается, надо думать, какой она разновидности!

— У этого Дугана ткани повреждены, Стэн? — спросил Винклер.

— Говорят, рубцы и язвы — и ещё какие! А что, они не у всех бывают?

— У всех, но иногда такие крошечные, что их и не заметишь.

— Только не у Ударника Дугана! — возразил Стэн. — Парню приходится бинтовать руки.

— Так, если рубцы крупные и превратились в язвы, то у Дугана, возможно, лепроматозная проказа.

— Это худший вариант?

— Без сомнения.

— Я так и знал! — воскликнул Стэн. — С самого начала догадывался.

— Я бы не стал так тревожится, — заметил Винклер.

— Ты-то — понятное дело! Не тебе же придется его брать!

— Проказой очень трудно заразиться, Стэн, — объяснил Винклер. — Если хочешь знать, это одно из наименее заразных инфекционных заболеваний.

— Большое утешение! Но ты меня плохо знаешь, Тед, я могу подхватить любую болезнь даже если просто подумаю о ней. Вот взять, скажем, ядовитый плющ. Поставь меня в пятидесяти шагах от куста, и у меня тут же по всему телу пойдут волдыри с кулак.

— Ну проказу так не подхватишь, Стэн. Чтобы заболеть проказой, надо в течение долгого времени находиться в тесном контакте со многими больными.

— Так, ладно, но как же все-таки люди заболевают проказой? — не унимался Стэн.

— Ее вызывает весьма пассивный грибковоподобный микроб под названием micobacterium leprae.

— Да плевать, что её вызывает, — в сердцах проговорил Стэн. — Как, как именно ею заражаются?

— Ты хочешь сказать, каким образом она проникает в тело?

— Ну!

— Вот тут я не могу точно ответить. Некоторые считают, что микроб проникает через дыхательную систему, другие полагают, что через пищеварительный тракт. Есть точка зрения, что микроб активен в местах ушибов и кровоподтеков.

— То есть наверняка неизвестно. Так?

— Боюсь, что нет, Стэн.

— Но болезнь заразная?

— Да, и это очень странная болезнь. Она, например, развивается только у людей. И самое удивительное, поражает главным образом мужчин, соотношение больных мужчин и женщин составляет два к одному. И к тому же у неё удивительный инкубационный период. В среднем семь лет, но известны случаи, когда его продолжительность достигала тридцать лет!

— Ты хочешь сказать, надо ждать тридцать лет, чтобы понять, заболел я или нет? — переспросил Стэн.

— Да, если у тебя был контакт, — подтвердил Винклер. — Но как я уже сказал…

— Неважно, — отрезал Стэн и, положив трубку, медленно опустился на стул.

— Спасибо за информацию, Тед, — поблагодарил я судмедэксперта. — Ты нам здорово помог.

— Всегда к вашим услугам, Пит. Пока.

— Тридцать лет, — мрачно протянул Стэн, когда я положил трубку. — Ты только подумай: тридцать лет!

— Так, я думаю, нам стоит пролистать рапорты об арестах и рапорты о происшествиях, — сказал я. — Если сегодня утром у кого-то угнали машину вблизи от того гаража…

— Успокойся, Пит. Я уже об этом подумал. Наша нагая малышка так стремительно упорхнула с кем-то в туман, что времени ломануть чью-то тачку у них просто не было.

— Но все-таки что-то ты нашел?

— Да. Единственное утреннее происшествие рядом с тем местом — это авария Йойо Бейкера…

— Кто такой Йойо Бейкер?

— Наркоторговец. Я ему однажды оформил привод. За хранение. — Стэн усмехнулся. — Это был самый легкий арест за мою карьеру. Один стукачок шепнул мне, что Йойо сидит на первом ряду в киношке на Сорок второй. Я туда завалился — ну и точно: старина Йойо храпит себе как ни в чем не бывало, а в двадцати шагах от него на белой простыне ковбои скачут, шерифы палят из кольтов, индейцы улюлюкают — шум-гам стоит, а ему хоть бы хны…

— А что с ним стряслось сегодня утром?

— Врезался в фонарный столб.

— Он был один?

— В рапорте сказано — один. С собой у него была банка сырого опиума и достаточное количество ангидрида и соляной кислоты, чтобы перегнать этот опиум в героин стоимостью в четверть миллиона.

Я тихо присвистнул.

— Ага. А ты говоришь — хранение. Вот оно, хранение, где!

— И когда он въехал в столб?

— Судя по рапорту, в 5:35.

— Примерно в то самое время, Стэн!

— Ну, не совсем.

— А кто составлял рапорт?

— Боб Латц.

— Может, стоит с ним поговорить?

— Ты начальник, тебе решать.

И тут опять ожил мой телефон. Это был Гарри Уилсон из БКИ.

— Слушай, ну сколько можно занимать телефон? — набросился он на меня.

— Извини, Гарри. Я говорил с доком Винклером.

— Я так и подумал. Ох уж и болтуны эти врачи!

— Ну как, нарыл что-то на Мориса Оттмана?

— Что-то — не более того. Посмотрим, легко ли тебя обрадовать.

— Обрадовать меня очень легко! Ну, что там?

— Может, тебя немного развеселит история о попытке убийства?

— Шутишь! — Стэн снял отводную трубку и подключился к нашему разговору. — Морис Оттман? Попытка убийства?

— Так точно. — подтвердил Гарри. — Морис Оттман, президент и генеральный менеджер фармацевтической компании "Оттман-Майер". Возраст при попытке убийства — шестьдесят один.

— И кого же он пытался убить?

— Жену.

— Мать твою…

— А что в этом такого удивительного? — спросил Гарри.

— Да я только что разговаривал с ней по телефону.

— Не с ней, приятель. Ты беседовал с женой номер четыре.

— А которую он пытался убить?

— Номер три.

— И когда?

— Около года назад.

— Хмм, как я смотрю, в прошлом году произошло много чего интересного.

— А что?

— Ничего, Гарри. Введи меня в курс дела.

— Ну, вообще-то он предпринял две попытки, Пит. С первой ничего не вышло, и он решил повторить. Вот тогда-то его жена и обратилась за помощью.

— И каким способом?

— Ты хочешь спросить, как он её пытался убить?

— Именно.

— Во второй раз он использовал препарат, который кладут в снотворные таблетки. Но более действенный. И более концентрированный. Оттман по этой части большой дока — он же фармацевт. Он сварганил ей пяток коктейлей с виски, куда всыпал достаточно этого зелья, чтобы погрузить её в вечный сон.

— И что дальше?

— Ее вырвало. И это спасло ей жизнь. Когда она поняла, что он учудил, она подползла к окну ванной и стала звать на помощь.

— А что Оттман?

— А что с ним могло стать…

— Он отмазался?

— Да ведь жена только и обвинила его в попытке убийства. Доказать-то она ничего не смогла. Она даже не сумела доказать, что он на неё злобно смотрел.

— Ты беседовал с парнем, который производил арест?

— Да.

— Хорошо. Со второй попыткой разобрались. А что с первой?

— Тот же сценарий. Жена считала, что он подсыпает ей гадость в спиртное. Ни судья, ни полиция не сомневались в правдивости её показаниях. Но что они могли сделать? Она же никаких доказательств не предъявила. Им оставалось только принять её слова на веру.

— Когда он это сделал? Я хочу спросить — когда предпринял первую попытку?

— За день до второй.

— И она осталась дома, предлагая ему повторить эксперимент?

— Да вроде бы так, — согласился Гарри. — Дело в том, что она-то сочла первое происшествие случайностью.

— А она вообще в своем уме? Не психопатка? — изумился я.

— Нет, не психопатка. Она алкашка. В тот первый вечер тетка так наклюкалась, что отрубилась прямо на полу в кухне. И в тот раз её спасла соседка, которая вломилась к ней через черный ход.

— Погоди, — перебил его я. — Ты хочешь сказать, что Оттман подсыпал ей яду в стакан в один вечер, а потом, на следующий же день, она опять позволила ему напоить себя пятью коктейлями с отравой? Это же ерунда какая-то, Гарри, я не верю!

— Ты не дослушал, дружище. Оттман в первый раз не отравлял ей спиртное, он использовал кое-что другое.

— Что?

— Газ, — провозгласил Гарри. — Когда Оттман увидел, что жена валяется на полу в дымину бухая, он просто открыл все конфорки. А сам вышел на улицу прогуляться перед сном.

Мы со Стэном переглянулись, но ничего не сказали.

— Потому-то жена и решила, что первый раз был несчастный случай. Она подумала, что в бессознательном состоянии открыла конфорки и упала на пол.

— Ясно. — проговорил я с недоверием.

— Странно, да? — продолжал Гарри. — Она чуть не умерла точно так же, как Эрнест Грир. От отравления газом.

— Да, — согласился я. — Очень странно.

— А что если убийца Грира брал уроки мастерства у Оттмана?

— Возможно.

— А может, ему и не требовалось учиться, — раздумчиво проговорил Гарри.

— Тоже возможно.

— Ты следишь за моей мыслью? Может, убийца Грира — это и есть Морис Оттман?

— Я слежу за твоей мыслью, Гарри. Сколько лет было третьей жене Оттмана?

— Двадцать восемь.

— А Оттману, говоришь, шестьдесят один?

— Шестьдесят два. Ему был шестьдесят один в прошлом году. Когда он предпринял попытку убийства. Точнее, две попытки.

— Миссис Оттман-третья была хороша собой?

— Парень, производивший арест, говорит, что да. Он говорит, что она красотка — просто отпад.

— Есть какие-нибудь соображения, почему Оттман намеревался её убить?

— Кто его знает.

— Может, имел место любовник?

— Гипотеза в точку. Миссис Оттман считала, что муж подозревал её в амурных загулах.

— Это она сама так выразилась?

— Нет, парень, составлявший протокол. Возможно, это плод его дедуктивного метода.

— Миссис Оттман опровергла это предположение?

— Естественно!

— И где же она теперь?

— Никто не знает. Она получила развод в Рино и рванула в Лондон, а оттуда куда-то на юга. В последний раз её видели на Французской Ривьере.

— Долго они были женаты?

— Пару лет.

— Он платит большие алименты?

— Вообще никаких. Он дал ей крупную сумму отступных.

— Сколько?

— Двести "штук".

— Он не поведала, кто же этот "другой", а, Гарри?

— Тот, с которым она, как считал Оттман, ударилась в амурный загул?

— Да.

— Ну, она его вообще-то не назвала. Она, естественно, клялась, что все это выдумки Оттмана. Но парень, составлявший протокол ареста, считает, что в этом пункте она ему солгала. У него сложилось такое впечатление, что к ней подкатился некто, кого Оттман ненавидел лютой ненавистью. Некто, с кем он был на ножах ещё до женитьбы на миссис Оттман-третьей.

Наступила долгая пауза.

— Ну же, Гарри, я слушаю, — подбодрил его я.

— Да это все. Я тебе все рассказал.

— И больше никаких темных пятен в биографии Оттмана?

— Никаких.

— Ладно, спасибо тебе, Гарри, Мы сейчас этим займемся.

— Валяйте, до встречи, ребята.

Я положил трубку и взглянул на Стэна.

— Ты уже звонил Бобу Латцу насчет рапорта, который он составил про аварию Йойо Бейкера?

— Не так быстро, малыш! А что ты имел в виду, когда сказал Гарри, что в прошлом году было много чего интересного?

— Ну, во-первых, в прошлом году Оттман пытался убить свою жену. Во-вторых, в прошлом году Эрнест Грир приезжал в Нью-Йорк. В том же году Дороти Ходжес ушла от мужа и ненадолго закрутила с Гриром любовь. В-четвертых, ребята из полиции нравов устроили облаву на секс-цирк и установили, что манежем командовал Грир. В-пятых…

— Ага, — перебил меня Стэн. — А в-пятых, ты считаешь, что Грир и был тем парнем, который подкатился к жене Оттмана.

Я пожал плечами.

— Ну, сформулируем так…

И тут зазвонил телефон.

Из Бюро информации мне сообщали, что имя владельца гаража, где мы нашли мертвого Грира: мистер Уорд Томпсон, парикмахер, проживающий в доме 361 по Бликер-стрит, и владелец салона красоты "Турейн" по тому же адресу.

Я передал эту информацию Стэну.

— Так ты дозвонился до Боба Латца, который оформлял Йойо Бейкера? — в очередной раз спросил я.

— У него занято было, — ответил мой напарник без тени смущения. — Я сейчас ещё разок попробую.

Пока Стэн звонил Бобу Латцу, я набрал домашний номер Оттмана, выслушал двадцать долгих гудков, после чего перезвонил ему в офис. Оттман так и не приходил, и никто не знал, где он.

Мы со Стэном прекратили свои переговоры почти одновременно.

— Оттман все ещё числится в пропавших без вести, — сообщил я Стэну.

— Объявишь его в розыск?

— Да, надо бы.

— Будем надеяться, что он и есть тот, кого мы ищем. А то этот важный господин может поднять такой хай…

— Ну и пусть.

— Ты что же, считаешь, что тебе придется впору твоя старенькая форма патрульного?

— Китель до сих пор сидит как влитой, — отпарировал я.

— А штаны?

— К черту штаны, умник! Ты дозвонился до Боба Латца?

— Угу. Он сказал, что Йойо разбил машину ровно в 5:25.

— А откуда он знает?

— Лично присутствовал на месте события.

— Он видел, как Йойо врезался в фонарный столб?

— Нет, этого он не видел. Но он слышал. И через тридцать секунд был там.

— Йойо сильно ушибся?

Стэн коротко рассмеялся.

— Да этого ублюдка и бейсбольной битой не прошибешь. Он минуты через две уже очухался.

— А у Боба часы не могли остановиться?

— Он сказал, что как раз перед этим их завел. Он помешан на точном времени, наш Боб. Проверяет и сверяет свои наручные каждый час.

— Да уж знаю.

— Мы, разумеется, можем потолковать с самим Йойо, — предложил Стэн. Но какой смысл? Неужели ты воображаешь, что у этого бандюги начнется словесный понос после какой-то аварии?

— Рот на замке?

— Страшный молчун — такого ещё поискать! Боб Латц того же мнения.

Я кивнул.

— Ладно, не будем тратить время. Если потом что-нибудь на него накопаем, возьмемся за него с пристрастием.

— Годится, — согласился Стэн. — А что делать с нашим сочинителем шлягеров и его любвеобильной женушкой, обладательницей "линкольна"? Кто займется Верном и Дороти Ходжесами, я или ты, Пит?

— Ты претендуешь?

— Чем угодно готов заняться, лишь бы сбежать из этой парилки. Я потею и теряю в весе…

— Отлично. Они твои!

— Благодарю, ты настоящий друг. А что наш цирюльник? Он же владелец гаража с трупом?

— Уорд Томпсон. Я его сам навещу.

— Ну и ладно. — Стэн встал. — Ты ещё тут побудешь?

— Нет. — ответил я, снимая телефонную трубку — в надежде, что это будет последний звонок. — Вот только объявлю Мориса Оттмана в розыск.

ГЛАВА 9

Дом 361 по Бликер-стрит представлял собой древнее двухэтажное строение из дранки, причем настолько узкое, что оно казалось сдавленным ровно вдвое по сравнению со своей первоначальной шириной подпирающими его с обеих сторон могучими соседями-небоскребами. Я даже подумал, что эта постройка стоит здесь с тех самых пор, когда городские полицейские ходили с алебардами и с деревянными колотушками и им вменялся не только охрана общественного порядка, но и уборка улиц, поимка сбежавших лошадей и выкликание каждого часа в ночное время. Отлично сохранившиеся планки фасада, вручную обтесанные до стеклянного блеска и покрытые блестящим лаком, сквозь который проглядывал древесный узор, служили явно неподобающим обрамлением для прямоугольной витрины, где одиноко скучал женский бюст темно-коричневого цвета с невзрачным лицом и в платиновом парике, с гигантскими, до плеч, серьгами из стекляруса и цирконовым ожерельем, свисающим между нагих, неправдоподобно вздернутых грудей с поддельными рубинам вместо сосков. В левой нижней части витрины небольшими золотыми буквами было начертано "Салон красоты Турейн".

— Я толкнул дверь и оказался в пропахшей духами прихожей, настолько крошечной, что какой-нибудь решительный легкоатлет мог бы перемахнуть от стенки до стенки одним прыжком. Я бросил взгляд на мужчину, развалившегося в одном из четырех датских кресел напротив крошечного стеклянного столика, кованой железной козетки, покрытой белой эмалью, и тумбочки, на которой стоял включенный — но безмолвный — телевизор. На столике и на тумбочке с телевизором стояли миниатюрные рыцарские доспехи — точь в точь такие же, что я видел в мастерской при гараже.

Мужчина с улыбкой поднялся и разгладил воображаемые складки на своем безупречно отглаженном голубом пиджаке. На вид ему можно было дать от сорока до пятидесяти, среднего роста, крепкого телосложения, его цветущее лицо было все сплошь испещрено синими прожилками лопнувших сосудов, под редеющими рыжеватыми волосами розовел череп, а в зрачках серо-зеленых глаз мерцали крупные желтые искорки. Он был столь же мало похож на типичного дамского парикмахера, как какой-нибудь юнец-красавчик из полиции нравов мало походит на типичного детектива.

— Добрый день, сэр, — произнес он с той характерной хрипотцой, в которой безошибочно угадывалась давнишняя любовь его обладателя к обильным возлияниям. — Чем могу вам служить?

— Мистер Уорд Томпсон?

— Да, сэр.

— Моя фамилия Селби, мистер Томпсон — и с этими словами я сунул ему в нос удостоверение с полицейской бляхой.

Он поглядел в удостоверение и с тихим вздохом склонил голову,

— Плохо дело, — заметил он, не переставая улыбаться.

— Могло быть хуже, — произнес я. — Скажите спасибо, что я не цирковой фокусник.

Он рассмеялся.

— Я хочу сказать: для меня плохо. Когда вы вошли, я решил, что это клиент.

— Понятно.

— Не то что бы вы были очень похожи на клиента. Но ведь мы как-никак в Гринвич-Виллидж, у нас тут все не как у людей.

— Что, бизнес не процветает?

— Не процветает? Друг мой, бизнес практически зачах! — Он опять вздохнул. — Еще несколько таких вот дней — и мне придется все продать и снова брить щеки в местной парикмахерской.

Я усмехнулся.

— Так вы этим раньше занимались?

— Ну да. До тех пор, пока несколько лет назад не грянула мода на итальянские прически. Когда к тебе приходят девчонки, готовые заплатить десятку за ту же самую стрижку, какая мужчинам обходится в один доллар… Он осекся и пожал плечами. — Но это и стало началом конца. Спокойные дни моей честной профессии были сочтены.

— Я кажется, понимаю вас, — кивнул я.

— Ну да. Садитесь! О чем вы хотите со мной поговорить, мистер Селби?

Он вернулся за свой столик, а я воссел на козетку напротив.

— Вы знакомы с Эрнестом Гриром? — спросил я.

Улыбка не сошла с лица мистера Томпсона, но как-то завяла.

— Немного, — проговорил он глухо.

— Только немного, мистер Томпсон?

— Да, — подтвердил он. — Поверьте, для знакомства с Эрнестом Гриром и немного — вполне достаточно.

Я вытащил записную книжку.

— У меня возникло ощущение, что вы его недолюбливаете.

— Просто у меня аллергия на негодяев. Вот он каков, этот Эрнест Грир негодяй!

— Неужели?

— Именно! Если хотите знать, он самый отъявленный негодяй из всех негодяев, с кем я имел несчастье общаться. — Он произнес эти слова равнодушно, ничем, ни голосом, ни жестом, не выдав своих чувств. С таким же выражением он бы мог мне сообщить, который сейчас час.

— И несмотря на столь определенное к нему отношение, вы утверждаете, что знакомы с ним лишь немного.

— Да, но как я уже заметил, и этого вполне достаточно.

— Возможно. Как вы с ним познакомились?

— Он пришел ко мне с намерением арендовать мой гараж. — Томпсон откинулся на спинку кресла и скрестил ноги перед собой. — И что он натворил?

— Ну, вы же знаете, как работает полиция… — уклончиво проговорил я.

— А, государственная тайна!

— Жарковато сегодня. Градусов девяносто .

— Ладно, — усмехнулся Томпсон. — Я не стану совать нос. Да мне вообще-то и начихать.

— Я это сразу понял. Вы просто так спросили, из вежливости.

— Ну да. Из вежливости!

— И вы сдали ему гараж?

— Да.

— А своей машины у вас нет?

— Сейчас нет. Я устал от чудовищного движения.

— Мне это ощущение знакомо, — закивал я. — А когда вы с ним виделись в последний раз?

— Примерно… — Он задумался. — Недели две назад.

— А когда он арендовал гараж?

— Так вот я о том самом и говорю. Тогда я с ним единственный раз и виделся.

— Вы уверены?

— Вам на Библии поклясться? Если у вас с собой, доставайте.

— Он расплатился с вами чеком?

— Нет, наличными.

— На какой срок?

— На месяц вперед.

— А как он узнал, что ваш гараж сдается?

— Господи, дался вам этот гараж, мистер Селби! — в голосе Томпсона зародилось беспокойство. — Если там что-то случилось, то…

— Нет, нет, — поспешил я его успокоить. — Просто я хочу знать, каким образом Грир узнал про ваш гараж.

— Он узнал через общего знакомого.

— Через кого?

— Через Джейка Мэннинга.

Я замер с карандашом в руке, пытаясь прокрутить обратно мысленную запись моего разговора с Джейком и его сестрой Карой сегодня утром. Он заявил, что кроме него у Грира в Нью-Йорке не было ни друзей, ни знакомых. Уорда Томпсона он упомянуть забыл. Но, спрашивается, почему он должен был о нем помнить, если контакт Грира и Томпсона свелся только к сделке по краткосрочной аренде гаража. С другой же стороны, если Мэннинг был в курсе возникшей между ними неприязни или даже ссоры, он, выходит, сознательно скрыл от меня очень важную — он не мог этого не понимать — информацию.

Томпсон нетерпеливо заерзал в кресле.

— Странное дело, — заметил он, нахмурившись. — Когда вы вошли, я сидел и смотрел телевизор, выключив звук и пытаясь понять реплики актеров до движению губ. Теперь я делаю примерно то же самое, пытаясь угадать ход ваших мыслей.

— А что произошло между вами и Гриром?

— То есть?

— Вы весьма определенно отозвались о нем. Почему?

— Ну, по-моему, этот парень негодяй от природы.

— Это только слова. Но я бы хотел знать, почему вы так его оцениваете.

Цветущее лицо Томпсона слегка омрачилось.

— Он меня просто достал! Я натерпелся от этого подонка больше, чем от кого-либо за всю свою жизнь. Правда! Я два дня не мог взглянуть на себя в зеркало.

— А что же конкретно он сделал?

— Ну, во-первых, он обозвал меня такими словами, за которые его бы следовало убить!

— Что, старые ковбойские нравы все ещё у нас в моде? Убить человека только за то, что он наградил вас обидным словечком?

— Вы бы слышали! Сначала он отпустил пару пошлых шуточек насчет дамских парикмахеров-педрил, а уж потом как он только ко мне ни обращался… — Он покачал головой. Точно выуживал все эти оскорбления из помойного ящика. И он не умолкал полчаса! В жизни не слышал ничего подобного.

— И это все? Он просто вас обругал?

— По-вашему, это ерунда? — свирепо произнес Томпсон. — Если бы не его весовое преимущество — он тяжелее меня фунтов на пятьдесят — я бы ему башку оторвал.

— Но отчего он так разошелся?

— Сначала он прошелся по адресу моей жены. Она вошла в комнату, когда я передал ему расписку в получении денег. Грир ни секунды не терял. Он только глянул на неё и — уже не закрывал своего грязного рта.

— И вы попросили его заткнуться?

— А как же мне надо было поступить?

— Так же, как поступили бы десятки других граждан — позвать полицию.

— Зачем? Чтобы вы погрозили ему пальчиком и отпустили на все четыре стороны? Очень было бы разумно, нет? Знаете, Селби, это поганец здоров как бык — мне бы повезло, если бы я отделался только больницей. — Он сделал паузу. — Кстати, надеюсь, ничего из того, что я вам рассказываю, не дойдет до него?

— Нет.

— Это точно?

— Абсолютно, ни слова.

— Но если…

— Нет! — отрезал я. — А теперь давайте поговорим о Джейке Мэннинге. Который сообщил Гриру, что у вас есть гараж. Вы сказали, он ваш приятель?

— Да.

— Близкий?

— Довольно.

— А что Мэннинг и Грир? Они тоже близкие друзья?

— Можно думать. Во всяком случае, они друзья с детства. Это я точно знаю.

— Так, но если Мэннинг был давним другом Грира, уж он-то знал, что за фрукт этот Грир? И если Мэннинг ваш хороший друг, зачем же он порекомендовал Гриру обратиться к вам?

Томпсон пожал плечами.

— Наверное, он решил, что оказывает мне услугу. Зачем же еще…

— А вы рассказали Мэннингу о случившемся?

— Нет. Я, правда, упомянул об этом в разговоре с ним сегодня утром за картами. Но потом подумал, какого черта ему все выкладывать — а то он ещё почувствует себя виноватым.

— Вы сказали "сегодня утром". Вы что, играли всю ночь? Когда закончилась игра?

— Часов в семь.

— А точно сказать не можете?

— Могу, но вам-то не все ли равно? Какое это имеет отноше…

— Так в какое время, мистер Томпсон?

— В самом начале восьмого — в две минуты или что-то вроде того. Мы всегда ставим будильник на семь, чтобы вовремя остановиться. Знаете, чтобы не возникало подозрения, что кто-то начинает передергивать, когда выигрывает.

— Ясно.

— Сегодня утром звонок прозвенел в семь, как всегда, мы доиграли партию и разошлись.

— А кто это "мы"? Кроме вас с Мэннингом.

— Моя жена. Обычно Джейк приводит с собой девицу, а иногда приходит ещё одна пара или даже две, но сегодня утром нас было только трое — я, Линда и Джейк. — Томпсон помолчал. — Давайте сменим тему, мистер Селби. А то я, смотрю, вы как слон в посудной лавке…

— Что вы хотите этим сказать?

— Вы что думаете, вам удастся меня провести? Да ни за что! Грир что-то отколол. Я не знаю — что. Но что бы он ни наделал, похоже, я тоже замешан в этом…

— Почему?

— Точно! А иначе стали бы вы интересоваться такими глупостями как…

— Вы закончили, мистер Томпсон?

— Черт, да вы, ребята, как насядете — так уж от вас спасу нету!

— Ага, — сказал я, не моргнув глазом. — Вы же знаете нас, негодяев, как облупленных. Итак, мистер Томпсон, где вы играли?

— У нас дома, на втором этаже, — Томпсон ткнул пальцем в потолок. — А вам-то что? Это разве противозаконно?

— Вы здесь живете?

— Здесь.

— Вы регулярно играете в карты?

Томпсон кивнул, немного оттопырив нижнюю губу.

— Каждую неделю. И что, это сразу переводит нас в разряд преступников? По-моему, это…

— А когда вы начали играть?

— Около года назад, — с комичной серьезностью произнес Томпсон. — Если вы хотите знать точную дату, то вероятно…

— Я имел в виду вчера вечером.

— А, — спохватился Томпсон. — Вчера вечером. Ну, кажется, в девять. Скажем, в половине десятого. И мы разошлись в семь.

— За время игры кто-нибудь покидал комнату?

— Нет. Если не считать отлучек по нужде.

— Что-что?

— В туалет. Ватерклозет.

— Миссис Томпсон сейчас дома?

— Она знает о Грире не больше, чем я.

— Она дома?

— Да, — нехотя ответил Томпсон. — Она спит. Сегодня у неё выходной.

— Она работает в салоне вместе с вами?

— Нет. Она кассир.

— Где?

— В агентстве предварительной продажи билетов. Театральных билетов. Это тоже преступление?

— Как называется агентство?

— "Красотки".

— Это шутка?

— С чего мне с вами шутить? Сами посмотрите в справочнике. "Красотки" — есть такое агентство.

— Ладно.

— Что, подозрительное название, а, Селби? Думаете, там у них публичный дом? На вашем месте я бы немедленно ринулся туда с облавой.

— Мысль хорошая, — невозмутимо ответил я. — Попросите, пожалуйста, миссис Томпсон спуститься.

— Я же вам сказала, она спит! Да и не может она вам сообщить больше, чем я уже рассказал.

Я закрыл записную книжку и уставился на него.

— Вам никогда не приходилось навещать местное отделение полиции? — поинтересовался я хладнокровно.

— Нет. Более того…

— А не хотите?

— Нет!

— Тогда пригласите сюда жену!

Томпсон раскрыл рот, чтобы сказать что-то, потом нахмурился, плотно сжал губы и уставился в пол. Но я успел заметить, как он метнул короткий, почти незаметный взгляд в направлении полуоткрытой двери между прихожей и соседней комнатой. Я встал, подошел к двери, распахнул её настежь и наткнулся на женщину, стоящую почти у самого косяка — так, что я со своей козетки не мог её видеть, а Томпсон видел.

Она молча окинула меня тревожным взглядом, прошла мимо и села рядом с Томпсоном. Она была невысокая, темноволосая, с мелко очерченным симпатичным личиком, на котором сияли огромные карие глаза. Расплывшееся тело без корсета, упрятанное в балахонистое коричневое платье, было бесформенным и совершенно неаппетитным — точно мешок с овсом.

— Тебе бы надо было отдохнуть, дорогая, — мягко укорил жену Томпсон, взяв её за руку и накрыв сверху другой ладонью. — Ты и пяти минут не проспала.

— Было очень жарко, — сказала она, не сводя с меня тревожного взгляда. Под этим пронзительным взглядом я вернулся к козетке и сел. — Что тут делает этот человек, Уорд? Что случилось?

— Это детектив, родная, — ответил Томпсон. — Может быть, мне принести тебе попить холодненького? Кока-колы или сока?

Она помотала головой, пристально рассматривая меня, а её бледные губки беззвучно шевелились в такт её мыслям — так некоторые люди читают про себя, в уме проговаривая каждое слово.

— Зачем он просил тебя сходить за мной?

— Ничего страшного, не волнуйся, —мягко сказал Томпсон. — Он просто хочет задать тебе пару вопросов об Эрнесте Грире, вот и все.

— О ком?

— Об Эрнесте Грире, милая. Который арендовал мой гараж…

— Ах, об этом…

— Ваш муж рассказал мне, что Грир устроил тут безобразную сцену, пояснил я.

— Пытался устроить — это уж точно, — холодно ответила она. — Старался вовсю.

— И с чего же все началось?

— Он отпустил несколько непристойных замечаний. Когда муж попросил его замолчать, этот Грир… Я вам вот что скажу: надеюсь, что больше мой слух не осквернят подобные слова…

— Ты точно не хочешь чего-нибудь холодненького, дорогая? — продолжал настаивать Томпсон. — Бутылочку пива, может быть?

— Нет, не хочу, — отрезала жена. — Не сейчас, во всяком случае.

— Ну если передумаешь, только скажи, — умильно продолжал Томпсон.

— Вы когда-нибудь встречались с Эрнестом Гриром до того, как он пришел к вам договариваться об аренде гаража, миссис Томпсон?

— Нет. Да и в тот раз я видела его всего одну секунду или две. Когда он начал сквернословить, я просто ушла.

— А потом вы с ним виделись?

Она кивнула.

— Да, вчера вечером, когда возвращалась домой с работы. Это было… ах, да… без четверти шесть.

Томпсон с удивлением посмотрел на жену.

— Ты с ним виделась?

— Ну да, я проходила мимо отельчика напротив нашего гаража. Он вышел из машины с какой-то женщиной и вошел в отель.

— Он тебе что-нибудь говорил? Если он только посмел, клянусь Богом, я…

— Он меня даже не видел, — строго сказала миссис Томпсон. — Он был слишком занят перебранкой со своей спутницей.

— Как она выглядела? — спросил я.

— Я, по правде сказать, не обратила на неё внимания. Хотя нет… Светло-каштановые волосы. Еще помню, серые глаза. Да-да… Он называл её Дотти.

— Хорошенькая?

— Да. Очень.

— Вы случайно не заметили, из какой машины они вышли?

Она покачала головой.

— Я их не отличаю одну от другой. Впрочем, цвет я запомнила, потому что я такой цвет просто ненавижу. Лавандовый!

Это заявление, подумал я, не оставляет ровным счетом никаких иных вариантов, кроме одного: спутницей Грира была Дороти Ходжес.

— Как называется отель? Тот, что расположен напротив вашего гаража?

— Отель… — начала миссис Томпсон и беспомощно взглянула на мужа. Как там его, Уорд? Я не могу запомнить…

— Отель "Далтон", — ответил парикмахер. — Да, кажется, "Далтон". Они так часто переименовывают эту харчевню, что я даже не успеваю уследить за всеми новыми названиями.

Я посмотрел на часы. Было без двадцати час.

— Большое вам спасибо, миссис Томпсон, — сказал я, идя к выходу. Очень вам благодарен за помощь.

Миссис Томпсон неопределенно кивнула.

— Да не за что. Рада была помочь.

— Да-да, — подхватил Томпсон. — И не забудьте, что вы обещали.

Я вопросительно посмотрел на него.

— А что я обещал?

— Сами знаете. Насчет Грира. Что он не узнает о нашем с вами разговоре.

— А, не забуду.

— Такой человек не должен разгуливать на свободе! — заявила миссис Томпсон. — Его надо изолировать от общества.

— Что верно, то верно! — подхватил парикмахер. — Ты права, милочка. Такие субъекты крайне опасны!

Я открыл дверь на улицу, перешагнул через порог и помедлил, зажигая сигару.

— Вот сволочи! — вполголоса пробурчал Томпсон, когда пневматический механизм начал медленно закрывать дверь. — Чертовы легавые! Все они похожи. Думают, что они тут хозяева!

— Ну не надо себя опять накручивать, — подала голос миссис Томпсон. Давай просто не будем об этом думать.

— Конечно, милая, — спокойно проговорил Томпсон. — Как скажешь. А знаешь, какая самая приятная вещь в такой жаркий день? Большой графин ледяного лимонада!

— Лимонада?

— Ну да! Пошли наверх и быстренько приготовим себе лимонаду! Тебе надо выпить прохладительного.

— Пожалуй, ты прав, — согласилась миссис Томпсон. — Только не лимонад. Я бы не отказалась от пива, дорогой.

Томпсон начал ей что-то говорить, но тут дверь плотно закрылась, и его голос оборвался на полуслове.

Ну вот, я только и успел подслушать разговор про жажду, большой графин лимонада и пиво.

Выбросив горелую спичку, я зашел в аптеку по соседству и позвонил оттуда в БКИ.

Нельзя сказать, что Уорд и Линда Томпсоны возбудили у меня подозрения, просто когда расследуешь убийство, людей вне подозрения в принципе не существует.

Так что если пропустишь хоть одну базу, можно продуть бейсбольный матч.

ГЛАВА 10

— Ну вот что я тебе скажу, Пит, — начал Гарри Уилсон, перезвонив мне после очередного похода в архив, — тебе, парень, повезло, что ты не играешь на бегах. После всей этой прухи, которая пошла тебе в последнее время, ты бы просто пропал…

— Томпсоны, конечно же, чистые? — поинтересовался я.

— Чистые? Пит, они невиннейшая семейная пара в городе! Они чище, чем свежевыпавший альпийский снег. Ты удивлен?

— Удивлен чем?

— Чистотой альпийского снега. Я правильно это сформулировал?

— Понятия не имею. Единственное, что я знаю про альпийский снег, это то, что я бы с удовольствием сейчас провалился в сугроб по шею.

— А, жара тебя доконала? — Гарри сменил тему. — Тебе уже известны новости про того прокаженного из Чикаго?

— Ударника Дугана? Нет. А есть что-то интересное?

— Да ничего особенного. Он оказывается, в розыске по обвинению в убийстве.

— Здесь? В Нью-Йорке?

— Ну где же еще, конечно, в Нью-Йорке. А ты думал в Гонолулу?

— И когда же это произошло?

— Около четырех лет назад. Он укокошил ювелира на Вест-Сайде. Убийство Харрисона. Может, ты помнишь?

— Убийство произошло на Двадцатом участке?

— Верно. На Амстердам-авеню, южнее перекрестка с Бродвеем. Помнишь?

— Смутно, Гарри.

— Да и немудрено, это же произошло не на твоей территории, а у нас в городе и так ежегодно фиксируется пять тысяч убийств. Ладно, тогда я тебе вкратце расскажу суть дела.

— Валяй.

— Итак, в тот день Харрисон выходил из лавки, чтобы отправиться с выручкой в банк — как он обычно делал каждый день. Дуган поджидал ювелира под дверью на улице, а его подружка…

— Подружка? — переспросил я. — На такое дело он взял подружку?

— Ну да, она сидела за рулем в машине, на которой они потом смылись. Машина была на парковке, ярдах в десяти от магазина. В общем, Дуган оприходовал дневную выручку Харрисона и — бегом к машине. Это был старенький "шевроле". А девчонка уже включила зажигание и дверцу ему открыла. И тогда Харрисон — ювелир был пожилой коротышка — вынимает свою пушку и открывает пальбу. Наверное, у бедняги было больше смелости, чем здравого смысла. Словом, он стал стрелять. Из-за каких-то сраных шести тысяч этот старый идиот собственноручно справил себе смертный приговор…

— Дуган убил его?

— Не Дуган, а девчонка! Она высунулась из окна, прицелилась и преспокойно всадила старику четыре плюхи 38-го калибра в грудь. Старик так и не понял, кто же его…

— А Дуган не стрелял?

— Зачем? Когда его такая снайперша прикрывала? Он сэкономил патроны. Гарри помолчал. — Ну, Пит, я полагаю, ты догадываешься, кто был главным героем этой пьески?

— Ты, Гарри?

— А кто ж еще! Когда мы получили оперативку из Чикаго, у меня сразу же возникла та же догадка, как и тогда, когда ты у меня утром спрашивал про Эрнеста Грира. Рожа Дугана показалась мне чертовски знакомой, и я сразу понял, что этого парня я где-то уже видел. Я начал рыться в своей картотеке, ну и, понятное дело, нашел. Причем я не фотографию нашел, а рисунок, который наш художник сделал по показаниям свидетелей убийства Харрисона.

— Я же говорю, Гарри, у тебя компьютерная память.

— Нет, правда?

— А что девица? — спросил я. — Ее-то хоть кто-нибудь запомнил?

— Нет, черт побери! Никто не разглядел. Все свидетели видели её только мельком и не запомнили лица.

— И не смогли её описать?

— Нет, какие-то описания мы получили. Да беда в том, что все они абсолютно разные. Похоже, единственное, на чем сошлись свидетели, это что у Дугана на подхвате была молодая женщина.

— Да, бывает и такое, сам знаю. Бывает, что у свидетелей даже в таких элементарных вещах нет согласия.

— Ну, они не виноваты, ведь на неё обратили внимание только после того, как она выдала четыре пули Харрисону. И то все тогда сразу разбежались в разные стороны, да попрятались в окнах. К тому же "шевроле" уже отъехало, двери все были закрыты.

— Прямо Бонни Паркер номер два …

— Во-во, и я о том же сразу подумал. Так что смотри, когда будешь назначать незнакомой девице свиданку, держи ухо востро!

— Постараюсь, Гарри. Что там еще?

— Ничего. Это все. Иди ищи свой альпийский сугроб.

— Спасибо. Можешь дважды не советовать.

— Ну пока!

Я открыл дверцу телефонной будки, чтобы выпустить сигарный дым наружу, а потом соединился с телефонной станцией, назвал свой личный номер и попросил дать мне наше отделение.

— Следственная группа Шестого участка, — раздался в трубке усталый хриплый голос Барни Феллса. — Лейтенант Феллс у телефона.

— Лейтенант Феллс! — строго отозвался я. — Говорит старший детектив Селби.

— О Боже! Легок на помине!

— А, вот почему у меня уши горят. Что стряслось?

— Да ничего особенного, патрульный Селби. Тебе-то уж во всяком случае беспокоиться нечего.

— Что за дела? — злобно спросил я. — Почему "патрульный"?

— Потому что на большее ты не способен! И к тому же я вовсе не уверен, что ты им не станешь в ближайшем времени. Только посмотри, как ты со своим долболобом-напарником работаешь, это просто позорище!

— Наверно, ты прав. — спокойно сказал я. — Он там?

— Ну, видишь? Что за вопросы ты мне задаешь? Мало того, что вы разделились, так ты теперь ещё и не знаешь, где он находится. О Боже, с кем мне приходится работать…

— Слушай, я отправил его опросить двух подозреваемых. И думал, что он уже вернулся.

— А чем, позволь полюбопытствовать, ты занимался?

— Тем же, Барни. Так он там?

— Нет. Тут только я и ещё несколько наших детективов.

— Новости есть?

— О да! Раз уж ты об этом спросил, полагаю, новости есть.

— Например?

— Например, позвонили с Сентр-стрит  пару минут назад и сообщили, что они установили голую малышку, которую вы, два великих сыщика, сегодня утром упустили в тумане.

— Великолепно! И как им это удалось?

— Возможно, ты помнишь, что попросил их проверить её одежду на предмет торговых ярлыков, меток и прочего. Ты помнишь, а, сыщик?

— Перестань, Барни. Так что там нашли? Метку прачечной?

— Нет. И не метку чистки. Но на платье обнаружился ярлык Национальной ассоциации здоровья, и по этому ярлыку её и вычислили.

— Быстро работают. И кто же она?

— Эти ребята умеют ковать железо…Ее зовут Нэнси Эллис.

Я вынул записную книжку.

— И где она живет?

— В настоящее время — неизвестно.

— Как так?

— Она числится пропавшей без вести, Пит. Сегодня утром её отец сделал запрос о розыске.

— Ты говорил с ним?

— Нет. Вся информация у меня от экспертов из горуправления и из отдела по розыску пропавших.

— Она живет с родителями?

— Да. Дом 117 по Западной Сентрал-парк-стрит.

— О, это не совсем трущобный район…

— Именно. Ее папаша крупный строительный подрядчик. Большая шишка.

— И давно она пропала, Барни?

— Со вчерашнего вечера. Она ушла из дома около восьми и с тех пор от неё ни слуху ни духу.

— Она ходила на свидание с Гриром?

— Не знаю. В рапорте сказано только, что она ушла в восемь. В графах "Возможное местонахождение" и "Причина отсутствия" стоит "неизвестно".

— Сколько ей лет?

— Девятнадцать. Но это только на бумаге. По умственному развитию она много младше.

— Уж это точно! — воскликнул я. — Спутаться с таким подонком, как Грир — для этого нужно быть полной дурой!

— Нет, я в прямом смысле. Ребята из отдела розыска пропавших без вести сообщили мне, что по словам её отца она красоточка, но с мозгами у неё плоховато. По умственному развитию она осталась на уровне двенадцатилетней девочки.

— Хммм. Теперь у меня возникла настоящая проблема.

— Неужели? А мне так кажется, что тебя их уже целый букет.

— Я немедленно этим займусь. Но я собирался потянуть за одну ниточку, связанную с Дороти Ходжес.

— Это жена нашего сочинителя?

— Да.

— А что за ниточку ты ухватил?

— Я разговаривал с семейной парой, у кого Грир арендовал гараж. Уорд и Линда Томпсон. Так вот, по показаниям миссис Томпсон, она видела, как Грир и Дороти Ходжес вышли вместе из "линкольна", принадлежащего миссис Ходжес, и направились в отель "Далтон" — он расположен напротив гаража.

— Да? И когда же?

— Вчера вечером. Около шести.

— А, так значит, ты сейчас летишь туда? В "Далтон"?

— Да. Поэтому я и хотел поговорить со Стэном. Он проверял Дороти и её мужа, вот я, естественно, и…

— Самая печальная новость заключается в том, что Стэна здесь нет. Но зато есть я. Может, мне стоит сейчас рвануть в "Далтон" и посмотреть, там ли она? — Он рассмеялся или, вернее, как оно обычно выходит у Барни Феллса, издал очередь отрывистого безрадостного лая. — Вряд ли стоит просить тебя гоняться за всеми женщинами в этом районе. А, как думаешь?

— Нет, не стоит. Ты мне очень поможешь, Барни. Спасибо.

— Не за что, не за что. Ну что, ты поймал чикагских прокаженных?

— Нет, но БКИ установило, что Ударник Дуган числится в розыске за убийство. Ты знал об этом?

— Да. А тебе предстоит встреча с мамой и папой Нэнси Эллис — ты об этом ещё не забыл?

— Нет.

— А то я вижу, ты что-то не торопишься.

— Тороплюсь!

— Тебя там что — приковали к этой телефонной будке?

— Да вроде бы нет.

— Тогда чего ты телишься? Беги, малыш. Время дорого!

— Да я, считай, уже на Сентрал-парк, Барни…

— Э, постой! Я только что вспомнил. Как насчет одежды девицы?

— А что?

— Ну, не хочешь взять её платье, показать родителям для опознания?

— Нет.

— Нет? А почему?

— Потому что при виде одежды дочери родители потеряют способность здраво рассуждать, вот почему. Стоит им увидеть её платье и белье, как они вообразят, что произошло самое худшее.

— Ах, ну бросил парень девке пару палок — не Бог весть какая трагедия в наши-то дни! Ты бы мог привести её шмотки в надлежащий вид, разгладить, что ли…

— Пару палок — хрен-то! Ты не знаешь родителей, Барни! Первое, о чем они подумают, — это что её уже нет на свете.

Барни помолчал, натужно сопя в трубку.

— Ладно, уговорил. В конце концов, это же твоя проблема, Пит.

— И самое ужасное то, что их догадка может оказаться верной, закончил я печально.

ГЛАВА 11

Дверь квартиры Эллисов на восемнадцатом этаже жилого небоскреба по Западной Сентрал-парк мне открыла горничная в наколке. Она чинно приняла у меня шляпу.  Это была могучая ширококостная дама лет шестидесяти с плоским треугольным лицом, столь же белым и выцветшим, как и её передник. На голове у неё возвышалась плетеная булка седых жестких волос, похожих на моток стальной проволоки, а близко посаженные насмешливые глаза, похоже, видели в этой жизни все мыслимое и немыслимое, причем чаще, чем им бы полагалось.

— Так, комиссар? — произнесла она, чуть вздернув правый уголок верхней губы. — В каком состоянии наши дела?

— Какие?

— Ну, конечно же, дело о пропаже нашей малышки, — пояснила она. Дочери хозяев. Нэнси. Вы нашли ее?

— Пока нет. Доложите обо мне мистеру Эллису, пожалуйста.

Она пожала плечами.

— Отчего же нет… — и двинулась к двойным дверям в дальнем конце прихожей. — Пусть они хоть немного повеселятся.

— Что-то подсказывает мне, что вы не со вчерашнего дня придерживаетесь столь высокого мнения о работе нью-йоркских полицейских.

— Бог свидетель, это верно. Беда в том, что у меня, как вы говорите, комплекс нервного потрясения. В детстве мы часто забирались на крышу нашего дома и швыряли в полицейских полными мусорными ведрами.

— Ну, дети они и есть дети.

— Да, но после этого у меня развился этот самый комплекс.

— Странно, знаете ли. Ну подумаешь, одним ушибом у полицейского больше.

— Да ничего. В том-то и дело. Я ни разу не смогла попасть. Я ужасная мазила.

— Да, наверное, это плохо действует на психику пожилого человека. Это совершенно ясно.

— Такова жизнь. — торжественно изрекла она, распахивая половинку двойных дверей. — Вы точно звонили предварительно?

— Да.

— Как, вы сказали, ваша фамилия? Шелли?

— Селби.

Она скрылась за дверьми и объявила обо мне таким громовым голосом, что моя фамилия прозвучала точно предостережение, потом развернулась через левое плечо и промаршировала обратно через всю прихожую.

Помещение, в котором я оказался, было широким и длинным, на полу лежал ковер с толстым ворсом, так что в нем даже каблуки застревали, а вот пробковый розовой потолок был такой низкий, что я бы мог дотянуться до него рукой без особого труда, Комната купалась в приглушенном розоватом свете, которым обыкновенно освещены фешенебельные коктейль-холлы с "интимной обстановкой". Слева от большого окна, выходящего на угол Сентрал-парк и Пятой авеню, сидели мужчина и женщина. Они расположились в противоположных концах длинной софы на фоне фотообоев, изображавших недостроенный небоскреб почти натуральную величину.

— Входите, Селби, — пророкотал мужчина, вставая и вытягивая руку для приветствия, хотя я все ещё находился в дверях. — Проходите к нам, сэр.

На вид ему можно было дать лет сорок: низенький, плотненький, с квадратным худым лицом и бледно-серыми глазами навыкате, которые резко контрастировали с загорелой кожей его обветренного лица.

Женщина была годом младше — пухленькая рыжая, с правильными, четко очерченными чертами лица, придававшими ей сходство с камеей. И хотя это сходство к тому же подчеркивалось высоким шиньоном, её классическая внешность явно не выигрывала от огненно-рыжего шелкового жакета и черных тореадорских трико в обтяжку.

— Приятно с вами познакомиться, мистер Селби, — заявил мужчина, сдавив мою ладонь точно прессом. — Я Джордж Эллис.

— Здравствуйте, мистер Эллис, — ответил я и попытался освободить свою ладонь от его стальной хватки, чем вызвал лишь очередную попытку расплющить мои кости.

— Очень рад вашему визиту, — продолжал мистер Эллис. — Я отец Нэнси.

— Скажи, Бога ради, что мистеру Селби известно, кем Нэнси приходится мистер Эллис, — проговорила женщина резким скорбным голосом.

Я взглянул на нее. Она не глядела на нас и обращалась к пожилому эрделю, дремлющему под столиком на полу.

— Надеюсь, вы пришли с хорошими новостями? — спросил мистер Эллис, все ещё не выпуская моей ладони. Он смотрел прямо в мои глаза, точно намеревался прочитать в них правду вне зависимости от возможной лживости моих слов.

— Боюсь, нет, мистер Эллис. Мы делаем все, что в наших…

— Я ведь только мать Нэнси, мистер Эллис, — продолжала миссис Эллис все тем же скорбным голосом, по-прежнему обращаясь к спящему эрделю. Только и всего — её мать. — Она взяла зажженную сигарету с пепельницы. — Я подумала, вам это будет интересно, мистер Эллис. Вы должны знать это….

Я кивнул.

— Здравствуйте, миссис Эллис.

Джордж Эллис в последний раз сдавил мою ладонь до хруста, медленно выпустил её и взглянул на пса под столиком.

— Чаппи, попроси миссис Эллис больше не молоть вздора, — сказал мистер Эллис почти таким же резким скорбным голосом, точно подражая своей супруге, — И ещё скажи, что я от всего этого чертовски устал, просто охренел.

— Чаппи, скажи ему, что это очень скверно, — проговорила миссис Эллис, на сей раз обращаясь к сигарете. — И попроси его оставить этот базарный язык. Только то, что он окончил восемь классов, ничуть его не извиняет…

— А ты спроси лучше, какой прок ей был от колледжа! — с вызовом заметил Эллис, — Ты спроси, спроси! Ты скажи ей, что на меня ишачат больше дипломированных инженеров, чем ей за всю жизнь доводилось встречать.

— О, ну конечно, он чемпион мира среди тех, кто пролез из грязи в князи! Скажи ему! — подхватила миссис Эллис. — Он самый крупный в мире подрядчик, скажи ему!

— Черт побери! — рявкнул Эллис. — Селби, нам лучше потолковать где-нибудь в другом месте. Где-нибудь, где не будет слышно этой болтушки!

— Они будут говорить здесь, скажи им, Чаппи! — продолжала миссис Эллис. — Я ведь только мать Нэнси.

Эллис волком поглядел на эрделя, но промолчал и, вздохнув, тяжко сел на софу.

— Можете раздеться, Селби. Надо было вам сразу предложить.

Я уселся в глубокое кресло около софы и вытащил записную книжку. Пес зашевелился, равнодушно покосился на меня одним глазом и снова уснул.

— Так, — начал Эллис. — Что вы хотите мне сказать, Селби? Вы хотите сказать, что вы так ничего о ней не вызнали! — Он подался вперед и впился в меня взглядом, вынуждая солгать ему. — Это так, Селби?

— Да, увы, мне очень жаль, но…

— Говорите громче, пожалуйста, — подала голос с дальнего конца софы миссис Эллис.

— Да, разумеется. — ответил я. — Я только хочу сказать, что сейчас самое главное — не волноваться.

— Легко сказать! — язвительно заметил Эллис.

— Вы знаете некоего Эрнеста Грира?

— Грир, — задумчиво повторил Эллис. — Эрнест Грир. Нет, Селби, не знаю. А что?

— А вы, миссис Эллис?

— Нет.

— Кто такой Грир? — спросил Эллис. — И какое он имеет отношение к исчезновению Нэнси?

— Мы полагаем, что Нэнси встречалась с Гриром.

— Ну, она-то точно кое с кем встречается! — мрачно подтвердил Эллис. И от этого кое-кого у неё одни слезы!

— И она никогда не называла вам имени?

— Она ни разу даже не призналась, что у неё есть парень.

— А что этот человек… Грир, вы говорите?.. он случаем не красивый молодой человек с высоким лысоватым лбом и темными волосами? — спросила миссис Эллис.

— Именно, — кивнул я. — Возможно, он вам известен под каким-то другим именем.

— У него большой автомобиль лавандового цвета? — продолжала миссис Эллис.

— Да. Лавандовый "линкольн".

— Значит, я видела ее с ним.

— Когда это было?

— На прошлой неделе. Во вторник. Она сказала нам, что идет в кино, но когда я через несколько минут спустилась на улицу, я видела, как она села в эту машину. Вам, я думаю, следует кое-что знать о Нэнси. Она… как бы это сказать… она несколько отстала в развитии.

— Отстала в развитии! — воскликнул Эллис. — Почему бы не называть вещи своими именами?! Нэнси, мистер Селби, форменная дебилка! Вот и все. Дебилка. Ей девятнадцать, она симпатичная девушка, добрейшее существо, и я люблю её больше всего на свете. Но она, Селби, словно ребенок. Она просто девчонка с внешностью взрослой женщины, да только она не женщина…

— О, прошу тебя, ради всего святого! — вскричала миссис Эллис. Чаппи, пожалуйста, попроси мистера Эллиса…

— Да заткнись ты! — завопил Эллис. — Если бы не твои родичи с их хреновыми аристократическими кровями, Нэнси не выросла бы такой дурой! Это все ваши идиотские гены, поняла, дура проклятая!

— Ну, во всяком случае все мои родственники умудрились проучиться больше восьми классов! Скажи ему, Чаппи! — прошептала миссис Эллис, густо покраснев.

— Заткнись, говорю! Лиз, я тебя в последний раз предупреждаю. Заткнись!

— Меня зовут Элизабет. Чаппи, напомни ему: Элизабет, а не Лиз.

— Молчи!

Старый эрдель забурчал во сне, яростно встряхнулся и вскочил на четыре лапы так неожиданно, что едва не опрокинул низкий столик. Он встряхнулся, грозно заворчал на всякий случай, развернулся колечком и потом с виновато-испуганным видом зевнул и двинулся к хозяйке.

— Ты! — зарычал мистер Эллис, ткнув в него пальцем. — Ляг!

Пес припал на пол так стремительно, точно ему врезали по голове поленом. Он лежал, почти не дыша, устремив свои слезящиеся глаза в пустоту.

— Скажите, миссис Эллис, Нэнси впервые на вашей памяти не ночевала дома? — спросил я.

— Да. Она обычно не задерживалась позже полуночи.

— Мы считали, что и полночь для неё слишком позднее время, — встрял мистер Эллис. — Для девушки её типа и все такое….

— И тем не менее вы позвонили в полицию только сегодня утром. Почему?

— А мы до того времени и не знали, что её нет дома, — ответил Эллис. Когда она не появилась к завтраку, я пошел к ней в комнату. И когда я увидел, что её постель не тронута, я позвонил в полицию.

— Нет, неправда! — заметила миссис Эллис. — Прежде чем позвонить в полицию, он позвонил Биллу Крофорду.

— Кто такой Билл Крофорд?

— Жених Нэнси, — ответил мистер Эллис.

— И очень хороший парень, — добавила миссис Эллис. — Лучшего трудно сыскать.

— И что же он вам сказал?

— Я не смог его застать, — ответил Эллис. — Я несколько раз пробовал ему дозвониться.

— Вы решили, что она вчера ходила на свидание с ним?

— Ни в коем случае! — возразил Эллис. — Если бы она встречалась с Биллом, она была бы сейчас дома. Тут никаких сомнений быть не может.

— А что вчера вечером, когда Нэнси уходила, — спросил я. — она не показалась вам взволнованной, опечаленной чем-то?

— Да, она была не в своей тарелке, — ответил Эллис. — Впервые она не улыбнулась мне на прощанье.

— Если это вас так поразило, почему же вы…

— Позволил ей уйти? — закончил Эллис. — Черт, а вы полагаете, мне не хотелось её остановить? Я не сделал этого только потому, что её врач запретил нам ей противоречить. Он посоветовал не мешать ей самостоятельно разобраться со своими личными проблемами.

— Психиатр?

— Да. Он сказал, что рано или поздно ей придется сталкиваться с жизненными трудностями. Ну, знаете, учиться стоять на ногах, Я, правда, всегда думал, что он большой чудак, мягко говоря. Кретин. И сейчас жалею, что не послал его сразу куда подальше.

— Билл очень милый парень, — сказала миссис Эллис. — Но мне кажется, он во всем виноват.

— Виноват в чем, миссис Эллис?

— В том, что Нэнси связалась с этим типом Гриром! Если бы Билл не….

— Чушь! — отрезал Эллис. — Бедняга просто приревновал и наломал дров. Так ведь все ошибаются, нет? Если бы ему пришло в голову, что она может подцепить незнакомого мужчину в таком месте, он бы никогда её туда не повел.

— Начнем с того, что он вообще не должен был водить её туда! возразила миссис Эллис, глядя на собаку.

— А почему? Он же не позволял ей пить спиртное!

— Что все-таки случилось? — спросил я.

— Билл повез Нэнси в Гринвич-Виллидж, — пояснила миссис Эллис. — Это было на прошлой неделе, и в тот самый вечер она очень странно себя повела. Нэнси где-то слышала об этом заведении…

— "Голосистая Энни", — вставил Эллис. — Вы знаете этот бар, Селби?

— Бывал там пару раз.

— … и упросила Билла отвести её туда, — закончила миссис Эллис. — В баре рядом с ней оказался незнакомый мужчина, который попытался завязать с ней разговор — ну, сами знаете, как ведут себя мужчины в таких заведениях и Биллу почему-то показалось, что Нэнси проявляет к этому мужчине благосклонность. Конечно, Билл поступил глупо. Ведь если вы знаете Нэнси достаточно хорошо, вам бы ни за что не пришла в голову мысль, будто…

— Ему надо было не сходя с места врезать тому парню, — хмуро заявил мистер Эллис. — Вот в чем его ошибка. Ему надо было вломить этому нахалу как следует.

— Ну, ещё большей ошибкой с его стороны было то, что он на неё обиделся, — заметила миссис Эллис. — Даже если бы Нэнси была нормальная, ему не следовало… Понимаете, что произошло: он взял и просто ушел, оставив её там одну! Он все так склонен драматизировать. Когда ему в голову пришла такая смехотворная мысль, будто Нэнси оказывает тому мужчине знаки внимания, он был так уязвлен, что просто бросил её там.

— Но только на несколько минут, Селби, — уточнил Эллис. — Он просто хотел преподать ей урок.

— И, разумеется, избрал для этого негодный способ! — возмущенно продолжала миссис Эллис. — Уж если кто и получил урок, так это сам Билл. Она взглянула на меня. — Когда он вернулся в бар, Нэнси уже не было.

— Она ушла с этим мужчиной?

— Да! Билл уверяет, что отсутствовал не более пяти минут. А когда он пришел, хозяйка бара — эта самая Голосистая Энни — сказала ему, что его девушка ушла с тем мужчиной.

— И потом он её больше не видел?

— Не видел. Он говорит, что обегал в поисках её весь Гринвич-Виллидж. А потом прибежал к нам узнать, не вернулась ли она домой. Представляете, как мы разволновались! А вернулась она часа в два. И у неё был такой вид, будто она пережила ужасное потрясение.

— Она даже разговаривать с нами не стала, — подхватил Эллис. — Мы слышали, как она плачет у себя в комнате, но она заперлась, нас не впускала и ничего не объяснила.

— Скажите, а этот незнакомец в баре… — начал я. — Им мог быть Эрнест Грир?

— Нет! — твердо заявила миссис Эллис. — Билл описал его: высокий, худой мужчина с голубыми глазами и волнистыми светлыми волосами. На вид лет тридцать пять. Это явно не тот мужчина, которого я видела в том лавандовом автомобиле с Нэнси.

— А когда вы разговаривали с врачом Нэнси?

— Сразу же на следующее утро.

— Эх, надо было послать его куда подальше! — в сердцах пробормотал Эллис.

— У вас нет её последней фотографии? — спросил я. Которую я бы мог забрать?

— А чем вам не годится та, что я передал в отдел по розыску пропавших без вести? — недовольно спросил Эллис, вытаскивая из карман бумажник.

— Ее отдали на размножение. Если у вас есть ещё одна, мы сэкономим время.

Он передал мне цветную фотографию в прозрачном конверте.

— Эта сделана год назад, но девочка с тех пор почти не изменилась.

У улыбающейся девушки, что смотрела на меня с фотографии, были темно-золотистые волосы, янтарно-карие глаза, а чертами лица — как у камеи — она походила на мать.

— Цвет глаз и волос переданы здесь точно? — спросил я.

— Да, — ответила миссис Эллис. — Очень точно.

Я убрал фотографию в карман.

— Вы сказали, мистер Эллис, что сегодня утром пытались дозвониться до Билла Крофорда?

— Верно. Я звонил ему раз шесть.

— Где он работает?

— В компании "Обер Тул энд Дай" в Ньюарке. Сегодня у него выходной, но я и туда звонил.

Я занес карандаш над пустым листком записной книжки.

— Какой у него адрес?

— Шестьсот… э-э… шестьсот…

— Шестьсот семнадцать, Западная Тридцать третья, — быстро продиктовала миссис Эллис. — Он снимает там меблированную комнату.

— У него есть машина?

— Нет, — ответил Эллис. — Но у него есть приятель, который время от времени дает ему свою.

— Вы не знаете имя этого приятеля? — спросил я, думая о той машине, которая сегодня утром укатила в туман с нагой пассажиркой.

— Нет. А что?

— Так просто. У вас нет фотографии Билла?

— Билл очень болезненно относится к своей внешности, — сказала миссис Эллис. — Нэнси много раз просила его подарить ей фотографию, но он неизменно ей отказывал.

— Может быть, вы сможете мне его описать?

— Темно-каштановые волосы, карие глаза, — начала миссис Эллис. — и довольно-таки запоминающееся лицо…

— Скажи попросту, — перебил её муж. — У парня лошадиное лицо. Ну и что? Какая разница, что у мужика за внешность, если у него совесть на месте?

— Рост — около пяти футов десяти дюймов, — закончила миссис Эллис.

— Почти шесть, — поправил её Эллис. — И здоровый. Крепкий. Наверное, ни разу в жизни не хворал.

Я пробежал глазами свои записи и встал.

— И последний вопрос. У Нэнси есть близкие подруги? Кто-то, с кем у неё доверительные отношения, к кому она могла бы обратиться за помощью?

— Нет, — вздохнула миссис Эллис. — Ее не любят.

— Не любят! — язвительно передразнил Эллис. — Да они ей завидуют, вот и все!

Из соседней комнаты донесся приглушенный бой часов. Три.

— Большое вам спасибо, — сказал я, выходя из двойных дверей. — Мы сделаем все, что в наших силах.

— Мы на вас рассчитываем, дружище! — бросил мне вслед Эллис.

Престарелая горничная с непроницаемым лицом поджидала меня за дверями — она обмахивала мозаичный мраморный столик пуховой щеткой для пыли. Она отдала мне шляпу и проводила до двери, хмурясь, точно не одобряла моего разговора в гостиной с хозяевами.

Я потянулся к дверной ручке, но она меня опередила.

— Спасибо, — сказал я.

— Мне за это платят, — отозвалась она.

— А как насчет подслушивания под дверью. За это тоже платят?

— Только полицейским за это платят. Я это делаю задаром.

— У вас есть какие-то мысли насчет Нэнси?

— Мысли-то есть, а то как же. Хотите узнать?

— А почему бы и нет.

— Я думаю, она снюхалась с мужиком, а теперь боится нос показать.

— С каким-то конкретным?

— Ну да. С Гриром, о котором вы спрашивали. А с кем же еще?

— Это только ваша догадка?

— Ну, у таких тихонь на вроде её тоже ведь кое-где зудит. Если уж у ейного дружка не хватило ума её оприходовать, то… — Она пожала плечами. Такой аппетитной девочке не надо никого долго упрашивать, Селби. Уж ежели у ней промеж ног шибко раззудится, она быстренько найдет парня, кто ей там почешет!

— Так, ладно, с зудом промеж ног разобрались. Какие-нибудь ещё мысли у вас есть?

— А кому они нужны-то? Окромя этого, что ещё есть-то в нашей жизни, а, Селби? Только зуд и есть, невыносимый ужасный зуд промеж ляжек, вот все друг на дружку и кидаются, чтобы зуд этот унять.

— Вы так считаете?

— Да вы и сами знаете. А уж ежели взять девицу девятнадцати лет, то у ней-то зудит пуще всего. Так что вам только и надо найти мужика, который бы ей помог этот зуд малость притушить.

— Мне радостно сознавать, что все так просто. — сказал я, направляясь к лифтам. — Еще раз спасибо.

— На здоровье. И берегитесь падающих с крыши мусорных баков.

— Я буду осторожен, — пообещал я.

— Смотрите уж! Вряд ли, конечно, кому захочется запулить в вас, но вдруг я ошибаюсь…

ГЛАВА 12

Крошечная квартирка Билла Крофорда на третьем этаже дома на Западной Тридцать третьей улице имела спартанский вид: аккуратная, чистенькая и лишенная всяческих ненужных безделушек — точно монашеская келья.

Домосмотритель — морщинистый старый гном, которому не мешало бы постричься и сходить в баню — стоял в дверях, поигрывая исполинской связкой ключей на проволочном кольце, сделанном из согнутых одежных плечиков.

— Не нравится мне это, ох как не нравится, — говорил он, нервно переминаясь с ноги на ногу и внимательно следя за тем, как я обшариваю комнату. — Неужели мистер Крофорд так нас подвел?

— Перестаньте! — бросил я, оглядывая почти что пустой стенной шкаф. Я не такой везунчик.

— Да я говорю, вам бы надо ордер на обыск предъявить.

— А я говорю, что вы сто раз правы, — ответил я, вставая на четвереньки и заглядывая под кровать.

— Мистер Крофорд всегда исправно платит за квартиру. И мне крайне неприятно…

— Уже все! — объявил я, — Так когда, говорите, вы видели его сегодня утром?

— Около семи, кажется. Да, именно тогда и видел.

— Вы уверены, что он не ночевал дома?

— Я же сказал: он так топает… — ответил домосмотритель, поспешно запирая входную дверь, — И к тому же он единственный у нас мужчина-квартиросъемщик. Если б он пришел раньше, я б услыхал.

— А вы не задремали?

— Мистер, с такой жуткой астмой, как у меня, не задремлешь! У меня была очередная бессонница.

— Итак, вы слышали, как он пришел, — говорил я, спускаясь с ним по лестнице, — а спустя десять минут услышали, как он спускается.

— Да не слышал, а видел! Я шел по коридору в сортир, глянул вверх и смотрю — Билл остановился на полпути и смотрит прямо на меня, точно ждет, когда я уйду, чтобы потом спуститься.

— Вы сказали, что в руках у него были, как вам показалось, свернутые джинсы и красная клетчатая рубашка. А вы уверены, что он не…

— Да не показалось, а точно были! Уж я-то точно знаю — сколько раз я видел его в этих джинсах и в этой рубахе.

— И больше у него ничего в руках не было?

— Нет, ничего больше. А если вы хотите знать, что на нем было надето, то могу вам сказать то же, что и раньше. На нем были полосатые штаны да голубая рубашка-поло.

Мы спустились на первый этаж и старый гном пошел в свою комнатенку, называемую, как и во всех древних пятиэтажках, "передней".

— И можете не спрашивать, говорили ли мы о чем, — продолжал домосмотритель. — Мы не разговаривали. Я просто пошел в сортир отлить, как и собирался, а когда вышел, Билла уж и след простыл. — Он помолчал, почесывая живот. — И он уж больше не возвращался.

— Можно я позвоню от вас?

— Можно, а чего же. Для того ведь телефон и стоит.

Когда старик закрыл за собой дверь своей каморки, я отправился в телефонную будку под лестницей и позвонил в отделение.

— Следственный отдел, Шестой участок. — ответил Барни Феллс.

— Это Пит, Барни. Ты уже вернулся из "Далтона"?

— Нет, что ты, Пит! Я все ещё там, ищу Дороти Ходжес. С чего это ты решил, будто я вернулся?

— Ну и как успехи?

— И не спрашивай!

— Ладно, не буду.

— Валяй, спрашивай!

— И каковы успехи?

— Все очень скверно, Пит. Птичка упорхнула.

— Тупик?

— Тупее некуда! Коридорный помнит и Дороти и Грира, — особенно её, потому что она, говорит, была девка просто загляденье. Но она выехала часов в одиннадцать утра.

— Плохо дело. А сколько они с Гриром там пробыли, Барни?

— Две недели.

— Ну, по крайней мере это ровно столько, сколько она, по словам Верна Ходжеса, отсутствовала дома.

— Да. И не забудь, что она сбежала во второй раз все с тем же парнем. От таких двойных рогов любой мужик может так озвереть от ревности, что…

— Ты сделал обыск в их номере?

— Естественно. Я там все вверх дном перевернул. Напомни мне купить им в подарок клопомор — там не помешает!

— Окна выходят на улицу?

— Да. А это означает, что Дороти могла заметить из окна, как Грир загоняет её "линкольн" в тот гараж напротив. И кстати, это обстоятельство могло оказать весьма болезненный эффект на психику женщины, которая видит, как её хахаль заезжает в её автомобиле в её гараж — а рядом с ним сидит какая-то девица. А если ещё и поразмыслить, чем это они вдвоем там так долго занимаются…

— Предположение верное, — заметил я. — Кто-нибудь в отеле видел, как Дороти выходила оттуда вчера вечером?

— Нет. Но это ведь ничего не значит. После полуночи за лифтами уже никто не следит, а портье в ночное время, похоже, самолично исполняет функции Сыскаря Пита — уж прости мне этот каламбур. Он признался, что давил подушку до самого утра. Так что часов в пять утра он бы никак не смог заметить миссис Ходжес, даже если бы она прошла мимо стойки в костюме Евы и во все горло распевала "Янки Дудль".

— Может быть, она вернулась к мужу?

— Увы и ах. Я ему звонил. По правде сказать, когда ты объявился, я только-только ему дозвонился;

— Стэн Рейдер не подавал вестей?

— Ни гу-гу.

— А как насчет наших запросов? Есть реакция?

— Пока никакого результата. Ни одна женщина не обращалась сегодня ночью в больницу с симптомами отравления угарным газом. Морис Оттман не обнаружен нигде между Кэтскилльким горами и Нью-Йорком. А что касается Ударника Дугана, то он в данную минуту с успехом может грабить мою собственную квартиру.

— Ну, теперь у нас появился ещё один пропавший без вести. Молодой парень по имени Билл Крофорд. — И я вкратце передал ему свой разговор с родителями Нэнси.

— Так, — задумчиво протянул Барни. — Ты полагаешь, что парень нес одежду для голой девицы, которую он где-то припрятал?

— Допустим. Окажи мне услугу?

— Какую?

— Попроси отдел по связям объявить Билла Крофорда в розыск в тринадцати штатах.

— Одного? Или в связке с Нэнси?

— Одного. Но пусть они добавят в текст фразу "может быть вместе с…" ну и так далее.

— Сделаем. Что еще?

— У нас сейчас Нэнси объявлена в розыск фактически дважды — один раз как неизвестная голая девушка с возможными признаками отравления угарным газом, и вторично — как ушедшая из родительского дома. Однако есть вероятность, что она где-то может обратиться за медицинской помощью, так что первый наш запрос пока отзывать не следует. И учитывая, сколько уже времени прошло, нам надо объединить оба эти запроса в один и повторно разослать по нашим каналам.

— Как выглядит этот Крофорд?

Я повторил его описание, данное мне матерью Нэнси Эллис, добавив, что на Крофорде сейчас надеты полосатые штаны и голубая рубашка-поло.

— Записал. И не сочти этот вопрос за наглость — будь любезен, сообщи мне, где тебя можно найти в ближайшие два-три часа.

— Я займусь Нэнси и Крофордом. Они были на месте преступления, и они последние видели Грира живым — во всяком случае, Нэнси уж точно. Если не они убили его, то, возможно, что-то видели или слышали, а это даст нам в руки ниточку.

— Что-нибудь передать Стэну, если он вдруг позвонит?

— Скажи ему, что я буду в "Голосистой Энни". Он знает, где это.

— А потом?

— Не знаю пока. Все зависит от того, насколько мне повезет у Энни.

"Голосистая Энни" — маленький полутемный салун на Вустер-стрит представлял собой типичный бар для работяг, каких везде полно — даже пакеты с позавчерашним попкорном и лозунг над кассой, гласящий: "МЫ ВЕРУЕМ В БОГА — ВСЕХ ПРОЧИХ ПРОСИМ РАСПЛАЧИВАТЬСЯ НАЛИЧНЫМИ".

Сама же Голосистая Энни — настоящее имя Анна Вебер уроженка Пелл-стрит в нью-йоркском Китай-городе — была тот ещё фрукт: тучная старая ведьма-евроазиатка с серо-желтоватой кожей. Шеи у неё давно уже не имелось, черные глаза под набрякшими веками смотрели пристально, черные с синим отливом волосы свисали как пакля. К тому же она обладала голосом, который, по заверениям её постоянных клиентов, можно было услышать аж в Хобокене . Ее впечатляющая биография содержала в частности такие вехи профессиональная ныряльщица на пляже в Сан-Франциско, настоятельница шарлатанской дзен-буддистской миссии в Лос-Анджелесе, директриса бродячего цирка и тренерша женской группы дзюдо, организованной специально для юных любительниц восточных единоборств с Парк-авеню .

Но это все было в прошлом. Теперь Голосистая Энни удовольствовалась своим салуном, где по бросовым ценам подавали неплохие напитки, и исправно играла свою роль большой чудачки в районе, где издревле существует троекратное количественное превосходство больших чудаков над нормальными гражданами.

— Пиво? — пророкотала Энни, едва я вошел в бар.

Я кивнул.

— "Миллер".

— Неважнецкая сегодня торговля, — пожаловалась хозяйка, подставляя стакан под кран. — А как успехи в сыщицком бизнесе?

— Тоже так себе.

Она сняла пенную шапку указательным пальцем и поставила стакан на пробковую подставку передо мной.

— Могу представить. Ты с чем пожаловал, Пит?

Я вытащил фотографию Нэнси и положил её на стойку бара.

— Видела эту девушку, Энни?

Она стала рассматривать фотографию при свете лампы над кассой и потом вернула мне.

— Мне её слезки отольются, а, Пит?

— Нет, Энни. Считай, ты вообще не в курсе.

— Ну тогда ладно. Она была у меня однажды — с неделю назад.

— Ты с ней разговаривала?

— Чуть-чуть. С ней что-то было явно не то. Вроде она была под наркухой. Я боялась, как бы девка на окочурилась прямо в баре и не лишила меня лицензии.

— Ты не помнишь парня, с которым она ушла?

— Ну точно, я как в воду глядела! Как только она подцепила этого хмыря, я сразу поняла: с ним до беды недалеко.

— Высокий худой с вьющимися светлыми волосами?

— Он самый. Лет тридцать пять, и смазливый. Бабник, каких я мало видала. А видала я много!

— Как его зовут?

— Фред.

— Фред — а дальше?

— Понятия не имею, Пит. Я и имени-то его не узнала бы, если бы не услыхала, как к нему Упырь обращается.

— Какой ещё Упырь?

— Ну, так его все зовут. Вообще-то он Уилбер… Уилбер Лофтис. Да, правильно.

— А кликуха почему такая?

— А потому что он гробовщик. Вернее, готовится стать. Учится в училище — там им дают трупы резать. Знаешь, алкаши, замерзшие на улице… Невостребованные трупы — во как!

— Фред с кем-нибудь разговаривал кроме этого Упыря?

— Нет. Он тут и получаса и пробыл.

— А что этот Упырь… Уилбер Лофтис — твой постоянный клиент?

— Постоянный. По нему можно часы сверять. Каждый вечер ровно в восемь. С боем курантов входит.

— Энни, в городе у нас четыре или пять бальзамичек. Ты не знаешь, в которой именно он учится?

— Неа. Он, кажется, раз-другой говорил, да я не запомнила. Я только знаю, что он копается в этих трупах каждый божий день. Он только об этом и говорит.

— Но ведь не в училище же он режет эти трупы, Энни. Наверное, в морге "Бельвю".

— Да? Ну кому как нравится.

— Ну да, больницы поставляют в училища трупы и ученики практикуются в больничных моргах. — Я взглянул на часы над стойкой бара. — Уже поздновато, в "Бельвю" я его вряд ли поймаю. Не знаешь, где он живет?

— Нет. Но ты не прав — не поздно еще. Он выходит оттуда не раньше семи. Он тоже об этом все время говорит.

Я положил полудолларовую монету на стойку и слез с табурета.

— Спасибо, Энни. У тебя лучшее в Нью-Йорке разливное пиво.

— Я тебе ничего не говорила, Пит. Клиент есть клиент, упырь он или не упырь.

— Ты мне ни слова не сказала, — согласился я.

ГЛАВА 13

Городской морг в больнице "Бельвю" разместился в трехэтажном кирпичном здании у Ист-Ривер на углу Двадцать девятой улицы и Первой авеню. Я припарковал свой "плимут" на аллее, по которой санитарные фургоны доставляют тела умерших к специальному лифту, и спустился в полуподавальное приемное отделение.

В одном углу комнаты высился штабель свежесбитых сосновых гробов, в другом углу были навалены пластиковые мешки для перевозки трупов. Я вдохнул терпкий запах формальдегида и дезинфектанта и двинулся по мокрому цементному полу к покойницкой, где стоял гигантский холодильник на двести девяносто трупов, и через покойницкую прошел в зал для бальзамирования.

У стола с лежащим на нем женским трупом сгрудились человек двадцать студентов, которые наблюдали за действиями пожилого бальзамировщика в сером сюртуке. Он, как я понял, учил их наносить грим и все повторял:

— Запомните, самое главное — это сохранить прозрачность. Что самое главное?

— Прозрачность, — нестройным хором отвечали студенты.

— Да, верно. Прозрачность. Самое главное — это прозрачность.

— Привет, Пит! — раздался голос у меня за спиной.

Я обернулся. Это был Дел Курт, детектив, приписанный к моргу для фотографирования неопознанных трупов и снятия с них отпечатков пальцев.

— Здорово, Дел.

— Что стряслось?

— Ты знаешь этих ребят?

— Почти всех. А кто тебя интересует?

— Уилбер Лофтис.

— Ну  надо же, у тебя губа не дура! Это смазливый такой ангелочек в очочках с золотой оправой. Вон стоит рядом с инструктором. На вид ещё школьник, а на самом деле ему уже двадцать пять.

— Ты что-нибудь о нем знаешь?

— Знаю, что он малость свихнутый, — ответил Дел и жестом пригласил меня следовать за ним. — А зачем он тебе?

— Надеюсь, он знаком с парнем, кого я разыскиваю.

— Ой ли. Я же говорю, у него явно не хватает винтиков. И как ему с рук сошло, я просто ума не приложу.

— О чем ты, Дел?

— Этот Лофтис тот ещё фрукт! Как тебе нравится парень, который засадил своей жене в задницу шприц и впрыснул ей пятьдесят кубиков амитала? Или это был скополамин… Забыл точно. Но в любом случае, какой-то сильный яд.

— Не может быть!

— Точно говорю. Он думал, что жена ему рога наставляет, вот и ломанул аптеку, спер бутылку этой гадости и всадил своей телке в зад десятикратную смертельную дозу. Он-то считал, что так сумеет выбить из неё признание, даже если она откинет копыта.

— Странно, что не откинула. И что же произошло?

— Она думала, что это просто инъекция, вроде той, что он ей регулярно делал в течение двух лет. Но когда её охватила сонливость, а он начал забрасывать её вопросами, бабенка поняла, что дело плохо и вызвала врача.

— И сколько ему дали?

— Вот тот-то и оно, Пит! Он не просидел ни дня за решеткой. Жена настояла на быстром разводе во Флориде. А когда аптекарь понял, что Лофтис украл только бутылочку сыворотки, ему так стало жалко парня, что он снял обвинения.

— Что-нибудь еще, Дел?

— Нет. Если бы не та история со взломом аптеки и не попытка убить жену, Лофтис мог бы баллотироваться в мэры. Безупречная анкета.

— И когда все это произошло?

— Три или четыре года назад. Я тогда работал на участке, в паре с Олли Уивером.

— Дел, раз ты с ним знаком, попроси его отлучиться на минутку.

— Ну если надо… А то жаль, ей-богу, ломать ему кайф.

Через несколько минут смазливый парень в очках с золотой оправой вышел из бальзамички, неуверенно огляделся по сторонам и шагнул ко мне.

— Я Уилбер Лофтис, — произнес он тонким нервным голосом. — А вы мистер Селби?

Я кивнул.

— Извините, что оторвал вас от занятий.

— Ничего страшного. У нас сегодня повторение пройденного. По какому делу я вам понадобился?

— Мне известно, что у вас есть приятель Фред.

— Фред? У меня по крайней мере есть два, а то и три приятеля по имени Фред, мистер Селби. Какой именно?

— Вот это я и хотел бы услышать от вас. Высокий худой мужчина с голубыми глазами и светлыми волосами. Так который?

— Ах, этот…

— Как его фамилия?

— Извините, мистер Селби, но я не знаю. Он мне не говорил.

— Уверены?

— Да, я с ним как-то пил пиво в баре — вот и все.

— Только однажды? И больше вы его не видели?

— Именно так. Дело было с неделю назад, кажется. А что? Почему вы спрашиваете?

— А где вы с Фредом пили пиво, Лофтис?

— В небольшом салуне в Гринвич-Виллидж. "Голосистая Энни".

Я показал ему фото Нэнси Эллис.

— Вам знакома эта девушка?

Он кивнул.

— Она сидела рядом с Фредом. У "Голосистой Энни".

— После того вечера вы её видели?

— Нет. Послушайте, Селби, я не совершил никакого преступления. Я с ним только выпил пару пива. Мы потрепались немного — и все.

Я положил фотографию обратно в карман.

— А о чем вы беседовали?

— Господи… Ну о чем… Девочки, бейсбол, о чем можно говорить с парнем в баре… Просто сотрясали воздух, базарили о том о сем понемножку.

— А вы не обсуждали с ним эту девушку?

— Нет. Когда она появилась в салуне, Фред словно забыл о моем существовании. И мне стало как-то не по себе.

— Не по себе? Отчего же?

— Потому что девушка пришла в бар с кавалером. И Фред стал настолько откровенно к ней клеиться, что я подумал: быть скандалу. — Он улыбнулся. А я не люблю скандалы, драки…

— У нас есть информация, что девушка ушла из бара вместе с Фредом. Это так?

— Да, правильно.

— Не знаете, куда они пошли?

— Мне кажется, к кому-то на вечеринку. Во всяком случае, он обмолвился об этом.

— Как это понять?

— Он ей очень активно лапшу на уши вешал. Я и половины не слышал из того, что он ей там нашептывал, но могу сказать, что он из кожи вон лез, лишь бы отбить её от кавалера. Слышали бы вы, как он ей заливал насчет того, что туда придет целая компания кинозвезд. Никогда не слышал такой туфты…

— И где же должна была состояться эта вечеринка?

— У него. В отеле.

— Не помните — в каком?

— Он не сказал. Но чуть раньше, до того её прихода, он  жаловался мне, какая жуткая дыра "Норвуд". Он, правда, не сказал, что живет там, но… Так он выразился.

— Мистер Лофтис! — из зала бальзамирования показался пожилой инструктор в серой куртке — он многозначительно прокашлялся, потом, нахмурившись, посмотрел на часы и скрылся за дверью.

— Старый козел требует, чтобы я вернулся, — пояснил Лофтис тихо. Если бы вы вызвали кого-то другого, он бы и не почесался.

— Да мы уже и закончили. Спасибо, мистер Лофтис. Вы мне очень помогли.

— Ну и хорошо. Всегда к вашим услугам.

— Эй, осторожно! — раздался крик за моей спиной. Я обернулся и в ту же секунду прижался к кафельной стене, давая дорогу служащему морга, который вез на каталке накрытый простыней труп мужчины.

Даже при том, что верхняя часть черепа была спилена, я сразу узнал черную шевелюру над большим лбом с залысинами и тяжелые густые брови.

Когда я видел эти брови и эти залысины в последний раз, труп Эрнеста Грира ещё не остыл.

ГЛАВА 14

Отель "Норвуд" — "специальные расценки для постоянных клиентов, водопровод в каждом номере" — представлял собой четырехэтажную кирпичную развалюху с облезлыми дверными косяками и втоптанными ковровыми дорожками: типичная для Гринвич-Виллидж мекка для мелкого жулья, шулеров, перекупщиков и прочих ловчил, ныне довольствующихся сорока центами прибыли с каждого доллара.

Пожилой одутловатый портье выглядел так, словно его взяли на это место прямо с улицы сегодня утром.

— Фред? — переспросил он, промокая жировой валик на шее замусоленным носовым платком. — Что, просто Фред? Вы и фамилии его не знаете?

— Кончай тянуть резину, — оборвал я, ввернув ему под нос свое удостоверение. — Высокий худой парень с голубыми глазами.

— А, это другое дело, — пробурчал портье. — Сразу бы сказал, что ты из полиции. Фред в триста двенадцатом.

— Как его полное имя?

— Фред Шарма. Зарегистрирован как Томас Шерман, из Чикаго.

— Ну вот, так-то лучше. Премного благодарен.

Портье расстегнул ворот рубашки и провел платком по кадыку.

— Всегда рад услужить.

Я вошел в телефонную будку, примостившуюся между сигаретным и кондитерским автоматами, позвонил в Бюро криминальной информации и попросил Гарри Уилсона.

— Это опять ты? — удивился Гарри. — Ну что на этот раз?

— Ты слышал когда-нибудь о Фреде Шарма, Гарри? Он же Томас Шерман. Он же… хрен его знает кто.

— Конечно. Кто ж его не знает!

— Я к примеру. Просвети меня.

— Сей момент. Ну, прежде всего, он то в Чикаго, то у нас. Во-вторых, он живет на счет своих баб. В-третьих, он живет исключительно ради баб. Он тянет с одних и отдает другим. Одной рукой берет, другой отдает.

— Как это понимать, Гарри? Он сутенер?

— Нет. Как всем известно, Фредди из тех мужиков, которым баба готова сама заплатить, чтобы лечь с ним в койку.

— Что у него в досье?

— Семь или восемь арестов. И все из-за девок. Все до единого.

— Сколько отсидок?

— Ни одной.

— Странно, что после такого количества арестов он ни разу не отправился за решетку. И как же ему удавалось выходить сухим из воды?

— Ну, Пит, ты же знаешь как оно бывает с жертвами сексуальной агрессии. Сказать полицейскому, что вот этот хмырь лапает тебя в метро одно дело, а повторить то же самое в переполненном зале суда при репортерах — это совсем другое. Да в девяти случаях из десяти девица заберет заявление и постарается поскорее забыть о случившемся.

— Так значит это специальность Шарма — лазить женщинам под юбки?

— Да, либо же он просто именно на этой шалости засыпался. Пару раз его арестовывали за то, что он в темном кинозале шарил по карманам соседей. Этот парень уникальный случай феминомании — я бы так назвал его недуг. Ну возьми его последний привод. Знаешь, за что его взяли? Он присобачил маленькое зеркальце к ботинку, чтобы в автобусе заглядывать женщинам под юбки.

— Гарри, я собираюсь его сейчас навестить в отеле. У тебя ещё что-нибудь есть на него?

— Нет. Но послушай моего совета, Пит. Если ты идешь к нему с подружкой, лучше спрячь её где-нибудь в котельной.

Я поблагодарил Гарри за заботу о моих подружках и, миновав потеющего портье, поднялся по замызганной лестнице на третий этаж.

Подойдя к 312-ому номеру, я остановился и прислушался. Из-за тонкой двери доносился храп. Судя по тембру, храпел мужчина. Я постучал, подождал секунд двадцать и снова постучал. Храп не прекратился. Тогда я постучал в третий раз — так громко, что мой стук мог бы разбудить постояльцев этажом ниже и выше. Но на храпящего это не произвело никакого впечатления.

Тогда я вынул из кармана плотную, запаянную в пластик фотографию Нэнси Эллис, сунул её между дверью и косяком, так что она уперлась в личинку замка, а потом, навалившись всем весом на дверь, резко крутанул ручку вправо и вошел.

На провисшей пружинной кровати, подложив под голову руку, лежал мужчина в помятых штанах, босой и без рубашки. Он был худой, чуть ли не изможденный, со светлыми волосами, темнеющими у корней, с грубовато-красивым лицом — причем под ушами едва виднелись ниточки серповидных шрамов, которые остаются после подтяжки лица. Теперь было ясно, почему Билл Крофорд и Голосистая Энни дали Фреду Шарма лет на десять меньше его истинного возраста — а было ему за пятьдесят.

— Э! — завопил он. — Какого черта?

Я приветливо кивнул ему.

— Что, разбудил вас, мистер Шарма?

— Вы ошиблись дверью, приятель. Я Шерман.

Я закрыл за собой дверь, подошел к стоящему у кровати стулу и сел.

Он с нескрываемым удивлением смотрел на меня.

— Нет, это просто неслыханно! Что вы себе позволяете?

Я продемонстрировал ему свой жетон.

— Селби, — спокойно представился я. — Не горячитесь так, Шарма.

— И чем же вы объясните свое вторжение сюда?

— Плохим воспитанием. Впрочем, лапать девочек в метро — тоже результат плохого воспитания.

Он сел, не спуская с меня вытаращенных глаз, потом спустил ноги на пол, достал сигарету из пачки, лежащей на тумбочке, и израсходовал три спички, прежде чем сумел прикурить.

— Так, ладно, — едко произнес он наконец. — Что я натворил на этот раз?

— Вы знакомы с девушкой по имени Нэнси Эллис?

Он пожал плечами.

— Да разве их всех упомнишь? У меня так много знакомых девушек, что я уж со счета сбился.

Я наклонился вперед.

— Слушайте, Шарма, слушайте меня внимательно. Я провожу расследование убийства. Если вы будете хамить, я заставлю вас пожалеть о том, что вы уехали из Чикаго.

Он недоуменно воззрился на меня.

— А я-то думал… Убийство, говорите? То есть вы полагаете, что я…

— Я задал вам вопрос, Шарма. Ответьте.

— Да, да, я её знаю.

— Вы привели её сюда в прошлый понедельник? Так?

— Да, да. Привел. Но…

— Когда вы видели её в последний раз?

— В тот самый вечер. Больше мы с ней не виделись. Клянусь вам.

— Так, ну и как же вам удалось заманить её в такую дыру?

— Ну, она малость тормозная оказалась. Я сразу понял, что она дура набитая, как только увидел её в баре. И начал ей гнать свою обычную туфту, что, мол, ко мне приглашены две кинозвезды и что сюда в этот уютный тихий отельчик часто наведываются ребята из Голливуда, которые наезжают в Нью-Йорк инкогнито, ну и тэ дэ…

— Ясно.

— Ну, слушайте, разве я виноват, что она оказалась настолько тупа, что поверила во всю эту чушь? Да, я хотел её трахнуть — не скрываю. Но я же её не убивал. Клянусь Богом!

Я вовсе не собирался подвести Шарму к такому выводу, но раз уж он его сделал, я решил сыграть на этом.

— Если не вы, то кто же тогда? Эрнест Грир? — ухмыльнулся я. — Я стараюсь быть с вами откровенным, Шарма. Я просто хочу, чтобы вы с ним получили поровну.

— Поровну? То есть что вы хотите сказать, что Эрни все свалил на меня? Ах, лжец негодный!

— Он о вас отзывается в тех же самых выражениях. Итак, что случилось после того, как вы привели её в этот номер?

— Ах лжец!

— Отвечайте на мой вопрос!

— Что случилось? Да вы у Эрни спросите. Это он ей задал жару, а не я.

— Я спрашиваю вас.

— Я только и ждал момента, когда бы ее… уделать. Она соглашалась пить только кока-колу — ладно, я подлил туда водки, потому что водку она бы ни за что не учуяла…

— Только самую суть, Шарма.

— Только самую суть? Ага. Ну вот, а после парочки этих "ершей" я вижу: созрела девочка и мне пора выходить на сцену. Ну я её пару раз тронул и… Потом уже, когда очнулся, вижу: я лежу на полу, а она стоит надо мной — глаза остекленели, бормочет себе что-то под нос, а в руке все ещё держит стеклянную пепельницу, которой она меня огрела по башке.

Он махнул рукой на тумбочку.

— Вон та стеклянная дура. Я чувствую: кровь по лицу бежит! Провожу рукой — батюшки, да она мне раскроила череп! Я пытаюсь подняться и — не могу. Я даже глаз не могу раскрыть — все вокруг плывет. Потом я услышал, как она выбежала из комнаты — но я и пальцем не мог пошевелить. Потом Эрни говорит…

— Стоп. Вы хотите сказать, что все это время Грир находился в номере?

— Нет. Он как раз вошел в этот момент. Он стоял за дверью. Потом он объяснил, что уже собрался постучать, как услышал грохот и шум.

— Ладно, что было дальше?

— Нэнси, значит, распахнула дверь, а он подхватил её и затащил обратно в номер, подвел ко мне и стал на меня смотреть. Когда он заметил, что я даже в сознании, он стал хохотать. Нэнси — та совсем в истерику впала, тогда Эрни врезал ей по щеке раз, другой, чтобы её утихомирить. И пока её охаживал, он мне подмигнул — мол, продолжай изображать мертвого. А на большее я тогда и не был способен.

— Зачем ему понадобилось разыгрывать эту комедию? Чего он добивался?

— Он хотел её взять на понт. Она-то подумала, что убила меня, а ему хотелось её в этом убедить. Вот он мне и подмигнул, а ей пригрозил сейчас же сообщить в полицию, что она меня убила, и сказал, что ей обеспечен электрический стул. Нэнси совсем обезумела. Она рыдала и умоляла её отпустить. Она кричала, что не хотела меня убивать, а потом сболтнула, что у её папаши денег куры не клюют и что он Эрни озолотит, если он её отпустит. Душераздирающее было зрелище. — Шарма покачал головой. — У меня чуть сердце не разорвалось.

— Но вы тем нем менее продолжали исполнять предложенную вам Гриром роль?

— А что мне оставалось делать? Если бы я сорвал задумку Грира, он бы мне шею свернул. Думаете, не свернул бы?

— Продолжайте, Шарма.

— Так, на чем мы остановились? Ах да, она, значит, рыдает и умоляет её отпустить, а он ей говорит, что только деньгами делу не поможешь и единственная возможность для неё избежать электрического стула — это беспрекословно делать то, что он скажет, и не спорить. Трудненько ему пришлось пока он заставил её согласиться, но в конце концов он уложил её в эту вот самую койку и начал обрабатывать. Это просто с ума сойти — я тут лежу изображаю мертвого, а Эрни скачет на этой девице как жеребец, а девица рыдает в голос — у меня чуть сердце не разорвалось от её рыданий — а Эрни хохочет, точно все это какая-то невероятная хохма. Потом он присел передохнуть, а ей говорит, что не о чем беспокоиться, пока она ему беспрекословно подчиняется. Он пообещал ей избавиться от трупа и что, мол, если она будет держать рот на замке, никто никогда не узнает, что она меня убила. Ну, можете себе представить картину: этот жирный боров сидит набирается сил, чтобы снова её уделать, она лежит в моей кровати, рыдает и благодарит его за доброту, а я… Повторяю, от всего этого я чуть разрыв сердца не получил.

Он склонил голову.

— Вон видите шрам? Это она меня так шарахнула по башке пепельницей. Шрам небольшой, но крови было столько, точно она мне ножом по горлу полоснула.

— Сочувствую вам. — пробормотал я. — Продолжайте.

— Да я все рассказал. Он ещё пару раз её оседлал, а потом увез то ли домой, то ли ещё куда. Больше я её не видел. Я только знаю, что он забавлялся с ней, как кот с мышонком. И все мне рассказывал, что вот, мол, провел с ней очередной сеанс сексотерапии — и при этом хохотал как сумасшедший.

— Вы давно с ним знакомы?

— Года три.

— Познакомились здесь или в Чикаго?

— В Чикаго. Но учтите: мне он не друг, никто. Он просто приятель.

— Ясно. Как вы познакомились?

— В одном озорном местечке. Шоу с девочками.

— В секс-цирке?

— Да, там. В цирке. Я тогда ещё не знал, что он там заправлял всеми делами. Мы разговорились. Так, слово за слово. А недели через две я с ним столкнулся уже в Нью-Йорке. Пригласил выпить. Потом уж он заявлялся ко мне когда хотел.

— На днях в него кто-то стрелял, но вы, конечно, ничего об этом не знаете, Шарма?

— Я только знаю, что стрелял не я. Что вам от меня нужно? Я не убивал эту девчонку, и я ни в кого не стрелял. Я вообще в своей жизни и мухи не обидел.

— Итак, вы утверждаете, что вам ничего не известно об этом?

— Этого я не говорил. Я только сказал, что стрелял не я. А про выстрел я знаю. Эрни показывал мне ожог от пули на руке. — Он нервно затянулся сигаретой, почти тут же выпустил дым и лихорадочно затушил сигарету в пепельнице. — Неужели этот лгун вам такое наговорил? Что я убил Нэнси Эллис и пытался убить его?

— Неважно, что он мне сказал. Расскажите поподробнее про пулевой ожог.

— Послушайте. Он только показывал мне свою раненую руку. Он сказал, что кто-то за ним охотится. Но не сказал, кто, где, почему.

— Когда это было?

— Позавчера. Он пришел сюда часов в десять вечера, показал мне ожог и сказал, что его пытались убить.

— Вы знаете чикагца Ударника Дугана?

— Да.

— Как думаете, это может быть он?

— Дуган? Нет! Зачем? Они с Эрни добрые друзья.

— Вы уверены?

— Приятель, я говорю только то, что я думаю. Если вам кажется, будто я пытаюсь спасти кому-то шкуру, вы очень ошибаетесь. Меня беспокоит только моя собственная персона. Ясно?

— Вам известно, что Дуган болен проказой?

— Ох, да. Когда я об этом узнал, то стал его за милю обходить. С этой чертовой проказой шутки плохи.

— Вы знали, что он в Нью-Йорке?

— Нет.

— Что вы можете мне о нем рассказать?

— Немного. Он… это… одиночка. Никто кроме Эрни с ним знаться не хочет. Но если вы хотите его отыскать, советую обойти большие музыкальные магазины.

— Почему?

— Парень свихнулся на парадных маршах. Обожает духовые оркестры. Он без ума от Саузы, Голдмана. Военные марши — это его стихия. Он может часами простаивать в будках для прослушивания. Если хотите знать, он слушает их тут на халяву только потому, что в Чикаго владельцы музыкальных магазинов его уже давно на порог не пускают.

— Хмм. Возможно, это зацепка.

— Ну да! — энергично закивал головой Шарма. — Слушайте, вы только снимите с меня подозрение в убийстве Нэнси. Я вам про любого расскажу хоть про родную маму. Только снимите подозрение, Селби. Больше мне ничего не надо.

— Вы бы не хотели стать осведомителем в полиции?

— А что, давайте попробуем! Попробуем!

— Ладно. — согласился я. — Четыре года назад Ударник Дуган и его напарница — молодая женщина — во время налета на ювелирный магазин на Вест-Сайде — убили его хозяина — некоего Харрисона. Вам что-нибудь известно об этом?

— Нет, — с горечью воскликнул он. — Эх если бы знать! Я бы напел вам об этом так, что у вас бы уши завяли.

— Не хотите ничего сообщить мне по собственному почину, Шарма?

Он закурил очередную сигарету.

— Вот какую чудную вещь мне Эрни сказал как-то, сидя у меня. Может, это покажется вам интересным, а может и нет. Словом, он хорошо набрался и начал плести какую-то ахинею насчет револьвера за десять тысяч долларов. Вот тут он сидел, хохотал, нес какую-то лабуду, как всегда с гонором, и вдруг ни с того ни с сего спрашивает у меня, видел ли я когда-нибудь в своей жизни револьвер стоимостью в десять тысяч. Я говорю: нет, а он говорит, а у меня как раз такой есть. Я говорю ему: брось трепаться, а он говорит: что, не веришь — и достает накладку на револьверную рукоятку с маленьким черепом и перекрещенными костями. И говорит, что у него есть и револьвер, с которого снята эта накладка, и кое-кто готов ему отвалить за него десять кусков. Я-то ему не поверил — думал, он меня разыгрывает, и спросил, какой наркоты он накурился на этот раз, а он только расхохотался и перевел разговор на другую тему.

— Он потом упоминал про этот револьвер?

— Нет. Больше он о нем не заговаривал. Ну что, это для вас представляет какой-то интерес?

— Возможно. А Эрни вам не говорил, где он остановился в Нью-Йорке?

— Ни разу.

— И никогда не упоминал про то, что спутался с женщиной по имени Дороти?

— Нет.

— А теперь, Шарма, мне настала пора вас внимательно выслушать.

— Как я уже говорил, мистер Селби, — о ком угодно, хоть о собственной матушке.

— Итак, где вы были сегодня в пять утра?

— Это что, Нэнси угрохали в пять утра?

— Отвечайте на мой вопрос.

Его лицо просветлело.

— Ну если так, то я чист как стеклышко. Я не выходил из своего номера примерно с полуночи. И этот факт могут подтвердить две дамы, которые были здесь со мной. Мы устроили что-то вроде пикничка.

— Как-как?

— Пикничок. Ну знаете… Выставляете выпивку, сэндвичи, сигареты, постель разложена, кому захотелось — юрк в кровать… Господи, ну вы же понимаете. Они пробыли у меня почти до полудня.

— И кто эти женщины, Шарма, и где я могу их найти?

— Этажом ниже. Номер двести восемь. Это сестрички-близняшки. Работают официантками в баре тут неподалеку. Карен и Кэти Шеппард.

— И вы не выходили из комнаты все это время?

— А зачем мне выходить? Все, что мне надо было, находилось здесь.

Я просидел у Шарма ещё минут десять, потом спустился на второй этаж и побеседовал с близняшками. Я допрашивал их порознь, разумеется, выводя каждую в коридор. Их показания совпали с показаниями Шарма.

Мечта старого бабника — по крайне мере пока — сбылась.

Я снял с него подозрения.

ГЛАВА 15

По пути в отделение я заскочил в угловую кафешку, купил картонку кофе на вынос и пополнил запас сигар. Когда я сел за свой стол, часы уже показывали восемь.

Барни Феллс стоял у окна и хмуро разглядывал сереющие сумерки. Он обернулся, помолчал, словно собираясь сделать замечание двум детективам, беседующим с заплаканной девицей в умопомрачительно короткой юбке и в туфельках на высоченных каблуках, потом подошел к моему столу и, присев на край, выдавил усталую язвительную улыбочку.

— Добро пожаловать в нашу страну чудес. Как мило, что ты соизволил к нам заглянуть.

— У вас тут хорошо, — ответил я в тон ему. — Кофе?

— Нет, спасибо.

— От Стэна есть новости?

— От Стэна поступила грандиозная новость, Пит. Он звонил недавно и обещал порадовать нас своим присутствием.

Я сделал большой глоток кофе.

— Что-нибудь удалось выяснить?

— Кое-что. И, похоже, мы лишились одного клиента. Речь идет о Морисе Оттмане. Это производитель аспирина и кордиамина, который мне приходится пить из-за таких разгильдяев, как вы со Стэном.

— И что?

— Можешь вычеркнуть его из списка подозреваемых, Пит. Полчаса назад мы получили сообщение из полиции штата. Это ж надо додуматься — в два часа ночи подобрать на дороге голосующего. Я-то полагал, что президент такой огромной фармацевтической компании должен быть немножечко умнее.

— Так что все-таки произошло?

— Он решил подвезти какого-то шалопая на шоссе, а этот шалопай едва не отправил его на тот свет. Наверное, старичок перед отъездом из своего горного отеля дернул лишнего. В общем, не успел старик Оттман и глазом моргнуть, как шалопай вынул пушку и заставил его съехать с шоссе в лес. А ещё через несколько минут бандюга уже сидел за рулем оттмановского "кадиллака", прихватив его бумажник и часы. Оттман так и остался лежать на земле, получив пистолетом по башке.

— И он все это время пробыл без сознания? Но это же восемнадцать часов!

— Да погоди ты, дай сказать! На его счастье, это все произошло на просеке, где местные ребята обычно приглашают своих девчонок. Так вот, примерно через полчаса подкатывает туда какой-то юнец с девчонкой, ребята нашли старика и доставили его в ближайшую больницу. Если бы не они, Оттман не дожил бы до рассвета.

— Он, видимо, в тяжелом состоянии?

— Не очень. Этот двужильный старичок, знаешь ли, ещё нас с тобой переживет. Правда, в себя он пришел часа два назад. А поскольку при нем не нашли бумажника и никаких документов, полицейские долго не могли установить его личность. Потому-то у них не сразу проассоциировался избитый в лесу старик с нашим запросом о розыске пропавшего мистера Мориса Оттмана.

С этими словами Барни отправился в комнату для допросов, а я позвонил в главное следственное управление и вкратце изложил им свой разговор с Шарма, в частности, о привычке Ударника Дугана ошиваться по музыкальным магазинам, часами простаивать в будках для прослушивания и наслаждаться маршами Саузы и Голдмана и попросил выделить побольше людей для прочесывания всех музыкальных магазинов в городе и предъявления продавцам фотографии Дугана для опознания. Был уже девятый час. Магазины, открытые в столь поздний час, оповещались незамедлительно, все прочие должны были получить соответствующие инструкции завтра утром.

Я допил кофе, придвинул к себе стопку последних "Рапортов о необычных происшествиях", составленных нашими детективами, и начал их перелистывать. Я искал отчеты о случаях применения огнестрельного оружия.

Если верить тому, что Грир поведал Фреду Шарма, пулевой ожог на предплечье он получил позавчера примерно до 10 часов вечера.

Естественно, я нашел несколько рапортов о случаях стрельбы. Но в нужный мне день набралось четыре, из которых только одно происшествие имело место в нужное мне время. Рапорт был составлен младшим детективом Джесси Вайменом и речь в нем шла об анонимном телефонном звонке с сообщением о громком хлопке, похожем на выстрел — это произошло во дворике вблизи жилых домов и складов на Нижнем Ист-Сайде. Выстрел, судя по сообщению информатора, раздался в самом начале десятого.

Я позвонил детективу Ваймену — с ним лично я не был знаком — в его отделение. Но у него сегодня был выходной и я перезвонил ему домой. Ваймен рассказал мне, что этот выстрел также услышал и патрульный Генри Стонер, который побежал на звук выстрела со своего поста в квартале от того дворика. Ваймен со Стонером прочесали дворик, но ничего не обнаружили, и решили, что и Стонер и анонимный информатор приняли за выстрел простой автомобильный выхлоп — каковыми оказываются, впрочем, почти все уличные "выстрелы" и "взрывы", фиксируемые нашими добровольными осведомителями.

— О каких это выхлопах идет речь? — раздался за моей спиной голос Стэна.

Я положил трубку и обернулся.

— Здорово, Стэн! Как успехи?

У тебя утомленный вид, — заметил он, плюхаясь на стул и забрасывая ноги на письменный стол. — Я совсем выдохся. А ты?

— Тоже. Чего-нибудь узнал о Ходжесах?

— Нет, сначала ты. Я так устал, что не могу шевелить языком.

Я рассказал ему обо всех своих делах за этот день — от посещения родителей Нэнси Эллис до телефонного разговора с детективом Вайменом.

— Вот и все, — закончил я, закуривая сигару. — Теперь твоя очередь. Так что ты узнал о Ходжесах?

— Очень занятная эта парочка — Ходжесы. Верн просто трепач, а Дороти первостатейная шлюха.

— Вот те на! Очень интересно.

— Рад, что ты со мной согласен. Поскольку я не смог добраться до Дороти, мне пришлось начать с Верна. Я обошел все места, где обычно кучкуются лабухи — был в "Брилле", и в "Тэрфе", и в Рокфеллеровском центре, зашел к "Демпси", ну и так далее…И у всех про него расспрашивал. — Он усмехнулся. — Пит, этот парень такой же композитор-песенник, как я! Знаешь, чем он занимается? Толчется в музыкальной тусовке и треплет языком. Мне сказали, что он больше болтает о песнях, которые якобы сочиняет, но ему ещё ни разу в жизни не удалось продать ни единой ноты — и никогда не удастся!

— Так, значит, Верн — липовый композитор, а Дороти — обыкновенная проститутка. Но чем же он занимается? Ну, то есть в свободное от посещения музыкальных тусовок время. Может, он её сутенер?

Стэн покачал головой.

— Вот тут начинается самое забавное, Стэн. Похоже, что наша крошка Дороти устроила бунт на корабле. Большинство нью-йоркских шлюх, как тебе известно, сами находят себе сутенера, отдают ему буквально до последнего цента всю выручку, плюс к тому добывают ему кадиллак, шикарный прикид и клевую хазу. Но Дотти — из другой породы. Она время от времени подбрасывает бедняге Верну карманных деньжонок, но львиную долю своих заработков тратит на себя. Потому-то и "линкольн" записан на нее, как и один мотель, и пара бензоколонок в Джерси. Вот такая бунтарка.

— Это тебе все сообщили лабухи на Бродвее?

— Кое-что они. Но в основном всю эту информацию я узнал от одного своего стукача — он околачивается в "Брилле". На нем все ещё висят шесть лет после условно-досрочного освобождения, вот он и лезет из кожи вон, чтобы нам услужить.

— Он что, её клиент?

— Не он. Ему она не по карману. Но один из его дружков раньше из-под полы приторговывал акциями на Уолл-стрите и когда зашибал по-крупному, он мог позволить себе провести часок-другой в обществе Дороти. Он навел моего стукача на неё как раз перед тем, как загремел за решетку, и с тех пор мой стукач держит и её и Верна на коротком поводке.

— Дорогая игрушка, говоришь?

— Ты что же, скажешь, что две сотни — это слишком дорого? Минимум две сотни.

— Нет, конечно! Это же всего-то наше двухнедельное жалованье.

— Она "утренняя", Пит. И к тому же "плеточница". Мой стукачок говорит, вот почему ей и платят такие бешеные бабки. Она не только позволяет себя отхлестать, но даже просит об этом. Ей это нравится. Он говорит, что Дотти постоянно носит матерчатый пояс — даже если он совсем не подходит к её платью.

На жаргоне полиции нравов "утренняя проститутка" это девица, которая обслуживает бизнесменов во время затянувшегося перерыва на обед или в промежутке между окончанием рабочего дня и пригородной электричкой с Пенсильванского или Центрального вокзала. А "плеточница" — это девица, которая покорно сносит побои плеткой или ремнем, и многие такие умелицы обычно имеют при себе мягкий матерчатый поясок, потому что уж лучше быть избитой таким орудием, чем кожаным ремнем своего партнера.

— Ты выяснил, где находится её рабочее место?

— Вряд ли оно у неё постоянное. Похоже, она работает исключительно по вызову. Мой стукач назвал пару баров, где он её встречал, но там её никто не знает. Можно подумать, эти ребята в жизни не видели проститутку и не состоянии сразу выделить её из толпы приличных домохозяек.

— Ты беседовал с кем-то из её постоянных?

— Ага! Прошелся по всем банкам в центре!

— Полиция нравов ею заинтересовалось?

— Сейчас — да.

— Ты закончил, Стэн?

— Угу. Я побывал во всех этих заведениях, я говорил с Ходжесом, и уже ноги не волоку. Я труп!

— Ты хоть немного отдохнул?

— Боже, Пит, только не это! Что еще?

— Пожалуй, нам надо наведаться в тот дворик. — я встал. — Готов?

— Дворик? Какой ещё дворик?

— На Ист-Сайде — там, где бдительный гражданин и патрульный услышали выстрел. И где Грир мог получить свой ожог на руке.

— Но ведь ты сам сказал, что патрульный и детектив сочли это автомобильным выхлопом!

— Да. Но к этому выводу пришли Ваймен и Стонер. Мы же с тобой можем прийти к иному выводу.

— Боже мой! — скорбно пробормотал Стэн, явно не собираясь подниматься. — Ты лучше не мог найти времени для очередного марш-броска. Я за сегодняшний день сбил ноги больше, чем за все время армейской службы.

— Парень, либо ты сейчас идешь со мной в тот дворик, либо я посажу тебя за бумажки и ты всю ночь будешь тут с ними колупаться. Ну, выбирай!

Стэн вскочил как ужаленный.

— Ладно, пойдем поохотимся!

ГЛАВА 16

Место, которое детектив Ваймен назвал в своем рапорте двориком, на самом деле оказалось широкой аллеей в сотню футов длиной, заваленной строительным мусором и старыми газетами. Аллея была ограждена со всех сторон складами и в конце упиралась в пожарную лестницу на кирпичной стене жилого дома с неосвещенными окнами.

Мы взяли у дежурного по отделению два фонарика, но у Стэна батарейка явно сдыхала.

— Ты только посмотри! — возмущенно заметил он, направляя тусклый луч в стену. — Он даже на два метра не бьет. Придется воспользоваться спичками.

— Ищи блестящий предмет, — предупредил его я. — Если стрелявший пользовался автоматическим, тут должна валяться гильза.

— В таком-то мусоре? Это все равно что искать иголку в…

Я стал осторожно вести лучом фонаря по складской стене

— Ты что делаешь? — недоуменно спросил Стэн, видя, как я обследую противоположную стену.

— Ищу след от пули.

— Ну и что если мы найдем?

— По крайней мере, станет ясно, что мы попали в то место.

Мы медленно продвигались вдоль склада, пока не уперлись в стену жилого дома.

— Мне жаль людей, которые вынуждены пользоваться такой пожарной лестницей, — заметил Стэн. — Она же вся проржавела и сгнила.

— Смотри: дверь в подвал открыта. — сказал я. — Должно быть, местные жители слишком доверчивы.

— В нашем городе доверчивые? — усмехнулся Стэн. — Нет, скорее, её открыли для сквозняка. Да только ветра нет.

Я переступил через порожек и осветил фонарем черный зев подвала.

— Черт меня побери! — воскликнул Стэн. — Ты только посмотри!

Пуля засела дюймах в шести над деревянной обшивкой стены, выбив в кирпиче не слишком глубокий белый кратер размером с мою ладонь.

— А вот еще, — продолжал Стэн, указывая на кратер поменьше на противоположной стене примерно в трех шагах от первой выбоины. — Наверное, пуля отрикошетила от двух стен.

— Сейчас посмотрим.

Мы нашли пулю у дальней стены подвального помещения — пуля выщербила деревянную стойку под лестницей и упала на пол.

— Вроде от 38-го калибра, — определил Стэн, когда я взял пулю и покатал её на ладони. — Пуля не слишком помята после всех кульбитов в этом подвале.

— Вот тут сбоку только слегка деформирована, — пробормотал я. — А в остальном как новенькая, и маркировка видна. Наши эксперты творят чудеса с пулями куда хуже сохранившимися.

Наверху послышался скрип открываемой двери.

— Эй, кто там? — раздался женский голос. — Быстро отвечайте!

Мы со Стэном подошли к лестнице, и я показал женщине свое удостоверение.

— Полиция. Вы здешняя домосмотрительница?

Она стояла в дверном проеме над нами, держа в одной руке карманный фонарик, а в другой детскую бейсбольную биту — полная женщина средних лет с маленькими круглыми глазками, слегка раздутыми ноздрями и едва заметным подбородочком, почти утонувшим в шее.

— Вы домосмотрительница? — повторил я.

— Владелица, — ответила она и стала спускаться вниз. — Что вам надо?

— Вы были дома позапрошлым вечером?

— Была конечно. А что?

— Выстрелы слышали?

— Какие ещё выстрелы?

Я осветил фонариком стены подвала.

— Да вы сами посмотрите!

— Боже! — запричитала она. — Мои стены! Как их изуродовали!

— Вы давно сюда не спускались?

Она покачала головой, не отрывая взгляда от стены.

— Да уж, с неделю не заглядывала. Ну вы только посмотрите!

— Здесь кто-то пытался застрелить мистера Эрнеста Грира. Вы знаете его, мисс… миссис…

— Мисс. Мисс Куни. Да, он у меня раньше снимал комнату.

— Раньше — когда?

— Дом-то идет на слом. Мой последний постоялец съехал дней пять назад. Да и я уже тут доживаю последние деньки.

— А когда вы его видели в последний раз?

— Ну, по крайней мере месяцев пять. Да он тут вообще редко появлялся. Представляете, за все время, что он снимал у меня комнату, я-то и видела его раз шесть не больше. — Она подошла к стене и поковыряла пальцем кратер в кирпичине.

— Ну и ну. В собственном погребе была стрельба, а я ничего не слыхала.

— А мистер Грир знал, что дом предназначен на слом?

— Нет. И раз уж вы спросили, то могу сказать, что он уплатил на два месяца вперед. Он всегда платил вперед — за три-четыре месяца. — Она опять стала разглядывать щербины от пули. — Он редко тут появлялся, но я не задавала вопросов. Ведь если человек хочет держать за собой комнату, где он бывает лишь пару недель в году, это ведь не мое дело, а его. К тому же я столько сэкономила на электричестве, да и белье не надо было менять.

— Мистер Грир мертв. — сухо сказал я. — Его убили.

— Боже ты мой, какая жалость! Он такой красивый, видный мужчина. И кто же его убил?

— Именно это мы и пытаемся понять. Вы не знаете, может быть он кому-то мешал?

— Я ничегошеньки про него не знаю! Я и видела то его всего несколько раз, когда он со мной расплачивался. Да и то только здрасьте-до свиданья.

— Вы не заходили к нему в комнату недавно?

— Нет. Я как раз собиралась сменить ему белье и прибраться, да не успела.

— Можем мы осмотреть его комнату?

Домовладелица приставила бейсбольную биту к стене и сунула руку в карман платья.

— Вот, — сказала она, протягивая мне небольшой ключ на длинной цепочке. — Это универсал. Когда закончите осмотр, оставьте его, пожалуйста, под нижней ступенькой, хорошо?

— Хорошо. Но где его комната, мисс Куни? Неужели в этом подвале?

Хозяйка кивнула на дверь в алькове справа от подвальной лестницы.

— Вон она!

— Ага. Спасибо.

— Всегда рада оказать помощь законникам, — пробурчала она и, подхватив биту, стала подниматься по лестнице. — Я всегда говорю: если помогаешь законникам, когда-нибудь они помогут тебе.

В комнате стояла кровать, похожая на простую кушетку, небольшой комод с потемневшим зеркалом, однотумбовый письменный стол с заляпанной чернилами столешницей, стул с потрескавшейся кожаной обивкой — и больше ничего.

— Хорошее местечко, чтобы залечь на дно. — рассудил Стэн. — По крайней мере, шмон не займет много времени.

В ящике письменного стола мы нашли банку оружейной смазки, промасленную ветошь и замасленный обрывок оберточной бумаги. На бумаге отчетливо пропечатался рельеф вычищенного и смазанного револьвера.

А вскоре в нижнем ящике комода мы нашли сложенный обрывок газеты размером не больше почтовой открытки.

Газетная бумага пожухла, и мне пришлось очень осторожно развернуть страничку, чтобы она под моими пальцами не рассыпалась.

Это была фотография молоденькой девушки с симпатичным личиком и потрясающими ножками. Она поддерживала пальцами края платья, переступая через поток воды, бьющей из пожарной колонки. И как и на той вырезке, которую мы нашли в кармане убитого Грира, все подписи к фотографии были аккуратно отрезаны.

— Ну что, Стэн? Ты будешь по-прежнему утверждать, что Грир хранил эти фотографии только потому, что имел слабость к красивым ножкам?

— Нет, — ответил он. — Видимо, для него эти вырезки представляли какую-то важность. Если человек хранит в двух разных местах одинаковые старые вырезки — значит, они для него имеют огромную ценность.

Я внимательно рассмотрел вырезку и засунул её под пачку сигар во внутренний карман пиджака.

— Но тем не менее, — задумчиво продолжал Стэн, — Грир был многостаночником, так что нет оснований связывать эту вырезку с его убийством.

Я кивнул.

— Мы разберемся с этим — но чуть позже. Так, на всякий случай. А пока что давай закончим обыск.

Комнатка была такая маленькая и так скудно обставлена, что минут через двадцать мы перевернули здесь все вверх дном, впрочем, не стали отдирать половицы и сковыривать обои со стен. За исключением газетной вырезки и бесспорного факта, что Грир хранил в промасленной тряпице револьвер, мы не обнаружили ничего примечательного. Мы заперли дверь, оставили ключ под лестницей и вышли на улицу.

— Сейчас примерно то же время, что и в день покушения на Грира, сказал я. — В барах работает та же смена, и наверное, сидят те же люди, что и позавчера. Ты не против ещё немного пройтись со мной?

— Если честно, то с превеликим удовольствием! — и он обреченно заковылял вперед.

Мы напали на след в разговоре с четвертым очевидцем — неимоверно морщинистым стариком-мороженщиком, торгующим прямо напротив аллеи.

То и дело поправляя козырек бесформенной кепки и адресуя загадочные реплики своей тележке, мороженщик на ломаном английском, рассказал нам все, чем стал свидетелем позавчерашним вечером.

Выстрел он слышал, потом увидел, как на аллею побежал патрульный, а через несколько минут прибыл детектив и тоже побежал на аллею. Потом он видел, как детектив уехал на своей машине, а патрульный отправился обратно на пост. Но вскоре после того, как патрульный завернул за угол, старик стал свидетелем чрезвычайно странного, на его взгляд, происшествия.

У тротуара неподалеку стоял белый автомобиль с откидным верхом, неизвестной старику марки. Так вот, в него села молоденькая девушка, и автомобиль тронулся. Но не успел автомобиль отъехать от тротуара, как за ним бросился какой-то мужчина с просьбой остановиться.

Девушка обернулась, вроде бы решила тормознуть, но как только мужчина уже добежал до машины, она резко газанула и так стремительно въехала в поток транспорта на улице, что едва не попала в аварию. Но больше всего мороженщика поразило то, что хотя мужчина отчаянно пытался заскочить в машину, он не кричал вслед уезжающей девушке, а словно бы разговаривал с ней тихим голосом. Мороженщик показал, что мужчине явно хотелось заорать что есть мочи, да почему-то он не стал — боялся что ли.

Когда же я попросил его описать девушку и мужчину, старик не смог этого сделать. Хотя для своего возраста он обладал хорошим зрением, в такой темноте его стариковские глаза мало что рассмотрели. Кажется, у девушки были темные волосы и судя по походке он бы дал ей лет двадцать — а больше старик ничего не смог добавить. Но он посоветовал навести о ней справки в кулинарии напротив;

— Она что же, там сидела? — уточнил я. — Прежде чем сесть в машину?

Старик голову.

— Шла она оттуда. Но лучше спросите у них.

Пройдя несколько шагов, Стэн недовольно забурчал:

— Ну зачем нам эти бесполезные беседы? Какое это может иметь отношение к Гриру?

— Ты мне лучше скажи, почему этот парень, если он так хотел догнать белый автомобиль, не стал кричать?

— Откуда я знаю. Может, был просто хорошо воспитан.

— А может, не хотел привлекать внимания. Ведь как-никак патрульный уже держал ухо востро. После выстрела он, конечно же, запомнил эту аллею и в случае чего сразу бы вернулся туда.

— Ну и что ты хочешь сказать — что этот парень и стрелял в Грира?

— А почему бы нет. Допустим, он выскочил на улицу из аллеи и увидел патрульного Стонера, бегущего к аллее. Он не мог побежать, чтобы не выдать себя, и не мог ошиваться с невинным видом возле аллеи с "пушкой" в кармане, потому что если бы его задержали и обнаружили "пушку", ему бы пришлось туго. В его распоряжении было всего несколько секунд, и за эти несколько секунд ему надо было сбросить револьвер…

— Погоди-ка, Пит. Если он увидел Стонера, отчего же Стонер его не видел?

— Потому что Стонер бежал со своего поста по другой стороне улицы, движение тогда было приличное, и он, наверное, не мог глазеть по сторонам, пробираясь в потоке машин к аллее. А мужчина с револьвером смог сразу заметить полицейского в форме, как только выскочил из аллеи на улицу.

— Ладно, со Стонером разобрались. Но отчего парень просто не выкинул "пушку" в сточную канаву? Уж тогда-то он точно сошел бы за простого прохожего.

— Это не годится.

— Почему? Многие так делают.

— Только не те, кто, как этот самый мужчина, хочет сохранить пистолет при себе. А кто, спрашивается, станет из кожи вон лезть, чтобы сохранить при себе семидесятидолларовый ствол? Только тот, кто из этого ствола совершил убийство и знает, что рано или поздно этот ствол выведет сыскарей прямехонько на него.

— Ну, тогда все верно, — согласился Стэн. — Да, и револьвер, возможно, зарегистрирован на него. В любом случае ему грозит пять лет в одиночке.

— Несомненно. Так что в эти несколько секунд ему надо было спрятать свою игрушку там, где её никто бы никогда не стал искать. А как только бы все улеглось, он бы вернулся туда и преспокойно забрал свой револьвер.

— Ага, а тут как по заказу появляется белый кабриолет. Ни тебе окна не надо разбивать, ни двери взламывать — только легким движением руки закинуть "пушку" в машину и тут же как ни в чем не бывало начать разглядывать витрины.

— Да, вполне вероятно, что так оно и было. Во всяком случае, именно этим можно объяснить, почему мужчина побежал за машиной, прося девушку остановиться, но не стал кричать, опасаясь привлечь к себе внимание.

— Мне такая версия нравится, Пит. Очень нравится. А не тот ли это парень, который заморил Грира угарным газом?

— Если убийца Грира — мужчина, что ж, неплохая мысль.

— А, ты все-таки не исключаешь из круга подозреваемых особ женского пола?

— Кстати, об особах, давай-ка выясним, что это за девица с белым кабриолетом.

Как я и предполагал, чтобы найти белый кабриолет, нам со Стэном понадобилось все-то задать несколько вопросов и проехать четыре квартала на казенном "плимуте". Хозяин кулинарии сообщил нам, что девушка была его постоянной клиенткой, а её кабриолет — светло-розовый "крайслер" этого года выпуска — принадлежал её другу, с которым она снимала квартиру в доме неподалеку. Приехав по указанному адресу, мы сразу увидели светло-розовый "крайслер"-кабриолет, припаркованный напротив нужного нам дома, и после недолгих поисков выудили из-под красных подушек заднего сиденья револьвер.

Вот так просто.

Револьвер был просто загляденье — боевой "смит-энд-вессон" 38-го калибра, в отличном состоянии за исключением одной мелочи.

Недоставало одной накладки на рукоятке.

— Ну, теперь ясно, откуда у Грира эта костяная накладка, которую мы нашли у него в кармане. — хмыкнул Стэн. — Похоже, в Эрни стреляли из его же собственной "пушки".

— Не обязательно, Стэн, — возразил я. — То, что мы нашли у него накладку именно от этого револьвера — факт. Но это ещё не означает, что он принадлежал Гриру.

— А может, у него украли этот "смит". Уж не его ли он держал в ящике письменного стола?

— Пока не могу тебе ничего сказать. И давай-ка отнесем его к себе, пока тут не начала собираться толпа зевак.

В "плимуте" я разобрал револьвер, а Стэн светил мне фонариком, пока я его изучал. Один из шести патронов в барабане отсутствовал, а серийный номер был аккуратно спилен.

— Мда, — протянул Стэн, — никто бы не стал так тщательно спиливать номер только хохмы ради. Ты прав, Пит. Мы напали на след.

— Немного дополнительной работы для баллистической экспертизы. Три-четыре часа в кислотной ванне — и этот малыш все нам расскажет о своем происхождении.

Дело в том, что когда серийный номер выбивается на стали, штамповка вызывает изменения молекулярной структуры в нижних слоях металла. Так что почти во всех случаях номер — на этой стадии анализа называемый "татуировка" — можно восстановить путем полировки поверхности до зеркального блеска и последующего нанесения особой микстуры, состоящей из смеси соляной кислоты, дистиллированной воды, этилового спирта и медного купороса.

За двадцать минут пути до главного управления, где размещается отдел баллистической экспертизы, мы со Стэном обменялись лишь дюжиной слов. Мы словно боялись спугнуть госпожу удачу, так неожиданно нам подвалившую.

Пока Стэн разбирался со "смит-энд-вессоном" и пулей, найденной нами в подвале, я стал названивать к нам в отделение в надежде узнать последние новости.

Новости были.

Госпожа удача нам явно благоволила.

Взяли Ударника Дугана.

ГЛАВА 17

— Ну-ка, Пит, повтори, — попросил Стэн, когда я завернул за угол и помчался в северном направлении к Двадцатому участку. Ты меня оттуда так быстро выдернул, что я и половины не слышал из того, что ты им говорил.

— Ударника Дугана взяли на выходе с концертной площадки в Центральном парке. Какой-то детектив из тех, что получили его фото, догадался, что Дуган будет там ошиваться, и не ошибся.

— Молодчага. А почему его забрали на Двадцатый участок?

— Он же у них до сих пор проходит за убийство. Помнишь, четыре года назад он вместе с девицей угрохал ювелира?

— Он дает показания?

— Ха, чтобы такой старый профи, как Дуган, заговорил? Нет, конечно.

Мы ехали в молчанье.

— Вот черт! — пробурчал Стэн.

Я бросил на него недоуменный взгляд.

— Что такое?

— Да все думаю о его проказе.

— Слушай, кончай мандражировать, а?

— Кто мандражирует? Я? Да я просто места себе не нахожу от страха — а ты говоришь, мандражирую…

Приехав в Двадцатое отделение, мы узнали, что Дуган сидит к комнате для допросов, и отправились на второй этаж.

Под дверью стояло несколько детективов и патрульных и пять или шесть репортеров. Они беседовали с лейтенантом Крисом Миллером, начальником следственного отдела.

После обмена приветствиями Миллер сообщил нам:

— У нас его опознали два человека, ребята. Всего было четыре свидетеля убийства. Один из них с тех пор умер, другой переехал куда-то на Запад. Но двое его опознали.

— Выбили что-нибудь из него, лейтенант? — спросил мой напарник.

Миллер коротко рассмеялся.

— Это все равно, что тащить коренной зуб щипчиками для бровей, Стэн. Единственное, что он нам рассказал, так это где подхватил свою проказу.

— Да? — оживился Стэн. — И где же?

— В Вест-Индии. Заразился от какой-то бабы, с которой он там спал довольно долгое время. А спустя три года после расставания со своей туземкой, уже приехав в Штаты, он обнаружил, что она оставила по себе вечную память. Извини за каламбур.

— Ты слышишь, Пит? Он не знал, что болен, целых три года! А подумай могло пройти ведь и тридцать лет!

— Я тебя понимаю, — заметил Миллер. — Наши ребята тут тоже его сторонятся.

— Что вы при нем нашли? — спросил я. — Он был при пушке?

— Нет. Только стилет на веревочке — висел у него на спине. Но нас заинтересовал ключик от банковского сейфа-депозитария, который мы нашли у него в тылу.

— Где-где? — переспросил один из репортеров.

— В тыловом тайнике, — повторил Миллер. — В анальном отверстии. Мы уже отправили своих ребят навести справки об этом ключике. Поисками занимается лейтенант Ламберт — как только мы выясним, какой сейф отпирает этот ключик, мы тут же получим ордер и посмотрим, что за сокровище хранит наш Дуган в депозитарии.

— Вы не узнали, где у него лежбище?

— Нет, Пит, не узнали. Но мы над этим работаем.

— Что-нибудь занятное в карманах?

— Обычный набор. Ничего, что могло бы вызвать интерес. Несколько долларов, списки новинок грамзаписи, тюбик гидрокортизона — наверно, он мажет этой мазью свои стигматы.

— Пойдем, Пит, — взмолился Стэн. — Чем скорее мы свалим отсюда, тем быстрее я успокоюсь.

— Удачи вам, ребята, — бросил нам вслед Миллер, когда открыл дверь. С таким упрямцем, как этот Дуган, чуток удачи вам не помешает.

Ударник Дуган стоял около железного стола. Это был довольно высокий парень с густыми, аккуратно расчесанными волосами, седоватыми бровями и карими глазами, похожими на два мокрых агата. Он стоял выпрямившись, уперев руки в боки, манжеты безупречно белоснежной рубашки были застегнуты, и из под них выглядывали запястья, аккуратно перебинтованные розоватыми газовыми ленточками. Так же перевязаны были и верхние части кистей.

— Заходите, милости прошу! — произнес он густым глубоким голосом. Будьте как дома, господа! Соблаговолите лицезреть ходячую язву человечества. Всего только за десять центов, за какой-то жалкий дайм, господа, вы увидите…

— Сядь, Дуган! — приказал Стэн.

— Хрен тебе!

— А ну повтори, что ты сказал… — Стэн шагнул к нему.

— Что, туговат на ухо, приятель?

— Полегче, Стэн! — осадил я напарника.

— Ты слышал, Стэн, что начальник тебе сказал? Полегче! — кривлялся Дуган.

— Зачем ты убил Эрнеста Грира, Дуган? — спросил я без предисловий.

— Эрнеста Ги… А кто это? — улыбнувшись, спросил Дуган.

— Этим, Дуган, ты ничего не добьешься, — заметил Стэн.

— Смотри, как бы ты чего не добился! — огрызнулся прокаженный.

— Ты раззвонил на весь Чикаго, что убьешь его. Почему? — спросил я.

— А ты спроси это у тех сук, которые тебе нашептали.

— Когда ты видел Грира в последний раз?

— Кого? А, этого вашего Эрнеста Гира. Впервые о таком слышу. Он кто, ваш приятель-педрила? У вас с ним что, общие места обитания, а?

— Да что тебе терять, Дуган, — усмехнулся Стэн. — Ты же все равно сядешь на стул за убийство того ювелира. Почему бы тебе не умаслить американское правосудие…

— Да ты что такое плетешь? — рявкнул Дуган. — Фу-фу на тебя, Стэнни! Ударник Дуган никуда не сядет, потому что он никого не убивал! У Ударника во-от такая страховка!

— И что ж именно?

— А то, что жить ему осталось меньше двух лет. Если ты думаешь, парень, что хороший стряпчий не сумеет два года держать меня на безопасном расстоянии от санатория с решетками на окнах за два года, то ты просто болван!

— Ну и трепло! — фыркнул Стэн.

— Хрен тебе трепло! — ответил Дуган. — Сам ты трепло. Если хочешь, можешь спросить у дяди доктора в Карвилле.

— Это что ещё за Карвилл?

— Национальный лепрозорий, — смиренно ответил Дуган. — Карвилл, штат Луизиана. Мне очень больно сознавать, что ты мне не веришь на слово, Стэнни. Старый Дуган готов заплакать.

— Концерт в парке тебе понравился?

— Потрясный концерт. Ничего лучшего не слыхал, особенно соло на валторне в "Венецианском карнавале". Этот паренек так играл, что можно было подумать, это труба.

— Да, так я не услышал ответа на свой вопрос, Дуган, — продолжал я. Зачем ты убил Грира?

— Опять клакеры, — пробурчал Дуган.

— Чего? — не понял Стэн.

— Клакеры! — повторил Дуган. — Так импресарио называют купленных зрителей, которых они зазывают на концерт для создания ажиотажа. Я полагаю, когда клакеры начинают заниматься самоповторением, пора менять команду. Вы. господа, видно, слишком долго лицезрели меня,

— Слушай, Дуган… — начал Стэн.

— Пошел ты на…! — рявкнул Дуган. — Попроси-ка этого так называемого лейтенанта ввести ко мне следующую группу клакеров. — Он улыбнулся в пустоту. — Господи, да что с вами говорить! Ведь в этом помещении находится старый джентльмен, причисленный к лику святых мучеников!

— Хватит, Дуган! — с этими словами в дверях показался лейтенант Миллер. — Пит, тебе звонят. Он не захотел называть свое имя, но уверяет, что дело неотложное. Он звонил тебе на Шестой участок, и его отфутболили к нам.

— Спасибо, Крис. — Я вышел. — Все равно беседа с этим субъектом пустая трата времени и сил.

— Мне больно это слышать, Пит! — подал голос прокаженный клоун. — Мне ужасно больно это слышать!

— Телефон стоит на столе дежурного у турникета! — крикнул мне в спину Миллер.

Я подошел к турникету и взял трубку.

— Детектив Селби у телефона.

— Мистер Селби, это Фред.

— Какой Фред?

— Ну, Фред Шарма. Вы приходили ко мне и спрашивали, как я познакомился с Нэнси Эллис в баре…

— Да, Шарма. Что у вас?

— Ну, во-первых, хочу вам сказать, что я не в обиде за то, как жестоко вы обошлись со мной… Делая вид, будто не знаете об убийстве Эрни Грира. Вы и сами неплохо умеете вешать лапшу на уши, слышите? Да, сэр…

— Шарма, зачем вы меня искали?

— Понимаете, меня очень беспокоит вопрос, есть ли у меня доброжелатели среди работников правосудия… Вы меня понимаете? Ведь сегодня я вам оказываю услугу, а завтра, глядишь, и вы мне… Я прав, мистер Селби?

— К делу, Шарма!

— Конечно! Я так понимаю, что вам бы очень хотелось поближе познакомиться с приятелем Нэнси, так?

— Да.

— Ну вот, так я и думал. Я его только что видел. Вы знаете забегаловку недалеко от Ривьеры?

— Знаю.

— Так вот, он там покупал бутерброды и кофе, все навынос. Я как раз мимо проходил и заметил его, и сказал себе: "Чем-то этот малыш напуган. Не пойти ли мне за ним следом?" И я пошел. А он, смотрю, — юрк в этот клоповник на углу!

— Адрес?

— На двери нет номера. Я специально смотрел. Но вы ведь знаете бар "Зинн"?

— Знаю.

— Ну, так вот соседняя дверь справа. Перед тем как войти в отель, он несколько раз оглянулся. Он был очень нервный какой-то. Верно, боялся слежки.

— Когда это было, Шарма?

— Ну, минут пятнадцать. Я сразу же вам позвонил. а у вас в отделении сказали, чтобы я позвонил вот по этому номеру, так что я потерял немного времени.

— Ладно, Шарма. Большое спасибо.

— Ага. В этой нелегкой жизни мы все должны помогать друг другу.

— Я сейчас же туда поеду.

— Следуя вашему мудрому совету, мистер Селби, я стараюсь быть хорошим осведомителем. Надеюсь, вы меня не забудете.

— Я никогда не забываю об оказанных мне услугах.

— Рука руку моет, — отозвался хитрец и повесил трубку.

ГЛАВА 18

Соседний дом с баром "Зинн" оказался старенькой трехэтажкой с очень высоким крыльцом и красно-бело-синим фонарем над входной дверью. На верхней ступеньке стояла девчушка лет десяти — она держала у уха крошечный транзисторный приемник и тихо подпевала струящейся из него мелодии.

— Хозяйка дома? — спросил я.

Она покачала головкой.

— Мама ушла. Не знаю, куда.

Я вытащил фотографию Нэнси Эллис.

— Ты не видела здесь этой леди?

— Третий этаж, — сразу ответила девчушка. — На самом верху. Она с мужем только сегодня въехала. А вы что-то продаете, мистер?

— Нет.

— Хорошо, что нет. Мама не любит, когда по коридорам шастают и продают всякую всячину. Она торговцев не любит больше, чем легавых.

— Ну и ну! — удивился Стэн. — Такая малявка, а рассуждает прямо как взрослая.

Девчушка пожала плечиками и приложила ушко к радио.

— Но больше всего она терпеть не может ребят, которые торгуют журналами.

На втором этаже мы со Стэном остановились и прислушались.

Все тихо. Мы двинулись дальше по лестнице.

Я постучал в дверь.

— Откройте, Крофорд! — крикнул я. — Полиция!

Из-за двери донесся испуганный девичий вскрик. Потом все стихло.

Я снова постучал.

— Откройте, Крофорд! Не заставляйте меня взламывать дверь!

Послышались тяжелые шаги, загремела цепочка, дверь приоткрылась, потом распахнулась настежь.

Билл Крофорд телосложением напоминал боксера-средневеса, а его лицо испещряло феноменальное количество веснушек, чего не бывает у человека с такими темными глазами и волосами.

— Как… как вы узнали, что мы здесь? — спросил он, пропуская нас со Стэном в комнату.

— Стэн, обыщи-ка его, — бросил я напарнику, а сам тем временем с интересом уставился на яркую блондинку, которая вполголоса мурлыкала себе под нос какую-то песенку со странным остановившимся взглядом.  Она сидела на продавленной кровати, подобрав под себя ногу в шлепанце, а другая свешивалась почти до пола. Ее неестественно вытаращенные глаза, казалось, ничего вокруг не замечали. На этой чрезвычайно миниатюрной девушке была надета мужская рубашка в красную клетку и джинсы, пузырящиеся на коленях, отчего она казалась совсем крошкой.

Крофорд тоже стал смотреть на нее, как я заметил, изумленным, немного даже ошарашенным взглядом, точно он только что увидел её в этой комнате.

— Крофорд, повернитесь! — скомандовал Стэн. — Расставьте ноги, наклонитесь вперед и упритесь ладонями в стену.

Крофорд повернулся было к стене, потом, нахмурившись, снова оглянулся на девушку.

— Она же…

— Повернитесь! — повторил Стэн.

— Вы только послушайте! Она ещё и мурлычет!

— Некоторым людям свойственно испытывать минуты счастья. В последний раз говорю, Крофорд, повернитесь к стене!

Крофорд повиновался, но, расставив ног и положив ладони на стену, он все же опять повернул голову в сторону девушки и повторил:

— Она ещё и мурлычет!

— Стойте смирно! — прикрикнул Стэн.

Я подошел к кровати, но взгляд девушки не ожил, и она не посмотрела на меня даже тогда, когда я присел на кровать в футе от нее.

— Ваши родители очень беспокоятся, мисс Эллис, — спокойно сказал я.

Мурлыканье на миг оборвалось, она склонила головку набок и прищурилась, точно прислушивалась к отзвуку голоса, донесшегося откуда-то издалека.

Я протянул руку, взял её за подбородок и осторожно повернул к себе лицо. Янтарные глаза из-под мохнатых ресниц стрельнули сквозь меня и мимо. Я отпустил её подбородок и встал.

— Он чистый, Пит, — доложил Стэн. — Смотрите, Крофорд, не подходите к этой двери. Слишком душный сегодня вечер — можно наделать глупостей!

Даже если Крофорд и догадывался, в каком трудном положении оказался, он не подавал вида. Единственной его заботой, похоже, была девушка на кровати Он нерешительно шагнул к ней, остановился и устремил на неё опасливый взгляд.

— Что с ней? — спросил он тихо. — Почему у неё такой взгляд?

— Я-то откуда знаю? — пожал я плечами. — Когда она начала мурлыкать, Крофорд?

— Да вот только что.

— А до нашего прихода с ней было все в порядке?

— Да вроде бы так. — Он снова посмотрел на девушку; — Боже, да вы взгляните ей в глаза!

Нэнси уставилась в пустоту, глядя куда-то в одну точку на стене между Стэном и Крофордом. Она мурлыкала теперь громче и, плотно сжав губы, как бы улыбалась, точно её забавляла некая пришедшая в голову мысль.

— Там внизу телефон, Стэн, — сказал я. — Спустись и позвони-ка в "Бельвю".

— Ты прав как никогда! — ответил Стэн и взялся за дверную ручку.

— Что вы собираетесь делать? — испуганно спросил Крофорд.

— Пойдемте со мной, Крофорд, — сказал я.

Я отправился в дальний конец комнаты, развернул стул к окну и сел на подоконник, откуда мог наблюдать за девушкой и за дверью одновременно.

— Что вы хотите? — спросил Крофорд.

— Сядьте. Я хочу с вами побеседовать и хочу, чтобы во время нашей беседы вы сконцентрировались на моих вопросах.

Крофорд беспомощно оглянулся на девушку, пожал плечами и сел.

— Что вы делали около этого гаража в пять утра сегодня? — спросил я. И вот что, Крофорд, я надеюсь получить от вас короткие быстрые ответы. Поняли? Чем короче и быстрее, тем лучше.

Он кивнул.

— Я ждал, когда Нэнси и Грин оттуда выйдут.

— Не Грин. Грир.

— Он назвался ей Грином.

— Он солгал.

— Ладно, пусть будет Грир. Я ждал, когда они выйдут.

— Вы заходили в гараж?

— Нет.

— А раньше?

— Нет.

— Зачем вы их ждали?

— Я надеялся выяснить с ним отношения. Я хотел потребовать, чтобы он отстал от Нэнси.

— Как это вы надеялись?

— Мне не хватило духу. Это был здоровенный громила с таким мерзким лицом… Я просто не смог. Не знаю, как это объяснить.

— А когда вам не хватило духу, Крофорд? Вы сидели и ждали Нэнси. Так когда именно вы испугались?

— Вот тогда… Когда она вышла. — Он стал покусывать ноготь. — Когда я увидел, что он с ней сотворил… снял всю одежду и все такое… Мне надо было вбежать туда и убить его на месте. Но я не смог. Испугался. Я только и хотел оттуда поскорее убраться.

— Вы из машины выходили?

— Нет.

— Чья это была машина?

— Моего приятеля. Она ему нужна только по уик-эндам, вот он мне и разрешает…

— А как вы узнали, что они в гараже?

— Я следил за ними. Я зашел в бар выпить пива, а мой приятель…

— Хозяин машины?

— Нет, другой. Он зашел в бар чуть позже и начал насмехаться надо мной — как Нэнси меня водит за нос: мол, он только что видел Нэнси и Грина — или Грира — в баре неподалеку. Вот я туда и пошел.

— В какое это было время, Крофорд?

— Примерно в полтретьего, без четверти три. Когда я проезжал мимо, они как раз выходили. Я свернул за угол, стал искать место для парковки, не нашел и решил поскорее объехать квартал кругом. Когда я подъехал к тому месту, они уже садились в машину. Я притормозил, а когда он отъехал, последовал за ним.

— Вы видели, как они заехали в гараж?

Он снова обернулся на Нэнси.

— Смотрите на меня!

— Да я смотрю… Они не успели въехать в гараж — я их потерял. Туман тогда уже сгущался, и когда он свернул за угол, я проскочил мимо. А пока я давал задний ход, чтобы свернуть туда же, он уже успел въехать в гараж.

— Тогда вы припарковались и стали их ждать?

— Да.

— И вы просидели там два часа и ни на секунду не выходили из машины?

— Именно.

— Вы раньше видели Грира?

— Нет.

— Точно?

— Абсолютно.

— Тогда вот что мне расскажите, Крофорд. Если вы до сегодняшнего утра его ни разу не видели и если он уже въехал в гараж, когда вы засекли его машину, потеряв из виду в тумане, откуда же вам известно, как он выглядит? Вы мне только что сказали, что это здоровенный громила с мерзким лицом, помните? Даже если бы тумана не было, как же вам удалось на темной улице в пять утра так хорошо рассмотреть внешность мужчины, сидящего за рулем автомобиля?

Крофорд покраснел как рак.

— Вы считаете меня лжецом?

— Не знаю. Я только задаю вопрос. Ответьте.

— Дверь гаража была чуть приподнята над землей. Внутри горел свет. Когда Грин… Грир… вышел из машины, чтобы опустить дверь гаража, он остановился, закурил и какое-то время смотрел на туман.

— И вы разглядели его лицо, когда он чиркнул спичкой? Вы это хотите сказать?

— Именно.

Я внимательно смотрел ему прямо в глаза, но он не отвел взгляда. А на кровати неподвижно сидела Нэнси Эллис и мурлыкала себе под нос, пребывая в неведомом мирке своего воображения и не обращая на нас внимания.

— Когда вы в последний раз видели Нэнси до сегодняшнего утра?

— Неделю назад.

— А мне казалось, вы с ней обручены.

— Да.

— Вы знали, что она… крутит с Гриром?

— Я знал, что у неё кто-то есть. Она вдруг запретила мне появляться у них дома. Даже к телефону не подходила.

— И вы, конечно, разозлились?

— Естественно, я не понимал, что происходит. Что я, бесчувственный, что ли…

— И вспыльчивый, Крофорд. Вы даже вспылили, когда я спросил у вас, откуда вам известно, как выглядит Грир.

— Да, да, я вспыльчивый. Я был помолвлен с девушкой, и вдруг ни с того ни с сего она бросает меня ради другого. Конечно, я рассвирепел. Ну и что? А вы бы не рассвирепели?

Открылась дверь, и вошел Стэн.

— Все в порядке. Через пятнадцать минут прибудет санитарный фургон из "Бельвю".

Я кивнул.

— Хорошо. Поезжай за ними в "плимуте". А то как бы наша девица не выпрыгнула из фургона. Если это случиться, её следует тут же допросить.

— И сколько мне около неё ошиваться?

— Спроси врачей, Стэн. Если тебе скажут, что она сможет с тобой побеседовать через два-три часа, сиди там. Если нет, попроси, пусть они нас известят, когда она будет в форме, и возвращайся в отделение.

— Поставить в известность её родителей?

— Да, обязательно. Но только не раньше, чем ты её оформишь. Я, конечно, не люблю делать это по телефону, пусть даже из "Бельвю", но тут уж ничего не попишешь.

— Как её оформить?

— Как основного свидетеля.

— Что это значит? — спросил Крофорд с каменным лицом. — У меня есть некоторое представление об этом, но точно я не знаю.

— Узнаете, — добродушно ответил Стэн. — Вытянул что-нибудь из него, Пит?

— Крохи. Ладно, Крофорд. Вернемся к нашим делам. Итак, вы утверждаете, что сидели около гаража часа два. Вы не видели: кто-нибудь входил туда?

— Нет. Но… А, ничего!

— Но — что же?

— Я хотел сказать: кто-нибудь мог войти. Туман был очень густой.

— У вас есть основания думать, что кто-то мог войти?

— Нет.

— Вы что-то слышали?

— Пару раз я слышал мужские голоса.

— Не разобрали, о чем они говорили?

— Нет.

— Это чрезвычайно важно, Крофорд.

— Я ни слова не разобрал.

— Ладно. А теперь подробно расскажите нам, что произошло, начиная с того момента, когда вы поняли, что Нэнси и Грир не сразу выйдут из этого гаража. А вы должны были это понять, иначе зачем Гриру опускать гаражную дверь? Итак, Крофорд, начнем с этой минуты — рассказывайте по порядку обо всем. Если вспомните что-то, о чем вы забыли упомянуть, начинайте свой рассказ заново, понятно?

— Да.

— Ну, поехали. Итак, он опустил дверь гаража и…

— Я стал ждать. Туман становился все плотнее, и вскоре я уже и гаража-то не видел. Но я надеялся услышать, когда они выйдут, вот я сидел и ждал. Потом в начале шестого мне показалось, что я увидел проблеск света, почти у земли, там где дверь опускалась на тротуар, и услышал, как по тротуару бежит девушка, Я даже не понял — ко мне она бежит или прочь, и когда подумал, уж не Нэнси ли это, звук каблучков стал громче и вдруг я увидел её — прямо около машины. Я опустил окно, позвал её по имени. Она впрыгнула на переднее сиденье. Она была так напугана, что я подумал, он за ней гонится, поэтому я дал газ и рванул оттуда. Потом Нэнси внезапно поняла, что абсолютно нагая. А у меня ничего с собой не было, чем бы её завернуть — ни одеяла, ничего. Я спросил, что случилось, почему она выскочила голая, а она заплакала и сказала, что Грин…

— Грир.

— Да, Грир… Она сказала, что Грир умер и теперь полиция наверняка узнает, что она натворила, и её посадят на электрический стул. Она сказала, что Грир все так подстроил, что если с ним что-то случится, полиция сразу же узнает про то, что она сделала. Нэнси все время повторяла это в течение двух часов. К тому же у неё что-то случилось с дыханием — ей точно не хватало воздуху, она постоянно покашливала. Я уговаривал её вернуться домой, но она отказывалась, говорила, что полиция туда сразу же приедет. Я не знал, что делать. Я сказал, что нам надо где-то спрятаться, пока не рассвело и люди не увидели её голой, но она не соглашалась поехать со мной — ни ко мне домой, ни в отель, никуда. Если бы не туман…

— Ладно, — перебил я его. — Вы подъехали к своему дому, вынесли ей свою рубашку и джинсы, Это было около семи, так?

— Да. А как вы узнали?

— Неважно. Продолжайте.

— Мы ещё немного поколесили по городу, потом сняли эту комнатушку. Мы не выходили отсюда — вот только я выскочил на угол за бутербродами. — Он помолчал. — Я все пытался выяснить у Нэнси, что её так испугало. Я просто не верил её рассказу. Ведь я понимал, что никого убить она не могла. Но она только твердила, что Грир все знал и что у неё был единственный способ удержать Грира от доноса — исполнять все его желания. Она сказала, что как раз исполняла его очередное желание, когда у него случился сердечный приступ и он умер.

— А с чего вы решили, что у него был сердечный приступ? — спросил Стэн.

— А разве нет? — удивился Крофорд. — Отчего же он умер?

— Я могу предположить ряд вещей. — заметил Стэн. — Но неважно. Продолжайте.

— А мне больше нечего рассказывать. Она почти весь день проплакала. И ничего не говорила.

— То есть вы хотите сказать, что провели с ней в этой комнате целый день, и она ничего вам не рассказала? Подумайте хорошенько, Крофорд. Ваши показания настолько бессодержательны, что все это мог придумать кто угодно.

— Ну уж не моя вина, что эта история вам показалась бессодержательной. Я люблю её. Я не знал, что предпринять. А что мне оставалось делать?

— Вы можете исправить свою ошибку прямо сейчас. — строго произнес Стэн. — Вы можете начать говорить правду.

— Но я говорю правду!

— Вы лжете как мальчишка. Вы отравили Грира угарным газом, и чуть было не угробили свою подружку. Вы что же думаете, вам удастся нас одурачить?

— Кого отравил? — оторопело спросил Крофорд и встал. — О чем вы?

— Сядьте, — спокойно произнес я. — Грир умер не от сердечного приступа, Крофорд. Его убили. Отравили.

— Что?

— Вы же не глухой. — подхватил Стэн. — Значит, это не вы пробрались в гараж и не вы вставили картонку в вентилятор, чтобы…

— Я даже не выходил из машины!

— А, так значит это Нэнси?

— Нет!

— Тогда кто?

— Послушайте меня!

— Нет. это вы убили его, Крофорд, признайтесь! — не отставал от него Стэн. — Нам все известно, и вы это знаете!

— Нет! Выслушайте меня!

— Это вы меня выслушайте! — повысил голос Стэн. — Грира убил кто-то из вас. Если не вы — значит, Нэнси. Верно?

— Черт побери, да я…

— Не богохульствуйте, Крофорд! — сухо оборвал его мой напарник.

— Я не…

— Перестаньте валять дурака, Крофорд. Вы убили Грира. Вы оба все это подстроили. Нэнси заманила его в гараж, а вы…

— Она вообще тут не при чем!

— То есть вы сами все провернули?

— Нет! Нет!

— А потом рассказали ей…

— Нет, черт побери. Я хотел…

— Вы входили в гараж, Крофорд?

Крофорд помотал головой.

— Не входили? — радостно усмехнулся Стэн. — Тогда отчего же вы решили, что Нэнси его не убивала?

— Я сказал… — лепетал Крофорд. — Она мне говорила…

— Мне наплевать, что она говорила. Вы входили в гараж?

— Нет.

— Тогда откуда вам известно, что не она его убила?

Я все это время выглядывал на улицу в надежде увидеть санитарный фургон. И тут я его увидел — он сделал двойную парковку у входа в отель.

— Отвечайте, Крофорд! — крикнул Стэн.

Крофорд бросил на Стэна ненавидящий взгляд и помотал головой.

— Нет смысла вам что-то доказывать. Все равно вы…

— Ответьте!

Крофорд уставился в пол.

— Идите к черту! — прошептал он.

— Ребята из "Бельвю" подкатили, Стэн, — заметил я. Лучше я его отсюда уведу — чтобы он не закатил сцену.

— Мысль хорошая, но разве он тебе больше не нужен?

— Да нет, Стэн, я пойду на угол, позвоню в отделение и вызову для него нашу перевозку. — Я пошел к двери. — Эй, Крофорд. Пошли, прогуляемся.

ГЛАВА 19.

В отделении я оформил Крофорда как основного свидетеля, потом отвел в комнату для допросов и почти добрый час пытался расшевелить его.

Но у меня ничего не вышло. Наконец, решив, что было бы полезнее дать ему возможность снова обдумать свои показания, я запер его в КПЗ и вернулся к себе заняться бумажной работой.

Я просидел за своим "ундервудом" минут двадцать. когда раздался телефонный звонок. Мне звонил Чарли Макинтайр — эксперт из отдела баллистической экспертизы — с результатами анализа пули и "смит-энд-вессона".

— Весьма плодотворно поработали, Пит, весьма плодотворно!

— Замечательно, Мак. И что же выяснилось?

— Ну, прежде всего, пуля, которую вы нам оставили, и пули из барабана "смита" абсолютно идентичны. Это тебя удивляет?

— Не очень. Мы с самого начала это подозревали.

— А вы случаем не подозревали, что ваш револьвер — тот самый, из которого четыре года назад убили ювелира в Вест-Сайде?

Я так и ахнул.

— То-то и оно, Пит. Мы только что закончили сопоставительный анализ пули от этого "смита" и пули, которую наш медик извлек из тела Харрисона. Просто близнецы!

— Вот это открытие, Мак! А что серийный номер? Удалось его восстановить?

— А разве бывали случаи, чтобы мы дали маху? Мы не только прочитали татуировочку, но уже и связались с управлением регистрации оружия. Уж коли у нас все так удачно складывалось, мы решили выполнить для вас работу по высшему разряду.

— Премного обязан. И что, револьвер зарегистрирован?

— Нет. И в списках потерянного оружия он тоже не значится.

— Ну, вам не хватает только медали за безупречную службу!

— Слушай, парень, нам не хватает только крепкого восьмичасового сна.

— В этом я не сомневаюсь. Спасибо огромное.

Положив трубку, я тут же позвонил домой специальному представителю фирмы-производителя револьверов "смит-энд-вессон" — с ним я многократно сотрудничал раньше — и хотя часы показывали уже час ночи, он пообещал немедленно начать проверку регистрационных книг компании для выяснения, к какому торговцу попал револьвер с указанным мной номером, Я знал, что после установления магазина, по записям в книге продаж будет тут же установлено имя и домашний адрес покупателя.

Едва я положил трубку, как с улицы донеслись крики и смех. Я подошел к окну выяснить причину оживления в столь поздний час.

В Гринвич-Виллидж после полуночи жизнь бьет ключом. Вот и сейчас группа молодежи нашла себе забаву — уворачиваться от фонтана поливальной машины, которая грозила хорошенько окатить струей ночных пешеходов.

Я наблюдал эту уличную сценку, а сам шарил по карманам в поисках сигары. И вдруг и эта поливальная машина, и звук льющейся воды напомнили мне о газетной вырезке с фотографией девушки, которая, подобрав края платья, переступала через поток воды из пожарного колонки. Я вернулся к столу, вытащил из кармана вырезку, разложил её на столе, и стал усиленно размышлять, чем же она так привлекла внимание Эрнеста Грира.

Да, но что если он хранил вырезку вовсе не из-за девушки? Тогда что же такого есть в этой картинке, что могло представлять для него интерес?

Я достал из письменного стола лупу и внимательно изучил фотоснимок от края до края. Автомобили, видневшиеся за спиной у девушки, были по крайней мере четырех-пятигодичной давности, как и фасон одежды пешеходов на заднем плане. Фотография, ясное дело, была несколько смазана после газетной перепечатки, но автомобили и люди на заднем плане были видны довольно отчетливо. Я не узнал места, где был сделан этот снимок — дома и улица показались мне незнакомыми, однако буквы на вывеске дома на противоположной стороне улицы оказались крупнее прочих и, вглядевшись в них через увеличительное стекло, я наконец разобрал первые три буквы: "К и Р".

"К и Р"… Но остальные буквы в названии были так близко посажены друг к дружке, что слились в светлую полоску.

Я взял телефонную книгу и стал изучать названия компаний на К. В справочнике значились лишь две фирмы "К и Р" — одна из них компания грузовых перевозок на Сто тридцать первой улице, другая — "К и Р. Галантерейные товары" на Амстердам-авеню, которая располагалась чуть южнее перекрестка Бродвея и Амстердам.

В доме за спиной девушки располагалась явно не грузовая компания. Из чего следовал однозначный вывод: дело не просто в том, что на фотографии изображен галантерейный магазин "К и Р", но также и в том, что девушку с приподнятой юбкой сфотографировали вблизи того места, где Ударник Дуган со своей подручной девицей совершил налет на ювелирную лавку четыре года назад.

Я снова склонился над фотографией, на сей раз сосредоточившись на припаркованных у тротуара автомобилях. И теперь точно зная, что именно надо искать, я сразу нашел искомое.

У тротуара около галантерейного магазина, стоял "шевроле" — который и четыре года, когда был сделан этот снимок, можно было назвать стареньким.

За рулем сидела женщина — то, что это именно женщина, было совершенно ясно: волосы подобраны белой косынкой, и к тому же на ней был женский жакет с высоко поднятым большим воротником.

Я, конечно, не был в полной уверенности, что именно этот дряхлый "шевви" использовался грабителями ювелирного магазина, как не мог с уверенностью утверждать, что сидящая за рулем женщина — напарница Дугана.

Однако хотя я этого не мог с уверенностью сказать, я был в этом уверен.

Я перевернул вырезку и поглядел на обратную сторону. Там были напечатаны коротенькие объявления, которые могли бы заинтересовать только обитателей того района, где был сделан снимок.

И это сразу все прояснило. Я понял, что снимок был вырезан из районного еженедельника — их в Нью-Йорке выходит десятка два — другими словами, я мог не обременять себя прочесыванием центральных ежедневных газет.

Потратив две минуты на консультацию со своим приятелем в одной из наших бульварных газетенок, я сузил круг своих поисков до двух изданий. После того, как я понапрасну поднял среди ночи редактора одной из них, я позвонил второму и договорился с ним о встрече в его офисе через полчаса.

В редакции мы с ним перерыли подшивки весны и лета четырехлетней давности, нашли фотографию и по подписи установили, что снимок сделал независимый фотограф Мори Фримен. После чего редактор любезно поднял свои бухгалтерские записи и сообщил мне, что чек за фото был выслан Мори Фримену по адресу Западная Семьдесят третья улица, дом 632. К сожалению, оригинал, с которого был сделан газетный снимок, не сохранился, поскольку предложенная фотография была явно одноразового употребления.

Я воспользовался телефоном редактора и, позвонив в Бюро криминальной информации, узнал, что убийство ювелира произошло за четыре дня до публикации фотографии в газете, после чего позвонил в отделение — узнать, не вернулся ли Стэн из "Бельвю".

Он ещё не вернулся, но дежурный сказал, что для меня лежит записка с просьбой как можно скорее связаться с лейтенантом Крисом Миллером с Двадцатого участка.

Что я и сделал, вернувшись в отделение.

— Пит! — радостно сообщил мне Миллер. — Мы тут нашли клад!

— Как это, Крис?

— Помнишь, я тебе говорил, что мы проверяем найденный у Дугана ключик от банковского сейфа?

— Помню.

— Ну так вот, наши поиски увенчались успехом. В сейфе обнаружились тридцать две "штуки". Банкноты были так плотно набиты, что он, наверно, заталкивал их туда шомполом.

— Я не ослышался? Тридцать две тысячи?

— Да, он ограбил салон красоты на вашем участке. "Турейн". Насколько я знаю, ты беседовал с владельцем по поводу убийства?

— Да. Фред и Линда Томпсоны.

— Верно. Так эти Томпсоны организовали у себя подпольный абортарий вот откуда у них такие огромные деньжищи.

— Откуда ты все это выведал, Крис? Неужели Дуган раскололся?

— Нет. Дуган молчит как рыба — и Томпсоны тоже. Томпсоны уверяют, что они в жизни не держали в руках больше двух сотен наличными. Они говорят, что Дуган украл эти деньги где-то в другом месте.

— Но как же вы вышли на них?

— Мы нашли список посредников Томпсонов, Пит. Фамилии, номера телефонов людей, поставлявших им клиенток.

— Где? Все в том же банковском сейфе?

— Ну да! Список-то в сложенном виде не больше кредитной карточки. Бумажка лежала между пачками денег, правда, мы не знаем, заметил ли её Дуган, когда оприходовал свою добычу. Да, список составлен на фирменном бланке салона красоты. Но прежде чем наведаться к Томпсонам, мы проверили кое-кого по списку. Первая дама стояла насмерть, но зато вторая оказалась нефтяной скважиной. Девочка после условно досрочного освобождения, причем на ней ещё висит трехлетний срок в федеральной тюрьме. Ну мы, так сказать, помогли ей сделать выбор. Либо она помогает нам прищучить Томпсонов, либо мы забираем её за нарушение условий освобождения и она отправляется досиживать. Так что через пятнадцать минут она уже горела желанием сотрудничать и проявила недюжинное красноречие.

— Она их постоянная клиентка?

— Была. А в последнее время поставляет им клиенток за проценты, как и все прочие в списке. Она рассказала нам, что Томпсоны делают операции прямо в салоне красоты, а ещё по месту работы миссис Томпсон — "Красотки". Агентство по продаже театральных билетов.

— И когда произошло ограбление?

— Вот этого мы и не знаем. Томпсонам мы сказали, что Дуган признался в грабеже, в том, что взломал их сейф. Они мне заявили в один голос, что у них нет сейфа, но когда ребята отвели их на второй этаж, я поискал в салоне. И нашел — тайничок. В стене за картиной, естественно, и судя по внешнему виду, стенной сейф обошелся им не меньше чем в три сотни. Эти стенные шкафчики стоят страшно дорого…

— Трудно вскрыть?

— Невозможно! Только такой прирожденный гений, как Дуган, мог взять эту крепость.

— Как думаешь, его навели?

— Убежден, что навели. Какой идиот полезет грабить парикмахерскую?

— Тридцать две тысячи… Это слишком много даже для подпольного абортария.

— Этот бизнес сегодня процветает. Ты знаешь, что в Нью-Йорке число абортов и родов приблизительно одинаково?

— Да что ты!

— Я бы не удивился, парень, если бы оказалось, что это их доход только за последние два месяца. Предположим, что к ним за неделю обращается по крайней мере две дюжины клиенток и что они берут за каждую операцию минимум по двести долларов, сколько выходит? Две тысячи чистыми еженедельно! И они ведь не платят налоги, не оплачивают амортизацию оборудования и прочее, разве что только отстегивают процентики своим агентам.

— Ты забрал Томпсонов в свою контору?

— Да. Мы их, правда, пока что не оформили, но до завтрашнего суда успеем еще. Ты приедешь, Пит?

— Очень скоро. Спасибо за информацию.

Я позвонил в "Бельвю" в надежде поймать там Стэна, но мне сообщили, что он как раз уехал в отделение. Я написал записку с просьбой дождаться моего звонка, оставил записку на его столе и позвонил Мори Фримену. Извинившись за столь поздний звонок, я объяснил ситуацию и спросил, не остался ли у него негатив или оригинал той фотографии.

Оригинала у него не было, но негатив остался. И он пообещал немедленно приступить к работе и напечатать карточку размером 18х24 к моему приезду.

Как оказалось, Мори Фримен был человеком слова. Когда я через полчаса вошел к нему в домашнюю фотолабораторию, меня уже ждал ещё мокрый снимок, аккуратно прилепленный к стеклу сушилки.

— Я снимал "роллифлексом" на низкочувствительной пленке, потому-то на фотографии такая мелкая зернистость и все детали вышли так отчетливо.

— Потрясающе, — заметил я.

— Наверно, надо было сразу вас предупредить: я не знаю, кто эта девушка. В тот день я там случайно оказался и, когда увидел, как она перешагивает через водный поток, приподняв платье, с ходу её щелкнул. Наверное, я где-то записал её имя, но ей-богу не могу сейчас найти, хотя перед вашим приходом все перерыл.

— Это неважно.

— Да? А я-то думал…

— Можно мне от вас позвонить, мистер Фримен?

— Конечно. Звоните!

Я позвонил к нам в комнату, и трубку снял Стэн.

— Здорово, Пит. Какие дела?

— Сначала ты расскажи. Что в "Бельвю"?

— Девица все ещё в шоке. Врач обещал нам позвонить, как только она очухается.

— Ладно. Еще что?

— Все. Что у тебя?

— Стэн, ты помнишь, я рассказывал тебе о сестре Джейка Мэннинга Каре?

— Ну да. Она ещё пыталась тебя уговорить лечь с ней в койку, чтобы тебе не скучно было дожидаться её братца.

— Правильно.

— А Джейк Мэннинг — друг детства Грира. Которого Грир всегда навещал, будучи в Нью-Йорке. Ты что, проверяешь мою память?

— Нет. Я только что как следует рассмотрел фотографию на газетной вырезке, которую Грир хранил как зеницу ока — помнишь? Девушка переступает через поток воды, хлещущий из пожарной колонки на улице? Передо мной лежит увеличенный снимок с негатива.

— Только не надо мне говорить, что это — Кара!

— Нет, хотя я почти уверен, что она фигурирует на фотографии. Только не у колонки, а за рулем старенького "шевроле" на заднем плане.

— Ну и?

— В этом "шевроле", мой друг, смылся Ударник Дуган после ограбления ювелирной лавки и из окна этого "шевроле" застрелили Харрисона-ювелира! Фотографию сделали случайно непосредственно перед убийством, пока подручный Дугана ждал его в машине у входа в ювелирный магазин!

Наступило молчание.

— Боже! — наконец вырвалось у Стэна.

— Водитель "шевроле" сидит в женском жакете, а на голове у водителя белая косынка. Но этот маскарад должен был одурачить свидетелей — внушить им мысль, что за рулем сидела женщина. Так и получилось.

— И ты хочешь сказать, что сидящая за рулем женщина смахивает на сестру Джейка Мэннинга?

— Да. Женщина за рулем смахивает на Кару — настолько сильно смахивает, что, скорее всего, это её брат!

ГЛАВА 20

Мы со Стэном подъехали к жилой многоэтажке на Восточной Тридцать седьмой улице в начале девятого утра, как раз успев избежать утренних пробок на улицах.

— Эх, если бы мы у нас было столько же информации об убийстве Грира, сколько у нас уже имеется об убийстве того ювелира, — говорил Стэн, пока мы топали по лестнице на второй этаж. — И то что "смит-энд-вессон" вычислили, и то, что Томпсонов повязали конечно хорошо, но…

— Ты какой-то стал нервный, — заметил я. — То ты по поводу проказы Дугана трясся…

— А я ещё буду трястись в ближайшие тридцать лет.

— Не сомневаюсь, — усмехнулся я и постучал в дверь квартиры 2D. Пушка при тебе?

— Зачем? Я уже устал её таскать.

Дверь открыл Джейк Мэннинг, бросил взгляд на Стэна, а потом хмуро уставился на меня. Взгляд его голубых глаз слегка скрыт под толстыми темными стеклами очков в черной оправе. Короткие желтые волосы были мокрые, видимо, он только что вышел из душа, а под подбородком багровел свежий порез бритвой.

— Мистер Мэннинг, это мой напарник, детектив Рейдер, — представил я Стэна и вошел в гостиную. — А это мистер Джейк Мэннинг.

— Здравствуйте, — проговорил Джейк.

— Очень приятно, — криво улыбнулся Стэн.

Кондиционер в окне рокотал как обычно. Мы со Стэном заняли кушетку, а Мэннинг уселся в кресло-качалку напротив.

— Где Кара? — спросил я.

— Она ночевала у друга, — ответил Мэннинг. — По крайней мере, так она говорит. Никогда не знаешь, когда Кара врет, а когда говорит правду.

— Она очень привлекательная девушка.

— Да, я знаю.

— Вы очень похожи друг на друга, — продолжал я. — Знаете, будь вы года на четыре помоложе и если бы вам вздумалось накинуть на голову женскую косынку, вас бы с Карой было просто не отличить.

Мэннинг нахмурился ещё больше.

— Странные вещи вы говорите, мистер Селби. Как прикажете это понимать?

— Понимайте это так, что вы арестованы по обвинению в убийстве, твердо произнес Стэн. — В двух убийствах. Вы убили ювелира Харрисона четыре года назад, а вчера утром вы убили Эрнеста Грира.

— Еще слишком рано для подобных шуток, Мистер Рейдер, — сухо отозвался Мэннинг. — Боюсь, у нас с вами разные представления о чувстве юмора.

— Поговорим сначала об убийстве Харрисона, Мэннинг. — начал я. — У нас имеется отличная фотография, где запечатлены вы за рулем "шевроле". Того самого, в котором вы и Ударник Дуган скрылись после убийства ювелира. Ювелира убили вы. Так что…

— Ну все, все, — перебил меня Мэннинг и коротко рассмеялся, я бы сказал, от души, точно я сморозил какую-то глупость. — Хватит. Что это за вздор вы несете?

— У вас ещё будет возможность высказаться, а пока молчите и слушайте, — отрезал я. — Повторяю: у нас имеется фотография, сделанная за несколько минут до ограбления и убийства Харрисона. На этой фотографии изображены вы в той самой машине, в то самое время, в том самом месте. Кроме того, у нас имеется "смит-энд-вессон", из которого вы застрелили ювелира. Экспертиза установила, что пуля, извлеченная из тела Харрисона, была выпущена из этого револьвера. Вы опустили окно "шевви" и хладнокровно застрелили его в упор.

Мэннинг сидел, молча глядя на меня.

— Я же сказал, мистер Селби: хватит! Ваша шутка зашла слишком далеко…

— А ведь я только начал свой рассказ! Возьмем, к примеру, серийный номер револьвера. Если вы решили, что достаточно спилить его — и никто уже не сможет установить происхождение револьвера, то вы ошиблись. Наши баллистики восстановили номер в кислотной бане. Производитель "смит-энд-вессона" назвал нам фамилию торговца оружием, мы нашли этого торговца и два часа назад по своим книгам продаж он установил имя покупателя. Этот "смит-энд-вессон" купил ваш дядя, Мэннинг, когда работал охранником в Юнионтауне, штат Пенсильвания. Когда дядя умер, ваша тетя передала вам кое-какое его имущество, в том числе и этот револьвер.

Мэннинг перевел взгляд на Стэна, потом опять на меня. Его лицо оставалось каменным.

И тогда я решил, что пришла пора блефануть,

— Ваш дружок Дуган вас сдал, — сказал я. — Он подписал признание, по которому вы оба сядете на стул за убийство Харрисона. По его словам, он не знал, что в тот день при вас был револьвер и что… — я осекся и поглядел на Стэна. — Стэн, покажи мистеру Мэннингу копию показаний Дугана.

— Какую копию? — изумился Стэн. — Ты мне ничего не давал.

— Как это так, не давал, — раздраженно произнес я. — Я же положил её тебе на стол, как раз перед тем, как нам позвонили из "смит-энд-вессоновской" оружейки.

— Ах, это! — отозвался Стэн, просияв. — Ну почему же ты не сказал, что это такое! Откуда я мог знать, что этот сложенный листочек бумаги…

— Ладно, — недовольно махнул я рукой. — Он прочитает бумагу в КПЗ. — С этими словами я повернулся к Мэннингу. — Мы арестовали вашего дружка Дугана в Центральном парке, Мэннинг. Когда мы доставим вас в отделение, вы прочитаете все, что он имел нам сообщить по поводу убийства Харрисона, а потом мы посадим вас, ребята в одну камеру, так что вы сможете предаться воспоминаниям о старых добрых временах.

— И перестаньте корчить из себя невинного голубка, Мэннинг! — грозно добавил Стэн. — Если вы пытаетесь доказать, что Ударник Дуган вас подставил с убийством Харрисона, то вы бы послушали, что напели нам Томпсоны про убийство Грира. У нас есть и их показания, Мэннинг! Так что можете помахать ручкой вашему алиби на вчерашнее утро — у вас нет алиби!

— Я играл в карты, — глухо произнес Мэннинг.

— Но в то время, когда был убит Грир, вы не играли! — заявил Стэн. Они признались, что вы ушли от них незадолго до полуночи — а Грир был убит спустя пять часов. Они ведь и так по уши вляпались в дерьмо — со своим абортарием и с сокрытием доходов от дяди Сэма. Но это ведь все детские шалости по сравнению с пособничеством убийце, Мэннинг! Вот почему они с таким рвением согласились с нами сотрудничать. Они готовы выступить свидетелями против вас, Мэннинг, а мы уж как-нибудь упросим окружного прокурора не слишком сурово обойтись с этой парочкой соучастников вашего преступления.

Мэннинг обмяк в кресле, нервно сжимая и разжимая руки. Потом уставился в пол и заморгал.

— Первый раз вы пытались убить Грира из того же револьвера, из которого вы убили ювелира. — продолжал Стэн. — Но на сей раз вы оказались куда менее метким стрелком, чем четыре года назад. Выстрелив в него в темной аллее, вы только слегка поранили ему плечо, оставив на коже ожог. Но вы на этом не успокоились. Потерпев неудачу с револьвером, вы решили испробовать другой способ. Вы вставили картонку в вентиляционное окно в гараже и отравили его угарным газом. Но вы не только убили Грира, вы едва не угробили девушку, которую он в то утро привез в гараж. — Стэн покачал головой. — Лучше вам во всем признаться, Мэннинг. Все улики против вас.

Мэннинг сидел неподвижно, его руки покоились на коленях, взгляд был устремлен в пол.

Наступило долгое молчание.

Мэннинг прокашлялся, попытался что-то сказать, голос у него сорвался, и он снова заговорил.

— Мой отец не знал ни минуты счастья. Ему пришлось горбатится за жалкие гроши всю жизнь, а все потому, что у него не было образования. Его жизнь была все равно что смерть.

— Давайте не будем о вашем отце, — заметил Стэн, но я жестом попросил его помолчать.

— Я поклялся, что это больше не повторится, — продолжал Мэннинг. Выбор был такой — либо я иду на дело с Дуганом и Гриром, либо бросаю колледж и обрекаю себя на такой же ад, в котором прозябал мой отец. Мы угнали "шевви", спилили номер с револьвера. Но в последний момент Грир струсил, и нам с Дуганом пришлось идти вдвоем. Мы разделили деньги и Дуган в тот же вечер уехал в Чикаго. С тех пор я его больше не видел.

— А что с Гриром? — спросил я. — Вы после того случая обделывали с ним вместе дела?

— Нет. Может, Эрни сам что-то обделывал. Не знаю. Однажды он взял у меня револьвер на одну ночь, но не объяснил, зачем. А на следующий день сказал, что попал в переделку и ему пришлось выкинуть его в реку на обратном пути из Бруклина. У меня не было оснований ему не верить. Он же был моим ближайшим другом — в ту пору.

— А что заставило вас изменить к нему отношение? — спросил Стэн.

— Ему вдруг потребовались деньги — наличные и очень срочно. Он знал, что у меня есть деньги. Я по глупости сболтнул ему об уговоре, который я заключил с Томпсонами. И дня не проходило, чтобы в аптеку, где я работал, не приходили женщины за препаратами, стимулирующими выкидыш — они брали спорынью, или апиол, или поташ йода… Так вот, всех их я направлял к Томпсонам.

— За некоторый процент от суммы гонорара за операцию?

— Да. В итоге выходила довольно приличная сумма. Я даже подумывал купить собственную аптеку. Если бы все шло так, как шло, я бы года через два смог открыть свое дело. Но Грир все мне испортил. Когда он узнал, что у меня есть сбережения, он заявил, что мой револьвер, из которого я застрелили Харрисона, у него и что если я не дам ему десять тысяч, он сдаст его в полицию. Я ему не поверил. Но у него была костяная накладка от рукоятки, которую мой дядя особым образом пометил…

— Череп и кости? — спросил Стэн.

Мэннинг кивнул.

— Он показал мне эту накладку. Я убедился в том, что револьвер у него, а сам он пригрозил, что если полиция получит мой "смит-энд-вессон", меня ждет электрический стул. А я уже знал тогда, что ваша экспертиза может восстановить спиленный номер, и понимал, что если револьвер действительно у него, он исполнит свою угрозу.

— Поэтому вы и убили его? — спросил я.

— Да. Но сначала я пытался откупиться и рассказал, что у Томпсонов в домашнем тайнике спрятано втрое больше, чем ему нужно, и что если он попытается каким-то образом добыть эти деньги… — Он пожал плечами. Томпсоны все равно за несколько месяцев заработали бы столько же, так что и мои доходы не пострадали бы от этой кражи, Но Эрни меня обвел вокруг пальца. Он все рассказал Дугану. А Дуган обвел вокруг пальца его, забрав себе все деньги. И Грир потребовал от меня десять тысяч отступных.

— А он не сказал, зачем они ему? — спросил Стэн.

— Он задолжал каким-то мафиози в Чикаго. И ему дали пару недель на выплату долга.

— Дуган приехал из Чикаго, чтобы убить Грира. — сказал Стэн. — Зачем же Грир навел его на салон Томпсонов?

— Он просто хотел от него откупиться — так же, как я пытался откупиться от Эрни.

— А чем это Грир так насолил Дугану, что ты решил его убить?

— Эрни рассказывал мне об этом. Дуган держал взаперти в Чикаго слепую девушку, он был от неё без ума. Однажды Грир напился и рассказал девушке, что Дуган прокаженный. Девушка сбежала, и тогда Дуган стал охотиться на Грира.

— Вернемся к револьверу. Как вы его вернули?

— Как-то я ехал за ним на такси. Я видел, как он зашел в подвал дома в конце одной аллеи. Он там снимал комнатенку. Я решил наведаться туда в его отсутствие, но не успел я свернуть в ту аллею, как он вернулся. Я спрятался в тени деревьев и стал ждать. Когда он опять ушел, я открыл его дверной замок кончиком ножа и стал искать револьвер. Я нашел его в столе и, когда уже шел по аллее, увидел, что Грир возвращается. Я притаился у стены склада в самом темном углу и, как только он переступил порог подвальной двери, выстрелил в него. Я промахнулся. Было темно и… Словом, я выбежал на улицу.

— И увидели патрульного, бегущего в эту аллею?

Мэннинг кивнул.

— Тогда я быстро сунул револьвер за подушки заднего сиденья кабриолета — он стоял там у тротуара, а сам спрятался за другими машинами и перешел на другую сторону улицы. Я решил подождать, пока все стихнет, и вернуться за револьвером, Но когда я приблизился к кабриолету, за рулем уже сидела какая-то девушка. Я попытался её остановить, но не смог.

— А у вас был ключ от гаража Томпсонов?

— Да. Я украл его у них дома, как только стал вынашивать план убийства Грира.

— Скажите вот что, Мэннинг, — попросил Стэн. — А как вы додумались до этой шутки с картонкой в вентиляторе?

Мэннинг пожал плечами.

— Наверное, подсказка свыше. Я собирался проделать все совсем иначе. Я часами прятался в мастерской, дожидаясь, пока Эрни въедет в гараж и выйдет из машины. Я хотел подкрасться к нему сзади и ударить по голове резиновым молотком, который нашел на верстаке. Я знал, что такой удар не оставит следов — если ударить не слишком сильно. Потом я собирался подтащить его к машине, приложить лицом к выхлопной трубе и держать так, пока он не задохнется. После этого я должен был усадить его за руль и оставить мотор включенным. А при расследовании создалось бы впечатление, что это была смерть от несчастного случая.

— Но Грир появился в гараже с девушкой. И это нарушило ваши планы. Так?

— Да. Я решил повременить. Но потом оказалось, что Эрни не выключил мотор, и я вдруг придумал, как все можно устроить. Картонка, вентилятор… Я собирался вернуться туда снова, вытащить из вентилятора картонку, но ничего не вышло. Вскоре после того, как девушка выбежала, пришли вы, а мне только и оставалось что обеспечить себе алиби. — Он замолчал.

Я взглянул на Стэна.

— Позвони Барни Феллсу и попроси его освободить Билла Крофорда и Нэнси Эллис.

Стэн двинулся к телефону.

— Мне терпение лопнуло, — тихо проговорил Мэннинг.

— Что? — не понял я.

— Он требовал десять тысяч за мой револьвер. Мне казалось, это слишком большая цена, но я ошибся. Теперь выясняется, что цена оказалась ещё больше.

— Что ж, этот револьвер был сам по себе дорогой игрушкой.

Мы сидели молча, не глядя друг на друга, и ждали, когда Стэн закончит телефонный разговор.

— Барни звонили из "Бельвю", Пит. Нэнси Эллис пришла в себя. С ней будет все в порядке.

— Ну и отлично.

— И если тебя все ещё интересует Дороти Ходжес, её взяли двадцать минут назад.

— Черт с ней! Пусть ею займется полиция нравов.

— Именно это я и сказал Барни.

Я встал, вытащил из кармана наручники и выжидательно посмотрел на Мэннинга.

Несколько секунд он сидел неподвижно. Потом рывком поднялся с кресла и вытянул руки, при этом его губы исказились в улыбке, какую мне довелось видеть лишь раз в жизни — на лице осужденного убийцы, шагающего в камеру исполнения смертельного приговора.

— Эрни предложил мне сделку, — пробормотал Мэннинг. — Я был вынужден согласиться.

notes

Примечания

1

Рвотный корень. — Здесь и далее прим. переводчика.

2

Федеральный дом (нем.). 

3

 Нет (нем.). 

4

 Господин (нем.). 

5

 Да (нем.). 

6

 Сюда! Скорее сюда! (нем.).  

7

 Община (лат.).  

8

 Дворец (нем.). 

9

 Немецкая фехтовальная студенческая корпорация (нем.). 

10

 Вечер старших членов корпорации (нем.). 

11

 До свидания, фроляйн (нем.). 

12

 Тихо! (лат.). 

13

 Добрый вечер (нем.). 

14

 Отец! Отец! (нем.). 

15

 Малый! (нем.). 

16

 Испанский (исп.). 

17

 Красавиц (исп.). 

18

 И я тоже (исп.). 

19

 Настоящий мужчина (исп.). 

20

 Танцзал (нем.). 

21

 Пивная (нем.). 

22

Только после вас (фр.). 

23

Кожаные штаны (нем.).

24

YMCA (Young Men’s Christian Association — Христианская Ассоциация Молодых Людей) — одна из крупнейших молодёжных организаций в мире.