Annotation

Компилляция авторского сборника рассказов Фредерика Форсайта "NO COMEBACKS". Отсутствуют переводы на русский язык 6-го и 9-го рассказов. Они представлены в оригинале. 

Перед Вами сборник из 10 рассказов, держащих читателя в напряжении, посвященных изменам, шантажу, убийствам и мести, кульминации которых шокируют неожиданными поворотами судеб. На этих страницах оживают персонажи, которых Вы не скоро сможете забыть. Живые люди бесповоротно оказываются в мире, из которого уже нельзя вернуться, если перейти "точку невозврата", перейдя от простого манипулирования покупкой и продажей человеческой жизни к смертельным актам насилия.

Содержание:

1. Никаких улик

2. В Ирландии не водятся змеи

3. Император

4. Бывают же дни…

5. Шантаж

6. Used in Evidence - англ.

7. Абсолютная привилегия

8. Долг

9. A Careful Man - англ.

10. В дураках

Фредерик Форсайт

Никаких улик

В Ирландии не водятся змеи

Император

Бывают же дни…

Шантаж

USED IN EVIDENCE

Абсолютная привилегия

Долг

A CAREFUL MAN

В дураках

notes

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

Фредерик Форсайт
Возврата не будет (рассказы)

Никаких улик

"NO COMEBACKS", перевод Н. Мурина, М. Шерешевская

Марк Сандерсон любил женщин. Впрочем, не только женщин. Еще он любил бифштекс с кровью из мяса бычков абердин-ангусской породы, с гарниром из кресс-салата, потребляя как то, так и другое с одинаковым, хотя и преходящим удовольствием. Каждый раз, когда его разбирала охота полакомиться, он звонил соответствующему поставщику и просил доставить заказ прямо на дом. Он мог себе такое позволить: Сандерсон был мультимиллионером, и его миллионы исчислялись не в долларах, а в фунтах стерлингов, которые даже в наши смутные дни соотносятся один к двум.

Как большинство богатых и преуспевающих мужчин, он вел три жизни: общественную и деловую жизнь золотого тельца и воротилы из лондонского Сити, частную, которая не всегда соответствует точному значению термина, поскольку многие любят, чтобы их частная жизнь получала широкую огласку, и тайную.

О первой регулярно сообщалось в разделе «Финансы» в ведущих газетах и программах ТВ. В середине шестидесятых он стал работать на агента по продаже недвижимости в Уэст-Энде, человека невесть какой образованности, зато с мозгами острыми как бритва, когда дело касалось выгодной купли-продажи. За два года в его конторе Марк понаторел в правилах игры и, что еще важнее, в том, как их обходить, не нарушая законов. В двадцать три года он провернул свою первую самостоятельную сделку, нажив за двадцать четыре часа десять тысяч фунтов стерлингов на продаже жилого дома в Сент-Джонз-Вуд. Он основал фирму «Хамилтонские участки», доходы от которой пятнадцать лет спустя оставались главным стержнем его богатства, и назвал ее в память первой удачи: дом, принесший прибыль, стоял на Хамилтон-Террес. В дальнейшем он никаких подобных сентиментальностей себе не позволял. К началу семидесятых он отошел от купли-продажи недвижимости и вложил свой первый миллион в строительство зданий под офисы и всякого рода учреждения. К середине семидесятых он тянул уже миллионов на пять и пустился в различные предприятия. За что бы он пи брался — финансовые или банковские операции, химическую промышленность, курорты на Средиземном море — все неизменно приносило ему, как когда-то дом в Сент-Джонз-Вуд, горы золота. Газеты, выходящие в Сити, сообщали о его доходах, публика им верила, акции его многопрофильного концерна под общей вывеской «Хамилтонские участки» устойчиво поднимались в цене.

О его частной жизни можно было прочесть в тех же газетах на первых страницах. Владелец шикарных апартаментов с видом на небо и Риджентс-Парк, старинного, времен Елизаветы Великой, поместья в Вустершире, замка в долине Луары, виллы на Средиземноморском побережье близ города Антиб, яхты, «ламборгини»[1], «роллс-ройса», человек, проводящий время с бесконечно сменяющими друг друга прелестницами, юными и спортивными, охотно фотографирующимися в его обществе и даже в его четырехметровой круглой постели, не может не привлекать постоянного внимания бумагомарак, заполняющих столбцы светской хроники в стиле Уильяма Хикки. Упоминание имени Сандерсона в связи с бракоразводным процессом знаменитой кинозвезды и с другим — об установлении отцовства, где истицей выступала некая Мисс Вселенная, лет пятьдесят назад было бы для него Крахом, но на стыке шестидесятых и семидесятых лишь послужило доказательством — если тут нужны были доказательства того, что он может себе это позволить и что среди людей, причастных к Уэст-Энду, слывет одним из самых замечательных и вызывает восхищение. Газеты писали о нем без конца.

Его тайная жизнь, напротив, была совсем иной; ее можно было бы определить одним словом — скука. При всех доступных ему потрясающих забавах Марк Сандерсон умирал от скуки. Острота, когда-то пущенная им в ход — «Что Марк хочет, Марк получит», — превратилась в горькую шутку. В свои тридцать девять лет он еще очень неплохо выглядел — суровый мужчина в духе Марлона Брандо, физически крепкий и одинокий. Он понимал ему нужна Она, не сотни женщин, а одна, и дети от нее, и кров где-нибудь в пределах Англии, который он мог бы назвать домом. Он также знал, что почти наверняка не встретит ее, потому что у него было четкое представление, какую ему надо, а такая за последние десять лет ни разу на его пути не попалась. Как большинство богатых донжуанов, он мог увлечься только такой женщиной, которая не была бы увлечена им самим или по крайней мере его общественным имиджем; им как человеком с большими деньгами, властью и известностью. В отличие от большинства богатых донжуанов он еще не утратил способности критически оценивать себя, признаваться в своих недостатках по крайней мере себе самому. Признаться в них публично означало бы стать посмешищем.

Он был совершенно уверен, что такую ему не встретить никогда. И вот в начале лета он ее встретил. Это произошло на очередном благотворительном вечере из тех. где всегда смертельно скучно, а грошовой прибыли, оставшейся от продажи пригласительных билетов, хватает разве на чашку молока для голодающего в Бангладеш. Эта женщина стояла в противоположном конце зала, слушая болтовню человечка, кругленького и маленького, зато с большой сигарой. Она слушала его со спокойной полуулыбкой, по которой никак нельзя было заключить, забавляют ли ее анекдот и ужимки толстячка, пожиравшего глазами ложбинку в вырезе ее платья.

Сандерсон перешел в их угол и, воспользовавшись шапочным знакомством с низеньким кинорежиссером, представился его даме. Ее звали Анджела Саммерс, и рука, которую она вложила в его ладонь, была прохладной и узкой, с идеальной формы ногтями. На другой руке, которой она держала бокал с чем-то вроде джина, разбавленного тоником, — как потом оказалось, просто с тоником, — блестел узенький золотой ободок. Сандерсона это нисколько не смутило: замужние женщины были так же доступны, как и все прочие. Он вытеснил режиссера, и, завладев ее вниманием единолично, отвел в укромное место поболтать. Она притягивала его физически, что редко случалось, и волновала, что случалось отнюдь не редко.

Миссис Саммерс была женщиной высокого роста, с очень прямой спиной и спокойным, красивым — хотя, возможно, не по нынешней моде — лицом. Фигурой же — пышногрудой, с тонкой талией, широкими бедрами и длинными ногами — она решительно не отвечала нынешней моде на плоских и тощих. Ее каштановые с атласным отливом волосы были собраны в узел на затылке и наводили на мысль не столько об изобилии, сколько о здоровье. На ней было простое белое платье, оттенявшее золотистый загар, и никаких драгоценностей; косметики, за исключением легких теней вокруг глаз, тоже не было — это особенно отличало ее от других, теснившихся в комнате дам. Сандерсон на глаз дал ей лет тридцать, позднее выяснилось, что ей тридцать два.

По загару, приобретаемому в лыжный сезон, длящийся до самого апреля, или в весеннем круизе по Карибскому морю, он решил, что у нее или у ее мужа достаточно денег, чтобы вести такой же широкий образ жизни, как остальные собравшиеся на этот вечер дамы. Однако выяснилось, что они с мужем живут в шале на испанском побережье и весь их доход составляют его жалкие гонорары от книг о птицах и ее заработки от уроков английского языка.

Сначала он подумал, что темные волосы и глаза, прямая осанка и золотистая кожа, возможно, указывают на испанское происхождение, но в ее жилах текла такая же английская кровь, что и в его. Она — как объяснила ему — приехала навестить родителей, живущих в одном из графств центральной Англии, и подругу, которая и посоветовала ей провести последнюю неделю до отъезда в Лондоне. Говорить с нею было легко. Она не льстила Сандерсону, что крайне ему нравилось, и не разражалась хихиканьем, когда он отпускал какую-нибудь более или менее забавную шутку.

— Что вы скажете о нашем обществе? О сливках Уэст-Энда? — спросил он, пока они стояли спиной к стене, наблюдая гостей.

— Наверно, не совсем то, чего от меня ожидают услышать, — задумчиво сказала она.

— Компания длиннохвостых попугаев в банке с патокой, — зло пробурчал он, оглядывая собравшееся общество.

Она подняла брови.

— И это говорит Марк Сандерсон один из его столпов? — Она явно поддразнивала его, очень мило, но жестко.

— Неужели хроника наших дел и дней достигает Испании?

— Даже в Коста-Бланке читают «Дейли экспресс», — ответила она с каменным лицом.

— Включая заметки о жизни и приключениях Марка Сандерсона?

— Даже это, — сказала она ровным голосом.

— И они произвели на вас впечатление?

— А это обязательно?

— Нет.

— В таком случае, нет.

Ее ответ пришелся ему по вкусу: он почувствовал облегчение.

— Очень рад, — сказал он, — но позвольте узнать почему?

Она помолчала, обдумывая:

— Право, во всем этом есть что-то наигранное.

— И во мне?

Его взгляд остановился на ее слегка колышущейся под белой хлопчатобумажной тканью груди, пока она, повернувшись, смотрела на него.

— Право, не знаю, — ответила она серьезно. Наверно, при счастливом стечении обстоятельств вы были бы вполне симпатичным человеком.

Ответ вывел его из равновесия.

— Боюсь, вы ошибаетесь, — отрезал он, но она лишь примирительно, словно капризному мальчишке, улыбнулась на это.

Несколько минут спустя за ней пришли ее друзья и обступили их с Сандерсоном. По пути в вестибюль он шепнул ей, что просит разделить с ним завтра вечером ужин в ресторане. Много лет он так никого в ресторан не приглашал. Она не стала кокетничать и отказываться, ссылаясь на опасность быть замеченной в его обществе — само собой разумелось, что он не поведет ее туда, где кто-то будет их фотографировать. Выслушав приглашение и секунду-другую подумав, она сказала:

— Благодарю вас. С удовольствием.

Всю ночь, не обращая внимание на костлявую, но многообещающую в своем деле манекенщицу, которую в первом часу он подобрал в Сохо, он лежал без сна, глядел в потолок и думал о НЕЙ, и его не покидало фантастическое видение: блестящие каштановые волосы на подушке рядом, а рука ощущает мягкую золотистую кожу. Он готов был держать пари, что она спит спокойно и тихо, как, видимо, делает и все остальное — спокойно и тихо. Он протянул руку в темноту, чтобы погладить грудь манекенщицы, но наткнулся на ухо этой отощавшей на диете мартышки и вызвал преувеличенный вздох, который должен был инсценировать страсть. Он сбежал на кухню, сварил себе кофе и выпил его в затянутой предрассветной мглой гостиной. И все еще сидел там, глядя на деревья в Риджентс-парке, когда над далекой Уонстедской пустошью начало вставать солнце.

Неделя небольшой срок для романа, но ее может хватить, чтобы перевернуть жизнь, а то и две, даже три. На следующий вечер он заехал за ней, и она вышла к его машине. Каштановые волосы были уложены высоким валиком; белая плоеная блуза с пышными рукавами, заканчивающимися у запястья пеной кружев, широкий, стянутый на талии пояс и черная макси-юбка придавали ей несколько старомодный дамы времен короля Эдуарда вид, который показался ему очаровательным по контрасту с тем образом, какой он нарисовал себе, мечтая о ней прошлой ночью.

Она говорила просто, но умно, и умела слушать, когда он рассказывал ей о своих делах — на что редко решался с женщинами. К исходу вечера он все больше и больше сознавал. что его чувство к ней не просто преходящее увлечение или обычная похоть. Эта женщина вызывала у него восхищение. Она обладала внутренним спокойствием, уравновешенностью, чистотой, благодаря которым он расслаблялся и отдыхал.

Он разговорился, все более и более откровенно рассказывая ей о том, что обычно держал при себе, — о своих финансовых операциях, о скуке, которая нападает на него в их всемогущем обществе, которое он презирал, но которое одновременно использовал, деря с него три шкуры. Она, по-видимому, немного знала, зато все понимала, а это куда ценнее в женщине, чем многознание. Они все еще беседовали за столиком в углу, когда далеко за полночь ресторан стали закрывать. Она очень мило, с неповторимым тактом отказалась отравиться в его шикарные апартаменты, чтобы закончить вечер стаканчиком коктейля, — такого за многие годы с ним не случалось.

К середине недели он уже признался себе, что сражен наповал, как какой-нибудь семнадцатилетний мальчишка. Он спросил ее, какие духи она любит, и она сказала «Мисс Диор», иногда она позволяет себе купить крошечный — четверть унции флакончик в самолете, где нет налога на продажу. Он послал одного из своих лизоблюдов на Бонд-стрит и в тот же вечер преподнес ей самый большой флакон, какой отыскался в Лондоне. Она приняла подарок, не скрывая радости, однако выразила неудовольствие его размерами.

— Это чересчур дорого. Это же расточительство!

Он смутился.

— Но я хотел подарить вам что-нибудь необычное.

— Вы, должно быть, выложили за него целое состояние.

— Но я, поверьте, могу себе это позволит ь.

— Возможно. И это очень мило с вашей стороны. Но больше, пожалуйста, таких дорогих вещей мне не покупайте. Это же расточительство!

На неделе он позвонил в свое Вустерширское поместье и велел включить в бассейне подогрев, а в субботу они покатили туда на денек в его машине и поплавали всласть, несмотря на холодный майский ветер, от которого пришлось защищаться установленными с трех сторон бассейна раздвижными стеклянными щитами. Когда она в белом махровом купальнике появилась на пороге раздевальной, у него занялось дыхание. Великолепная женщина, сказал он себе, — во всех смыслах великолепная!

Накануне ее отъезда в Испанию они провели вместе последний вечер. Они долго целовались в темноте «роллс-ройса», припаркованного в боковой улочке по соседству с кварталом, где она остановилась. Но когда его рука скользнула с ее плеча пониже, она мягко и твердо отвела ее, вернув к нему на колени.

Он просил ее оставить мужа, развестись и выйти замуж за него. Он говорил очень серьезным тоном, и она, выслушав это предложение, также очень серьезно, покачала головой.

— Я не могу, — сказала она.

— Я люблю вас. Не преходящей любовью, а окончательно и бесповоротно. Я готов для вас на все.

Она смотрела сквозь ветровое стекло на быстро темневшую улицу.

— Да, наверно, любите, Марк. Нам не следовало заходить так далеко. Мне следовало заметить это раньше и перестать встречаться с вами.

— Вы любите меня? Хоть немного?

— Не знаю, что вам сказать. Слишком мало времени прошло. Вы очень торопитесь. Я не могу так быстро.

— Но вы могли бы меня полюбить? Пусть не сейчас, позже?

И на этот раз у нее достало женского чутья принять его вопрос очень серьезно.

— Наверно, могла бы. Или скорее, вряд ли не могла бы не полюбить. Вы совсем не такой, каким вы сами себя и ваша репутация вас изображают. При всем цинизме, которым вы маскируетесь, вы на самом деле очень ранимый человек, и эго хорошо.

— Так уйдите от мужа и выходите за меня.

— Этого я не могу. Я обвенчана с Арчи и не могу от него уйти.

Сандерсон почувствовал, как его заливает волна ненависти к безликому человеку где-то в Испании, вставшему на его пути.

— Чем же он владеет, чего я не могу предложить вам?

— Ничем. Он, право, очень слабый и не слишком деятельный.

— Так почему же не оставить его?

— Потому что я нужна ему, — сказала она просто.

— Вы нужны мне.

Она покачала головой:

— Не слишком. Вам хочется получить меня, но вы обойдетесь и без меня. А он не обойдется. У него не хватит сил.

— Я не просто хочу вас, Анжелика. Я люблю вас, люблю больше, чем когда-либо кого-то за всю свою жизнь. Я обожаю вас. И жажду.

— Вы не понимаете, — помолчав, сказала она. — Женщины любят быть любимыми и обожают быть обожаемыми. Они жаждут, чтобы их жаждали. Но еще больше, чем все это вместе взятое, женщине нужно, чтобы в ней нуждались. Арчи я нужна как воздух, которым он дышит.

Сандерсон раздавил дорогую сигарету о дно пепельницы.

— И вы останетесь с ним, «пока смерть не разлучит нас».

Она не приняла его шутку, только кивнула и пристально на него посмотрела.

— Да. О том и речь. Пока смерть не разлучит нас. Мне очень жаль, Марк, но я такая. В другое время и в другом месте и, не будь я замужем за Арчи, у нас, возможно, все сложилось бы иначе, и, скорее всего, сложилось бы. Но я повенчана со своим мужем, и поставим на этом точку.

На следующий день она уехала. Его шофер отвез ее в аэропорт к самолету, улетавшему в Валенсию.

Иногда бывает очень сложно провести границу между любовью, необходимостью, желанием и вожделением, и любое из этих чувств способно свести мужчину с ума. Марк Сандерсон сходил с ума от всех четырех сразу. Прошел май, наступил июнь, но к овладевшему им безумию лишь добавилась нарастающая тоска одиночества. Он никогда ни в чем не знал поражений и, подобно большинству сильных мира сего, за десять лет такой жизни превратился в морального урода, для которого существовала лишь четкая логическая последовательность: желание — намерение — замысел — план — исполнение. Эта последовательность неизменно приводила к тому, что он получал желаемое. В начале июня Марк решил получить Анджелу Саммерс, и когда он подошел к стадии замысла, то есть к способу достижения поставленной цели, в ушах у него настойчиво зазвучали слова, и слова эти были из молитвенника. «Пока смерть не разлучит нас». Если бы только эта женщина была другой, если бы ее можно было прельстить богатством, роскошью, властью, положением в обществе, тогда все было бы проще простого. Он получил бы ее, ослепив блеском богатства. Кроме того, она не свела бы его с ума, потому что была бы другой. Получался замкнутый круг, ведущий прямиком к безумию, и выход мог быть только один.

Позвонив в агентство по найму квартир и назвавшись Майклом Джонсоном, он снял небольшую квартирку, заплатив наличными за месяц вперед и отправив еще такую же сумму, задаток, заказной почтой. Ключ он попросил оставлять для него под ковриком, объяснив, что будет приезжать в Лондон до рассвета.

Из этой штаб-квартиры он позвонил в лондонское частное сыскное агентство — одно из тех, где чтут закон, но не задают лишних вопросов, и изложил, что ему нужно. Услышав, что клиент желает остаться неизвестным, его попросили заплатить вперед. Он послал им пятьсот фунтов срочной почтой.

Через неделю пришло письмо, в котором мистеру Джонсону сообщалось, что поручение выполнено и что с него причитается еще двести пятьдесят фунтов. Он отправил деньги по почте и через три дня получил составленное для него досье. Туда входила краткая биография — Марк пробежал ее глазами, — копия фотографии с фронтисписа книги о птицах Средиземноморья, разошедшейся когда-то в нескольких десятках экземпляров, и еще несколько фотографий, сделанных с помощью телеобъектива. На них был невысокий узкоплечий мужчина с безвольным подбородком и усами щеточкой. Майор Арчибальд Клэренс Саммерс (где уж ему без «майора» обойтись, с ненавистью подумал Сандерсон), британский офицер, живет в Испании, в провинции Аликанте, на небольшой вилле в полумиле от побережья, рядом с заброшенным прибрежным селением между Аликанте и Валенсией. В досье было несколько снимков виллы и распорядок дня ее обитателей: утром кофе на крошечном патио, потом жена майора отправляется в замок, где дает уроки английского троим детям графини, с трех до четырех она всегда на пляже купается и загорает, пока майор сидит над своими заметками о птицах побережья Коста-Бланка.

Приступая к следующему этапу, он предупредил своих служащих, что долго не появится в офисе, но что с ним можно будет в любой день связаться по домашнему телефону. Теперь предстояло изменить внешность. В этом очень помог коротышка-парикмахер, чье объявление он прочел в «Гэй-ньюс»: из темного шатена с довольно длинными волосами Сандерсон превратился в совсем светлого блондина со стрижкой ежиком. Процедура, обильно сдобренная ласковым воркованием парикмахера, заняла больше часа, и результат должен был продержаться недели две.

С этого дня Сандерсон взял за правило въезжать в подземный гараж дома, на крыше которого находились его апартаменты, и прямо оттуда подниматься на лифте, минуя вестибюль со швейцаром. Позвонив по своему телефону нужному человеку с Флит-стрит, он получил название и адрес одного из главных архивов Лондона, специализирующегося на современных материалах. Там имелся превосходный от дел справочной литературы и обширное собрание газетных и журнальных вырезок. Через три дня он получил читательский билет на имя Майкла Джонсона.

Он начал с раздела «Наемные войска», состоявшего из множества подшивок. Здесь были именные подшивки, озаглавленные «Майк Хор», «Роберт Денард», «Джон Питерс», «Жак Шрамм». Отдельно шли подшивки «Катанга», «Конго», «Йемен», «Нигерия/Биафра», «Родезия», «Ангола». Он перерывал все подряд: газетные новости, журнальные статьи, комментарии, интервью, рецензии. При упоминании очередной книги он записывал название, а потом брал ее в обычной библиотеке и прочитывал. Среди этих книг были «История наемных войск» Энтони Моклера, «Наемник в Конго» Майка Хора и «Огненный шквал», целиком посвященный Анголе.

Спустя неделю из всего этого вороха сведений стало вырисовываться одно имя. Имя человека, который участвовал в трех кампаниях и о котором даже самые откровенные мемуары упоминали крайне сдержанно. Он ни разу не давал интервью; фотографии в картотеке тоже не оказалось. Но эго был англичанин. Сандерсон рискнул предположить, что он и сейчас где-то в Лондоне.

Много лет назад, когда к Сандерсону перешла одна фирма, чьи акции приносили от личные дивиденды, он скупил еще несколько фирм, в том числе оптовую торговлю сигарами, фотолабораторию и литературное агентство. С их перепродажей он даже возиться не стал. Эго самое агентство и разыскало ему теперь домашний адрес автора одной из тех книг, что Сандерсон прочел в библиотеке. У первого ее издателя не возникло никаких подозрений, и данный агентству адрес оказался тем же самым, по которому издательство в свое время посылало чеки со скудными суммами гонораров.

Когда миллионер приехал к автору мемуаров, представившись сотрудником того самого издательства, то обнаружил, что наемник давно отошел от дел, опустился, живег на жалкие гроши от своих мемуаров и понемногу спивается. Обнадеженный было визитом, который мог предвещать переиздание книги, а значит, и гонорар, он явно сник, когда гость разочаровал его, но тут же вновь оживился, услышав о комиссионных.

Сандерсон назвался мистером Джонсоном и объяснил; издательству стало известно, что некий бывший коллега автора вроде бы собирается опубликовать свои собственные мемуары. Они не хотят, чтобы право издания досталось другой фирме. Вот если бы знать адрес этого человека…

Услышав имя и фамилию, старый наемник крякнул.

— Решил, значит, душу излить? — проговорил он. — Не похоже на эту скотину.

Но дело сдвинулось лишь после того, как он допил шестую порцию виски и ощутил в ладони пачку банкнот. Тогда, взяв листок бумаги, он что-то нацарапал на нем и протянул Сандерсону.

— Приходит туда выпить, когда бывает в Лондоне, — пояснил он.

В тот же день Сандерсон разыскал тихий клуб сразу за Эрлз-Корт. Человек появился на следующий вечер. Фотографии его Сандерсон так и не видел, но в читанных им мемуарах один раз встретилось описание внешности, и там действительно упоминался шрам на нижней челюсти; бармен окликнул вошедшего по имени, имя совпадало. Человек был поджар, широкоплеч и, судя по всему, в отличной форме. На стене за стойкой бара висело зеркало, и Сандерсон разглядел угрюмый взгляд и злой рот; перед мужчиной стояла кружка пива. Все четыреста ярдов до его квартиры Сандерсон шел следом.

Подождав минут десять после того, как в окне зажегся свет, он вошел в дом и постучал. Мужчина, открывший дверь, был уже в темных домашних брюках и безрукавке. Сандерсон отметил, что сначала он выключил в прихожей свет, и это позволяло ему, оставаясь в тени, разглядеть стоящего в освещенном коридоре посетителя.

— Мистер Хьюз? — спросил Сандерсон.

Мужчина повел бровью:

— Кому он понадобился?

— Моя фамилия Джонсон. Майкл Джонсон, — сказал Сандерсон.

— Удостоверение, — потребовал Хьюз.

— Я не из полиции, — ответил Сандерсон. — По частному делу. Можно войти?

— Кто дал мой адрес? — спросил Хьюз, пропуская вопрос мимо ушей.

Сандерсон сказал кто.

— Сам он, правда, и за целые сутки этого не вспомнит, — добавил он. — Пьет так, что собственное имя давно забыл.

У Хьюза в уголках рта мелькнуло подобие улыбки, но добродушия она не прибавила.

— Ладно, — сказал он, — годится, — и мотнул головой в сторону комнаты. Сандерсон прошел мимо него внутрь. В этом районе Лондона были тысячи меблированных комнат с такой же скудной и убогой обстановкой. Посередине стоял стол. Хьюз, шедший следом, жестом пригласил гостя сесть.

— Ну?

— Мне кое-что нужно. Предлагаю контракт. Одного человека нужно убрать — кажется, это так называется.

В лице Хьюза ничего не изменилось. Он продолжал смотреть на Сандерсона. Наконец спросил:

— Музыку любите?

Сандерсон, опешив, кивнул.

— Пойду включу, — сказал Хьюз. Он поднялся и подошел к кровати в углу комнаты, где рядом на тумбочке стоял портативный приемник. Включив его, он пошарил рукой под подушкой, а когда повернулся, на Сандерсона смотрело дуло автоматического «кольта» 45-го калибра. Сандерсон сглотнул и сделал глубокий вдох. Хьюз прибавлял звук, музыка становилась все громче и громче. Держа Сандерсона на мушке и не сводя с него глаз, он выдвинул ящик тумбочки, достал блокнот, карандаш, и вернулся к столу. Там свободной рукой нацарапал на листке какое-то слово и показал Сандерсону. Тот прочел: «Раздевайся».

Сандерсона замутило. Ему приходилось слышать о порочности такого рода людей. Повинуясь движению пистолета в руке Хьюза, он отошел от стола. Пиджак, галстук и рубашка упали на пол. Под рубашкой ничего не было. Ствол пистолета качнулся вниз. Сандерсон расстегнул молнию, и с него соскользнули брюки. Наблюдавший за всем этим Хьюз оставался абсолютно безучастным. Наконец он сказал:

— Ладно, одевайся.

Не выпуская пистолет, хотя и опустив его дулом вниз, он пересек комнату, приглушил музыку и вернулся к столу.

— Брось сюда пиджак, — велел он. Сандерсон, уже надевший брюки и рубашку, положил пиджак на стол. Хыоз похлопал по ткани ладонью, прощупывая.

— Можешь надеть, — сказал он.

Надев пиджак, Сандерсон почувствовал, что ему нужно сесть. Он опустился на стул. Хьюз сел напротив, положил кольт справа перед собой и закурил французскую сигарету.

— Что все это значило? — поинтересовался Сандерсон. — Оружие искали?

Хьюз медленно покачал головой:

— Что оружия нет, я видел, — произнес он. — А вот если бы на тебе шнур с микрофоном оказался, я бы этим шнуром скрутил тебе яйца, а кассету с записью послал бы твоему хозяину.

— Понятно, — сказал Сандерсон. — Как видите, никакого железа, никаких кассет и никакого хозяина. Я сам себе хозяин. А хозяину иногда нужны слуги. Я не шучу. Мне кое-что нужно, и я готов хорошо заплатить. Но сам я должен остаться в тени. Таковы мои обстоятельства.

— Дешево купить хотите, произнес Хьюз. — Панкхерст битком набит парнями, клюнувшими на золотые горы от таких доброхотов.

— Речь не о вас, — ровно произнес Сандерсон. Хьюз снова приподнял бровь. Ни тот, кто здесь, в Британии, живет, ни тог, кто отсюда родом, мне не нужен. Достаточно того, что я сам здесь живу. Работать предстоит за границей, и нужен иностранец. От вас требуется имя. И за это имя я готов заплатить.

Он достал из внутреннего кармана пачку в пятьдесят новеньких двадцатифунтовых банкнот и положил на стол. Хьюз безучастно наблюдал за ним. Сандерсон разделил пачку на две поменьше, одну подпихнул Хьюзу, другую аккуратно разорвал пополам. Пачку из двадцати пяти оторванных половинок он положил обратно в карман.

— Первые пятьсот — за попытку, — сказал он. — Вторые — за результат. То есть за имя, обладатель которого встретится со мной и согласится сделать все, что нужно. Не волнуйтесь, дело не сложное. Никаких знаменитостей; объект — полнейшее ничтожество.

Хьюз не сводил глаз с пятисот фунтов. Но рука его не шевельнулась.

— Может, я кое-кого и знаю. Работал со мной один, только давно. Не знаю, как он сейчас. Надо выяснить.

— Ну так позвоните ему, — сказал Сандерсон. Хьюз покачал головой:

— Не люблю я эти международные линии. Слишком много там нынче любопытных. Особенно в Европе. Придется к нему съездить. Будет на двести фунтов дороже.

— Согласен, — сказал Сандерсон. Получите в обмен на имя.

— А если вы меня надуете? — спросил Хьюз. — Где гарантии?

— Нигде, — ответил Сандерсон. — Но рискни я это сделать, вы меня из-под земли достанете. А мне этого не надо. Я не за это семьсот фунтов плачу.

— Ну, а если я вас надую? Где гарантия?

— Тоже нигде. Но рано или поздно я себе кого-нибудь найду. Ну, оплачу на один контракт больше, не обеднею. Только я редко остаюсь в дураках. Из принципа.

Секунд десять они молча смотрели друг на друга. Сандерсон подумал, что, пожалуй, перегнул палку. Вдруг Хьюз улыбнулся на этот раз широко, с искренней симпатией. Он сгреб сначала пятьсот фунтов целыми бумажками, потом пачку половинок.

— Будет вам имя, — сказал он. — И место встречи будет. Когда вы встретитесь и обо всем договоритесь, пошлете мне оставшиеся полпачки плюс двести фунтов на расходы. На имя Харгривза, почтовое отделение Эрлз-Корт, до востребования. Не заказной почтой, а обычной, в плотно заклеенном конверте. Если я через неделю после вашей встречи их не получаю, я намекаю своему товарищу, что вы можете смыться, не заплатив, и он исчезает. Идет?

Сандерсон кивнул.

— Когда будет имя?

— Через неделю, — ответил Хьюз. — Как мне с вами связаться?

— Никак, — сказал Сандерсон. — Я сам с вами свяжусь.

Хьюз не обиделся.

— Я буду там же, в баре, — сказал он. — Позвоните в десять вечера.

В условленное время, ровно через неделю, Сандерсон позвонил. Трубку снял бармен, потом к телефону подошел Хьюз.

— В Париже, на рю Мьоллен, есть кафе; там собирается интересующая вас публика, — сказал он^ Будьте там в понедельник, ровно в полдень. Тот, кто вам нужен, сам вас узнает. Вы должны читать свежий номер «Фигаро» и держать его так, чтобы было видно название. Ваша фамилия — Джонсон. Дальше действуйте сами. Если вас не окажется там в понедельник, он будет ждать в то же время во вторник и в среду. После этого считайте, что ничего не было. Да, и возьмите с собой деньги.

— Сколько? — спросил Сандерсон.

— На всякий случай тысяч пять.

— А какие гарантии, что он не оставит меня с носом?

— Никаких, — был ответ. — Но и у него нет гарантий, что в баре не засел ваш телохранитель. — В трубке раздался щелчок и послышались гудки.

В следующий понедельник он сидел спиной к стене в кафе на рю Мьоллен и читал последнюю страницу «Фигаро»; в пять минут первого один из тех, кто находился в баре в течение последнего часа, подошел, отодвинул стул и уселся напротив.

— Месье Джонсон?

Сандерсон опустил газету, сложил и положил рядом с собой. Перед ним сидел долговязый корсиканец — черноглазый брюнет со впалыми щеками. Беседа длилась полчаса. Корсиканец назвался просто Кальви; собственно, это было название его родного города. Спустя двадцать минут Сандерсон передал ему две фотографии. С одной смотрело мужское лицо, на обороте было напечатано: «Майор Арчи Саммерс, вилла Сан-Криспин, Плайя-Кальдера, Ондара, Аликанте». На другой была небольшая вилла с белыми стенами и канареечно-желтыми ставнями. Корсиканец неторопливо кивнул.

— Все должно быть сделано между тремя и четырьмя часами дня, — сказал Сандерсон.

— Никаких проблем, — снова кивнул корсиканец.

За следующие десять минут они договорились об оплате, и Сандерсон передал брюнету пять пачек, по пятьсот фунтов в каждой. Работа за границей стоит дороже, объяснил Кальви, к тому же некоторые туристы не пользуются особым расположением испанской полиции. Наконец Сандерсон поднялся.

— Сколько это займет? — спросил он.

— Неделю, может, две, а может, и три.

— Я хочу, чтобы мне сразу же сообщили, понимаете?

— Тогда я должен знать, как с вами связаться, — сказал наемник. Вместо ответа англичанин написал на клочке бумаги номер телефона.

— Со следующего понедельника на протяжении трех недель мне можно звонить по этому телефону с половины восьмого до половины девятого утра. Телефон лондонский. Не пытайтесь выяснить, кому он принадлежит, а главное не провалитесь.

Корсиканец лукаво улыбнулся:

— Не беспокойтесь; я хочу заработать и вторую половину тоже.

— И последнее, — продолжал клиент. — Чтобы никаких улик, никаких следов, ведущих от вас ко мне. Все должно выглядеть так, будто местные грабители слегка перестарались.

Корсиканец снова улыбнулся.

— Месье Джонсон, вам провал может стоить репутации, мне — жизни. В лучшем случае, тридцати лет в толедской тюрьме. Ясное дело, никаких улик.

Когда англичанин ушел, Кальви вышел на улицу, проверил, нет ли хвоста, и следующие два часа провел на террасе другого кафе в центре города, сидя под лучами молодого июльского солнышка и погрузившись в раздумья о предстоящем дне. Само задание — пристрелить беззаботно порхающую пташку — никакой сложности для него не представляло. Сложнее было ввезти в Испанию пистолет. Можно было бы поехать поездом Париж — Барселона, надеясь проскочить сквозь таможенный контроль; но в случае неудачи придется иметь дело уже не с французской полицией, а с испанской, а у нее отношение к людям его профессии, прямо скажем, старомодное. Самолет исключался — из-за этих международных террористов в Орли теперь перерывали весь багаж в поисках огнестрельного оружия. Правда, он знал в Испании кое-кого из тех, кто служил вместе с ним в действующей армии и, не рискнув вернуться во Францию, обосновался где-то на побережье между Аликанте и Валенсией. Наверняка кто-нибудь из них одолжил бы ему пушку. Но он решил держаться от этих людей подальше — незачем давать лишнюю пищу для досужих разговоров.

Наконец корсиканец расплатился и встал. Теперь нужно было кое-что купить. Полчаса он провел у справочной стойки испанского туристического агентства, еще десять минут — в представительстве авиакомпании «Иберия», а уже перед тем как возвращаться в свою квартиру в одном из парижских пригородов, зашел в магазин на рю-де-Риволи, где торговали книгами и письменными принадлежностями.

Вечером он позвонил в «Метрополь», лучший отель Валенсии, и, назвавшись Кальви, забронировал на две недели вперед два одноместных номера, оба на одну ночь, один на фамилию Кальви, другой — на ту, что стояла в его собственном паспорте. Он согласился тотчас выслать письменное подтверждение и сразу же заказал авиабилет на рейс Париж — Валенсия и обратно. Самолет прибывал в Валенсию в тот самый вечер, на который были забронированы номера, и возвращался в Париж ровно через сутки. Дожидаясь связи с Валенсией, он успел написать письмо. Оно было кратким и деловым. Подписавшийся, месье Кальви, подтверждал бронирование двух номеров и дополнительно сообщал, что поскольку до своего прибытия в Валенсию будет в разъездах, то просит администрацию не отказать в любезности сохранить до его приезда книгу по истории Испании, которая должна быть отправлена ему из Парижа на адрес отеля.

Кальви рассудил, что если посылку перехватят и вскроют, то, когда он обратится за ней уже под собственной фамилией, по выражению лица служащего сможет заметить неладное и успеет скрыться. Даже если его поймают, он заявит, что совершенно здесь ни при чем — он всего лишь выполнял просьбу своего задержавшегося приятеля, месье Кальви, и не имел ни малейшего понятия об истинных намерениях последнего.

Подписавшись левой рукой «Кальви», он запечатал конверт, наклеил марку и занялся купленной но пути домой книгой. Это действительно была история Испании — тяжелая, дорогая, изданная на отличной бумаге и с множеством фотографий, делавших ее еще тяжелее.

Отогнув обе корки переплета, он стянул их резинкой, а находящиеся между ними 400 страниц прикрепил, как стопу бумаги, к краю кухонного стола, воспользовавшись двумя струбцинами.

За эти страницы он принялся с помощью тонкого и острого, как бритва, скальпеля, купленного в тот же день. Он орудовал им почти целый час, отступив от обреза книги по полтора дюйма с каждой стороны, пока не вырезал прямоугольное углубление размером шесть дюймов на семь и три дюйма в глубину. Стенки углубления он густо смазал тягучим клеем и, закурив, стал ждать, пока высохнет. После двух выкуренных сигарет все 400 страниц ссохлись намертво.

Вместо полутора фунтов бумаги, которую Кальви, вырезав, взвесил на кухонных весах, в углубление лег соответствующего размера кусок резиновой губки. Затем был разобран небольшой, калибра 9 мм, браунинг, приобретенный два месяца назад во время поездки в Бельгию после того как предыдущий пистолет, кольт 38-го калибра, был использован и там же выброшен в Альберт-канал. Кальви всегда был осторожен и никогда не пользовался одним и тем же оружием дважды. Ствол браунинга был приспособлен под глушитель, конец на полдюйма выдавался.

Автоматический пистолет, даже с глушителем, никогда не стреляет по-настоящему беззвучно, как это пытаются изобразить телевизионщики в своих остросюжетных фильмах. Поскольку у него, в отличие от револьвера, открывается казенник. Когда пуля выходит из ствола, казенная часть отскакивает назад, чтобы выбросить гильзу и дослать в ствол новый патрон. Поэтому такой пистолет и называется автоматическим. Но, открываясь на долю секунды, чтобы выбросить гильзу, казенник заодно выпускает и половину производимого выстрелом шума, так что глушитель срабатывает лишь на пятьдесят процентов. Кальви предпочел бы револьвер, который при выстреле не разевает казенник, но для сделанного в книге углубления годился только плоский пистолет.

Глушитель, который он положил рядом с разобранным на части браунингом, был шесть с половиной дюймов длиной — крупнее всех остальных деталей. Но из собственного профессионального опыта Кальви знал, что глушители размером с пробку от шампанского хороши только в кино, а в жизни толку от них не больше, чем от ручного насоса при извержении Везувия.

Вместе с глушителем и обоймой выходило пять предметов, и разместить их на губчатом прямоугольнике не удавалось. Чтобы сэкономить место, он ударом ладони вбил обойму внутрь рукоятки. Затем, обведя все контуры фломастером, принялся за работу уже другим скальпелем. К полуночи все четыре детали мирно покоились в вырезанных для них колыбельках: глушитель — вертикально, параллельно корешку книги, а поперек, друг за другом — ствол, казенная часть и рукоятка.

Накрыв весь набор прямоугольным лоскутом губки, он намазал клеем оба форзаца и плотно закрыл книгу. Затем положил ее на пол, придавил перевернутым вверх ногами столом и когда через час вынул, то вскрыть окаменевший фолиант можно было только с помощью ножа. Снова пошли в дело весы. Книга стала всего на пол-унции тяжелее.

Наконец, он вложил ее в прочный прозрачный пакет вроде тех, в которых издательства выпускают дорогие книги, чтобы пятно или царапина не испортили суперобложку. Пакет был в самый раз и, нагрев над газом лезвие автоматического ножа, он быстро запаял края. В случае проверки, рассчитывал Кальви, вскрывший посылку чиновник легко удостоверится, что внутри всего лишь книга, и спокойно отправит ее дальше.

Он вложил «Историю Испании» в толстый «слоеный» конверт, в которых обычно пересылают книги и который ничего не стоит открыть — нужно лишь отогнуть металлические усики, продетые в дырочку клапана. При помощи купленного набора шрифтов он смастерил фирменную наклейку с названием известного книжного магазина и напечатал адрес получателя: Месье Альфреду Кальви, отель «Метрополь», улица Де Хатива, Валенсия, Испания. Потом из того же шрифта соорудил печать, и по всему конверту побежали слова: КНИГИ — ПЕЧАТНАЯ ПРОДУКЦИЯ — КНИГИ.

На следующее утро он все это отправил: письмо — авиапочтой, а посылку — обычной, что означало доставку поездом и не раньше, чем через десять дней.

Испанская «Каравелла» плавно снижалась и с заходом солнца приземлилась в Кампо-де-Манисес. Было еще невыносимо жарко, и тридцать пассажиров, в основном парижан, прилетевших провести полтора месяца отпуска па собственных виллах, привычно ворчали из-за задержки багажа на таможне.

Служащий аэропорта тщательно проверил содержимое небольшого чемоданчика, который Кальви не сдавал в багаж, и корсиканец вышел на улицу. Первым делом он прогулялся в сторону автостоянки, большую часть которой от здания аэропорта заслоняли деревья. Это ему понравилось. Под деревьями в ожидании владельцев выстроились ряды автомобилей. Решив, что отсюда утром и поедет, Кальви взял такси и отправился в город.

Служащий отеля был сама любезность. Стоило корсиканцу назвать свое имя и предъявить паспорт, как портье тотчас вспомнил его заказ и письменное подтверждение, полученное от месье Кальви, и тут же, на секунду исчезнув, вынырнул из служебного помещения, держа пакет с книгой. Корсиканец объяснил, что его друг, месье Кальви, к сожалению, не приедет, но в счет, разумеется, следует включить оба номера; он расплатится утром, перед отъездом. Потом он достал письмо, в котором Кальви просил выдать предъявителю книгу, присланную в отель на его, Кальви, имя. Портье взглянул на письмо, вручил корсиканцу посылку и поблагодарил за оплату двойного счета.

Поднявшись в номер, Кальви проверил «слоеный» конверт. Его вскрывали: отогнули плоские металлические усики к центру, чтобы не разорвать отверстие клапана, а потом, запечатывая, снова разогнули в разные стороны. Шарик клея, который был прилеплен к одной из пластинок, исчез. Но сама книга осталась нетронутой — до нее невозможно было бы добраться, не разорвав или не попортив полиэтиленовую упаковку.

Он вскрыл полиэтилен, перочинным ножом отодрал обложку и извлек части браунинга. Собрав его, привинтил глушитель и проверил содержимое обоймы. Все было на месте все его фирменные патрончики; он сам отсыпал из них половину пороха, чтобы выстрел звучал не громче легкого щелчка. Девятимиллиметровая пуля со смещенным центром, даже пущенная вполсилы, с десяти футов отлично попадает в человеческую голову. А дальше, чем с десяти футов, Кальви, работая, никогда не стрелял.

Он запер пистолет в нижнем ящике шкафа, положил ключ в карман, вышел на балкон и закурил, глядя на раскинувшуюся перед отелем арену для боя быков и размышляя о предстоящем дне. В девять он спустился вниз; на нем по-прежнему был темно-серый костюм (купленный в одном из самых шикарных парижских магазинов), который прекрасно вписывался в степенную атмосферу старинного и дорогого отеля. Кальви поужинал в «Терраса дель Риальто» и в полночь лег спать, предварительно узнав у служащего, что в восемь утра есть самолет на Мадрид, и попросив, чтобы его разбудили в шесть.

Утром он расплатился, взял такси и поехал в аэропорт. Там, стоя снаружи, он наблюдал за подъезжающими на стоянку машинами, записывая на обороте конверта их номера и марки и запоминая сидящих за рулем. В семи машинах из двенадцати приехало по одному человеку, все это были мужчины в более или менее строгих костюмах. Перейдя на смотровую площадку, Кальви направил взгляд на пассажиров, устремившихся к мадридскому самолету. Среди них оказалось четверо замеченных им на автостоянке мужчин. Он взглянул на свой конверт. В его распоряжении были «симка», «мерседес», «ягуар» и маленький испанский «сеат» — местная разновидность «фиата-600».

Как только самолет поднялся в воздух, он зашел в туалет, где сменил костюм на кремовые джинсы, голубую спортивную рубашку и легкую синюю нейлоновую куртку на молнии. Достал из чемодана матерчатую сумку с эмблемой авиакомпании и уложил в нее завернутый в полотенце пистолет. Чемодан сдал в камеру хранения, подтвердил заказ билета на вечерний парижский самолет и снова направился к автостоянке.

Он выбрал «сеат», самую распространенную в ст ране марку, дверные замки которой к тому же не представляли особых сложностей. На стоянку въехали еще два автомобиля. Он подождал, пока хозяева ушли, подошел к «сеату»; из-под рукава куртки показался конец металлической трубочки, которую он насадил на дверной замок и резко дернул вниз. Ручка тихо щелкнула, и дверца открылась. Забравшись внутрь, он открыл капот, перекинул соединительный провод от батареи к стартеру. Потом, усевшись за руль, одним нажатием кнопки завел двигатель, и шустрая красная букашка вырулила с автостоянки и покатилась в сторону Валенсии, а оттуда по новой прибрежной автотрассе № 332 — на юг, к Аликанте.

Девяносто два километра, или пятьдесят пять миль, пути от Валенсии до Ондары через Гандию и Оливу с их апельсиновыми плантациями он проехал не торопясь, за два часа. Побережье накалялось под утренним солнцем — бесконечная лента золотого песка, усеянная коричневыми телами, и брызги, поднятые купающимися. Стояла зловещая безветренная жара, и на горизонте море тонуло в легкой туманной дымке.

Въехав в Ондару, он миновал отель «Пальмера», где, по его сведениям, до сих пор жил и кое-что помнил бывший секретарь генерала Рауля Салана, некогда возглавлявшего одну из действующих армий. Доехав до центра, он без труда выяснил у местных жителей дорогу на Плайя-Кальдера: ему охотно сообщили, что это в двух милях от города. К полудню он был уже там, среди вольготно расположившихся в прибрежном городке вилл, принадлежащих в основном испанцам, проживающим за границей, и стал кружить в поисках виллы Сан-Криспин, знакомой ему по давно уничтоженной фотографии. Вилла — не пляж, и человек, спрашивающий, как к ней проехать, может случайно застрять у кого-нибудь в памяти.

Около часу дня он наконец увидел беленые стены и желтые ставни и, проверив название на табличке, врезанной в столбик у ворот, остановил машину через двести ярдов. Двигаясь прогулочным шагом, с заброшенной за плечо сумкой, словно турист, направляющийся на пляж, он решил прощупать вход со двора. Это оказалось несложно. Недалеко от виллы с грунтовой дороги сбегала тропинка, которая вела в тянущуюся за домами апельсиновую рощу. Наблюдая из-за деревьев, он обнаружил, что лишь невысокая ограда отделяет рыжую землю плантации от сада и раскаленного солнцем патио позади виллы с желтыми ставнями; он даже видел, как в саду топчется с лейкой его «подопечный». Доходящие до пола окна, ведущие из большой комнаты прямо в сад, были распахнуты настежь в надежде впустить внутрь малейшее дуновение ветерка. Корсиканец взглянул на часы пора было обедать, и он вернулся в Ондару.

До трех часов он просидел в баре «Валенсия» на улице Доктора Флемминга, где съел целую тарелку гигантских жареных креветок и выпил два стакана легкого местного белого вина, после чего расплатился и вышел. Когда он возвращался на Плайя-Кальдера, грозовые облака заволокли уже все побережье, а над маслянисто-неподвижной гладью воды глухо рокотал гром, что крайне редко случалось на Коста-Бланке в разгар июля. Он поставил машину в апельсиновой роще около самой тропинки, заткнул за пояс браунинг с привинченным глушителем, доверху застегнул молнию на куртке и скрылся среди деревьев. Когда он вышел из рощи позади окружавшей сад невысокой ограды и перешагнул через нее, вокруг не было ни души. Местные жители, как всегда после обеда, попрятались от жары, а на листья апельсиновых деревьев уже шлепнулись первые капли дождя. Пока Кальви шел по плитам садовой дорожки, с десяток крупных капель упало ему на плечи, и едва он оказался у распахнутых окон, как по розовой черепичной крыше загрохотал разразившийся ливень. Кальви порадовался: опасность быть услышанным явно миновала.

Войдя в гостиную, он услышал из комнаты слева несколько ударов пишущей машинки. Остановившись посреди комнаты, корсиканец вытащил и снял с предохранителя пистолет. Затем по камышовой циновке шагнул к открытым дверям кабинета.

Майор Арчи Саммерс так и не узнал, что случилось, и почему. Он лишь увидел в дверях кабинета какого-то мужчину и приподнялся спросить, что тому нужно. Но разглядев, что у посетителя в руке, успел лишь открыть рот. Два мягких шлепка утонули в шуме дождя, и обе пули вошли майору в грудь. Третья была выпущена ему в висок сверху вниз, всего с двух футов, но он ее даже не почувствовал. Корсиканец на минуту присел над телом и пощупал то место, где обычно находится пульс. Вдруг, не успев распрямиться, он обернулся и увидел на пороге гостиной…

На следующий вечер в баре на рю Мьоллен встретились двое мужчин — убийца и клиент. Прилетев из Валенсии накануне почти в полночь, Кальви позвонил утром в Лондон, и Сандерсон сразу же прилетел. Вручая оставшиеся пять тысяч фунтов, он, казалось, нервничал.

— Вы уверены, что все в порядке? — переспросил он. Корсиканец спокойно улыбнулся и кивнул:

— Никаких проблем; ваш майор мертв, мертвее не бывает. Две пули в сердце, одна — в голову.

— Никто вас не видел? — спросил Сандерсон. — Никого там не было?

— Нет. — Корсиканец поднялся, засовывая пачки денег в нагрудный карман. — Хотя под конец мне чуть было не помешали. Там почему-то лил страшный дождь, и, когда я был рядом с телом, в комнату вошли.

Англичанин в ужасе уставился на него.

— Кто?

— Женщина какая-то.

— Высокая, волосы темные?

— Точно. Недурная штучка. — Заметив панику на лице клиента, он снисходительно-ободряюще похлопал его по плечу:

— Не надо волноваться, месье. Как договорились, никаких улик. Я прикончил ее.

В Ирландии не водятся змеи

"THERE ARE NO SNAKES IN IRELAND", перевод Бронислава Рунт

Не вставая из-за стола, Маккуин с сомнением посмотрел на очередного кандидата. Таких нанимать ему еще не приходилось. Но характер у него был отзывчивый, и, если человеку нужны были деньги и он готов был эти деньги отрабатывать, Маккуин был не против дать ему такую возможность.

— Ты знаешь, что работа у нас чертовски сложная? — поинтересовался он, выговаривая слова с заметным белфастским акцентом.

— Да, сэр, — ответил кандидат.

— Работать нужно быстро: сделал свое дело — пошел отдыхать. Никаких вопросов. У нас работают за кусок. Знаешь, что это значит?

— Нет, мистер Маккуин.

— Это значит, что платить тебе будут, но деньги ты будешь получать наличными. Никакой канцелярщины. Уразумел?

Он хотел сказать, что с этих денег не будет отчисляться ни подоходный налог, ни взнос в Государственную службу здравоохранения. Он мог бы еще добавить, что правил техники безопасности и стандартов здоровья соблюдать никто не станет и что, в случае чего, на страховые выплаты можно не рассчитывать. Сейчас для Маккуина было важно обеспечить своих людей быстрым доходом, но и о себе он, разумеется, тоже не забывал: ему как подрядчику всегда отходил самый жирный кусок. Кандидат кивнул, давая понять, что «уразумел», хотя на самом деле это было не так. Маккуин посмотрел на него с любопытством.

— Так ты, значит, студент-медик, учишься на последнем курсе в «Королеве Виктории»? — Еще один кивок. — А сейчас на летних каникулах?

Снова кивок. Кандидат был явно из тех студентов, которым не хватает стипендии, чтобы закончить обучение. Маккуин, сидя в своем обшарпанном кабинете в Бангоре, руководя небольшим собственным дельцем по сносу домов и из активов имея лишь разбитый грузовик да тонну старых кувалд, считал себя состоявшимся человеком и всем сердцем одобрял ольстерскую протестантскую трудовую этику. Он бы никогда не отказал собрату по духу, какого бы цвета у него ни была кожа.

— Хорошо, — сказал он, — найди себе здесь, в Бангоре, комнату. Из Белфаста каждый день приезжать сюда вовремя ты не будешь успевать. Мы работаем с семи утра до темноты. Работа почасовая. Тяжелая, зато хорошо оплачивается. Проболтаешься кому-нибудь из властей — полетишь с работы, как дерьмо с лопаты. Все ясно?

— Да, сэр. Когда мне начинать? И где?

— Грузовик забирает всю бригаду у главного вокзала каждое утро в полседьмого. Будь там в понедельник. В бригаде старший — Большой Билли Камерон. Я предупрежу его о тебе.

— Хорошо, мистер Маккуин. — Кандидат развернулся, собираясь уходить.

— И последнее, — сказал Маккуин, покручивая в пальцах карандаш. — Тебя как зовут?

— Харкишан Рам Лал, — ответил студент.

Маккуин посмотрел на карандаш, потом на список имен на столе и снова на студента.

— Мы будем называть тебя Рам, — сказал он и добавил это имя к списку.

Студент вышел на залитую ярким июльским солнцем улицу приморского североирландского города.

К вечеру воскресенья он уже подыскал себе дешевую комнатку в каком-то старом грязном пансионе на Рейлуэйвью-стрит, где были сосредоточены почти все городские гостиницы. По крайней мере это было недалеко от вокзала, откуда по утрам будет отъезжать рабочий грузовик. Замызганное окно его комнаты выходило прямо на укрепленную насыпь, по которой к вокзалу подъезжали поезда из Белфаста.

Комнату ему удалось найти не сразу. Как только он заходил в очередной дом с выставленной в окне табличкой «Сдаются комнаты», оказывалось, что свободных мест нет. Как выяснилось, в разгар лета в Бангор действительно съезжаются на заработки рабочие чуть ли не со всего графства. К счастью, позже выяснилось и то, что у миссис Макгерк, католички, еще оставались свободные комнаты.

Утро воскресенья он потратил на то, чтобы перевезти на новое место свои вещи из Белфаста — в основном это были учебники по медицине. Днем он лег отдохнуть и стал представлять себе освещенные ярким солнцем холмы родного Пенджаба. Еще год, и он станет дипломированным медиком, потом еще один год интернатуры, и он сможет вернуться на родину, чтобы лечить людей родной крови. Это была его мечта. Он уже подсчитал, что этим летом сможет заработать достаточно денег, чтобы дотянуть до выпускных экзаменов, а там у него появится зарплата.

В понедельник утром он встал по будильнику в без четверти шесть, умылся холодной водой и прибыл к вокзалу в самом начале седьмого. Поскольку до назначенного времени еще было несколько минут, он нашел уже открывшееся кафе и выпил две чашки черного чая (это был весь его завтрак). В четверть седьмого приехал грузовик, и вокруг него собрался десяток рабочих из бригады. Харкишан Рам Лал не знал, то ли ему подойти к ним и представиться, то ли ждать в сторонке, и решил лучше подождать.

В двадцать пять минут седьмого приехал на своей машине бригадир. Припарковав ее у дороги, он направился к грузовику со списком Маккуина в руке. Он осмотрел рабочих, увидел все знакомые лица и кивнул. После этого подошел индиец. Бригадир смерил его взглядом.

— Это тебя, что ли, Маккуин на работу взял? — осведомился он.

Рам Лал остановился.

— Да, — сказал он. — Меня зовут Харкишан Рам Лал.

Почему Билли Камерона называли Большим, было понятно сразу. При росте шесть футов три дюйма он носил огромные, подбитые гвоздями ботинки с окованными носками. Руки его походили на два бревна, свисающие с огромных плеч, а голову венчала копна рыжих волос. Маленькие глаза бригадира зло блеснули из-под светлых ресниц. Вид худого жилистого индийца, очевидно, не вызвал у него радости. Он плюнул себе под ноги и приказал:

— Лезь в грузовик.

Пока ехали на работу, Камерон сидел в кабине, в которой не было задней перегородки, отделяющей ее от небольшого кузова, где на двух деревянных скамейках вдоль бортов расселись рабочие. Рам Лал сидел в самом хвосте у откидного борта рядом с небольшим, но крепким, как камень, мужчиной с удивительно яркими голубыми глазами, которого, как выяснилось, звали Томми Бернс. Держался Томми приветливо.

— Ты вообще откуда? — поинтересовался он с выражением неподдельного любопытства.

— Из Индии, — ответил Рам Лал. — Из Пенджаба.

— Так из Индии или из Пенджаба? — не понял Томми Бернс.

Рам Лал улыбнулся.

— Пенджаб — это часть Индии, — пояснил он.

Бернс какое-то время переваривал полученную информацию, а потом спросил:

— Ты протестант или католик?

— Ни то, ни то, — терпеливо ответил Рам Лал. — Я индуист.

— То есть ты не христианин? — изумился Бернс.

— Нет. Моя религия — индуизм.

— Эй, — окликнул Бернс остальных, — этот парень не христианин! — В голосе его не было ни раздражения, ни злобы, только интерес, как у ребенка, который неожиданно увидел новую занимательную игрушку.

Камерон повернулся из кабины.

— Язычник, — рыкнул он.

Улыбка сползла с лица Рам Лала. Он уставился на брезентовую стенку грузовика. К этому времени они уже довольно далеко отъехали от Бангора в южном направлении и тряслись по трассе А21 в сторону Ньютаунардса. Через какое-то время Бернс взялся знакомить его с остальными. В кузове сидели Крэйг, Мунро, Паттерсон, Бойд и двое Браунов. Рам Лал достаточно долго прожил в Белфасте, чтобы понимать, что все это шотландские фамилии. Следовательно, они были из тех пресвитерианцев, которые составляют протестантское большинство шести североирландских графств. Новые знакомые смотрели на него приветливо, с улыбкой.

— Что-то я не вижу у тебя коробки с обедом, — сказал ему немолодой мужчина по фамилии Паттерсон.

— Да, — кивнул Рам Лал. — Я рано вышел из дома и не стал просить хозяйку приготовить что-нибудь.

— Без обеда никак нельзя, — заметил Бернс. — Да и без завтрака тоже. Мы будем себе чай заваривать на костре.

— Сегодня же куплю себе коробку и завтра приду с едой, — пообещал Рам Лал.

Бернс посмотрел на его туфли с резиновой подошвой.

— Ты раньше когда-нибудь такой работой занимался? — спросил он.

Индиец покачал головой.

— Тебе нужны ботинки потяжелее, если не хочешь без ног остаться.

Рам Лал пообещал купить еще и пару армейских ботинок, если вечером найдет открытый магазин. Они уже миновали Ньютаунардс и продолжали ехать на юг в сторону небольшого городка под названием Комбер.

— А вообще, чем ты живешь? — спросил сидевший напротив него Крэйг.

— Я студент, учусь медицине в Белфасте, в «Королеве Виктории», — ответил Рам Лал. — В следующем году надеюсь закончить.

Томми Бернс обрадовался.

— Это, считай, настоящий доктор! — воскликнул он. — Эй, Большой Билли, если кому-то из нас кирпич на голову упадет, Рам будет знать, что делать.

Большой Билли зарычал.

— Ко мне он и пальцем не прикоснется, — отрезал он.

После этого разговор прекратился и возобновился только тогда, когда прибыли на место. Выехав из Комбера на север и проехав две мили по Дандоналд-роуд, водитель свернул направо, миновал рощу и наконец остановился. Они увидели предназначенное для сноса здание.

Это была большая старая заброшенная винокурня с покосившимися стенами, одна из двух, которые когда-то в этих краях производили добрый виски. Она стояла на берегу несущей свои воды от Дандоналда к Комберу и дальше, в озеро Стренгфорд-Лох, реки Комбер, которая когда-то вращала ее огромное колесо. В прежние времена сюда на телегах привозили солод, а потом на них же увозили бочки с готовым виски. Речная вода, приводившая в действие механизмы, использовалась и в баках. Но винокурня уже много лет стояла без дела, забытая всеми и пустая.

Конечно же, здешние дети нашли способ забраться внутрь и выяснили, что это место как нельзя лучше подходит для игр. После того, как там кто-то упал и сломал ногу, совет графства произвел осмотр здания и пришел к выводу, что оно находится в аварийном состоянии, и в результате его владельцу было вменено в обязанность пустить его под снос.

Владелец старой винокурни, потомок обедневшего дворянского рода, решил провернуть это дело как можно дешевле. Тут-то Маккуин и вступил в игру. Конечно, здание можно было снести быстрее при помощи специальных машин, но это стоило бы дороже. Большой Билли со своими ребятами брался сделать это кувалдами и ломами. Маккуин даже нашел какого-то частного строителя, который согласился купить лучшие из сохранившихся деревянных балок и сотни тонн старого кирпича. Люди с деньгами хотят, чтобы их новые дома выглядели «стильно», то есть под старину. Так что сохраненные старинные, выбеленные солнцем кирпичи и настоящие древние балки украсят новые «старые» дома каких-нибудь богачей. Маккуин знал свое дело.

— Ну что, ребята, поработаем? — сказал Большой Билли, когда грузовик, высадив бригаду, с грохотом укатил обратно в Бангор. — Начнем с черепицы на крыше. Вы знаете, что делать.

Работники встали вокруг сваленных в кучу инструментов. Тут были большие семифунтовые кувалды, ломы шести футов в длину и больше дюйма в толщину, раздвоенные на конце ломы-гвоздодеры, тяжелые молотки на коротких ручках и разнообразные пилы. Единственное, что указывало здесь на заботу о безопасности людей, так это ремни со скользящими застежками и сотни футов веревки. Рам Лал посмотрел на здание и сглотнул. Винокурня была высотой с четырехэтажный дом, а он ненавидел высоту. Но о строительных лесах, разумеется, речи не шло — слишком дорогое удовольствие.

Кто-то из рабочих подошел к зданию, выломал филенчатую дверь, разорвал ее, как игральную карту, и развел костер. Вскоре, вскипятив котелок речной воды, заварили чай. У всех были свои кружки, кроме Рам Лала. Про себя он отметил, что на следующий раз нужно будет купить и ее. Работа предстояла пыльная, поэтому пить будет хотеться. Томми Бернс, выпив чай, снова наполнил кружку и протянул ее Рам Лалу.

— А что, у вас в Индии пьют чай? — спросил он.

Рам Лал взял кружку. Сладкий чай без молока ему не понравился.

Все первое утро рабочие провели на крыше. Поскольку черепицу сохранять было не нужно, они просто срывали ее руками и сбрасывали на землю подальше от реки. У них было указание не засорять реку, поэтому они бросали все в высокую траву, сорняки и кусты ракитника и дрока, которые подступали к самым стенам винокурни. Работали в общей связке, чтобы, если кто-нибудь поскользнется и начнет съезжать по покатой крыше, другой мог бы его удержать. По мере того, как исчезала черепица, начинали показываться огромные дыры между стропилами, под которыми просматривался пол верхнего этажа, где раньше хранился солод.

В десять они спустились по шаткой лестнице на завтрак. Снова расположились на траве и заварили чай. Рам Лал не завтракал. В два часа они сделали еще один перерыв на обед. Бригада принялась с аппетитом поедать привезенные бутерброды. Рам Лал посмотрел на свои ладони. Они были в царапинах и кое-где кровоточили. Мышцы сводило от боли, и ему ужасно хотелось есть. Он мысленно прибавил к списку намеченных покупок плотные рабочие перчатки.

Томми Бернс достал из своей коробки толстый бутерброд и посмотрел на Рам Лала.

— Ты не проголодался, Рам? У меня тут на двоих хватит.

— Эй, ты что делаешь? — тут же подал голос сидевший с противоположной стороны костра Большой Билли.

Бернс ощетинился.

— А что? Я просто предложил парню бутерброд.

— Пусть индус сам себе бутерброды носит, — недовольным тоном произнес Камерон. — Ты за собой лучше следи.

Бернс опустил глаза и стал молча жевать. Было видно, что никто из рабочих не хотел перечить Большому Билли.

— Спасибо, я не голоден, — сказал Рам Лал Бернсу, потом отошел к реке, присел на берегу и опустил горящие руки в воду.

Когда стемнело и за ними приехал грузовик, большая крыша была уже наполовину освобождена от черепицы. Если так пойдет и дальше, через день они смогут приступить к стропилам. Тут уже придется работать пилами и ломами.

Работа продолжалась неделю, и некогда гордое здание постепенно лишалось стропил, балок и деревянных перекрытий, пока не остались одни голые стены, пустыми глазницами окон глядящие в небо в ожидании неминуемой смерти. Рам Лал не был привычен к такому тяжелому физическому труду. У него постоянно болели мышцы, ладони покрылись мозолями, и все же он продолжал зарабатывать столь необходимые ему деньги.

Он купил жестяную коробку для обедов, кружку, плотные ботинки и пару рабочих перчаток, которых, кроме него, никто из рабочих не носил. У них от многолетнего физического труда руки были такие, что хоть гвозди забивай. Всю неделю Большой Билли постоянно изводил Рам Лала, поручал ему самую тяжелую работу, а узнав, что он не любит высоты, стал посылать его на самый верх. Пенджабец долго держал свою злость при себе из-за того, что ему были нужны деньги, но в субботу его прорвало.

К этому времени все деревянные конструкции были сняты, и бригада работала со стенами. Проще всего было обрушить эту махину, заложив взрывчатку в углы стены, выходящей на луг. Но это было исключено. Как ни странно, но именно в Северной Ирландии для работы с динамитом требовалась специальная лицензия, а ее приобретение могло пробудить нездоровый интерес у налогового инспектора. Если бы это случилось, Маккуину и всей его бригаде пришлось бы платить немалые подоходные налоги, а сам Маккуин еще был бы вынужден сделать отчисления в государственный страховой фонд. Поэтому они разбивали стены на куски размером в квадратный ярд, стоя на опасно прогибающихся перекрытиях. Под ударами кувалд несущие стены содрогались и шли трещинами.

Когда стали обедать, Камерон пару раз обошел вокруг здания, потом приблизился к сидящим вокруг костра рабочим и стал объяснять, как нужно будет обрушить большой фрагмент одной из стен на уровне третьего этажа. Затем он повернулся к Рам Лалу.

— Ты полезешь наверх, сказал он. Когда стена начнет шататься, подтолкнешь ее наружу.

Рам Лал посмотрел на кирпичную стену, о которой шла речь. Вдоль всего ее основания шла большая трещина.

— Эта штука может рассыпаться в любую секунду, — невозмутимо произнес он. — Тот, кто будет сидеть на ней, упадет вместе с ней.

Камерон уставился на него, выпучив от ярости глаза. Лицо его побагровело.

— Ты меня вздумал учить работе?! Ты, грязный, тупой черномазый, будешь делать то, что приказано! — Он развернулся и пошел к зданию.

Рам Лал поднялся на ноги и выкрикнул резким голосом:

— Мистер Камерон…

Камерон в изумлении остановился и повернулся. Остальные рабочие, разинув рот, уставились на индуса. Рам Лал медленно подошел к большому бригадиру.

— Давайте кое-что разъясним, — сказал Рам Лал, и его голос отчетливо услышали все, кто сидел на лугу. — Я родился на севере Индии, в Пенджабе. И я кшатрий, член сословия воинов. Может быть, у меня не хватает денег, чтобы оплатить учебу, но мои предки были воинами, принцами, правителями и учеными две тысячи лет назад, когда ваши еще носили шкуры. Поэтому я вас прошу больше меня не оскорблять.

Большой Билли Камерон посмотрел на индийского студента с высоты своего громадного роста. Его белки налились кровью. Остальные в изумлении наблюдали за ними, не в силах отвести взгляд.

— Вот, значит, как, — ровным голосом проговорил Камерон… — Вот, значит, как, да? Ну так теперь все изменилось. И что ты, черный ублюдок, скажешь на это?

Не договорив последнее слово, он быстро взмахнул рукой, и его тяжелая ладонь опустилась на щеку Рам Лала. Молодой человек отлетел на несколько футов и упал на землю. В голове у него зазвенело. Он услышал голос Томми Бернса:

— Не вставай, парень. Большой Билли тебя убьет, если встанешь.

Рам Лал поднял лицо и прищурился от яркого света. Великан стоял над ним, сжимая кулаки. Он понял, что, если дойдет до драки, большого ольстерца ему не одолеть. Стыд и унижение охватили его. Его предки с саблями и копьями в руках преодолевали верхом территории в сто раз больше, чем эти шесть североирландских графств, вместе взятых, завоевывая все, что им попадалось на пути.

Рам Лал закрыл глаза и опустил голову. Через несколько секунд он услышал, что здоровяк отошел от него. Рабочие зашептались. Он сильнее сжал веки, удерживая набежавшие слезы стыда. Вдруг сквозь темноту проступили образы. Он увидел обожженные солнцем равнины Пенджаба и скачущих по ним всадников — гордых, воинственных, с черными глазами, орлиными носами, бородами, в тюрбанах воинов земли пяти рек.

Когда-то очень давно, когда мир был еще совсем молодым, по этим долинам проскакал Искандер, царь Македонии. Александр, молодой бог с горячими и жадными глазами, которого называли Великим, который в двадцать пять лет плакал оттого, что ему больше нечего было завоевывать. Эти всадники были потомками его воинов и предками Харкишана Рам Лала.

Пока они проезжали мимо, он лежал в грязи. Проезжая, они смотрели на него, и каждый из всадников произнес одно слово: «Месть».

Рам Лал молча поднялся на ноги. Что сделано, то сделано, и то, что должно быть сделано, будет сделано. Так было принято у людей его крови. Остаток дня, работая, он не произнес ни слова. Он не разговаривал ни с кем, и никто не обращался к нему.

Вечером у себя в комнате, когда на улице совсем стемнело, он начал готовиться. Со старого потертого туалетного столика он снял щетку и расческу, убрал засаленную салфетку и вынул из подставки зеркало. Достав книгу по индуизму, он вырезал из нее страницу с изображением великой богини силы и справедливости Шакти. Прикрепив ее на стену там, где раньше было зеркало, он превратил туалетный столик в алтарь.

Потом Рам Лал сходил к вокзалу и купил букет цветов, их он сплел в гирлянду. С одной стороны от портрета он поставил неглубокую миску с песком, а в песок воткнул горящую свечку. Затем он вынул из своего чемодана свернутую в валик тряпицу, развернул ее и достал полдюжины палочек для воскурения. Сняв с книжной полки дешевую вазу с узким горлышком, он поставил в нее палочки и поджег их концы. Сладкий, вязкий аромат фимиама начал наполнять комнату. Над морем поднялись огромные черные грозовые тучи.

Когда алтарь был готов, он встал перед ним с гирляндой в руке, склонил голову и начал молиться. Над Бангором прокатился первый раскат грома. Рам Лал говорил не на современном пенджаби, а на древнем санскрите, языке молитв. «Деви Шакти… Маа… Богиня Шакти… Богиня-мать…»

Снова загрохотал гром, и упали первые капли дождя. Он отщипнул от гирлянды один цветок и положил его перед портретом Шакти.

— Я был несправедливо обижен. Я прошу о мести… — Он оторвал второй цветок и положил его рядом с первым.

Индиец молился час, и все это время шел дождь. Он барабанил по крыше у него над головой, он стекал ручьями по окну у него за спиной. Рам Лал закончил молиться, когда дождь стал утихать. Ему было нужно узнать, какую форму примет возмездие. Он ждал от богини знака.

Когда он замолчал, догорели ароматические палочки, и комната наполнилась их густым запахом. От свечи почти ничего не осталось. Все цветы уже лежали на полированной поверхности туалетного столика перед портретом богини. Шакти продолжала молча взирать на Рам Лала.

Он развернулся, подошел к окну и выглянул на улицу. Дождь прекратился, но со всего, что находилось за стеклом, стекала вода. Пока он смотрел, из щели над окном выкатилась капля, и тоненькая струйка побежала по покрытому пылью стеклу, расчищая дорожку в грязи. Из-за того, что стекло было таким грязным, капля стекала не прямо вниз, а уходила в сторону, увлекая за собой его взгляд все ближе и ближе к углу окна. Когда она наконец остановилась, индиец смотрел в угол комнаты, где на крючке висел его халат.

Рам Лал заметил, что во время грозы пояс халата соскользнул и упал кольцом на пол. Одного его конца видно не было, а второй лежал на ковре, выставив две кисточки, похожие на раздвоенный язык. Больше всего пояс напоминал свернувшуюся в углу змею. И Рам Лал понял. На следующий день он поехал поездом в Белфаст, чтобы встретиться с сикхом.

Ранджит Сингх тоже был студентом-медиком, только в этой жизни ему повезло больше. Его родители были зажиточны и посылали сыну щедрое денежное пособие. Он принял Рам Лала в своей богато обставленной комнате в студенческом общежитии.

— Я получил письмо из дома, — сказал Рам Лал. — Мой отец умирает.

— Какое несчастье. Сочувствую, — ответил Ранджит Сингх.

— Он хочет увидеть меня перед смертью. Я его первый сын. Я должен вернуться.

— Конечно, — сказал Сингх. — Первый сын обязательно должен быть рядом с отцом в его последние минуты.

— Мне придется лететь, — сказал Рам Лал. — Я работаю и хорошо зарабатываю, но мне все равно не хватает. Если бы ты одолжил мне, я бы, когда вернулся, опять стал работать и вернул бы тебе деньги.

Для сикхов привычное дело одалживать деньги на благое дело, когда есть уверенность, что долг отдадут. Ранджит Сингх пообещал в понедельник сходить за деньгами в банк.

В воскресенье вечером Рам Лал заехал в Грумспорт,[2] где жил мистер Маккуин. Тот сидел перед телевизором с банкой пива в руке, это был его любимый способ проводить воскресные вечера. Но когда его жена ввела в комнату Рам Лала, он убавил звук.

— Я насчет моего отца, — сказал Рам Лал. — Он умирает.

— Сожалею, приятель, — ответил Маккуин.

— Мне нужно поехать к нему. Когда такое происходит, первый сын должен быть рядом с отцом. У нас так принято.

У Маккуина был сын, который жил в Канаде. Они не виделись уже семь лет.

— Да, это правильно. Так и должно быть, — кивнул он.

— Я занял денег, чтобы полететь домой на самолете, — сказал Рам Лал. — Если я поеду завтра, то вернуться смогу до конца недели. Дело в том, мистер Маккуин, что сейчас работа мне нужна, как никогда раньше, чтобы вернуть долг и заплатить за следующий семестр. Если я вернусь до конца недели, вы сохраните за мной место?

— Хорошо, — ответил Маккуин. — Я не смогу заплатить тебе за то время, пока тебя не будет, и держать место больше одной недели тоже не смогу. Но если ты успеешь вернуться, как обещал, можешь выходить на работу. На тех же условиях, не забывай.

— Спасибо, — сказал Рам, — вы очень добры.

Индиец оставил за собой комнату на Рейлуэйвью-стрит, но эту ночь провел в Белфасте в общежитии. В понедельник утром он сходил с Ранджитом Сингхом в банк, где сикх снял со счета необходимую сумму и отдал их индуисту. Рам на такси поехал в аэропорт Ольдергров, полетел в Лондон и там взял билет эконом-класса на ближайший рейс до Индии. Через двадцать четыре часа он приземлился под палящим солнцем Бомбея.

В среду на шумном базаре у моста Грант-роуд он нашел то, что искал. В «Магазине тропических рыб и рептилий господина Чаттерджи» почти не было посетителей, когда в него вошел молодой ученый с атласом рептилий подмышкой. Старого владельца магазина он нашел сидящим в самом дальнем углу, в полутьме среди аквариумов и стеклянных коробок, в которых дремали разомлевшие от жары змеи и ящерицы.

Господин Чаттерджи в мире науки был не новичок. Он поставлял в несколько медицинских центров образцы животных для изучения и препарирования и иногда выполнял прибыльные заказы из-за границы. Узнав, что ищет молодой ученый, старый гуджарати[3] понимающе покачал седобородой головой.

— Да, — промолвил торговец, — я знаю эту змею. Вам повезло, у меня есть одна, всего пару дней назад ее привез ли из Раджпутаны.

Он провел Рам Лала в свой кабинет, и они вдвоем стали рассматривать змею в ее новом доме.

Echis carinatus, было сказано в атласе, но книга была написана англичанином, который, разумеется, указывал латинское название. То была песчаная эфа, самая маленькая и самая ядовитая змея из этого смертоносного вида. В книге говорилось, что распространена она широко, от западной Африки до Ирана и дальше, до Индии и Пакистана. Этот вид легко приспосабливается и может выжить практически в любых условиях. Ее встречали и во влажном западноафриканском буше, зимой в холодных иранских горах и на раскаленных горах Индии.

Что-то пошевелилось под листьями в стеклянном ящике.

Как сообщалось в атласе, в длину эфы достигают от девяти до тринадцати дюймов и имеют очень тонкое тело. Окраска — зеленовато-коричневая, на спине и голове — светлые пятна, иногда почти незаметные. По бокам вдоль всего тела проходят зигзагообразные полосы. В сухую и жаркую погоду они ведут ночной образ жизни, а днем прячутся в тени.

Листья в прозрачной коробке снова зашуршали, и показалась маленькая голова.

Это чрезвычайно опасная змея, говорилось в книге, от ее укусов гибнет даже больше людей, чем от укусов кобры. Главным образом это обусловлено ее размерами: при таком небольшом теле она настолько незаметна, что к ней очень легко случайно прикоснуться рукой или ногой. В примечании автор книги добавил, что упомянутая в прекрасном рассказе Киплинга «Рикки-Тикки-Тави» маленькая, но очень ядовитая змея Карайт почти наверняка была не крайтом, которые имеют в длину почти два фута, а именно песчаной эфой. Автор, похоже, был чрезвычайно доволен тем, что обнаружил неточность у великого Киплинга.

За стеклом маленький черный раздвоенный язык на мгновение вытянулся в сторону двух индийцев.

Давно уже умерший английский натуралист закончил описание echis carinatus тем, что эта змея очень осторожна и возбудима, бросок ее стремителен и нападает она без предупреждения. Клыки ее настолько малы, что проколы от них почти не заметны. Укушенный боли не чувствует, но смерть почти неизбежна и наступает через два-четыре часа, в зависимости от массы тела и физического состояния жертвы в момент укуса и после. Причиной смерти является кровоизлияние в мозг.

— Сколько вы за нее хотите? — тихо произнес Рам Лал.

Старый гуджарати развел руками.

— Эта змея нечасто встречается, — извиняющимся тоном произнес он, — а такой отличный экземпляр вообще редкость. Пятьсот рупий.

Рам Лал сторговался на 350 рупий и унес змею из магазина в кувшине.

Перед возвращением в Лондон Рам Лал купил коробку сигар, освободил ее от содержимого и просверлил в крышке двадцать маленьких отверстий для воздуха. Он знал, что змея может не есть неделю и обходиться без воды дня два-три. Для дыхания ей нужно мизерное количество воздуха, поэтому он обернул сигарную коробку со змеей внутри несколькими полотенцами, достаточно пушистыми, чтобы сохранить нужное количество воздуха даже внутри чемодана. В Индию он прилетел с одной дорожной сумкой, но специально купил здесь дешевый чемодан с полотняными стенками, сложил в него купленную тут же на базаре одежду, а коробку засунул в самый центр. Закрыл и застегнул чемодан он лишь перед самым выходом из гостиницы. В бомбейском аэропорту он отправил чемодан в грузовой отсек «Боинга». Ручной багаж Рам Лала был досмотрен, но ничего интересного в нем не обнаружилось.

Самолет авиакомпании «Эйр Индия» приземлился в лондонском Хитроу в пятницу утром. В аэропорту Рам Лал присоединился к длинной очереди индийцев, пытающихся попасть в Британию. Поскольку он был не иммигрантом, а студентом, и у него с собой были подтверждающие это документы, его пропустили довольно быстро. Он даже успел подойти к багажному транспортеру, как только на ленте показались первые сумки и чемоданы… Его чемодан выехал среди первой дюжины. Он отнес его в туалет, там вытащил из него коробку и переложил ее в дорожную сумку. Когда он подошел к выходу для тех, кому нечего декларировать, его остановили, но обыскали только чемодан. В сумку таможенник тоже заглянул, но копаться в ней не стал. Рам Лал на бесплатном автобусе проехал до первого терминала и на ближайшем самолете вылетел в Белфаст. Добравшись в Бангор около пяти часов вечера, он смог наконец осмотреть свое приобретение.

Прежде чем открыть коробку, он снял со стоящего у кровати ночного столика лист стекла и аккуратно подсунул его под крышку. Через стекло он увидел змею, которая ползала внутри по листьям от стенки к стенке. Она замерла и посмотрела на него злыми черными глазками. Рам Лал снова закрыл крышку и быстро вытащил стекло.

— Спи, мой маленький друг, — негромко произнес он, — если ваш род вообще спит. Утром ты исполнишь приказание Шакти.

Пока не стемнело, он купил банку кофе с завинчивающейся крышкой и дома пересыпал ее содержимое в фарфоровый чайник. Утром, натянув рабочие перчатки, он переместил змею из коробки в банку. Взбешенная рептилия цапнула перчатку, но Рам Лала это не расстроило. Завтра к полудню ее яд восстановится. Какую-то секунду он смотрел на сжавшуюся змею в стеклянной кофейной банке, потом плотно закрутил крышку, положил банку в свою коробку для обедов и отправился к вокзалу ждать рабочий грузовик.

У Большого Билли Камерона была привычка: приехав на работу, он снимал пиджак и вешал его на первый попавшийся крючок или торчащий из стены гвоздь. После обеденного перерыва, как заметил Рам Лал, великан всегда подходил к пиджаку и доставал из его правого кармана трубку и кисет с табаком. Порядок никогда не менялся. Выкурив трубку, он выбивал из нее остатки табака, поднимался, произносил: «Ну все, ребята, пора за работу» и клал трубку обратно в карман пиджака. Когда он разворачивался, все должны были стоять на ногах.

План Рам Лала был простым, но надежным. Утром он незаметно положит змею в правый карман висящего пиджака. Съев свои бутерброды, Камерон отойдет от костра и сунет руку в карман. Змея сделает то, ради чего ее по велению Шакти привезли сюда через полмира. Она, эфа, а не сам Рам Лал казнит ольстерца.

Камерон, изрыгая проклятия, отдернет руку и увидит висящую на пальце змею, глубоко вонзившую зубы в его плоть. Рам Лал вскочит, сорвет змею, швырнет ее на землю и раздавит ей голову (тогда она уже будет безопасной, потому что израсходует весь свой яд). А потом, изображая отвращение, он бросит ее в реку Комбер, которая унесет единственную улику в море. Конечно, могут возникнуть подозрения, но подтвердить их не удастся.

В начале двенадцатого, сказав, что хочет поменять кувалду, Харкишан Рам Лал выскользнул на луг, открыл коробку для завтраков, достал кофейную банку и, отвинтив крышку, вытряс ее содержимое в правый карман висящего пиджака. Не прошло и минуты, как он вернулся на свое рабочее место. Никто даже не заметил, что он выходил из здания.

В обед кусок не лез ему в горло. Рабочие, как всегда, расселись вокруг костра. Куски старых сухих балок трещали и рассыпали искры, над ними кипел котелок. Пока все, как обычно, переговаривались и шутили, Большой Билли поглощал приготовленные женой толстые бутерброды. Рам Лал, специально занявший место поближе к пиджаку, все-таки заставил себя есть, хотя сердце чуть не выпрыгивало у него из груди и внутреннее напряжение росло с каждой минутой.

Наконец Большой Билли доел, скомкал бумагу, в которую были завернуты бутерброды, бросил ее в огонь и сыто рыгнул. Потом, ворча, поднялся и направился к пиджаку. Рам Лал повернул голову, чтобы увидеть, что произойдет. Остальные не обращали на него никакого внимания. Билли Камерон подошел к пиджаку и опустил руку в правый карман. Рам Лал затаил дыхание. Пару секунд Камерон шарил рукой в кармане, потом достал трубку с кисетом и принялся набивать ее табаком. Тут он заметил, что Рам Лал не сводит с него глаз.

— Что уставился? — с вызовом рявкнул он.

— Ничего, — произнес Рам Лал и отвернулся к огню.

Но сидеть спокойно он уже не мог. Индиец поднялся и потянулся, исхитрившись повернуться при этом вполоборота. Краешком глаза он увидел, что Камерон положил кисет обратно в карман и достал оттуда коробку спичек. Бригадир зажег трубку и сосредоточенно затянулся. Потом подошел обратно к костру.

Рам Лал снова сел на свое место и в недоумении уставился на пламя. Почему, спрашивал он себя, почему великая Шакти так поступила с ним? Ведь змея была ее инструментом, который он привез по ее команде. Но она не пустила его в ход, отказалась использовать собственное орудие возмездия. Он снова повернулся и посмотрел украдкой на пиджак. Внизу у самого шва на левой его стороне что-то пошевелилось и замерло. Рам Лал закрыл глаза. Дыра в кармане! Какое-то маленькое отверстие в подкладке разрушило весь его план. Оставшееся время он работал словно в тумане, индийца переполняли сомнения и тревога.

Когда приехал грузовик, чтобы отвезти их обратно в Бангор, Большой Билл Камерон, как обычно, сел в кабину, но из-за жары снял пиджак, свернул его и положил себе на колени. У вокзала Рам Лал видел, как он бросил все еще сложенный пиджак на заднее сиденье своей машины и уехал. Рам Лал подошел к Томми Бернсу, который остался дожидаться автобуса домой.

— Скажи, у мистера Камерона есть семья?

— Конечно, — простодушно ответил маленький труженик. — Жена и двое детей.

— Он, наверное, далеко живет, раз на машине приезжает, — заметил Рам Лал.

— Недалеко, — ответил Бернс. — В Килкули.[4] На Ганауэй-гарденз, кажется. Ты что, в гости к нему собрался?

— Нет, нет, — быстро ответил Рам Лал. — Увидимся в понедельник.

В своей комнате Рам Лал остановился перед самодельным алтарем и посмотрел на изображение бесстрастной богини справедливости.

— Я не хотел, чтобы умерли его жена и дети, — сказал он ей. — Они мне ничего не сделали.

Богиня посмотрела на него словно откуда-то издалека и ничего не ответила.

Харкишан Рам Лал остаток недели провел в беспокойстве и страхе. Вечером он пешком дошел до Килкули на окружной дороге и нашел Ганауэй-гарденз. Это место находилось рядом с Оуэнроу-гарденз, прямо напротив Уоберн-уок. Зайдя в телефонную будку на углу Уоберн-уок, он простоял там целый час, делая вид, что звонит, но в действительности наблюдая за короткой улочкой через дорогу. Рам Лалу показалось, что в одном из окон он увидел Большого Билли Камерона, и он приметил этот дом.

Через какое-то время из дома выбежала девочка и подошла к группке дожидавшихся ее друзей. Ему неожиданно захотелось окликнуть ее и рассказать о демоне, который спал внутри пиджака ее отца, но он так и не решился.

Вечером, когда солнце уже почти опустилось за горизонт, из дома вышла женщина с корзиной для продуктов. Он прошел за ней в соседний район Кландебои до магазина, который был открыт допоздна специально для тех, кто получал зарплату по субботам. Когда женщина, которую он посчитал миссис Камерон, вошла в супермаркет «Стюартс», он последовал за ней и стал ходить между полок с товарами, не спуская с нее глаз и набираясь мужества, чтобы подойти к ней и предупредить об опасности, ожидающей ее дома. Но снова нервы подвели его. В конце концов, это ведь могла оказаться совсем не миссис Камерон. Он мог даже с домом ошибиться, и в этом случае его бы, наверное, упекли в психушку.

В ту ночь пенджабцу не спалось, ему все представлялось, как ядовитая змея тихо выбирается из своего укрытия в подкладке пиджака и бесшумно ползет по спящему дому.

В воскресенье он опять наведался в Килкули и убедился окончательно, что не ошибся с домом: в его дворе он совершенно ясно увидел самого Большого Билли. К полудню он заметил, что начал привлекать к себе внимание местных жителей, и понял, что теперь должен либо собраться с духом, пойти в дом и честно признаться в содеянном, либо уйти и оставить все в руках богини. Но мысль о том, что ему придется, стоя лицом к лицу с ужасным Камероном, рассказывать о том, какой опасности он подверг его детей, была для него невыносима, и Рам Лал побрел обратно на Рейлуэйвью-стрит.

В понедельник семья Камеронов проснулась в без четверти шесть. Это было яркое и солнечное августовское утро. В шесть все четверо собрались на завтрак в маленькой кухне с окном во двор. Сын, дочь и жена были в халатах, Большой Билли — в рабочей одежде. Пиджак его все еще висел там, где провел все выходные, — в шкафу в коридоре.

Через несколько минут его дочь Дженни встала из-за стола, запихивая в рот кусок тоста с повидлом.

— Я в ванну, — сказала она.

— Принеси сначала мой пиджак, — промолвил отец, не отрываясь от тарелки с хлопьями в молоке. Через несколько секунд девочка снова появилась, держа за воротник пиджак, и протянула его отцу. Тот даже не посмотрел на него. — Повесь за дверью, — сказал он.

Девочка сделала, как велел отец, но на пиджаке не было петельки, а вешать его пришлось не на ржавый гвоздь, а на гладкий хромированный крючок, поэтому пиджак повисел секунду и упал на пол. Отец поднял глаза, когда дочь вышла из кухни, и гаркнул:

— Дженни! Ты что, ослепла? Подними пиджак.

Никто в доме Камеронов не осмеливался перечить главе семьи. Дженни вернулась, подняла пиджак и повесила его на тот же крючок, но покрепче. И как только она это сделала, что-то тонкое и темное выскользнуло из его складок и с сухим шуршанием отползло по линолеуму в угол. Девочка в ужасе уставилась на змею.

— Папа, что у тебя в пиджаке?

Большой Билли замер, не донеся до рта ложку с хлопьями. Миссис Камерон отвернулась от плиты. Четырнадцатилетний Бобби опустил нож, которым размазывал по тосту масло, и проследил за взглядом сестры. Маленькое создание лежало в углу у тумбочки, сжавшись в тугое кольцо, словно собираясь защищаться, и напряженно всматривалось в людей, быстро высовывая и пряча язык.

— Господи помилуй, это же змея! — воскликнула миссис Камерон.

— Ты что, рехнулась, женщина? В Ирландии змеи не водятся, это каждый дурак знает, — сказал ее муж и опустил ложку. — Бобби, что это?

Большой Билли, хоть и был настоящим тираном в своем доме и за его пределами, питал безграничное доверие к уму своего младшего сына, который хорошо учился в школе и обладал познаниями в самых неожиданных областях. Мальчик смотрел на змею через круглые, как глаза совы, очки.

— Наверное, это веретеница, — сказал он. — У нас в прошлом семестре в школу таких приносили на биологию. Мы их препарировали.

— Что-то не похожа она на веретено, — заметил отец.

— Это она просто так называется, — сказал Бобби. — На самом деле это безногая ящерица.

— Почему тогда ее так называют?

— Я не знаю, папа, — признался Бобби.

— Тогда какого черта ты вообще в школу ходишь? — вскипел отец.

— Она не укусит? — испуганно спросила миссис Камерон.

— Нет, — заверил ее Бобби. — Она не кусается.

— Убей ее, — сказал Камерон-старший. — И выброси в ведро.

Сын встал из-за стола, снял тапку, поднял ее, как мухобойку, и двинулся с голой лодыжкой в сторону угла. Но тут его отец передумал. Большой Билли с клейкой улыбкой поднял глаза от тарелки с хлопьями.

— Подожди-ка, Бобби, — произнес он. — Я кое-что придумал. Женщина, принеси банку.

— Какую банку? — спросила женщина.

— Откуда я знаю, какую банку? Банку с крышкой.

Миссис Камерон вздохнула, обошла стороной змею, открыла тумбочку и осмотрела стоявшие внутри банки.

— Есть банка из-под варенья, в ней сухой горох, — сообщила она.

— Горох пересыпь куда-нибудь, а банку дай мне, — приказал Камерон. Она передала ему банку.

— Что ты хочешь сделать, папа? — спросил Бобби.

— У нас на работе есть один черномазый. Язычник. Он из тех краев, где змей полно. Хочу над ним подшутить. Маленькая такая шуточка. Дженни, подай-ка прихватку.

— Зачем тебе прихватка? — сказал Бобби. — Она не кусается.

— Я к грязному руками не прикасаюсь, — объяснил Камерон.

— Она не грязная, — сказал мальчик. — Они очень чистоплотные существа.

— Хоть ты в школе учишься, а дурак дураком. В Библии ведь сказано: «Будешь ходить на чреве твоем, и будешь есть прах…» Да и не только прах, я думаю. Нет, я к ней прикасаться не собираюсь.

Дженни передала отцу прихватку. С пустой банкой в левой руке и прихваткой на правой Большой Билли Камерон подошел к змее. Правая рука его начала медленно опускаться. Потом сделала быстрый рывок, но маленькая змея оказалась быстрее. Крошечные зубы вонзились в прихватку, прямо посередине, но до кожи не достали. Камерон этого не заметил, потому что видеть маленькую змею ему мешали собственные руки. В следующую секунду змея была посажена в банку, и крышка закрылась. Через стекло было видно, как она стала яростно извиваться внутри.

— Терпеть их не могу, — произнесла миссис Камерон. — Хоть они ядовитые, хоть нет. Вынеси ее побыстрее из дома.

— Я это сделаю прямо сейчас, — сказал ее муж. — Вообще-то я на работу уже опаздываю.

Он положил банку себе в сумку, в которой уже лежала коробка с бутербродами, сунул трубку и кисет в правый карман пиджака и пошел к машине. К вокзалу он приехал с пятиминутным опозданием и с удивлением увидел, что индийский студент пристально наблюдает за ним.

«Надеюсь, он не ясновидящий», — подумал Большой Билли, когда они тряслись в грузовике по дороге к Ньютаунардсу и Комберу.

К полудню он уже посвятил всех рабочих в свои планы, пригрозив «башку оторвать» тому, кто проговорится «черномазому». Но насчет этого он мог не волноваться: услышав, что веретеница — совершенно безобидное существо, рабочие тоже подумали, что это будет презабавная шутка. И лишь Рам Лал, поглощенный мыслями и тревогами, работал, ни о чем не подозревая.

Во время обеда он мог что-то заподозрить. Люди расселись, как обычно, вокруг костра, но говорили мало, и если бы он не был так озабочен, наверняка заметил бы усмешки и быстрые взгляды, бросаемые в его сторону. Но он не заметил. Рам Лал поставил коробку с обедом себе на колени и открыл крышку. Между бутербродами и яблоком, приподняв для атаки голову, лежала свернувшаяся кольцом змея.

Вопль индийца эхом прокатился по лугу, а в следующий миг грянул дружный хохот его соседей. Одновременно с криком взлетела в воздух коробка с едой — он что было сил отбросил ее от себя. Содержимое коробки разлетелось в разные стороны и посыпалось в густую траву и кусты.

Рам Лал с криком вскочил на ноги. Остальные покатывались со смеху, и больше всех сам Большой Билли. Он уже несколько месяцев так не смеялся.

— Змея! — завопил Рам Лал. — Ядовитая змея! Уходите отсюда, все!

Безудержный смех стал еще громче. Реакция жертвы розыгрыша превзошла все ожидания.

— Пожалуйста, поверьте. Это смертельно ядовитая змея.

У Большого Билли от смеха уже катились слезы по щекам. Вытирая глаза, он посмотрел на индийца, ошалело оглядывающегося по сторонам.

— Эй, придурок, — гаркнул он, — в Ирландии не водятся змеи. Понял, дубина? Здесь нету змей.

От смеха у него разболелись бока, и он откинулся на траву, опершись на локти. Он даже не заметил два легких укола, как два шипа, вонзившихся в вену на его правом запястье.

Насмеявшись вдоволь, проголодавшиеся мужчины взялись за бутерброды. Харкишан Рам Лал неохотно вернулся на свое место, постоянно оглядываясь по сторонам, держа наготове кружку с горячим чаем и стараясь держаться подальше от травы. После обеда вернулись к работе. Старая винокурня была разрушена уже почти до основания. Под августовским солнцем лежали пыльные горы кирпича и деревянных балок.

В половине четвертого Большой Билли Камерон опустил лом, которым долбил стену, и вытер со лба пот. Заметив два распухших бугорка на внутренней стороне запястья, он лизнул их и снова взялся за работу. Через пять минут он снова опустил лом.

— Что-то мне нехорошо, — сказал он Паттерсону, который работал рядом с ним. — Пойду-ка посижу в тенечке.

Он какое-то время сидел под деревом, потом обхватил голову руками. В четверть пятого, все еще сжимая голову, он конвульсивно вздрогнул и повалился на бок. Через несколько минут его заметил Томми Бернс. Он подошел к бригадиру, потом крикнул Паттерсону:

— Большому Билли плохо! Что-то он не отвечает.

Рабочие подошли к дереву, под которым лежал их начальник. Невидящие глаза Большого Билли смотрели на траву в нескольких дюймах от лица. Паттерсон склонился над ним. Он уже достаточно давно работал в строительном деле, и ему приходилось видеть мертвецов.

— Рам, — обратился он к индийцу. — Ты медик. Что скажешь?

Рам Лалу не было необходимости осматривать тело, но он его осмотрел. Поднявшись, он ничего не сказал, но Паттерсон понял его без слов.

— Все оставайтесь здесь, — сказал он, принимая на себя руководство. — Я вызову «скорую» и позвоню Маккуину. — И он пошел через рощу в сторону трассы.

Через полчаса приехала «скорая». Двое мужчин на носилках занесли Камерона в машину, и его увезли в Ньютаунардс, где была ближайшая больница. Там бригадира зарегистрировали с пометкой «Доставлен мертвым». Через полчаса после этого прибыл чрезвычайно взволнованный Маккуин.

Поскольку причина смерти была неизвестна, требовалось провести вскрытие, что и было сделано районным патологоанатомом в ньютаунардском городском морге, куда было перенаправлено тело. Это случилось во вторник. Вечером заключение патологоанатома направили в Белфаст коронеру района.

В заключении не указывалось ничего необычного. Умерший был мужчиной сорока одного года, крупного телосложения и очень развитым физически. На теле было множество мелких царапин и ссадин, главным образом на кистях рук и запястьях, что вполне согласовывалось с характером его занятий, и ни одна из них не могла стать причиной смерти. Смерть, вне всякого сомнения, наступила в результате обширного кровоизлияния в мозг, что, в свою очередь, скорее всего, было вызвано физическим перенапряжением в сильную жару.

Имея подобное заключение, коронер имел право направить регистратору в Бангор свидетельство о ненасильственной смерти и не стал бы проводить расследование, если бы не одно обстоятельство, которого Харкишан Рам Лал не знал.

Большой Билли Камерон был активистом бангорского совета подпольного общества ОДС — «Ольстерские добровольческие силы», протестантской военизированной организации экстремистского толка. Компьютер в Лургане, куда стекаются сведения обо всех случающихся на территории провинции Ольстер смертях, как ненасильственных, так и насильственных, выдал эту информацию, и кто-то в Лургане поднял телефонную трубку и позвонил в Каслри, в управление ольстерской полиции.

Оттуда кто-то позвонил в Белфаст коронеру, в результате чего было дано распоряжение провести формальное разбирательство. В Ольстере смерть не может быть просто случайной, ее случайность должна быть доказана. По крайней мере в отношении некоторых людей. Разбирательство проводилось в среду в Бангоре в здании Городского совета. Для Маккуина это была большая головная боль, потому что на допрос приехали представители департамента, ведающего внутренними налогами, и еще двое неприметных господ крайне верноподданнических убеждений из совета ОДС. Они сели в глубине зала. Большинство коллег покойного разместились на передних рядах, в нескольких футах от миссис Камерон.

Для дачи свидетельских показаний был вызван только Паттерсон. Он пересказал события понедельника, и, поскольку коронер ничего подозрительного в его рассказе не услышал, остальных рабочих, даже Рам Лала, опрашивать не стали. Коронер зачитал вслух заключение патологоанатома, после чего огласил свое решение:

— У патологоанатома сомнений относительно причин смерти не возникло. Выслушав рассказ мистера Паттерсона о том, что случилось в тот день во время обеденного перерыва, и о той довольно глупой шутке, которую умерший сыграл с индийским студентом, мы склонны полагать, что мистера Камерона его собственная выходка рассмешила так сильно, что он безудержным хохотом почти довел себя до удара. Последовавшие за этим физические нагрузки (работа ломом и лопатой под ярким солнцем) спровоцировали разрыв крупного кровеносного сосуда в мозге, то есть, выражаясь медицинским языком, внутримозговое кровоизлияние. Суд приносит соболезнования вдове и детям покойного и признает мистера Уильяма Камерона умершим вследствие случайных причин.

На лужайке перед зданием Городского совета Маккуин обратился к своим работникам:

— Я вам скажу честно, ребята, работа еще есть, но теперь, когда мне на хвост сели налоговики, я буду вынужден снимать с ваших зарплат все положенные отчисления. Завтра похороны, так что у вас будет выходной. Кто хочет продолжать работать со мной, приходите в пятницу.

Харкишан Рам Лал не пошел на похороны. Когда на бангорском кладбище проходила церемония, он ехал на такси в Комбер. Доехав до рощи, он попросил водителя остановиться и вышел из машины. Таксист был бангорцем и слышал о смерти Камерона.

— Что, собираетесь почтить его память на месте? — поинтересовался он.

— Что-то вроде того, — ответил Рам Лал.

— По вашим национальным обычаям?

— Можно и так сказать.

— Наверное, это не хуже и не лучше того, как мы, христиане, собираемся у могил, — заметил водитель и взялся за газету.

Харкишан Рам Лал прошел через рощу к лугу и остановился у того места, где они разводили огонь. Он осмотрелся по сторонам, окинул взглядом высокую траву и кусты ракитника и дрока, растущие из песчаной почвы.

— О виша серп, — позвал он спрятавшуюся змею. — О ядовитый змей, ты слышишь меня? Ты выполнил то, ради чего я привез тебя сюда из гор Раджпутаны. Но ты должен был умереть. Я бы сам тебя убил, если бы все пошло так, как я задумывал, и выбросил бы твое грязное тело в реку. Ты слушаешь меня, смертоносный? Тогда слушай. Ты можешь еще немного пожить, но потом ты умрешь, как умирает все. И ты умрешь в одиночестве, ты не найдешь себе самку, потому что в Ирландии не водятся змеи.

Песчаная эфа не слышала его, а если слышала, то ничем не показала, что понимает. В глубокой норе в песке прямо под ногами индийца она была занята тем, что велела ей делать природа.

Внизу, у основания змеиного хвоста, расположены две перекрывающие друг друга чешуйки, которые скрывают клоаку. Хвост эфы был поднят вверх, тело ее ритмично содрогалось, словно в каком-то примитивном танце. Чешуйки были открыты, и из клоаки один за другим на свет появлялись двенадцать детенышей — каждый в прозрачной оболочке и не менее ядовитый, чем мать.

Император

"THE EMPEROR", перевод Данила Крылов

– Да ещё и это впридачу, – сказала миссис Мергатройд.

На соседнем сиденье такси её муж тихонько вздохнул. У миссис Мергатройд всегда было в запасе что-нибудь “впридачу”. Как бы удачно всё ни складывалось, Эдна Мергатройд непременно находила повод поныть и пожаловаться. Короче говоря, она была редкой занудой.

Сидевший за спиной водителя Хиггинс, молодой менеджер из центрального офиса, премированный недельным путешествием за счет банка как "самый многообещающий новый сотрудник года", хранил молчание. Он занимался валютными операциями – энергичный молодой человек, с которым они впервые встретились двенадцать часов назад в аэропорту Хитроу. Под напором миссис Мергатройд его изначальный энтузиазм потихоньку улетучивался.

Водитель-креол, улыбчивый и приветливый поначалу, когда они только садились в его машину, чтобы ехать в отель, также уловил настроение своей пассажирки и притих. Его родным языком был креольский французский, но по-английски он понимал прекрасно, недаром Маврикий целых сто пятьдесят лет был британской колонией.

Эдна Мергатройд всё брюзжала, поток жалоб и возмущённых комментариев не иссякал. Мергатройд, отвернувшись, смотрл в окно, где вид аэрпорта Плезанс сменился видом дороги, ведущей в Маебург, старинную французскую столицу острова, с его обветшавшими фортами, которые в далёком 1810 году не смогли защитить город от британского флота.

Мергатройд глазел в окно, восхищённый открывающився видом. Он твёрдо решил сполна насладиться недельной поездкой на тропический остров – первым в его жизни настоящим приключением. Перед отъездом он прочёл два толстых путеводителя по Маврикию и тщательно изучил подробную карту местности.

Они миновали деревню и въехали в царство сахарного тростника. У входов в дома по сторонам дороги они видели индийцев, китайцев, негров и креолов-метисов, живущих здесь бок о бок. Индуистский храм, буддистская пагода и католическая церковь стояли рядышком, в каких-то ярдах друг от друга. Путеводители сообщали, что на Маврикии представлены шесть основных этнических групп и четыре мировые религии. С подобной смесью Мергатройд сталкивался впервые, а уж то, что все мирно уживались друг с другом, было и вовсе удивительно.

Они миновали ещё несколько деревушек, вероятно небогатых и очевидно неопрятных; их жители улыбались и приветственно махали руками. Мергатройд махал в ответ. Четыре тощих цыплёнка выскочили из-под самых колес такси, чудом избежав гибели, а когда он обернулся, они уже опять копались в поисках пищи в совершенно бесплодной на вид дорожной пыли. Машина сбавила скорость перед поворотом. Из хижины вышел маленький мальчик-тамил в одной рубашке. Он встал у обочины, задрал подол своего одеяния и принялся мочиться на дорогу как раз когда такси поравнялось с ним. Продолжая придерживать рубашку одной рукой, он помахал другой. Миссис Мергатройд фыркнула.

– Какая пакость, – сказала она, наклонилась вперед и постучала водителя по плечу. – Почему он не пошёл в туалет?

Водитель запрокинул голову и рассмеялся, а потом повернулся к ней, чтобы ответить. Два поворота машина прошла на автопилоте.

– Pas de toilette, madame[5], – сказал он.

– Что он говорит?

– Похоже, дорога – это и есть туалет, – объяснил Хиггинс. Эдна презрительно хмыкнула.

– Смотрите, – сказал Хиггинс, – море!

Дорога шла вдоль крутого берега, и по правую руку до самого горизонта простирался Индийский океан, сияющий лазурью в лучах утреннего солнца. В полумиле от берега виднелась линия белой пены над коралловым рифом, отделяющим остров от глубоких океанских вод. С внутренней стороны рифа была лагуна. Бледно-зелёная спокойная вода в ней была так прозрачна, что можно было разглядеть кораллы на глубине двадцати футов. Затем такси вновь нырнуло в заросли сахарного тростника.

Пятьдесят минут спустя они въехали в рыбацкую деревушку под названием Тру-До-Дус. Водитель указал рукой куда-то вперёд и сказал:

– Hôtel, dix minutes[6].

– Слава богу, – пробурчала миссис Мергатройд. – Я уже едва терплю эту крысоловку.

Они выехали на дорожку среди ухоженных газонов, усаженных пальмами. Хиггинс улыбнулся и повернулся к ним:

– Да, это вам не Пондерс Энд, – сказал он.

Мергатройд улыбнулся в ответ:

– Да уж, действительно.

Не то, чтобы у него вовсе не было причин быть признательным лондонскому пригороду Пондерс Энд, где он возглавлял местное отделение банка. Полгода назад там открылась новая фабрика, и во внезапном порыве вдохновения он обратился к её управляющим и персоналу с предложением перечислять еженедельную зарплату сотрудников на банковский счёт, чтобы снизить риск ограблений, хотя обычно подобные услуги предоставлялись только руководству. К его удивлению, большинство согласилось, и отделение открыло несколько сот новых счетов. Это достижение было замечено в главном офисе, а когда кто-то предложил ввести систему поощрений для новых сотрудников и служащих провинциальных отделений, он стал одним из первых, получивших такое поощрение – недельный отпуск на Маврикии за счёт банка.

Такси наконец остановилось перед массивной аркой, служащей входом в отель “Сен-Жеран”, и двое носильщиков подошли, чтобы выгрузить их вещи из багажника и сетки на крыше. Миссис Мергатройд немедленно покинула заднее сиденье. Она лишь дважды побывала к востоку от устья Темзы – обычно они проводили отпуск у ее сестры в Богноре – но распоряжалась носильщиками с непринуждённостью восточного деспота, всю жизнь помыкавшего толпой слуг.

В сопровождении носильщиков с багажом все трое проследовали через входную дверь внутрь прохладного сводчатого холла. Впереди шествовала миссис Мергатройд в платье в цветочек, изрядно помятом после перелета и такси, за ней Хиггинс в аккуратном легком кремовом костюме и, наконец, Мергатройд в консервативном сером одеянии. Слева от них, за конторкой, приветливо улыбался клерк-индиец.

Хиггинс взял переговоры на себя.

– Мистер и миссис Мергатройд, – сказал он, – а я – мистер Хиггинс.

Клерк сверился со списком.

– Да, всё верно, – сказал он.

Мергатройд огляделся. Высоченные стены главного холла были сложены из грубо тёсанного местного камня. Высоко над головой подпирали крышу балки из тёмного дерева. В дальнем конце холла виднелись колонны, сквозь которые свободно проникал прохладный ветерок, а за ними сияло тропическое солнце и слышался плеск бассейна и весёлые крики купающихся. В середине холла, с левой стороны, находилась каменная лестница, по-видимому, ведущая на второй этаж к номерам. Другие номера располагались здесь же, на первом этаже, за ещё одной аркой.

Позади стойки открылась дверь, и из неё вышел молодой светловолосый англичанин в отутюженной рубашке и светлых брюках.

– Доброе утро, – сказал он с улыбкой. – Меня зовут Пол Джонс, я старший администратор.

– Хиггинс, – сказал Хиггинс. – А это мистер и миссис Мергатройд.

– Добро пожаловать, – сказал Джонс. – Давайте посмотрим, что там насчет комнат.

Из глубины холла появилась чья-то долговязая фигура и направилась к ним. Худое тело было облачено в шорты и цветастую пляжную рубашку. Обуви на ногах не имелось; на лице цвела улыбка, а здоровенняя рука сжимала банку светлого пива. Пришелец остановился в нескольких ярдах от Мергатройда и уставился на него с высоты своего немалого роста.

– Привет, токо приехали? – спросил он с ярко выраженным австралийским акцентом.

Мергатройд смутился.

– Э… да, – сказал он.

– Как тя звать? – спросил австралиец без лишних церемоний.

– Мергатройд, – ответил банковский клерк, – Роджер Мергатройд.

Австралиец кивнул, переваривая эту информацию, и спросил:

– Ты откедова?

Мергатройд не понял и подумал, что тот спрашивает: "Ты от кого?"

– Я от Мидлендского отделения, – ответил он.

Австралиец поднёс банку ко рту, отхлебнул, рыгнул и спросил:

– А это кто?

– Это Хиггинс, – сказал Мергатройд. – Из центрального.

Австралиец радостно ухмыльнулся и несколько раз моргнул, чтобы сфокусировать взгляд.

– Клёво, – сказал он. – Мергатройд от Мидлендского отделения и Хиггинс из центрального.

Тут австралийца заметил Пол Джонс, вышел из-за своей стойки, взял великана за локоть и повлёк его к выходу из холла.

– Ну-ну, мистер Фостер, не вернуться ли вам в бар, пока я устрою наших новых гостей…

Фостер последовал за менеджером, деликатно, но твердо увлекающим его прочь. Уходя, он дружески помахал рукой в сторону стойки и воскликнул:

– Ты молоток, Мергатройд!

Пол Джонс вернулся за стойку.

– Этот тип, – с ледяным негодованием заявила Эдна Мергатройд, – пьян в стельку.

– Но он же в отпуске, дорогая, – сказал Мергатройд.

– Это не оправдание, – отрезала миссис Мергатройд. – Кто он такой?

– Гарри Фостер из Перта, – сказал Пол Джонс.

– А выговор у него совсем не шотландский, – сказала миссис Мергатройд.

– Он из того Перта, который в Австралии, – пояснил Джонс. – Позвольте мне проводить вас в номер.

Стоя на балконе двухместного номера на втором этаже, Мергатройд с восхищением осматривал окрестности. Внизу узкая лужайка переходила в полосу сверкающего белого песка, по которому метались редкие тени от пальм, раскачиваемых свежим бризом. С дюжину соломенных зотников обещали более надёжную защиту от солнца. Тёплые воды лагуны, молочно-белые от взбаламученного песка, набегали на пляж. За полосой прибоя вода была прозрачно-зелёной, а еще дальше – синей. В пятистах ярдах за лагуной угадывался коралловый риф.

В сотне ярдов от берега загорелый юноша с соломенными волосами занимался виндсёрфингом. Балансируя на своей крошечной доске, он ловил порывы ветра, всем своим весом удерживал рвущийся из рук парус и с кажущейся лёгкостью скользил по воде. Двое коричневых ребятишек с чёрными волосами и глазами плескались на мелководье. Среднего возраста европеец с круглым животиком, в ластах и маске, вылезал на берег, стряхвая с себя воду.

– Боже ты мой, там столько рыб, глазам своим не верю, – крикнул он с южноафриканским акцентом сидевшей в тени женщине.

По правую руку от Мергатройда, возле главного корпуса, группа мужчин и женщин в пляжных накидках направлялась к бару при бассейне, чтобы насладиться ледяными напитками перед обедом.

– Может, пойдем искупаемся? – предложил Мергатройд.

– Мы бы уже давно пошли, если бы ты помогал мне распаковывать вещи, – ответила ему жена.

– Да оставь ты их. Нам всего и нужно, что плавки да купальник, а остальное разберём после обеда.

– Ну уж нет. Я не позволю тебе идти на обед нагишом, как туземец. Надень шорты и рубашку.

За два дня Мергатройд вошёл в ритм тропических каникул – насколько это было ему позволено. Он рано вставал – впрочем, как и обычно – только вместо привычного заоконного вида бетонных коробок здесь был Индийский океан. Усевшись на балконе, он любовался восходом, ловя миг, когда далеко за рифом тёмная спокойная вода вдруг начинала блестеть под лучами солнца, как зеркало. В семь часов он ходил плавать, оставляя Эдну Мергатройд валяться в постели в бигудях и жаловаться на непростительную задержку завтрака, который, к слову сказать, подавали исключительно быстро.

В тёплой воде он проводил около часа и однажды, удивляясь собственной смелости, отплыл от берега на целых двести ярдов. Пловцом он был неважным, но быстро учился. К счастью, жена не видела его подвига. Она была уверена, что лагуна кишит акулами и барракудами, и никто не смог бы убедить её, что риф служит непреодолимым препятствием для хищников, и лагуна так же безопасна, как бассейн.

Он завтракал у бассейна и по примеру других отдыхающих стал брать себе злаки с дыней, манго или пау-пау, пренебрегая вездесущей яичницей с беконом. Большинство мужчин в этот час ходило в плавках или пляжных шортах, а женщин – в легких хлопчатобумажных халатиках и накидках поверх купальников. Мергатройд всегда был облачён в плотные шорты и тенниску, привезенные с собой из Англии. Около десяти часов жена приходила к нему под "их" пляжный зонтик и начинала выдавать свою ежедневную порцию заказов на прохладительные напитки и требований намазать её кремом от солнца, хотя на солнце она почти не высовывалась.

Изредка, надёжно укрыв перманент под глухой шапочкой, она перемещала свою розовую тушу к бассейну с баром на маленьком тенистом островке в середине, медленно проплывала несколько метров и выбиралась обратно на сушу.

Хиггинс, предоставленный сам себе, быстро сдружился с компанией молодых англичан, и его почти не было видно. Он наслаждался жизнью и в лавке при гостинице прикупил себе широкополую соломенную шляпу – точно такая же была у Хемингуэя на какой-то фотографии. Он тоже целыми днями ходил в плавках, а к ужину облачался в пастельных тонов брюки и рубашку в стиле "сафари" с погонами и нагрудными карманами. После ужина он ходил в казино или в диско, и Мергатройд всё гадал, каково это.

К несчастью, Гарри Фостер не стал держать свои шутки при себе, и все южноафриканцы, австралийцы и британцы, составляющие большую часть отдыхающей публики, знали Мергатройда исключительно под кличкой "Мергатройд от Мидлендского отделения". Хиггинсу, как своему парню, удалось избавиться от "центрального". Мергатройд, таким образом, невольно прославился. Когда он в своих шортах и теннисных туфлях шел на террассу завтракать, многие улыбались ему и приветствовали: " Доброе утро, Мергатройд!"

Иногда он сталкивался с человеком, которому был обязан своим прозвищем. Гарри Фостер отдыхал на всю катушку и никогда не расставался с банкой пива. Всякий раз острослов-австралиец приветливо улыбался ему, поднимал свободную руку в приветственном жесте и изрекал:

– Мергатройд, ты молоток.

На третий день Мергатройд выбрался из моря после своего обычного утреннего заплыва, устроился под зонтиком, опершись спиной о столбик, и оглядел себя. Солнце уже встало, и делалось очень жарко, хотя времени было всего половина десятого. Несмотря на все предупреждения жены и принимаемые им меры, цветом его тело напоминало варёного рака. Он завидовал людям, которые за короткое время умудрялись приобрести здоровый загар. Он знал, что для этого нужно загорать постоянно, а не ходить бледным от одного отпуска до другого. Может быть, получится позагорать в следующий раз в Богноре. В прошлые три отпуска там они получили щедрую порцию дождя и пасмурного неба.

Из клетчатых плавок торчали тощие ноги, сплошь покрытые волосками, как ягоды крыжовника. Над ними нависал круглый животик и дряблая грудь. Его зад сплющился от многолетнего сидения за столом, а волосы поредели, но все зубы были свои, а очки он использовал лишь для чтения – по большей части, банковских отчетов и распечаток счетов.

Над водой раздался рокот мотора, и он увидел, как набирает скорость маленький быстроходный катер. За ним из воды потянулся шнур, а затем стал виден уцепившийся за него лыжник, дочерна загорелый молодой человек из их отеля. Он скользил на одной лыже, одна нога впереди другой, и, по мере того, как разгонялся катер, за ним вырастала стена пены. Рулевой заложил вираж, и лыжник, описав широкую дугу, пронесся совсем рядом с пляжем прямо напротив того места, где сидел Мергатройд. Мускулы напряжены, бёдра развернуты вслед катеру – он был подобен статуе. Когда катер вновь прибавил ходу, над лагуной разнёсся его торжествующий смех. Мергатройд любовался этим юношей и завидовал ему.

Он видел себя со стороны – рыхлый, полный пятидесятелетний коротышка, в плохой форме, несмотря на партии в теннис летними вечерами. До воскресенья оставалось только четыре дня – он сядет в самолёт, улетит и никогда больше сюда не вернётся. Наверное, он проведёт в Пондерс Энд ещё лет десять, а потом удалится на покой, поселившись, скорее всего, в Богноре.

Он посмотрел по сторонам и увидел идущую берегом девушку. Как человек воспитанный, он не должен был пялиться на неё, но удержаться не мог. Она шла босиком, держа спину очень прямо, с грацией, присущей всем островитянкам. Её кожа была тёмно-золотистой безо всяких кремов и лосьонов. На ней было белое хлопчатобумажное парео с алым узором, завязанное узлом под левой рукой. Оно едва прикрывало бёдра, и Мергатройд подумал, что, вероятно, под ним надето ещё что-нибудь. Тут порыв ветра натянул ткань, и под ней на мгновение обрисовалась крепкая молодая грудь и тонкая талия, а затем ветер стих, предоставив ткани вновь спадать свободно.

Как успел заметить Мергатройд, то была светлокожая креолка с большими чёрными глазами, высокими скулами и блестящими тёмными волосами, волнами ниспадающими по спине. Поравнявшись с ним, она обернулась и поприветствовала кого-то широкой улыбкой. Мергатройд был захвачен врасплох. Рядом никого не было, и он закрутил головой, пытаясь обнаружить, кому же предназначалась её улыбка. Но вокруг по-прежнему не было никого. Когда он повернулся обратно к морю, девушка вновь улыбнулась, и её зубы сверкнули на солнце. Он был уверен, что его не представляли этой девушке, а значит, она улыбалась ему просто так – ему, совершенно незнакомому человеку. Мергатройд снял свои тёмные очки и тоже улыбнулся.

– Доброе утро, – произнёс он.

– Bonjour, m’sieur[7], – откликнулась она и пошла дальше. Мергатройд смотрел ей вслед. Её тёмные волнистые волосы доходили до бёдер.

– Ну-ка, подбери слюни! – произнёс голос у него за спиной. Миссис Мергатройд стояла рядом и тоже рассматривала девушку.

– Вот ведь шлюха! – добавила она и полезла в тень.

Прошло минут десять. Мергатройд посмотрел на жену, углубившуюся в очередной исторический роман какой-то модной авторши – у неё был с собой большой запас этого добра. Уставившись в лагуну, он принялся размышлять, почему она так увлекается выдуманной романтикой, полностью отвергая её в реальной жизни. В их браке не было любви; с самого начала она заявила, что "эти вещи" ей неприятны, и лучше бы прекратить их раз и навсегда. Так они и прожили все двадцать лет – длинные периоды удушающей скуки, в которые скандалы изредка вносили некоторое разнообразие.

Однажды он случайно услышал, как в раздевалке теннисного клуба кто-то сказал про его жену, что ему "следовало давным-давно задать ей порку". Сначала он возмутился и уже полез было в раздевалку, чтобы осадить наглеца, но потом подумал, что тот, вероятно, прав. Беда в том, что он был не способен задать порку кому бы то ни было, да и вряд ли порка пошла бы его жене впрок. Даже в юности он был весьма робок и, хотя теперь он возглавлял отделение банка, в домашних делах робость перешла в полную пассивность и даже забитость. От всех этих мыслей он шумно вздохнул.

Эдна Мергатройд посмотрела на него поверх очков.

– Если тебя мучают газы, пойди прими таблетку, – сказала она.

Был вечер пятницы. Мергатройд стоял в холле и ждал, пока жена выйдет из дамской комнаты, когда к нему подошёл Хиггинс.

– Мне нужно поговорить с вами… наедине, – прошептал он краем губ. Подобная таинственность привлекла бы чьё угодно внимание.

– Хорошо, – сказал Мергатройд, – а здесь мы поговорить не можем?

– Нет! – проворчал Хиггинс и оглянулся по сторонам. – Ваша жена может появиться в любую минуту. Пошли со мной!

С деланно-беспечным видом он зашагал прочь, углубился в сад и встал за деревом, прислонившись к стволу. Мергатройд последовал за ним.

– В чём дело? – спросил он, догнав Хиггинса в зарослях. Тот бросил взгляд на ярко освещённый холл, чтобы убедиться, что за Мергатройдом не следует его прекрасная половина.

– Спортивная рыбалка, – произнёс он. – Вы когда-нибудь пробовали?

– Конечно же, нет, – сказал Мергатройд.

– Вот и я нет. Но мне очень хотелось бы попробовать, хоть разочек. Послушайте, там трое бизнесменов из Йоханнесбурга заказали на завтра лодку, а поездка у них сорвалась. Так что лодку сейчас можно нанять за полцены – депозит-то они уже внесли. Ну, что скажете? Давайте рискнём?

Мергатройд, не ожидавший ничего подобного, спросил:

– А почему вы не пригласите кого-нибудь из своей компании?

Хиггинс пожал плечами:

– Они все хотят провести последний день с подружками, а подружки ехать отказываются. Да ладно, Мергатройд, давайте попробуем!

– А во сколько это обойдётся? – спросил Мергатройд.

– Обычно они берут по сотне американских долларов с человека, – ответил Хиггинс, – но нам будет стоить по пятьдесят.

– Всего за несколько часов? Это же целых двадцать пять фунтов!

– Двадцать шесть фунтов семьдесят пять пенсов, – машинально поправил Хиггинс. Недаром же он был специалистом по валюте!

Мергатройд прикинул в уме. Такси в аэропорт плюс мелочь на дорогу до Пондерс Энд – в остатке как раз примерно наберётся нужная сумма. Миссис Мергатройд собиралась потратить эти деньги в дьюти-фри и на подарки для сестры в Богноре. Он покачал головой:

– Эдна никогда не согласится.

– Да вы ей не говорите!

– Не говорить ей? – сама мысль показалась ему дикой.

– Ну да, – настаивал Хиггинс. Он придвинулся поближе, и Мергатройд уловил запах пунша. – Просто возьмите да поезжайте. Конечно, она потом закатит вам скандал, но ведь она его и без того закатит – подумайте об этом! Мы, наверное, никогда уже сюда не приедем, не увидим больше Индийский океан. Решайтесь же!

– Ну, я даже не знаю…

– Ну же, приятель, одна-единственная зорька там, на лодке, в открытом море! Волосы вьются на ветру! Бонито, тунцы и меч-рыбы клюют, как сумасшедшие! Может, мы даже поймаем кого-нибудь – будет что вспомнить, когда вернёмся в Лондон!

Мергатройд вдруг замер – он вспомнил юношу на водных лыжах, как тот летел по лагуне.

– Я еду, – сказал он. – Когда отправляемся?

Он вынул свой бумажник, достал три дорожных чека по десять фунтов, оставив себе только два, поставил внизу подпись и протянул их Хиггинсу.

– Стартуем очень рано, – прошептал Хиггинс, забирая чеки. – Подъём в четыре. В полпятого нас заберёт машина. К пяти мы будем в бухте, отплываем без четверти шесть, чтобы к семи попасть туда, где водится рыба. Это лучшее время – на заре. С нами поедет аниматор из отеля, он всё знает. Встречаемся в холле в четыре тридцать.

Он вернулся в холл и направился к бару. Мергатройд последовал за ним, не переставая удивляться своему порыву, и столкнулся со своей супругой, раздражённой тем, что ее заставили ждать. Они отправились ужинать.

Этой ночью Мергатройд почти не спал. Хотя у него был при себе маленький будильник, он не осмелился завести его, опасаясь разбудить жену. Ещё больше он боялся, что проспит, и Хиггинс начнёт стучаться в его дверь в половине пятого утра. Несколько раз он начинал клевать носом, но тут же просыпался. Наконец, светящиеся стрелки часов подползли к четырём. За окном по-прежнему была непроницаемая тьма.

Он выбрался из постели и посмотрел на миссис Мергатройд. Как обычно, она лежала на спине и храпела. Бигуди её были надежно прижаты сеткой. Он тихонько положил пижаму на кровать и надел трусы. Захватив туфли, шорты и рубашку, он прокрался прочь из комнаты и закрыл за собой дверь. В тёмном коридоре он натянул остальную одежду и поёжился от неожиданного холода.

В холле его уже поджидал Хиггинс и сопровождающий, высокий худой южноафриканец по имени Андре Килиан; в отеле он отвечал за спортивные развлечения. Килиан посмотрел, как одет Мергатройд.

– До восхода на воде будет очень холодно, – сказал он, – а потом – чертовски жарко. Вы там сгорите, как головешка. У вас нет длинных брюк и ветровки?

– Я и не подумал, – отвечал Мергатройд. – Нет, нету.

Он ни за что бы не осмелился вернуться к себе в номер.

– У меня есть запасной, – сказал Килиан, протягивая ему пуловер. – Поехали.

Минут пятнадцать они ехали в темноте через поля мимо разбросанных там и тут хижин – иногда светящиеся окна указывали, что кое-кто тоже не спит в этот час. Потом они съехали с шоссе и подкатили к бухте Тру-До-Дус, или бухте Пресного Источника – так её, должно быть, некогда назвал неизвестный французский капитан, обнаруживший здесь источник питьевой воды.

Все дома в деревне были закрыты и погружены во тьму, но Мергатройду удалось различить в бухте силуэт пришвартованного катера и фигуры людей, что-то делавших на нем при свете факелов. Они подъехали к деревянной пристани, Килиан достал из бардачка термос с кофе и пустил его по кругу, ко всеобщему одобрению.

Южноафриканец выбрался из машины и по мосткам прошёл к катеру. До машины донеслись обрывки негромкого разговора на креольском французском. Интересно, почему в предрассветной темноте люди всегда говорят так тихо?

Десять минут спустя он вернулся. Теперь на востоке можно было различить бледную полосу и низко висящие перистые облака. Вода тоже светилась, и очертания пристани, судна и людей на нём обозначились яснее.

– Можем начинать грузиться, – сказал Килиан.

Из багажника своего "универсала" он извлёк ящик-холодильник с запасами пива и с помощью Хиггинса отнёс его к концу пристани. Мергатройду досталось нести пакеты с едой и ещё два термоса кофе.

Их катер не был одним из новомодных судов из стеклопластика – нет, это была солидная, основательная посудина с деревянным корпусом и фанерной палубой. В передней части палубы имелась небольшая каюта, сплошь забитая разнокалиберными снастями. По правому борту от каюты находились штурвал и приборная доска, а позади них – кресло на единственной длинной ноге. Над креслом был устроен навес. Остальная часть палубы была открыта; вдоль обоих бортов шли жёсткие скамьи. На корме было прочно закреплено вращающееся кресло, вроде офисного, но только оборудованное пристяжными ремнями, свисавшими по сторонам сиденья.

У заднего борта по углам были установлены два длинных стержня, подобные усикам осы. Мергатройд принял их было за удочки, но ему объяснили, что это стрелы для лески – они нужны, чтобы леска за бортом не путалась.

Капитанское кресло занимал пожилой мужчина. Он держал штурвал одной рукой и молча следил за последними приготовлениями. Килиан задвинул ящик с пивом под скамью и жестом пригласил всех рассаживаться. Юнга, совсем мальчик, отдал кормовой конец и забросил его на палубу. Деревенский парень, стоявший на мостках, проделал то же с носовым и оттолкнул катер от пристани. Старик запустил двигатели, и палуба под их ногами начала равномерно подрагивать. Катер медленно развернулся носом к лагуне.

Начало быстро светать – солнце подбиралось к горизонту, и на западе теперь тоже становилось светлее. Мергатройд ясно различал дома на берегу лагуны. Над крышами вились дымки – женщины варили утренний кофе. Через несколько минут пропали последние звёзды, небо окрасилось в голубой цвет и мерцаюшие лучи пронзили воду. Откуда-то вдруг всплыла раковина, сверкнула серебром и пропала. Поверхность воды была совершенно гладкой, её спокойствие нарушала лишь волна, протянувшаяся от носа катера к удалявшейся пристани. Мергатройд заглянул за борт и сумел различить очертания кораллов на глубине четырех саженей.

– Ну что же, – сказал Килиан, – давайте познакомимся. Это судно называется "Аван", что по-французски значит "Вперёд". Кораблик старый, но крепкий, как скала. С него в свое время поймали рыбу-другую. Капитана зовут месье Пасьен, а это его внук, Жан-Поль.

Старик повернулся к гостям и приветливо кивнул, но не произнёс ни слова. Он был одет в плотную блузу из синего холста и длинные брюки, из которых торчали босые ступни. Лицо его, тёмное и морщинистое, как грецкий орех, было увенчано потрёпанной соломенной шляпой. Глаза, всю жизнь всматривавшиеся в блестящую водяную гладь, были постоянно прищурены.

– Месье Пасьен рыбачит здесь с самого детства, вот уже по меньшей мере шестьдесят лет, – сказал Килиан. – Сколько точно, никто не помнит, даже он сам. Он знает всё про море и про то, как ловят рыбу.

Хиггинс вынул из сумки фотоаппарат и сказал:

– Я хотел бы поснимать.

– Подождите несколько минут, пока мы будем проплывать над рифом, – сказал Килиан.

Мергатройд смотрел на приближающийся риф. С балкона отеля тот выглядел мягким, как молочная пенка. Вблизи же было слышно, как грохочут волны, разбиваясь об острые, как нож, кораллы. Стена кораллов казалась сплошной.

Немного не доходя до линии прибоя, старик Пасьен круто переложил штурвал, и "Аван" развернулся бортом к рифу, ярдах в двадцати от него. И тут Мергатройд заметил проход. Между двух рифов оставался узкий канал, и через пять секунд они свернули в него, держа параллельно берегу, который теперь отстоял от них на полмили к востоку, а по обоим бортам бушевали волны. "Аван" трясло и качало.

Мергатройд посмотрел вниз. Волны теперь были со всех сторон, но, когда пена оседала, он видел в каких-нибудь десяти футах от себя ветви кораллов, с виду хрупкие и воздушные, но острые, как бритва. Одного прикосновения их достаточно, чтобы содрать с кожу с человека или обшивку с катера. Шкипер же, казалось, не смотрел вовсе. Одной рукой стиснув штурвал, а второй рукоятку газа, он устремил взгляд прямо перед собой, словно оттуда подавал сигналы ему одному видимый маяк. Время от времени он слегка доворчивал штурвал или добавлял ходу, и "Аван" уверенно обходил все препятствия. Мергатройд же успевал заметить опасность, только когда она оказывалась позади.

Шестьдесят секунд, которые занял проход через риф, казались бесконечными, а потом внезапно всё прекратилось. По правому борту ещё тянулся риф, но по левому была чистая вода. Они прошли. Капитан вновь тронул штурвал, и "Аван" устремился в открытое море. Тут же их закачала океанская зыбь. Мергатройд вдруг осознал, что со слабым желудком в море лучше не соваться, и всей душой понадеялся не осрамиться.

– Ну что, Мергатройд, видели вы эти чертовы кораллы? – произнёс Хиггинс.

Килиан усмехнулся:

– Это было нечто, не правда ли? Кофе будете?

– После такого мне лично нужно что-нибудь покрепче, – заявил Хиггинс.

– У нас все схвачено, – заверил его Килиан. – На борту есть коньяк. – И он скрутил крышку со второго термоса.

Тем временем юнга начал готовить снасти. Из каюты он вынес четыре прочных фибергласовых удилища. В длину каждое имело около восьми футов, и последние два фута – рукоять – были оклеены пробкой. К удилищам крепились здоровенные катушки, на которые были намотаны по восемьсот ярдов прочной нейлоновой лески. Латунные наконечники удилищ имели защёлки для крепления в отверстиях на борту судна – такое крепление не давало снастям запутаться. Юнга вставил удилища в отверстия и дополнительно закрепил их шнурами и растяжками.

Край солнечного диска показался над поверхностью океана, и его лучи скользнули по волнам. За несколько минут тёмная вода стала синей; по мере того, как солнце поднималось выше, она светлела и приобретала зеленоватый оттенок.

Мергатройд балансировал в такт качке, стараясь не пролить кофе, и с восторгом следил за приготовлениями юнги. Из большого короба для снастей тот извлёк куски стального троса разной длины – так называемые поводки – и набор наживок. Некоторые были в виде маленьких кальмаров из ярко-розовой или зеленой пластмассы, другие представляли собой пучки красных и белых петушиных перьев; имелись также металлические блёсны – в воде они кувыркаются и привлекают хищников. Были там и толстые, похожие на сигары, свинцовые грузила с прищепками для крепления к леске.

Мальчик по-креольски спросил деда о чём-то, и тот пробурчал ответ. Тогда мальчик выбрал двух кальмаров, блесну и пучок перьев. Каждая приманка с одной стороны была оснащена десятидюймовым стальным тросиком, а с другой – двойным или тройным крючком. Тросики приманок юнга прицепил к стальным поводкам, а те уже – к лескам удочек. На каждую леску он также навесил свинцовое грузило, которое на ходу будет удерживать наживку под водой. Килиан давал пояснения по поводу выбранных приманок:

– Эта блесна – на случай, если сюда вдруг заплывет барракуда, – сказал он. – На кальмаров и на перья можно подцепить бонито, дораду или даже крупного тунца.

Месье Пасьен внезапно изменил курс – они не поняли, зачем: горизонт был по-прежнему пуст. Лишь минуту спустя они заметили то, что он увидел сразу: у самого горизонта стая морских птиц кружила над водой и ныряла в волны. На таком расстоянии они казались не больше точек.

– Крачки, – сказал Килиан. – Им попался косяк мелкой рыбёшки, вот они и ныряют за ней.

– А нас интересует мелкая рыбёшка? – спросил Хиггинс.

– Нет, – отвечал Килиан, – но она привлечёт других рыб. Птицы указали нам мелочь, но за мелочью охотятся и бонито, и тунцы.

Капитан повернулся и кивнул мальчику, который принялся забрасывать приготовленные ранее удочки. Когда приманка начинала бешено крутиться на воде, он снимал катушку со стопора, позволяя ей свободно вращаться. Ходом судна наживки вместе с грузилами относило далеко за корму, так что они полностью пропадали из виду. Мальчик позволил лескам разматываться, пока не убедился, что приманки оказались по меньшей меря в ста футах позади. Тогда он вновь заблокировал катушки. Кончики удилищ слегка изогнулись и натянули леску. Далеко за кормой остались наживки и крючки, равномерно двигавшиеся за катером в толще зелёной воды, похожие в своем движении на быстро плывущих рыб.

На корме были две удочки, в левом углу и в правом. Две другие были вставлены в отверстия в бортах ближе к носу. Их лески были пропущены через большие зажимы, крепившиеся к выдвинутым за борт стрелам. Забросив наживку, мальчик защёлкнул зажимы на леске, и теперь стрелы удерживали лески внутренней и внешней пары удочек параллельно, на достаточном расстоянии друг от друга. Когда рыба клюнет, она выдернет леску из зажимов, и удилище развернется точно в сторону рыбы.

Кто-нибудь из вас уже бывал на рыбалке? – спросил Килиан. Мергатройд и Хиггинс отрицательно покачали головами. – Тогда лучше я вам сразу расскажу, что произойдёт, когда случится поклевка. А то будет поздно пускаться в объяснения. Ну-ка, поглядим.

Южноафриканец уселся в рабочее кресло и взял в руки одно из удилищ.

– Когда рыба попадается на крючок, она дёргает леску и срывает стопор катушки. При этом раздаётся пронзительный визг. Это сигнал. Тогда тот, чья очередь, занимает место в этом кресле. Жан-Поль или я передаём ему удилище. Понятно?

Оба англичанина кивнули.

– Вы берёте удилище и вставляете рукоять в это гнездо между ног. Затем нужно защёлкнуть вот этот зажим на кресле. Благодаря зажиму, даже если удочка выскользнет у вас из рук, мы её не потеряем, а со всем, что на ней навешано, стоит она недёшево. Теперь смотрите сюда…

Килиан указал на латунное колесо со спицами на боку катушки. Мергатройд и Хиггинс снова кивнули.

– Это фрикцион, – продолжал Килиан, – сейчас он установлен на минимальное усилие, пять фунтов или около того, так что, когда попадётся рыба, она начнёт стравливать леску. Катушка при этом будет крутиться так быстро, что её щелчки сольются в сплошное завывание. Когда вы усядетесь – постарайтесь делать это быстро, потому что, чем дольше вы промедлите, тем больше вам потом придется тянуть, – начинайте медленно вращать регулятор фрикциона от себя, вот так. Усилие на катушке возрастёт, и она перестанет крутиться. Теперь катер будет тащить рыбу за собой, и она больше не сможет стравливать леску. Вот тут начинайте её выбирать. Зажмите пробковую рукоять в левой руке и вращайте катушку. Если добыча попадётся серьёзная, беритесь за рукоятку обеими руками и тяните на себя, чтобы удилище встало вертикально. Потом положите правую руку на катушку, опускайте удилище вперёд – это ослабит натяжение – и тут же выбирайте. Так вам будет легче тащить. Повторяйте так, сколько понадобится: двумя руками на себя – наклон вперёд – леска ослабла – выбираем. В какой-то момент вы увидите за кормой свою добычу. Юнга зацепит ее багром и поднимет на борт.

– А что это за отметки на фрикционе и на щеке катушки? – спросил Хиггинс.

– Они обозначают максимально допустимую нагрузку, – ответил Килиан. – Эти лески выдерживают сто тридцать фунтов – если леска мокрая, отнимите десять процентов. Для полной гарантии маркировка сделана так, что, когда вот эти отметки оказываются напротив, леска будет стравливаться только под нагрузкой в сто фунтов. Ну, удерживать на крючке сто фунтов хоть сколько-нибудь долго, не говоря о том, чтобы выбирать с таким усилием, у вас вряд ли получится – вам буквально руки оторвет – так что не будем пока забивать себе этим голову.

– Но что будет, если клюнет крупная рыба? – настаивал Хиггинс.

– В этом случае, – сказал Килиан, – единственное средство – измотать её. То, что называется выводить. Она стравливает – вы выбираете, она плывёт прочь – вы тащите к себе, и так до тех пор, пока она не устанет и больше не сможет тянуть леску. Ну, если такой случай выпадет, тогда и разберёмся.

Пока он говорил, "Аван" подошел совсем близко к птичьей стае, преодолев за полчаса три мили. Месье Пасьен сбавил ход, и они медленно пошли по мелководью. Маленькие птички неустанно кружили в двадцати футах над водой, головы вниз, крылья расправлены и неподвижны. Как только им удавалось заметить внизу движение, они складывали крылья и, выставив вперёд клюв, камнем падали в воду. Мгновение спустя птица выныривала с бьющейся серебристой добычей в клюве; добыча тут же проглатывалась, и все начиналось сначала.

– Мергатройд, давайте определимся с очерёдностью, – сказал Хиггинс. – Кинем жребий.

Он достал из кармана маврикийскую рупию; они бросили монету, и Хиггинс выиграл. Через несколько секунд одно из внутренних удилищ выгнулось дугой и леска начала быстро разматываться. Вращающаяся катушка издала пронзительный вой.

– Моя! – воскликнул Хиггинс в восторге и прыгнул в кресло. Жан-Поль передал ему удилище: леска продолжала разматываться, но уже медленнее. Хиггинс вставил рукоять в гнездо, защёлкнул зажим и принялся вращать регулятор. Почти сразу катушка остановилась и конец удилища изогнулся. Левой рукой придерживая рукоять, правой Хиггинс начал сматывать катушку. Удилище изогнулось еще немного, но леска подавалась.

– Я её чувствую, как она сидит на крючке, – прохрипел Хиггинс. Он продолжал выбирать леску – та сматывалась без особого усилия – и Жан-Поль перегнулся через планширь. Забрав удочку, он втащил в лодку небольшую твердую серебристую рыбину.

– Бонито, фунта на четыре, – сказал Килиан.

Юнга вооружился плоскогубцами и извлек крючок из рыбьей челюсти. Мергатройд заметил, что брюшко у рыбы было белым, а по спине шли синие и чёрные полосы, как у скумбрии. Хиггинс выглядел разочарованным. Стая крачек осталась за кормой и пустилась в погоню за косяком сардин. Времени было слегка за восемь, и палуба начала прогреваться, но пока это было приятно. Месье Пасьен заставил "Аван" медленно описать круг, чтобы вернуться на мелководье – ныряющие крачки выдавали его расположение. Тем временем его внук забросил крючок с кальмаром обратно в воду для следующей попытки.

– Может, мы могли бы приготовить его на ужин, – сказал Хиггинс. Килиан покачал головой:

– Бонито годятся только для наживки, – сказал он. – Местные кладут их в суп, но на вкус они так себе.

Они сделали ещё один заход над банкой, и снова клюнуло. Мергатройд, весь дрожа от восторга, взял в руки удилище. Такое приключение он переживал первый и последний раз в своей жизни. Когда он взялся за пробковую рукоять, то ощутил биение рыбы на конце двухсотфутовой лески, как будто держал её в руках. Он медленно подал регулятор вперёд, леска затихла и остановилась; конец удилища развернулся в сторону моря. Крепко сжав левую руку, он принялся выбирать леску, и был удивлён, какое усилие потребовалось для этого.

Он напряг мускулы левой руки и методично продолжал вращать катушку правой. Она подавалась, но ему пришлось пустить в ход всю свою силу. Сопротивление на том конце лески поразило его. "Наверное, крупная рыба попалась, – подумал он. – Просто огромная". Он вдруг понял, что в этом весь смысл рыбалки. Ты никогда не знаешь, что за великан глубин попадётся тебе на крючок. И даже если одна добыча оказалась ерундой, вроде той кильки, что подцепил Хиггинс, следующая-то уж наверняка будет настоящим чудовищем. Он продолжал медленно вращать катушку, чувствуя, как от усилия грудь наливается тяжестью. Когда рыба оказалась в двадцати футах от лодки, она прекратила сопротивление, и остаток лески удалось выбрать почти без усилий. Ему показалось даже, что добыча сорвалась с крючка, но она была на месте. Он потянул в последний раз, подтаскивая рыбину к самой корме, и все было кончено. Жан-Поль поддел добычу багром и втащил ее на борт – это оказался еще один бонито, покрупнее, фунтов на десять.

– Здорово, правда? – воскликнул в восторге Хиггинс. Мергатройд кивнул и улыбнулся. Будет о чем рассказать, когда он вернётся в Пондерс Энд. У штурвала старик Пасьен выбрал новый курс к глубокой синей воде, показавшейся в нескольких милях от них.

Он проследил, чтобы внук вытащил крючок из пасти бонито, и пробурчал мальчику какой-то приказ. Тот отцепил тросик и наживку и убрал их в короб со снастями. Удилище он вставил обратно в гнездо; на конце лески болтался пустой стальной поводок. Затем он прошел вперед и взял штурвал. Его дед сказал что-то и указал рукой прямо по курсу. Мальчик кивнул.

– Эту удочку больше не используем? – спросил Хиггинс.

– У месье Пасьена есть идея получше, – ответил Килиан. – Положитесь на него. Он знает, что делает.

Старик легко взбежал по наклонной палубе к тому месту, где они стояли. Не говоря ни слова, он уселся у шпигата, скрестил ноги, взял того бонито, что поменьше, и стал готовить из него наживку. Мёртвая маленькая рыбина затвердела, как доска, концы её хвоста были полумесяцем загнуты вверх и вниз, пасть полуоткрыта, маленькие чёрные глазки смотрели в пустоту.

Из короба со снастями месье Пасьен извлёк здоровенный крюк с одним жалом, привязанный к стальному тросу в двадцать дюймов длиной, и двенадцатидюймовую острую стальную иглу, наподобие вязальной спицы. Он вставил спицу в анальное отверстие рыбины и проткнул её насквозь, так что окровавленный конец вышел из пасти. К другому концу спицы он прицепил тросик крюка и плоскогубцами протянул спицу дальше, так что тросик прошёл насквозь и свисал теперь из пасти бонито. Ножку крюка старик затолкал глубоко в брюхо рыбины, так что наружу торчала только острая изогнутая часть с зазубриной. Наконечник выступал чуть вниз и в сторону от хвоста; остриё было направлено вперёд, к голове. Затем он вытащил тросик до упора, так что тот натянулся.

Тут он достал иглу поменьше, вроде тех, которыми хозяйки штопают носки, и с ярд двойной хлопковой нити. Спинной и оба брюшных плавника бонито были сложены; старик продел нить через переднюю кость спинного плавника и затем пропустил её через спинную мышцу. Когда он натянул нить, плавник, при движении стабилизирующий рыбу в вертикальной плоскости, раскрылся, шипы его встали вертикально и перепонки расправились. То же самое он проделал с обоими брюшными плавниками и, наконец, мелкими аккуратными стежками зашил пасть.

Когда работа была закончена, бонито выглядел почти как живой. Три плавника выдавались в стороны – такое их положение не позволит рыбе вращаться и опрокидываться. Хвост послужит рулем при движении; зашитая пасть не возмутит воду и не наделает пузырьков. Лишь стальной тросик между сомкнутых губ да предательское остриё у хвоста выдавали, что это наживка. С помощью специальной муфты старый рыбак прикрепил тросик к стальному поводку на конце лески и забросил эту новую наживку в океан. Раза два бонито подпрыгнул на волнах, и свинцовая сигара утащила его вниз, в последний путь по океанским глубинам. Старик вытравил леску на целых двести футов, оставив бонито далеко позади других приманок, а затем застопорил катушку и вернулся в капитанское кресло. Между тем вода вокруг них сменила цвет с серо-голубого на яркий сине-зелёный.

Десять минут спустя у Хиггинса вновь клюнуло – на этот раз, на блесну. Ему пришлось тащить и выбирать леску добрых десять минут – тот, кто сидел на крючке, отчаянно боролся за свою свободу. Все были уверены, судя по весу и силе, что им попался приличных размеров тунец, но, когда добычу втащили на борт, это оказалась плоская узкая рыба в ярд длиной, с золотистой полосой на спинке и плавниках.

– Дорада, – сказал Килиан, – отличная работа, эти ребята всегда сражаются, как черти. И на вкус они превосходны. Попросим повара в "Сан-Жеране" приготовить её на ужин.

Хиггинс весь взмок, но был счастлив.

– Мне казалось, я целый грузовик тяну, – прохрипел он.

Юнга поправил наживку и забросил её обратно в воду.

Волнение теперь усилилось. Мергатройд держался за опору деревянного навеса, устроенного в передней части палубы для лучшего обзора. Большие волны перекатывались и раскачивали "Аван" гораздо сильнее, чем раньше. Со всех сторон вставали стены воды, чьи сияющие на солнце крутые бока скрывали ужасную силу. На целые мили вокруг виднелись пенные гребни и далеко на западе, у самого горизонта, размытые очертания острова Маврикий.

Волны накатывались с востока, одна за одной, словно плотные ряды солдат в зелёных мундирах, идущих в атаку на остров и раз за разом гибнущих под стенами рифа. Мергатройд поразился, что он не чувствует ни малейшей дурноты, хотя однажды его укачало на пароме из Дувра в Булонь. Но тот паром был большим судном, идущим через волны напролом; его пассажирам приходилось дышать машинным маслом, горелым жиром, фаст-фудом, перегаром из бара и тому подобными запахами. Маленький "Аван" не бросал вызов морю, он приноравливался к нему и тем побеждал.

Мергатройд смотрел на волны и чувствовал тот страх и трепет, что нередко охватывает людей на маленьких судёнышках. Судно может казаться гордым, величественным, шикарным, прочным, пока оно, предмет гордости своего богатого владельца, стоит в спокойных водах роскошной гавани в виду восхищённой толпы зевак. Но океан уравнивает его с каким-нибудь вонючим траулером, с любой ржавой посудиной – все они лишь груда железа и болтов, утлые скорлупки, пытающиеся противопоставить свои жалкие силёнки его невообразимой мощи, хрупкие игрушки на ладони великана. Даже в компании четверых мужчин Мергатройд остро чувствовал собственную незначительность, вызывающе малые размеры их посудины и одиночество, внушённое мощью океана. Лишь тем знакомо это чувство, кто путешествовал по морю, по небу, по великим снегам или великим пустыням. Все они огромны и безжалостны, но море ужасней всех, потому что оно живое.

Едва минуло девять, месье Пасьен пробормотал что-то, ни к кому не обращаясь:

– Ya quelque chose, – сказал он, – Nous suit[8].

– Что он сказал? – спросил Хиггинс.

– Он сказал, что там внизу что-то есть, – ответил Килиан, – кто-то нас преследует.

Хиггинс посмотрел на бурные волны вокруг. Не было видно ничего, кроме воды. Он спросил:

– Как, чёрт возьми, можно знать это?

Килиан пожал плечами:

– А как вы с одного взгляда на столбик цифр замечаете, что в нем что-то не так? Интуиция.

Старик убавил обороты двигателя, и "Аван" замедлил ход почти до полной остановки. Теперь они едва двигались, отчего болтанка, казалось, ещё усилилась. Рот Хиггинса наполнился слюной, и он несколько раз сглотнул. Было четверть десятого, когда одно из удилищ резко изогнулось и леска начала стравливаться не просто быстро – стремительно. Катушка взвыла, как футбольный свисток.

– Ваша очередь, – сказал Килиан Мергатройду и извлёк удилище из гнезда на борту, чтобы передать его на кресло. Мергатройд вышел из тени и занял свое место. Он защёлкнул зажим и твёрдо сжал левой рукой рукоять удилища. Катушка, здоровенное изделие фирмы "Пенн Сенатор" размером с пивной бочонок, продолжала стремительно раскручиваться. Он начал поворачивать регулятор фрикциона.

Нагрузка на руки возросла, удилище изогнулось, но леска продолжала стравливаться.

– Затягивайте сильнее, – сказал Килиан, – не то он всю катушку размотает.

Банковский служащий напряг бицепсы и ещё подтянул регулятор. Конец удилища изгибался всё дальше вниз, пока не оказался на уровне его глаз. Бег лески замедлился было, но тут же возобновился, как ни в чем не бывало. Килиан наклонился и посмотрел на регулятор. Отметки на дисках стояли почти напротив.

– Этот разбойник выдает восемьдесят фунтов, – сказал он, – придётся затянуть ещё.

У Мергатройда начала болеть рука, пальцы на рукояти одеревенели. Он довернул регулятор, и отметки оказались точно одна напротив другой.

– Всё, хватит, – сказал Килиан, – это значит – сто фунтов, предел. Возьмите удилище обеими руками и… держите.

Мергатройд с облегчением взялся за рукоять второй рукой, ухватился покрепче, упёр подошвы своих туфель в подставку, сдвинул ноги и откинулся назад. Ничего не изменилось. Рукоять удилища стояла вертикально, а кончик по-прежнему смотрел в море на уровне его глаз. И леска продолжала стравливаться – медленно, но верно. Остаток на катушке таял на глазах.

– О, господи! – сказал Килиан, – Ну и здоровяк. Он тянет сто фунтов, как салфетки из коробки. Держись, мужик!

От волнения его южноафриканский акцент усилился. Мергатройд плотнее сдвинул ноги, сжал пальцы, напряг кисти, предплечья и бицепсы, согнул спину, склонил голову и держался что было сил. Никогда раньше ему не приходилось противостоять усилию в сто фунтов. Наконец, три минуты спустя, катушка перестала вращаться. Кто бы ни был там, внизу, он только что стравил шестьсот ярдов лески.

– Вам лучше пристегнуться, – сказал Килиан. Он перекинул ремни сначала через одну руку Мергатройда, затем через вторую. Ещё два ремня он обернул вокруг груди и один, широкий, пропустил между бёдер. Все пять ремней он защёлкнул в центральный замок на уровне живота и туго затянул. Бёдрам стало полегче, но зато ремни сразу стали натирать плечи через хлопчатобумажную ткань тенниски. Тут Мергатройд впервые заметил, насколько усилился солнечный жар. Ничем не прикрытую кожу бёдер начало покалывать.

Старик Пасьен повернулся к ним, продолжая рулить одной рукой. Он с первого момента наблюдал за тем, как стравливалась леска. Внезапно он произнёс:

– Marlin.

– Вам повезло, – пояснил Килиан, – кажется, вы подцепили марлина.

– А это хорошо? – спросил побледневший Хиггинс.

– Это самый желанный приз для рыболова-спортсмена, – сказал Килиан. – Есть богачи, которые приезжают сюда год за годом, тратят кучу денег и не могут поймать марлина. Но он задаст вам жару – как никто за всю вашу жизнь.

Хотя леску больше не травило и рыба шла теперь за катером, сопротивление не ослабевало. Конец удилища по-прежнему указывал вертикально вниз. Рыба тянула с усилием от семидесяти до девяноста фунтов.

В полном молчании четыре пары глаз следили за Мергатройдом. Пять минут подряд он изо всех сил стискивал удилище, так что пот выступил на щеках и на лбу и стекал каплями на подбородок. Конец удилища начал медленно подниматься: рыба поплыла быстрее, чтобы уменьшить силу, разрывающую ей пасть. Килиан склонился к Мергатройду и принялся выдавать ему наставления, как инструктор пилоту-новичку перед первым полётом.

– Теперь выбирайте, – говорил он, – медленно и равномерно. Ослабьте фрикцион до восьмидесяти фунтов, чтобы было легче – вам легче, не ему! Когда он рванётся – а он рванётся – затяните обратно до ста. Не пытайтесь выбирать леску, пока он тянет – сломает удилище, как соломинку. Если он поплывёт к катеру, выбирайте, как будто за вами черти гонятся, не давайте ему ослабить леску, иначе он сорвётся.

Мергатройд делал всё, как ему говорили. Ему удалось выбрать пятьдесят ярдов, прежде чем рыба сделала рывок. Когда это случилось, удилище чуть не вылетело у него из рук. Мергатройд еле успел схватиться за рукоять второй рукой. Рыба утащила целых сто ярдов лески, прежде чем остановилась и вновь последовала за катером.

– Он уже размотал шестьсот пятьдесят ярдов, – сказал Килиан, – а у нас всего восемьсот.

– Так что же мне делать? – спросил Мергатройд сквозь зубы. Удилище ослабло, и он снова принялся выбирать леску.

– Молиться, – сказал Килиан. – Вы не сможете выбирать с нагрузкой больше ста фунтов. Так что если он размотает леску до конца, он оборвёт её, вот и всё.

– Становится жарко, – сказал Мергатройд.

Килиан бросил взгляд на его шорты и рубашку:

– Вы сейчас изжаритесь. Погодите минутку.

Он снял с себя брюки и одну за другой всунул ноги Мергатройда в штанины, а затем подтянул кверху, насколько смог. Хотя из-за узкого пояса до талии они не достали, икры и бёдра теперь были прикрыты. Мергатройду сразу полегчало. Из каюты Килиан принес запасной свитер с длинными рукавами, пропахший потом и рыбой.

– Я натяну его вам через голову, – сказал он Мергатройду, – но, чтобы надеть полностью, придётся отстегнуть ремни на несколько секунд. Молитесь, чтобы за эти секунды марлин не сделал рывок.

Им повезло. Килиан отстегнул оба плечевых ремня и натянул свитер Мергатройду на грудь, затем снова застегнул плечевые ремни. Рыба шла за катером; удилище было напряжено, но усилие оставалось небольшим. Когда свитер был надет, руки Мергатройда перестали болеть так сильно. Килиан повернулся – со своего кресла старик Пасьен протягивал ему свою широкополую соломенную шляпу. Килиан водрузил её Мергатройду на голову. Тень принесла облегчение глазам, но кожа лица уже сгорела и покраснела. Отражённые от воды лучи солнца жгутся сильнее прямых, и шляпа от них не защита.

Мергатройд использовал передышку, которую дал ему марлин, чтобы выбрать леску. Ему удалось отыграть сто ярдов, и каждый ярд отзывался болью в пальцах, сжимавших рукоятку катушки; на фрикционе оставалась нагрузка в сорок фунтов. Затем рыба опять сделала рывок. За тридцать секунд она стравила обратно все сто ярдов, несмотря на сопротивление в сто фунтов. Мергатройд скорчился в своём кресле и держался изо всех сил. Ремни натерли ему везде, где можно. Было десять часов.

В следующий час он начал понимать, что такое боль. Пальцы его одеревенели и горели огнём. Руки сводило от запястий до плеч. Бицепсы окаменели, плечи непрерывно ныли. Безжалостное солнце снова принялось жечь кожу, несмотря на брюки и свитер. За этот час ему три раза удавалось выиграть у рыбы по сто ярдов лески, и каждый раз рыба снова делала рывок и отматывала её обратно.

– Не думаю, что долго продержусь, – сказал он сквозь зубы.

Килиан стоял рядом с ним с открытой банкой холодного пива в руке. Его ноги были ничем не прикрыты, но кожа была тёмной от многолетнего пребывания на солнце и не сгорала.

– Держись, мужик. Это и есть настоящая борьба. У него сила, а у тебя – снасти и мозги. Битва на износ – кто кого.

Сразу после одиннадцати марлин в первый раз "встал на хвост". Мергатройд подтащил его на пятьсот ярдов. Катер на мгновение взлетел на гребень волны, и тут из стены зелёной воды за кормой появилась рыба. Мергатройд разинул рот от изумления. Длинное острое “копьё”, которым оканчвалась верхняя челюсть рыбы, смотрело в небо; короткая нижняя челюсть отвисла – пасть была широко распахнута. Спинной плавник, начинавшийся сразу позади глаз, был расправлен и стоял торчком, как петушиный гребень. Затем появилось блестящее массивное тело и, когда опала волна, из которой он выпрыгнул, марлин как бы застыл, стоя на своем похожем на полумесяц хвосте. Это длилось секунду, он смотрел на них поверх клочьев пены, а потом обрушился в набежавшую водяную стену и исчез, вернулся в своё холодное тёмное царство.

Старик Пасьен первым нарушил молчание:

– C’est l’Empereur[9], – сказал он. Килиан резко повернулся к нему:

– Vous êtes sûr[10]?

Старик лишь кивнул в ответ.

– Что он сказал? – спросил Хиггинс.

Взгляд Мергатройда был прикован к тому месту на поверхности океана, где исчезла рыба. Медленно, но верно он выбирал леску.

– Эта рыба – местная знаменитость, – сказал Килиан. – Если только это он – а на моей памяти старик ещё ни разу не ошибся – то это голубой марлин, по прикидкам, крупнее нынешнего мирового рекорда в тысячу сто фунтов, а это значит, что он стар и хитёр. Его называют Император, и среди рыбаков он – легенда.

– Но как можно отличить одну рыбу от другой? – спросил Хиггинс. – Они же все одинаковые.

– Этот попадался дважды, – сказал Килиан, – и дважды обрывал леску и уходил. Но во второй раз, у Ривьер-Нуар, он был уже совсем близко к лодке. Они видели первый крюк, торчащий у него из пасти. А в последнюю минуту он оборвал леску и утащил с собой и второй крюк. Оба раза, пока его вываживали, он по нескольку раз вставал на хвост, и его как следует рассмотрели. Кому-то даже удалось сделать его фото в воздухе, так что он всем хорошо известен. В пятистах ярдах я бы его не узнал, но у старика Пасьена глаз-алмаз.

К полудню Мергатройд выглядел старым и больным. Скорчившись в кресле, он замкнулся в собственном мире, полном боли и какой-то внутренней решимости, подобных которым он ещё не испытывал. Его ладони были мокры от сукровицы, сочившейся из стёртых волдырей, насквозь пропотевшие ремни врезались в сгоревшие на солнце плечи. Низко склонив голову, он выбирал леску.

Иногда выбирать было легко – казалось, рыба даёт себе передышку. Когда напряжение на леске спадало, облегчение было таким сладостным, что он позже не мог найти слов, чтобы его описать. Когда удилище выгибалось и его сведенные мышцы должны были вновь выдерживать напор рыбины, боль была сильнее, чем он когда-либо мог себе вообразить.

Сразу после полудня Килиан присел рядом с ним и предложил ему ещё пива:

– Послушай, мужик, ты совсем загибаешься. Это тянется уже три часа, а ты правда не в форме. Незачем надрываться. Если тебе нужна помощь, передышка, только скажи.

Мергатройд мотнул головой. Губы его слиплись от солнца и соленой воды.

– Моя рыба, – сказал он. – Отстаньте!

Битва продолжалась, и безжалостные лучи солнца обрушивались на палубу. Старик Пасьен восседал на своем высоком кресле, словно старый коричневый баклан. Дав самый малый ход, он правил одной рукой и, повернув голову, всматривался в кильватер в ожидании Императора. Жан-Поль давно убрал оставшиеся три удилища и теперь укрылся в тени навеса. Бонито никого больше не интересовали, а лишние удочки могли запутаться. Хиггинс в конце концов пал жертвой качки и теперь скорчился в жалком положении, головой в ведро, куда из его желудка перекочевали два пива и бутерброды, съеденные на обед. Килиан сидел напротив и приканчивал пятую бутылку холодного лагера. Время от времени они бросали взгляды в сторону вращающегося кресла, где скорчилась похожая на воронье пугало фигура в туземной шляпе, и слышали мерное "тики-тики-тик", когда катушка сматывалась, или отчаянное "з-з-зз-ззз", когда леска вытравливалась обратно.

Когда марлин вновь встал на хвост, он был уже в трехстах ярдах. На этот раз катер оказался в яме между волн, и тут Император взорвал поверхность воды, выпрыгнув прямо на них. Он взлетел по восходящей дуге, и вода потоками лилась с его спины. Траектория его полёта точно совпала с курсом катера, и леска внезапно полностью ослабла. Килиан вскочил на ноги:

– Выбирай! – заорал он. – Он сейчас выплюнет крючок!

Многострадальные пальцы Мергатройда заработали с бешеной скоростью, выбирая слабину. Он едва успел. Леска вновь натянулась, когда марлин ушёл под воду, и Мергатройд выиграл целых пятьдесят ярдов. И тут же снова потерял их. Там, в неподвижной тёмной глубине, куда не доставали ни волны, ни солнце, великий морской охотник с инстинктами, отточенными миллионами лет эволюции, развернулся прочь от своего врага, превозмог силу, тянущую за край его костяной челюсти, и нырнул.

Маленький банковский клерк вновь скрючился в своём кресле, сомкнул пальцы на мокрой пробковой рукояти и держался, чувствуя, как ремни, будто тонкие струны, впиваются в его плечи. Мокрая леска вытравливалась прямо на глазах, сажень за саженью. Пятьдесят ярдов было потеряно, а рыба продолжала нырять всё глубже.

– Ему придется повернуть, и он опять приблизится, – сказал Килиан из-за плеча Мергатройда, – и тут уж не зевай, выбирай.

Он наклонился и заглянул в кирпично-красное обожжённое лицо. Две слезы показались из полузакрытых глаз Мергатройда и скатились вниз по обвисшим щекам. Южноафриканец осторожно тронул его за плечо.

– Послушай, – сказал он, – ты больше не выдержишь. Давай я сяду на часок, а? А потом, в конце, когда он будет близко и готов сдаться, я снова передам его тебе.

Мергатройд смотрел, как леска замедляет свой бег. Он открыл рот, чтобы ответить; его губа лопнула, и кровь из глубокой трещины струйкой полилась на подбородок. Пробковая рукоять была скользкой от крови его ладоней.

– Моя рыба, – прохрипел он. – Моя рыба.

Килиан выпрямился.

– Ладно, “энгельсман”[11]. Твоя рыба.

Было два пополудни. Солнце лупило по корме "Авана", как молот по наковальне. Император прекратил нырять, и нагрузка упала до сорока фунтов. Мергатройд снова принялся выбирать леску.

Часом позже марлин выпрыгнул из воды в последний раз. Он был теперь в какой-то сотне ярдов. Килиан и юнга бросились к борту, чтобы видеть его прыжок. На две секунды он завис над пеной, мотая головой из стороны в сторону, как терьер, в попытке стряхнуть крючок, неумолимо подтягивающий его к врагам. Из края пасти свисал обрывок стального троса, блеснувший на солнце. Затем с оглушительным шлепком он рухнул в воду и скрылся.

– Это он, – благоговейно произнес Килиан, – это Император. В нем двенадцать сотен фунтов, ни унцией меньше, двадцать футов от носа до хвоста, а на полной скорости в сорок узлов он может пробить своим копьём десятидюймовую доску. Ну и зверюга!

Он окликнул Пасьена:

– Vous avez vu?[12]

Старик кивнул.

– Que pensez-vous? Il va venir vite?[13]

– Deux heures encore, – сказал старик. – Mais il est fatigué[14].

Килиан наклонился к Мергатройду и сказал:

– Старик говорит, он уже устал. Но он будет сражаться ещё часа два. Хочешь продолжать?

Мергатройд уставился в то место, где исчезла рыба. Его взгляд затуманился от изнеможения, всё тело пронзала жгучая боль. В его правом плече лопнула мышца, и муки, причиняемые ею, были невыносимы. Ему ещё не случалось доходить до предела сил, исчерпывать свою волю до последней капли, и он не знал, где этот предел. Он только кивнул. Леска была неподвижна, удилище изогнуто. Император тянул, но слабее ста фунтов. Банкир сидел на своем месте и продолжал борьбу.

Они сражались еще полтора часа, человек из Пондерс Энд и огромный марлин. Ещё четырежды рыба делала рывок и стравливала леску, но её броски с каждым разом делались короче: даже её первобытная мощь была подорвана стофунтовой нагрузкой фрикциона. Четырежды Мергатройд из последних сил подтягивал её обратно, и каждый раз ему удавалось выиграть по нескольку ярдов. От изнеможения он почти бредил. Мышцы икр и бёдер пульсировали, как готовые перегореть лампочки. Глаза всё чаще заволакивало пеленой. К половине пятого он сражался уже семь с половиной часов – такого нельзя требовать и от человека с куда лучшей подготовкой. В ближайшее время всё должно было решиться. Один из них неизбежно сломается.

Без двадцати пять леска ослабла. Мергатройд был захвачен врасплох, но тут же начал вращать катушку. Леска подавалась легче, чем раньше. Груз на ней ещё чувствовался, но груз неподвижный. Рывки прекратились. Килиан услышал мерное постукивание катушки, выступил из тени и вгляделся за корму:

– Он выходит! – воскликнул он. – Император выходит!

К вечеру море успокоилось. Пенные валы сменились тихой лёгкой зыбью. Жан-Поль и Хиггинс, которого уже не рвало, но ещё мутило, подошли посмотреть. Месье Пасьен заглушил двигатели и заблокировал штурвал, а затем слез со своего насеста и присоединился к ним. В молчании они всматривались в воду за кормой.

За леской к катеру, крутясь и колыхаясь, двигалась некая масса. Вот она разорвала зыбистую воду; на мгновение показался гребенчатый плавник, повернулся и исчез. За ним отвесно вверх высунулось длинное копьё и вновь скрылось под водой.

В двадцати ярдах они смогли рассмотреть огромную тушу Императора. Если только в его костях и мускулах не сохранилось остатка сил для последнего отчаянного рывка, ему уже не удастся обрести свободу. Он проиграл. Расстояние сократилось до двадцати футов, и стальной поводок упёрся в кончик удилища. Килиан надел толстую кожаную перчатку, взял поводок в руку и потянул. Никто не обращал внимания на Мергатройда, скрючившегося в своём кресле.

Первый раз за восемь часов он выпустил из рук удилище, и оно завалилось на транец. Медленно, с трудом он расстегнул свою упряжь, и ремни упали с него. Он перенёс вес тела на ноги и попытался встать, но его бёдра и икры слишком ослабли, и он рухнул на палубу рядом с мёртвой дорадой. Четверо его спутников разглядывали то, что плыло за кормой. Килиан медленно тянул рукой в перчатке за стальной поводок, а Жан-Поль запрыгнул на планширь и занёс большой багор высоко над головой.

– Нет!

Крик Мергатройда был похож на хриплое карканье.

Мальчик замер и оглянулся. Мергатройд стоял на четвереньках и высматривал что-то в коробе со снастями. Сверху лежала пара кусачек. Он взял их большим и указательным пальцем левой руки и вложил в похожую на фарш ладонь правой. Пальцы медленно сомкнулись на рукояти. Подтягиваясь второй рукой, он поднялся и перегнулся за корму.

Император был прямо под ним, полумёртвый от изнеможения. Огромное тело распростёрлось в воде за кормой, пасть была полуоткрыта. В углу пасти виднелся блестящий стальной крючок – память о предыдущей встрече с рыбаками; ещё один крюк, совершенно ржавый, свисал из нижней челюсти. От руки Килиана стальной трос тянулся к третьему крюку, их собственному, глубоко засевшему в хрящах верхней челюсти. Лишь самая головка крючка торчала наружу.

Набегающие волны плескались о сине-чёрное тело марлина. С расстояния в два фута на Мергатройда таращился крапчатый глаз размером с блюдце. Рыба была жива, но сил бороться у неё не осталось. Трос, протянувшийся к её пасти от руки Килиана, был натянут. Мергатройд медленно наклонился и поднёс правую руку к рыбьей пасти.

– Потом погладишь, – сказал Килиан. – Сначала поднимем его на борт.

Очень осторожно Мергатройд захватил лезвиями кусачек стальной трос в том месте, где к нему крепилась головка крючка. Затем нажал. Кровь брызнула из ладони и растворилась в солёной воде вокруг головы марлина. Он нажал ещё, и стальной тросик лопнул.

– Что вы делаете! Он же уйдёт! – закричал Хиггинс.

Император смотрел на Мергатройда; очередная волна перехлестнула через него. Он мотнул своей усталой старой головой и опустил длинный клюв в прохладную воду. Следующая волна перевернула его брюхом вниз, и он опустил голову ещё глубже. Далеко в стороне огромный полумесяц его хвоста устало поднялся и опустился; почувствовав опору, он плеснул два раза, увлекая тело вперёд и вниз. Хвост был последним, что они увидели: несмотря на усталость, он усердно работал, унося марлина домой, в холодную тьму.

– Ох, ни хера себе… – вырвалось у Килиана.

Мергатройд попытался выпрямиться, но кровь слишком сильно прилила к голове. Он вдруг увидел, как небо медленно закружилось и начало быстро темнеть. Палуба встала дыбом и ударила его сначала по коленям, а затем по лицу. Он потерял сознание. Солнце зависло на западе, над вершинами гор острова Маврикий.

Когда "Аван" пересёк, наконец, лагуну и вернулся к своему причалу, оно уже час, как закатилось. Мергатройд пришёл в себя. Пока они плыли, Килиан снял с него брюки и свитер, чтобы прохладный ветерок остудил обгорелое тело. Мергатройд осушил одну за другой три бутылки пива и уселся на скамью, согнувшись над ведром с очищающей солёной водой и погрузив в него руки. Он не заметил, как катер подошёл к деревянной пристани и Жан-Поль стремглав помчался в деревню.

Месье Пасьен заглушил двигатели и убедился, что швартовочные концы надёжно закреплены. Он сбросил на пирс большого бонито и дораду, затем убрал снасти и наживки. Килиан выволок на пристань ящик-холодильник и запрыгнул обратно:

– Пора ехать, – сказал он.

Мергатройд тяжело поднялся на ноги и с помощью Килиана спустился на пристань. Штанины его шорт свисали ниже колен, рубашка, тёмная от засохшего пота, болталась на теле, в туфлях хлюпало. На узкой пристани стояли в ряд жители деревни, и, чтобы миновать их, им пришлось идти друг за другом. Хиггинс шёл впереди.

Первым в ряду стоял месье Пасьен. Мергатройд хотел было пожать ему руку, но ладони болели слишком сильно. Он кивнул шкиперу и улыбнулся:

– Merci.

Старик, к которому уже вернулась его соломенная шляпа, стянул её с головы.

– Salut, maître[15], – сказал он в ответ.

Мергатройд медленно шел по пристани. Все жители деревни по очереди склоняли перед ним голову и говорили: “Salut, maître”. Они миновали пристань и вступили на усыпанную щебнем деревенскую улицу. Вокруг машины собралась толпа деревенских. Они тихо говорили: “Salut, salut, salut, maître”.

Хиггинс укладывал запасную одежду и пустые коробки из-под еды.

Килиан перевалил холодильный ящик через задний борт, захлопнул дверцу и подошёл к Мергатройду, поджидавшему его на заднем сиденьи.

– Что они говорят? – прошептал Мергатройд.

– Они тебя приветствуют, – сказал Килиан. – Они называют тебя Мастер-рыболов.

– Это из-за Императора?

– Он – настоящая легенда, это точно.

– Так это потому что я поймал Императора?

Килиан тихо рассмеялся:

– Нет, энгельсман. Это потому что ты его отпустил.

Они забрались в машину. На заднем сиденьи Мергатройд с наслаждением откинулся на подушки, пристроив горящие руки на коленях. Килиан сел за руль, а рядом с ним – Хиггинс.

– Смотрите-ка, Мергатройд, – сказал Хиггинс, – эти местные вас, похоже, крутым считают.

Мергатройд смотрел в окно и видел улыбающиеся коричневые лица и машущих руками детей.

– Перед тем, как вернуться в гостиницу, заедем-ка мы в больницу во Флаке, покажемся врачу, – сказал Килиан.

Молодой доктор-индиец попросил Мергатройда раздеться и озабоченно поцокал языком от того, что увидел. Ягодицы были в кровь стёрты от непрерывного ёрзанья по сиденью кресла. По плечам и спине, где в них врезались ремни, шли багровые полосы. От солнечных ожогов с предплечий, бёдер и икр слезла кожа. Ладони были похожи на куски мяса.

– О, господи! – сказал доктор. – Быстро тут не управиться.

– Давайте, я заеду за ним часа через два, – предложил Килиан.

– Не нужно, – сказал доктор. – Я сам довезу джентльмена до гостиницы, когда поеду домой. “Сен-Жеран” мне по пути.

В десять вечера дверь отеля "Сен-Жеран" распахнулась, и в освещенный холл вошел Мергатройд в сопровождении доктора. Один из гостей заметил его и бросился в ресторан, спеша оповестить всех сидевших там за поздним ужином. Из ресторана слух перекинулся в бар при бассейне. Загремели стулья и застучали поспешно бросаемые на стол приборы. Толпа отдыхающих повалила в холл, чтобы встретить Мергатройда, и застыла на полдороге.

Он являл собой странное зрелище. Его руки и ноги были густо намазаны подсохшей мазью от ожогов, похожей на слой белой, как мел, штукатурки. Обе кисти были туго запеленуты бинтами. Лицо было кирпично-красным и лоснилось от мази. Спутанные волосы обрамляли лицо, как нимб. Шорты цвета хаки по-прежнему свисали ниже колен. Он был похож на негатив фотографии. Он медленно пошел на толпу, которая расступилась перед ним.

– Отличная работа, старина! – сказал кто-то.

– Точно-точно! – подхватил второй голос.

О рукопожатиях не могло быть и речи. Кто-то хотел было похлопать его по плечу, но доктор жестом пресек эту попытку. Некоторые, державшие в руках стаканы, подняли их как бы для тоста. Мергатройд достиг подножия каменной лестницы, ведущей к номерам второго этажа, и начал подниматься по ней.

В эту минуту из паркмахерского салона появилась миссис Мергатройд, до которой долетел слух о возвращении супруга. В ней медленно накапливалась неистовая ярость с того самого момента, когда поздним утром она, удивлённая его отсутствием на привычном месте на пляже, двинулась на поиски и узнала, куда он отправился.

Лицо её тоже было красным, но не от ожогов, а от гнева. Она не успела закончить завивку, которую решила сделать на дорогу, и бигуди свисали с её волос в ряд, как батарея "Катюш".

– Мергатройд! – прогремела она. – Куда это ты пошёл?

Мергатройд, успевший добраться до середины лестницы, повернулся и посмотрел вниз на толпу и на свою супругу. Килиан позже рассказывал коллегам, что глаза его в этот момент были совершенно безумны. Толпа застыла в молчании.

– Ты только посмотри, на кого ты похож! – возмущённо продолжала Эдна Мергатройд.

Банковский служащий отколол такую штуку, какой не проделывал уже много лет. Он рявкнул:

– Тихо!

Рот Эдны Мергатройд раскрылася так же широко, как у давешней рыбы – с поправкой на масштаб, разумеется.

– Вот уже двадцать пять лет, Эдна, – спокойно сказал Мергатройд, – ты грозишь уйти от меня и уехать жить к сестре в Богнор. Ты будешь счастлива узнать, что я не собираюсь больше тебя удерживать. Я не полечу с тобой обратно завтра. Я остаюсь здесь, на острове.

Ошеломлённая толпа глядела на него во все глаза.

– Ты не будешь нуждаться, – сказал Мергатройд. – Я перепишу на тебя наш дом и все мои сбережения. Себе я возьму свои пенсионные накопления и обналичу свой чрезвычайно дорогой полис страхования жизни.

Гарри Фостер хлебнул из банки и рыгнул.

Хиггинс дрожащим голосом сказал:

– Но Мергатройд, старина, вы не можете уехать из Лондона. Вам будет не на что жить.

– Нет, могу, – возразил банковский менеджер. – Я принял решение и не отступлю от него. Я всё продумал сегодня в больнице, когда старик Пасьен пришел меня проведать. Мы с ним договорились. Он продаст мне свой катер, и остатка денег мне хватит на хижину на пляже. Он останется капитаном и сможет отправить внука в колледж. Я буду у него помощником, и за два года он научит меня премудростям моря и рыбалки. После этого я буду возить туристов и тем зарабатывать себе на жизнь.

Толпа отдыхающих продолжала глазеть на него в полном изумлении.

Молчание вновь нарушил Хиггинс:

– Но Мергатройд, старина, а как же банк? Как же Пондерс Энд?

– А как же я? – простонала Эдна Мергатройд.

Он тщательно обдумал каждый вопрос и наконец сказал:

– К чёрту банк. К чёрту Пондерс Энд. И к чёрту вас, мадам.

С этими словами он повернулся и преодолел оставшиеся несколько ступенек. За его спиной раздался гром аплодисментов. Когда он шёл по коридору к своей комнате, ему вслед донеслось проспиртованное напутствие:

– Ты молоток, Мергатройд!

Бывают же дни…

"THERE ARE SOME DAYS …", перевод Сергей Сухарев

Идущий из Гавра паром «Сент Килиан» вспарывал носом неспокойное море. Его корпус, тяжело окунаясь в волны, с каждым разом становился ближе к берегам Ирландии на пять ярдов. Водитель автотягача Лайэм Кларк, опираясь на поручень верхней палубы, смотрел вдаль, где вот-вот могли показаться пологие холмы графства Уэксфорд.

Еще немного – и судно ирландской континентальной паромной линии, возвращаясь из очередного рейса на континент, войдет в док небольшого порта Росслар. Кларк бросил взгляд на часы: двадцать минут второго. Он подумал, что успеет в Дублин к ужину, чтобы всей семьей сесть за стол.

Паром прибыл точно по расписанию. Кларк вернулся в каюту и собрал вещи. Пора было спускаться вниз, где среди других автомобилей громоздился и его тяжеловоз. Минут через десять пригласят пассажиров-водителей, но он решил занять свое место в кабине пораньше. Как причаливает паром – он видел уже много раз. Куда интересней почитать о результатах скачек в ирландской газете, купленной им на борту.

Устроившись в уютной кабине, он стал ждать, когда откроются огромные двери в носовой части судна. Документы для таможни лежали наготове за противосолнечным козырьком.

«Сент Килиан», обогнув мол, без пяти час вошел в гавань, а ровно в два открылись двери. На нижней палубе уже ревели моторы, включенные нетерпеливыми водителями. Так было всегда. Нещадно чадили выхлопные трубы. Тяжелые грузовики, как обычно, стояли впереди. Они съедут на берег первыми – тут каждая минута на счету: время – деньги. Кларк нажал на стартер и запустил двигатель. Его гигантский тягач с полуприцепом «вольво» был третьим на очереди, когда распорядитель подал сигнал. Окутанные клубами газа передние грузовики загромыхали по металлической аппарели и скатились на пристань. В тишине кабины послышалось легкое шипение отпущенного тормоза, и громадина тронулась с места.

За приглушенным гулом множества моторов и лязгом стальных полос под колесами Кларк не расслышал, как внутри машины, снизу, что-то глухо треснуло. Выбравшись на дневной свет, он проехал двести ярдов по мощенной булыжником набережной и оказался под просторным сумрачным навесом таможни. Один из служащих жестом указал ему место, где остановиться. Кларк заглушил двигатель, достал из-за козырька бумаги и спустился из кабины на цементный пол. Совершая регулярные рейсы, он знал в лицо всех таможенников, но этого видел впервые. Досмотрщик кивнул ему, приветствуя, и стал перебирать бумаги.

Проверять особенно было нечего: водительское удостоверение, страховка, квитанция об уплате пошлины, декларация на груз, разрешение на транспортировку – все, что требуется для оформления при перевозке товаров из одной страны Общего рынка в другую, имелось в наличии. Служащий уже собирался вернуть документы, как вдруг что-то привлекло его внимание.

– Эй, черт возьми, а это что такое? – спросил он, показывая пальцем под кабину.

Кларк посмотрел вниз и увидел расплывающуюся на глазах лужицу масла. Капало откуда-то сверху, где располагался задний мост тягача.

– Боже мой! – воскликнул он в отчаяньи. – Похоже, что-то с коробкой передач.

Служащий подозвал старшего коллегу, знакомого Кларку, и оба, согнувшись, стали смотреть, откуда вытекало масло. Из пяти пинт объема на землю вылилась почти половина. Старший таможенник выпрямился.

– Да, с этим вы далеко не уедете, – заключил он и бросил помощнику: – Пускай других в объезд.

Кларк залез под машину и стал выяснять, что же случилось. Коробка передач представляла собой массивный литой кожух, соединенный с двигателем мощного ведущего вала. С помощью сложной системы шестерен, действовавших только со смазочным маслом, тяга двигателя передавалась заднему мосту. Это-то масло и вытекало через трещину вдоль картера коробки передач, служившего ему резервуаром. К балке заднего моста крепился полуприцеп – громадный закрытый кузов, в котором помещался груз. Кларк вынырнул сзади из-под фургона.

– Поломка серьезная. – сказал он. – Можно от вас позвонить в Дублин?

Старший таможенник показал на застекленную контору и продолжал досмотр. Под соленые шуточки водителей Кларк направился к телефону.

В диспетчерской никто не отвечал. Был перерыв на ланч. Кларк угрюмо слонялся под опустевшим навесом. Наконец, в три часа ему удалось дозвониться. Узнав о случившемся, диспетчер чертыхнулся:

– Здесь не склад. Я свяжусь с представителем «вольво». Позвоните мне через час.

В четыре еще новостей не было, а в пять, после прибытия последнего парома из Фишгарда, таможня закрывалась. Кларк еще раз позвонил в Дублин и сообщил, что остается в Россларе. Один из таможенников подбросил его на своей малолитражке до гостиницы, где можно было переночевать и позавтракать. Там Кларк взял себе комнату.

В шесть часов из диспетчерской ответили, что механик по ремонту прибудет на место на следующий день к двенадцати часам. Кларк позвонил жене и сказал, что задерживается на сутки, потом поужинал и остаток вечера провел в баре. Принадлежавший транспортной компании «TARA» зелено-белый фургон всю ночь простоял под навесом таможни в луже вытекшего масла.

Утром Кларк, считая, что спешить некуда, поднялся с кровати только в девять. Через час он позвонил и узнал, что механик выедет с минуты на минуту. К одиннадцати он добрался в порт на попутных машинах. Компания сдержала слово: в двенадцать с небольшим специальный грузовичок, грохоча, вкатился под навес таможни. Кларк уже поджидал его.

Бодрый механик нырнул под кабину, и Кларк услышал его сокрушенное бормотанье. Наконец он выбрался оттуда, весь перепачканный маслом.

– Картер коробки передач, – объявил он, хотя и без него все было ясно. – Трещина прямо посередине.

– Долго провозитесь? – поинтересовался Кларк.

– Если поможете – так часа за полтора управимся.

Но времени понадобилось больше. Сначала пришлось собрать с полу четыре пинты масла, что оказалось не так-то просто. Затем механик большущим гаечным ключом отвинтил болты, на которых держался картер коробки передач. После этого он отсоединил полуоси заднего моста и перешел к карданному валу. Кларк, сидя на корточках, время от времени подавал тому требуемый инструмент. Их обступили таможенники, скучавшие в перерывах между досмотрами.

На удаление картера ушел целый час. Кларк хотел было предложить механику перекусить в соседнем кафе, но тот с прежним рвением приступил к сборке. Вдалеке показался «Сент-Патрик» – второй плавающий по этой линии паром, также возвращавшийся домой, в Росслар.

Укрепляя новый картер коробки передач, механик проделал те же действия, но в обратной последовательности. В половине второго всякий, кто наблюдал за гаванью, мог вдалеке ясно различить очертания «Сент-Патрика».

Мерфи не отрывался от бинокля. Лежа на пригорке в зарослях сухой травы, он следил за приближающимся паромом.

– Вот и паром – прибыл вовремя, – бросил он напарнику.

Верзила Брендон, растянувшийся рядом с ним, хмыкнул:

– Думаешь, получится?

– Да уж будь уверен! – отозвался Мерфи. – Все рассчитано и подготовлено, как при военной операции. Промаха не будет.

Более искушенный правонарушитель мог бы подсказать Мерфи, что на этот раз он явно бьет мимо цели. Но Мерфи – торговец крадеными машинами и всяким металлоломом – потратил на подготовку этой операции несколько тысяч и вряд ли стал бы кого-то слушать. Он продолжил наблюдение за паромом.

Механик завинтил последнюю гайку покрепче и вылез из-под кабины, расправив плечи.

– Ну, вот и все, – заключил он. – Сейчас зальем масло и можете ехать.

Кларк подошел с канистрой к машине, держа в руке воронку. Механик отвинтил пробку. Тем временем «Сент-Патрик» причалил. В носовой части открылся проем, и на берег опустилась стальная аппарель.

Мерфи не сводил глаз с темнеющего проема въезда. Первым показался серовато-коричневый французский тягач. Вторым засверкал на солнце изумрудной и белой красками тяжеловоз, на котором красовались огромные буквы «TARA». Мерфи облегченно вздохнул.

– А вот и наша малышка, – прошептал он.

– Что, пора? – спросил Брендон.

Без бинокля он ничего не видел, да к тому же устал от долгого ожидания.

– Не торопись, – осадил его Мерфи. – Посмотрим, как он выедет из таможни.

Механик завинтил пробку слива и обернулся к Кларку.

– Готово, можно ехать. А мне надо вымыться. Пожалуй, на обратном пути я вас догоню.

Он собрал инструменты, поставил канистру и с флаконом жидкого мыла направился в душевую. Под навес с шумом въехал второй автотягач транспортной компании «TARA». Водитель, следуя указаниям таможенника, поставил его рядом с машиной Кларка и вылез из кабины.

– Черт побери! Что случилось, Лайэм?

Кларк начал рассказывать. Через пару минут к ним подошел таможенник.

– Я могу ехать? – спросил Кларк.

– Проваливайте, да побыстрее, – буркнул служащий и добавил. – Хватит тут пачкотню разводить.

Снова, через двадцать четыре часа, Кларк забрался в машину и завел мотор. Помахав товарищу, он включил зажигание, газанул и выехал на яркое солнце.

Мерфи заметил фургон и еще сильнее стиснул бинокль.

– Теперь полный порядок. Проверка закончена, – сообщил он Брендону. – Никаких осложнений. Хочешь посмотреть сам?

Он передал бинокль сообщнику. Брендон посмотрел вниз: в пятистах ярдах от них по извилистой автостраде в сторону Росслара ехал фургон.

– Вижу, – подтвердил он.

– Семьсот пятьдесят ящиков первоклассного французского коньяка, – объявил Мерфи. – Девять тысяч бутылок. Десять фунтов за бутылку – четыре мои. Здорово?

– Выпивки до черта, – размечтался Брендон.

– Денег до черта, болван, – оборвал его Мерфи. – Давай, пошли!

Оба ползком спустились с пригорка и, согнувшись, побежали к проселочной дороге, где оставили автомобиль. Они подъехали к шоссе через несколько секунд после того, как тягач Кларка с ревом пронесся мимо. Мерфи вырулил машину – черную «Гранаду» с закрытым верхом, угнанную два дня назад – и пристроился сзади. Номерные знаки, естественно, были фальшивыми.

Фургон ехал без остановок – Кларк торопился домой. Когда мост через Слейни на границе Уэксфорда остался позади и тягач устремился к Дублину, Мерфи решил, что пора позвонить.

Кабинку автомата он присмотрел заранее, а из трубки на всякий случай вынул мембрану, чтобы никто не смог занять телефон, пока он не подъедет. Будка пустовала, но кто-то, пытаясь позвонить, с досады оборвал шнур. Мерфи, выругавшись, снова сел за руль. Следующая кабина стояла около почтового отделения на северной окраине Эннискорти. Мерфи остановил «Гранаду», а фургон Кларка скрылся из виду.

Оба его сообщника ждали звонка у дороги к северу от Гоури.

– Где ты запропастился, черт побери? – послышался возмущенный голос Брейди. – Мы с Кифом битый час тут торчим.

– Не волнуйся, – ответил Мерфи. – Он едет. Спрячьтесь в кустах на обочине и ждите, когда он выйдет из машины.

Мерфи повесил трубку. Он прибавил скорости и без труда нагнал Кларка около деревушки Фернз, стараясь держаться на прежней дистанции. Перед Камолином он повернулся к Брендону:

– Пора на стражу закона!

Они свернули с шоссе на заброшенную проселочную дорогу, которую накануне обследовали.

Выскочив из машины, они достали с заднего сиденья сумку и быстро переоделись. Вместо курток надели полицейские тужурки, а голубые рубашки с черным галстуком, черные брюки и ботинки были уже на них. Форменные фуражки довершили новый наряд. Мерфи, в отличие от Брендона, оказался в чине сержанта. Если судить по опознавательному значку на груди, оба состояли в ирландской полиции «Гарда».

Мерфи вытащил из сумки два рулона полиэтиленовой ленты с липким слоем, развернул их и осторожно стал налепливать на передние дверцы машины, тщательно разглаживая. Черная лента с надписью белыми буквами «GARDA» неразличимо сливалась с черной окраской автомобиля. «Гранаду» Мерфи угнал не случайно: почти все патрульные машины были именно этой марки и черного цвета.

Напоследок на крыше автомобиля с помощью сильного магнита укрепили мигалку, тоже с надписью «GARDA». Лампочки внутри нее не было, но кто же заметит это днем?

Развернувшись, они выехали на шоссе. Машину вел Брендон, «сержант» Мерфи сидел рядом. Ну чем не обычный полицейский патруль? У светофора в Гоури они нагнали фургон Кларка.

Севернее Гоури – старинного торгового городка – имеется участок дороги с движением в две полосы. Примерно на полпути до Арклоу предусмотрено место для стоянок транспорта. Как раз здесь Мерфи и устроил засаду. Как только занимавший всю проезжую часть здоровенный фургон выехал на двухполосный участок дороги, автомобили, сгрудившиеся за ним, обрадованно загудели, вырываясь вперед. Теперь Мерфи получил свободу действия. Опустив боковое стекло, он скомандовал Брендону:

– Пора!

«Гранада» поравнялась с кабиной тягача. Заметив махавшего ему полицейского сержанта, Кларк тоже опустил стекло.

– Остановитесь на площадке! – прокричал Мерфи во все горло. Ветер относил слова в сторону. – Заднее колесо спустило.

Кларк понял, кивнул и, увидев впереди знак стоянки, резко сбросил скорость. Обогнав его, полицейская машина уже тормозила на площадке. Подъехавший тягач замер на указанном месте, почти вплотную к ней. Кларк спустился из кабины вниз.

– Задняя шина, – повторил Мерфи. – Вон, полюбуйтесь.

Кларк послушно начал обходить фургон, но увидеть ничего не успел. Кусты на обочине дороги раздвинулись. Из них выскочили Бренди и Киф, одетые в спецовки и вязаные шлемы. Рука в перчатке зажала ему рот, а другая сдавила грудь с такой силой, что перехватило дыхание. Кларк моментально повис в воздухе – его, как мешок, переносили в кусты. Там, не дав опомниться, с него грубо стащили фирменный комбинезон, связали руки, а рот и глаза заклеили лейкопластырем. Укрывшись за фургоном, отгородившим Кларка от проезжавших мимо машин, его пронесли к полицейскому автомобилю и втиснули между сиденьями, положив прямо на пол. Чей-то голос приказал ему лежать смирно. Кларк и не думал сопротивляться.

Через минуту появился из-за кустов Киф – уже в комбинезоне компании «TARA» – и подошел к Мерфи. Главарь шайки, стоя около кабины, внимательно изучал водительское удостоверение бедолаги Кларка.

– Все понятно, – произнес Мерфи. – Тебя зовут Лайэм Кларк, и с другими бумагами у тебя тоже полный порядок. Их проверили два часа назад на таможне.

Киф, прежде чем сидеть на казенных харчах в тюрьме Маунтджой, работал шофером грузовика. Что-то невнятно проворчав, он залез в кабину тягача и перелистал документы.

– Годится, – кивнул он и сунул бумаги обратно за солнцезащитный козырек.

– Встретимся через час на ферме, – напомнил Мерфи.

Он проследил взглядом, как похищенный фургон покинул стоянку и влился в поток транспорта, двигаясь на север, к Дублину.

Мерфи вернулся к машине, где Брейди – уже в твидовом пиджаке – расположился на заднем сиденье, упираясь ногами в связанного Кларка. Лайэм мог запомнить Мерфи, хотя видел его мельком и тот был в полицейской фуражке. Лиц сообщников он не успел приметить. Если понадобится, они подтвердят алиби Мерфи – и все дела.

Мерфи посмотрел налево, потом направо – на дороге никого. Кивок Брендону – и надписи на дверцах моментально исчезли, скатанные рулоны липкой ленты полетели в багажник. Мерфи вновь огляделся. Мимо промчался автомобиль. Мерфи быстро сорвал с крыши мигалку и сунул ее Брейди. Машин пока не было видно. Секунда – и сброшенные тужурки снова заменили прежние куртки. Когда черная «Гранада» с тремя седоками в штатской одежде выехала на шоссе, самый придирчивый взгляд не заметил бы в ней ничего подозрительного.

Фургон они обогнали сразу за Арклоу. Сидевший за рулем «Гранады» Мерфи сдержанно посигналил. Киф с довольной улыбкой показал им поднятый большой палец.

Проехав Килмаканог, Мерфи повернул в сторону Кэларского болота. Там, на заброшенной ферме, они нашли пустовавший сарай, который мог бы послужить временным укрытием для фургона. К ферме вела топкая дорога, петлявшая сквозь хвойные заросли.

Еще не стемнело, когда они добрались до места. Вскоре должен был подъехать Киф, а позже появятся гости с Севера.

Мерфи был доволен собой. Такое количество спиртного совсем не просто сбыть здесь, на юге. Товар регистрировался таможней, бутылки в ящиках учитывались. Рано или поздно власти наверняка напали бы на след. Однако в раздираемом смутой Ольстере дела обстояли иначе. Там на каждом шагу попадались распивочные, не имевшие разрешения на продажу спиртного. Одни питейные заведения принадлежали католикам, другие – протестантам. Их владельцы полностью зависели от преступного мира, за которым, в свою очередь, стояли те, кто называл себя истинными патриотами. Мерфи отлично знал, что на самом деле причиной многих убийств, совершенных якобы во славу Ирландии, было соперничество тайных хозяев всех этих притонов.

Мерфи заключил сделку с одним из наиболее влиятельных национальных героев – основным поставщиком товара для целой сети распивочных заведений. Коньяк там берут с большой охотой и без лишних вопросов. Закупщик приедет на ферму со своими людьми, наличными расплатится с Мерфи, заберет груз и переправит его через наименее безопасный участок границы между Ферманахом и Монаханом.

По приказу Мерфи Брендон и Брейди перетащили несчастного водителя в запущенную кухню и бросили на кучу старых мешков. Все уселись, но ждать пришлось недолго. В семь, когда совсем стемнело, послышался шум приближающегося тягача, двигавшегося с выключенными фарами. Мерфи с напарниками выбежал навстречу и при свете затененных фонариков отворили тяжелые ворота сарая. Фургон въехал под крышу, и Киф выбрался из кабины.

– Я свое отработал, – заявил он. – Теперь и выпить не грех.

– Отлично, – поддакнул Мерфи. – Остальное я беру на себя. После разгрузки отведу фургон как можно дальше… А что ты будешь пить?

– Может, коньячку? – предложил Брейди, и вся четверка дружно расхохоталась. Шутка показалась удачной и к месту.

– Ну не взламывать же ящики ради нескольких глотков, – проговорил Мерфи. – Я предпочитаю виски. Как насчет этого?

Он достал из кармана фляжку. Кто бы стал возражать?

В четверть восьмого Мерфи с фонариком вышел на дорогу встречать гостей. Сбиться с пути в темноте было немудрено, несмотря на его подробные объяснения. Вернулся он через час в сопровождении четырех грузовиков с закрытым кузовом. Высокий, мощного сложения человек в верблюжьем пальто вышел из передней машины. В левой руке великан держал «дипломат». Лицо хранило каменное выражение.

– Мерфи? – осведомился он.

Тот кивнул.

– Где товар?

– Только что доставлен из Франции. Фургон в сарае. Еще не разгружали.

– Если хоть одна пломба сорвана, я проверю каждый ящик, – пригрозил гость.

Мерфи нервно кашлянул. Сейчас он благодарил Бога, что не поддался соблазну взглянуть на добычу.

– Все пломбы на месте. Можете убедиться.

Приезжий хмыкнул и жестом велел своим помощникам открыть сарай. Лучи фонариков осветили опечатанные дверцы кузова. Заказчик с удовлетворением кивнул головой. Один из сопровождающих взялся за ломик. Гость предложил Мерфи пройти в дом. С фонариком в руке тот провел его в бывшую гостиную фермерского дома.

Великан положил «дипломат» на стол и приподнял крышку. Внутри ровными рядами лежали пачки банкнотов. У Мерфи разгорелись глаза: столько денег ему еще никогда не доводилось видеть.

– Девять тысяч бутылок по четыре фунта каждая, – сглотнув слюну, выговорил он, наконец справившись с волнением. – Итого тридцать шесть тысяч, верно?

– Тридцать пять, – отрезал приезжий. – Для ровного счета.

Пререкаться Мерфи не стал. Это был не тот случай. Он сорвал и без того порядочный куш. По три тысячи сообщникам, и, с вычетом предварительных расходов, остается еще двадцать тысяч чистой прибыли.

– Идет! – подытожил он.

В окне с выбитыми стеклами возникла голова одного из северян.

– Шеф, взгляните-ка, что это, – позвал он ночного гостя и снова скрылся в темноте.

Гигант захлопнул «дипломат» и, взяв его с собой, двинулся к выходу. Приезжие вместе с Кифом, Брейди и Брендоном столпились в сарае возле распахнутого фургона. Ящиками с коньяком там и не пахло. Внутри лежали пластиковые пакеты с маркой известной фирмы и надписью «Удобрение для роз». Шеф приезжих, бесстрастно оглядев груз, проскрежетал:

– Что это еще за дьявольщина?

Мерфи стоял, разинув рот.

– Я не знаю… Я… Клянусь, я не… – еле пробормотал он.

Он говорил правду. Информация была надежнейшей: он заплатил за нее кругленькую сумму. В нужный час дождались именно этого парома, перехватили тот самый фургон. Он знал, что только один такой автотягач прибудет после полудня на «Сент-Патрике»… Нет, ошибки здесь быть никак не могло.

– Где водитель? – рыкнул главный гость.

– В доме, – с трудом выдавил из себя Мерфи.

– Идем!

Мерфи, подсвечивая фонариком, показывал путь. Кларк, связанный, словно цыпленок перед варкой, все еще лежал на мешках.

– Говори, какой у тебя груз? – приказал главарь.

Кларк промычал что-то нечленораздельное. Шеф кивнул помощнику, и тот тут же содрал пластырь с губ водителя. Глаза оставались заклеенными.

– Я спрашиваю, что у тебя за груз? – повторил приезжий.

Кларк прокашлялся.

– Удобрение для роз. Посмотрите в документах.

Главный при свете фонарика нашел в пачке бумаг декларацию и сунул ее под нос Мерфи.

– Ты сюда заглядывал, придурок?

Мерфи в панике набросился на водителя:

– Ты почему ничего не сказал, а?

Кларк забыл о страхе.

– Да потому, что вы мне рот заткнули, вот почему! – охваченный негодованием, возмущенно крикнул он.

– Так оно и было, Мерфи, – подтвердил любивший во всем точность, Брендон.

– Да заткнись ты! – огрызнулся Мерфи. Он уже понял, что дела его плохи. – А может, коньяк под пакетами?

– Коньяк? – недоуменно переспросил Кларк. – Откуда ему взяться? В Бельгии коньяка не производят.

– В Бельгии? – завопил Мерфи. – Каким же образом с юга Франции ты попал в Бельгию?

– Да я сроду не был во Франции! – воскликнул Кларк. – Я везу удобрение для роз – торфяной мох вперемешку с сухим коровьим навозом. Ирландия продает его в Бельгию. Я неделю болтаюсь с этим грузом. В Антверпене его не приняли – сказали, что не отвечает стандартам. Мне велели доставить груз обратно в Дублин. А в Антверпене я три дня провозился с бумагами… Да читайте сами!

Шеф поводил по документам фонариком и брезгливо швырнул их на пол. Кларк не врал.

– Выйдем! – бросил главный Мерфи.

Тот, на ходу оправдываясь и сбиваясь, заторопился вслед.

Во дворе, где было темно, хоть глаз выколи, приезжий разом прервал его излияния. Отставив «дипломат» в сторонку, он схватил Мерфи за ворот, поднял в воздух и мощным броском впечатал в двери сарая.

– Слушай ты, католик вонючий… – с ненавистью прошипел он.

А Мерфи-то гадал, с кем из ольстерских гангстеров имеет дело… Теперь-то уж ясно…

– Ты, сволочь паршивая… – леденящим кровь шепотом продолжал главный. – Огреб полный вагон дерьма, торчи теперь сам в нем. Из-за тебя я деньги выкинул, время потратил зря…

– Клянусь вам… – Мерфи уже задыхался. – Могилой матери клянусь… товар, наверное, на следующем пароме… прибудет завтра, в это же время… Я начну все сначала, я все сделаю.

– Нет уж, хватит! – отрубил шеф. – С этим покончено. А ты запомни хорошенько: вздумаешь еще раз меня разыграть – мои ребята тебе все ребра пересчитают. Понял?

Господи Боже, подумал Мерфи, ну и зверье же там, в Ольстере. А англичане их по головкам гладят… Сказать это вслух он, конечно же, не осмелился и согласно кивнул… Через пять минут грузовики уехали не солоно хлебавши.

Расположившись в фермерском доме, незадачливые угонщики допивали виски.

– Что будем делать? – спросил Брейди.

– Дело ясное, – отозвался Мерфи. – Не пришлось нам разжиться, но и убытка не понесли. Кроме меня, разумеется.

– А где же наши три тысячи? – поинтересовался Киф.

Мерфи вздохнул. Из него и так чуть не вытрясли душу, а тут еще свои вяжутся.

– Спокойно, парни! По полторы тысячи у вас будет. Получите, но не сейчас. Я на мели из-за этой дурацкой затеи, – заверил он сообщников.

Это их несколько успокоило.

– Брендон, Брейди, Киф! – скомандовал Мерфи. – Давайте, парни, здесь надо прибраться. Следы, отпечатки колес – все уничтожьте. Водителя отвезите подальше на юг и бросьте где-нибудь у дороги. Да не забудьте связать ему руки покрепче и снять с него ботинки. С кляпом во рту, ничего не видя – тревогу он подымет не скоро. А потом все по домам. Слово свое, Киф, я сдержу: фургон отгоню в сторону Киппура, подальше в горы. До Дублина доберусь на попутках. Ну как, согласны?

Что еще оставалось? Они были согласны. С замками на дверцах фургона приезжие перестарались. Чтобы запереть их, пришлось искать подходящие колышки. Мерфи уселся в кабину, тягач взревел и, покинув ферму, направился в сторону Джоукского леса, к холмам Уиклоу.

Мерфи уже огибал лес, когда откуда ни возьмись появился трактор с прицепом, доверху нагруженным тюками сена. Одна фара была заляпана грязью, другая неисправна. Ну откуда, скажите на милость, в половине десятого вечера взяться фермеру с этим проклятым сеном? Однако фермер взялся. Тягач Мерфи ехал по дороге, огражденной по бокам каменными стенами. Вдруг впереди показался надвигавшийся прямо на него трактор. Мерфи резко нажал на тормоз.

Транспортные средства с прицепом хороши тем, что без труда могут обогнуть любой угол – в отличие от грузовых автомобилей с жестким креплением кузова. Но при внезапном торможении – нет ничего хуже. Тягач и прицеп складываются, как перочинный ножик. Нагруженный кузов по инерции катится на кабину, а ее от толчка кидает в сторону. Так случилось и с Мерфи.

Опрокинуться ему помешали каменные ограждения, часто встречающиеся в этой сельской местности. Трактор успел круто свернуть в ворота кстати попавшейся фермы, а прицеп с сеном перегородил дорогу. От мощного толчка сзади кабина Мерфи, в испуге нажавшего на все тормоза, врезалась в прицеп. Тюки посыпались во все стороны. Фургон, грохоча, ткнулся в каменную стену и, отскочив назад, ударился в противоположную.

Когда затих скрежет металла, оказалось, что прицеп не перевернулся, хотя его проволокло на несколько футов вперед, оторвав от трактора. Хозяин, выброшенный толчком из сиденья, угодил в кучу силоса. Барахтаясь в ней и пытаясь выбраться, он шумно выяснял отношения со своим Создателем. Мерфи сидел в полутьме кабины, полузадушенный тюками с сеном.

От сильных бросков машины колышки на дверцах сломались, и фургон стоял, распахнутый настежь. Пакеты с удобрением вывалились наружу. Мерфи выпрыгнул из кабины и, расшвыряв тюки, встал на дорогу. Хотелось ему только одного – поскорее убраться отсюда. Фермер в темноте его не разглядел и… Но тут он вспомнил, что не успел стереть в кабине отпечатки пальцев.

Распространяя вокруг себя аромат, фермер, выбравшись из кучи силоса, топтался у кабины. Было видно, что он жаждал мести. Мерфи лихорадочно размышлял. Как-то надо успокоить фермера, предложить ему помощь… При первой же возможности он сотрет отпечатки пальцев, а потом сбежит.

Как раз в этот момент и подоспела полиция. Странное дело: когда вам надо – ее не доискаться, легче найти землянику в Гренландии. Но стоит только отколупнуть, скажем, кусочек свежей краски на чем-нибудь – полиция тут как тут…

Это возвращался в столицу полицейский патруль, сопровождавший министра до его загородной резиденции около Аннамоу. Кто-то еще едет, подумал Мерфи… Автомобиль остановился в нескольких шагах от него. Фары погасли. Перед ним стояла полицейская машина с надписью «GARDA» – на этот раз настоящая… Мигалка тоже была не поддельная.

Полицейские неторопливо обошли прицеп, оглядывая раскиданные тюки. Мерфи понял, что выйти сухим из воды можно только с помощью хитрости. Ночь темная, есть еще шанс вывернуться.

– Ваш? – спросил сержант, указывая на фургон.

– Да, – подтвердил Мерфи.

– Далековато же вы забрались, – заметил полицейский.

– Сбился с дороги, – стал объяснять Мерфи. – В Россларе паром задержался с прибытием. Хотел поскорее доставить груз – и домой. Время-то позднее.

– Документы, – потребовал сержант.

Мерфи подчинился.

– Лайэм Кларк.

Мерфи кивнул. Бумаги были в полном порядке. Констебль, осмотрев трактор, подошел к сержанту.

– У него, – он показал на фермера, – одна фара не работает, а другая вся в грязи. Такую телегу за десять ярдов не заметишь.

Сержант вернул документы Мерфи и переключился на фермера. Еще недавно хорохорившийся от сознания собственной правоты, он вынужден был перейти к обороне. Мерфи приободрился.

– Я не хочу вмешиваться, но полиция совершенно права, – подал он голос. – Трактор в темноте различить было совершенно невозможно.

– Удостоверение у вас с собой? – спросил сержант у фермера.

Тот замялся:

– Нет, дома…

– Страховка, естественно, там же, – покачал головой полицейский. – Надеюсь, обе бумаги в порядке. Ну что ж, проверим. Мы подбросим вас до дома, а заодно и на документы взглянем. С такими фарами ездить вам все равно не придется. Уберите прицеп с дороги и очистите ее от сена. Когда станет светло, заберете ваши тюки.

Мерфи распирало от ликования. Сейчас они уедут, он останется один. Мерфи тем временем обследовал передние фары тягача. Обе были исправны, и он счел нелишним взглянуть на задние.

– Что везете? – полюбопытствовал полицейский.

– Удобрение для роз. Торфяной мох вперемешку с сухим коровьим навозом.

Сержант прыснул и взглянул на фермера. Тот, откатив прицеп на обочину, молча зашвыривал в него тюки. Дорога была уже почти совсем очищена.

– Этот везет кучу дерьма, а тот влез в него по уши, – захохотал сержант, довольный своим остроумием.

Из-за фургона показалась голова констебля:

– Дверцы распахнулись настежь, пакеты вывалились на дорогу и лопнули. Я думаю, вам лучше самому посмотреть, сержант.

Они приблизились к открытым дверцам фургона.

Десятка полтора распоротых пакетов валялось позади машины. Свет луны лился на просыпавшийся из них бурый порошок. Констебль водил фонариком, демонстрируя картину развала.

Мерфи признавался потом соседу по камере: бывают же дни, когда решительно не везет, ну не везет – хоть ты лопни!..

Несмотря на нехватку света, ошибки быть не могло. Из одного рваного пакета торчал длинный ствол базуки. Из другого высовывалось тупое рыльце пулемета… Земля закачалась под ногами Мерфи.

Ирландские полицейские обычно не носят с собой оружия, но для чинов из эскорта министра делается исключение. В живот Мерфи уперлось дуло автомата.

Мерфи вздохнул. До чего же несчастливый день выпал ему на долю! Сплошные провалы… Девять тысяч бутылок первоклассного коньяка уплыли прямо из-под носа. Прокололся… Но мало того – он еще ухитрился перехватить целую партию контрабандного оружия. Нетрудно было догадаться, для кого оно предназначалось. Мерфи быстро прикидывал в уме, где лучше всего провести ближайшие два года. Улицы Дублина не обеспечат ему безопасности…

Он медленно поднял руки:

– Я хотел бы сделать небольшое признание…

Шантаж

"MONEY WITH MENACES", перевод Сергей Сухарев

Если бы Сэмюэл Наткин не уронил тем утром свой футляр с очками в щель между подушками сиденья, когда ехал в пригородном поезде из Эденбриджа в Лондон, ничего бы не случилось. Но он уронил его, и пришлось просунуть туда руку, чтобы вытащить… Жребий был брошен.

Нашаривая очки, его пальцы наткнулись на тоненький журнал, оставленный, вероятно, предыдущим пассажиром. Думая, что нашел расписание поездов, Сэмюэл Наткин небрежно извлек журнал из углубления. Собственно, в расписании необходимости не было. Зачем расписание поездов тому, кто вот уже двадцать пять лет подряд отправляется по утрам из скромного Эденбриджа до станции Чаринг-Кросс, а вечером возвращается с Каннон-стрит обратно в Кент? Его подвело праздное любопытство.

Мистер Наткин взглянул на обложку, вспыхнул и немедленно засунул журнал обратно. И тут же осмотрелся, вдруг кто-нибудь видел, что именно он нашел. Две «Файнэншл Таймс», «Таймс» и «Гардиан» покачивались напротив него в такт движению поезда. Их владельцы были не видны за разворотами с разделом цен. Слева старый Фогарти, бормоча, разгадывал кроссворд, справа за окном промелькнула станция Хизер-Грин. Сэмюэл Наткин с облегчением вздохнул.

Журнал был небольшого формата с глянцевой обложкой. Вверху напечатано: «Новая жизнь» – видимо, название; внизу – «Одиночки. Пары. Группы: Журнал для интересующихся сексом». В центре помещалась фотография пышногрудой дамы; ее лицо было скрыто за белым квадратиком с надписью «Подательница объявления Н-331». Мистер Наткин никогда не видел подобных журналов и не переставал думать о своей находке весь путь до самой станции Чаринг-Кросс.

Как только двери поезда разом открылись, пассажиры устремились в водоворот шестой платформы. Сэмюэл Наткин остался один, специально промешкав с портфелем, зонтиком и шляпой. Не переставая поражаться собственной дерзости, он вытащил журнал из щели и переложил его в портфель. Выйдя из вагона, он растворился в море круглых шляп, продвигавшихся к контрольному барьеру с сезонными билетами наготове.

Мистеру Наткину нужно было сесть в метро, доехать до станции Мэншн-Хаус, выйти на Грейт-Тринити-Лэйн, а потом – по Каннон-стрит – добраться до здания страховой компании, где он служил клерком. На протяжении всего пути ему было как-то не по себе. Однажды ему рассказали историю, как у одного прохожего, которого сбил автомобиль, в больнице обнаружили целую пачку порнографических открыток. Этот случай не выходил у него из головы. Ну как же тут выкрутишься? Он бы не перенес позора. Лежишь с ногой или рукой в гипсе и знаешь, что всем известны твои маленькие тайные страстишки. Мистер Наткин был очень осторожен, переходя улицу этим утром. Раньше он никогда не сталкивался с подобными вещами, это уж точно!

Кто-то сказал, что человек старается оправдать данное ему прозвище. Назови его забиякой – и он станет задираться по любому поводу. Назови убийцей – будет смотреть, сощуривая глаз и цедить слова, точно Богарт.[16] Прозванные остряками шутят и смешат народ до изнеможения. Когда Сэмюэлю Наткину было десять лет, школьный товарищ, начитавшийся сказок Беатрисы Поттер, прозвал его Бельчонком. Участь Наткина была предрешена.

Сэмюэл Наткин работал в Сити с тех пор, как окончилась война и двадцатитрехлетним юношей он вернулся из армии домой в чине капрала. Ему посчастливилось найти работу – постоянную, сулящую пенсию! Как он был рад месту клерка в гигантской страховой компании мирового значения – надежной, как сейф Английского банка, расположенного неподалеку, меньше, чем в пятистах ярдах! Эта должность открывала ему доступ в Сити – главный нерв раскинувшегося на квадратную милю экономического спрута, щупальца которого протянулись во все уголки земного шара.

Он любил Сити конца сороковых, с удовольствием гулял по его неподвластным времени улицам: Бред-стрит, Корн-хилл, Поултри, Лондон-уолл… Их начало терялось в глубине веков. Раньше здесь продавали хлеб, зерно, домашнюю птицу, а Лондон был обнесен городской стеной. Отсюда отплывали корабли в чужие земли, где предприимчивые купцы вели торговлю с людьми черного, желтого и коричневого цвета кожи. Отчаянные головы рыли золото, добывали алмазы, торговали, скупали, крали, перепродавали, а наживу отправляли в Сити. Здесь открывались банки, страховые общества, делались вклады в промышленность, большие капиталы пускались в оборот. Наконец, именно здесь, в конторах Сити, стали решаться судьбы целых племен и народов: получат они работу или им грозит голодная смерть. Мистер Наткин никогда не задумывался о том, что эти предприниматели – не кто иные, как самые удачливые грабители в мире. Мистер Наткин был вполне лоялен.

Со временем очарование рассеялось. Он стал одним из множества служащих в таком же сером костюме и шляпе, с портфелем и складным зонтиком, слившись с потоком, наводнявших Сити каждое утро, чтобы в конце рабочего дня растечься на ночной отдых по городам близлежащих графств.

Соответствуя своему прозвищу, он был миролюбивой, безобидной зверушкой, обитающей в дебрях Сити. За эти годы он совершенно сроднился со своим письменным столом. Лоснящийся и кругленький, шестидесятилетний Наткин неизменно производил приятное впечатление. Когда он собирался более подробно ознакомиться со служебными бумагами или взглянуть на окружающую его действительность более пристально, на нос водружались очки, делая его еще более добродушным. Секретарши, покоренные его галантностью и предупредительностью, относились к нему с материнской нежностью. Словом, он был вовсе не из тех, кто читает и, более того, носит с собой грязные журнальчики. Но в то утро все получилось именно так. Он незаметно проскользнул в уборную, накинул крючок и окунулся в «Новую жизнь» с головой.

Мистер Наткин был потрясен. Фотографии, как бы любительские, изображали хозяек дома в нижнем белье… Прилагался перечень услуг, смысл которых, по крайней мере для Наткина, оставался неясен… Подательницы объявлений искали великодушных джентльменов с положением… Дочитав до конца, Наткин спрятал журнал в самом глубоком отделении портфеля. Вечером, после работы, он благополучно провез журнал в Эденбридж, и полиция не остановила и не обыскала его. Журнальчик он положил под ковер у камина. Там Летиция никогда не нашла бы его.

Летицией звали миссис Наткин. Большую часть суток она проводила в постели, постоянно жалуясь на тяжелейший артрит и сердцебиение. Но, по мнению доктора Балстрода, причиной всему была ее постоянная ипохондрия. Худая, остроносая, с вечным раздражением в голосе, она давно уже перестала доставлять радость Сэмюэлю и как хозяйка дома, и как супруга. Но он был преданным мужем и готовым на все, лишь бы ее не огорчать. Летиция в жизни ничего не делала по дому – и поэтому просто не могла заглянуть под ковер.

Три дня Наткин провел в мыслях о даме – по описанию полной, выше среднего роста. Наконец, на третий день, собравшись с духом, он написал краткое деловитое письмо на чистом служебном бланке. «Дорогая мадам», – начал он, а в самом письме пояснил, что прочел объявление и хотел бы с ней познакомиться.

В «Новой жизни» говорилось, как оформлять ответы. Вы должны были вложить свое письмо вместе с конвертом, на котором указан ваш домашний адрес, в чистый конверт и запечатать его. Написать номер рекламного объявления карандашом на обороте и поместить этот конверт вместе с платой за посредничество в третий конверт. Все это отправить в редакцию журнала и ждать ответа. Мистер Наткин выполнил указания, но на конверте с домашним адресом назвался Генри Джонсом, Акация-авеню, 27.

Теперь каждое утро он бросался к входной двери, как только приносили почту. Наконец, в конце недели доставили конверт, адресованный Генри Джонсу. Наткин положил письмо в карман и поднялся к жене, чтобы забрать поднос с грязной посудой после завтрака.

В поезде он юркнул в туалет и вскрыл конверт дрожащими руками. Туда было вложено его собственное послание. На обороте небрежно нацарапано:

«Дорогой Генри!

Спасибо тебе за ответ. Я уверена, что мы отлично проведем время вместе. Ты можешь позвонить мне по телефону.

Привет! Салли».

Судя по номеру телефона, Салли жила на Бэйсуотер, в Вест-Энде.

Больше в конверте ничего не было. Сэмюэл Наткин записал номер на клочке бумаги и положил его в карман, а письмо вместе с конвертом разорвал и выбросил. Когда он вернулся на место, сердце у него трепетало, как пойманный мотылек. Казалось, все пассажиры смотрят только на него, однако Фогарти разгадывал пятнадцатое слово по горизонтали, да и остальным попутчикам не было до него никакого дела.

Во время перерыва на обед он позвонил из кабины телефона-автомата у ближайшей станции метро.

– Алло! – хрипловато отозвался женский голос.

Мистер Наткин протолкнул пятипенсовик в щель, откашлялся и сказал:

– Э-э… Алло, это мисс Салли?

– Да. А кто это?

– Э-э… Меня зовут Джонс. Генри Джонс. Сегодня утром я получил ваше письмо, насчет ответа на объявление.

Послышался шелест бумаги, затем снова раздался женский голос:

– О, да… Я помню… Генри. Ну хорошо, дорогой, ты зайдешь меня навестить?

Сэмюэл Наткин почувствовал, что язык его присох к гортани.

– Да, если можно, – наконец, выдавил он.

– Чудесно! – промурлыкали в трубке. – Но вот еще что, Генри, дорогой. Я надеюсь, ты приготовишь для меня небольшой подарок, как все мужчины, с которыми я знакома? Ты знаешь, совсем немного, чтобы помочь мне заплатить за квартиру. Двадцать фунтов, но можно и не спешить… Тебя устраивает?

Наткин кивнул, потом добавил в трубку:

– Да.

– Отлично. Когда бы ты хотел прийти?

– В обеденный перерыв. Днем я работаю в Сити, а вечером еду домой.

– Прекрасно. Завтра тебя устраивает? Хорошо. В половине первого? Запиши адрес…

На следующий день в назначенное время он стоял у дверей квартирки на Бэйсуотер, Вестборн-гроув. Волнуясь, он постучал в дверь. С той стороны послышалась дробь каблуков.

Посмотрели в дверной глазок – Наткин встал именно в таком месте, чтобы его можно было сразу увидеть. Наконец дверь отворилась, и женский голос сказал:

– Входите, – женщина стояла за дверью и, как только он вошел, она сразу же закрыла ее. – Ты, наверное, Генри. Проходи, мы поговорим в гостиной.

Наткин прошел за ней в комнату налево. Сердце его стучало, как барабан. Женщина оказалась старше, чем он ожидал: довольно потрепанная, далеко за тридцать, с размалеванным лицом. Она была выше него ростом, но, в основном, за счет каблуков. Наткин шел, глядя ей в спину. Длинный халат не скрывал сильно расплывшиеся формы. Когда она обернулась, приглашая его в гостиную, халат распахнулся, и Наткин успел заметить черную нейлоновую рубашку с пестрым корсажем. Дверь осталась открытой.

Комната была довольно скудно обставлена. Все веши можно унести с собой. Женщина улыбнулась ободряюще.

– А где мой маленький подарок, Генри?

Сэмюэл Наткин кивнул и вынул из кармана двадцать фунтов. Она тут же спрятала их в сумочку, стоявшую на туалетном столике.

– Ну, а теперь садись и расслабься, – сказала Салли. – Не волнуйся. Что я могу для тебя сделать?

Мистер Наткин примостился на краешке стула. Казалось, что рот его был забит мгновенно затвердевающим цементом.

– Это трудно объяснить… – пробормотал он.

Она опять улыбнулась.

– Ну, дорогой, не будь таким стеснительным… Как ты предпочитаешь?

Он принялся сбивчиво объяснять ей. Женщина нисколько не удивилась.

– Понятно, – сказала она. – Многие джентльмены предпочитают то же самое. Давай, снимай брюки, пиджак и башмаки. Пойдем в спальню.

Он сделал все, что она велела, и направился за ней по коридору. К его удивлению, вся спальня была залита ярким светом. Женщина заперла дверь и положила ключ в карман халата. Затем сняла его и повесила на крючок рядом с дверью.

Три дня спустя на Акация-авеню, 27 принесли корреспонденцию, которую Сэмюэл Наткин отнес на обеденный стол. Всего было три письма: одно от сестры Летиции, счет из оранжереи и адресованный ему коричневый конверт. Штемпель стоял лондонский. Наткин решил, что это коммерческая реклама и тут же вскрыл его. Нет, это была не реклама.

На стол лицевой стороной вверх легло шесть фотографий. Сначала он ничего не понял. Но когда, наконец, до него дошло – ужаснулся. Фотографии не отличались четкостью, но все же качество их было неплохое. Особенно хорошо получилась женщина, а на двух-трех снимках легко можно было узнать и его самого. Вне себя от ярости, он засунул руку в конверт – больше ничего. Взглянул на обратную сторону фотографий – чисто. Послание было черно-белое, не нуждающееся в пояснении.

В панике Сэмюэл Наткин спрятал фотографии под ковер, где лежал журнал. Но тут же забрал все оттуда и сжег за гаражом, а пепел втоптал в землю. Не сказаться ли ему больным, чтобы остаться дома? Но это насторожит Летицию – выглядел он отлично. Отдав ей письмо от сестры, он забрал грязную посуду и поспешил на поезд в Лондон.

Глядя в окно, он переживал случившееся. Наткин догадался, как все произошло, только когда поезд дошел до Нью-Кросс.

– Пиджак, – прошептал он. – Конечно же, пиджак и бумажник…

Фогарти, корпевший над очередным кроссвордом, разочарованно покачал головой.

– Нет, – произнес он, – это не годится – слишком много букв.

Смотря на мелькавшие за окном дома пригорода, Сэмюэл Наткин пребывал в отчаяньи. Разве приходилось ему сталкиваться с чем-либо подобным?

Сосредоточиться на работе он сегодня не мог. В перерыв позвонил Салли, но телефон не ответил. Взяв такси, он подъехал прямо к полуподвальной квартирке на Бэйсуотер… Дверь была заперта. Тут он заметил объявление о сдаче квартиры внаем, прикрепленное к перилам, на уровне мостовой.

Вернувшись на работу и обдумав все еще раз, он решил не обращаться в полицию – бесполезно. Журнал посылал ответы на данное объявление по адресу, который, вероятно, являлся временным прибежищем. Квартиру покинули, не оставив никаких следов. И снимали ее, конечно же, под вымышленным именем. Жилец мог бы сказать, что пару месяцев находился в отъезде, а по возвращении обнаружил дверь взломанной. По телефону звонили, спрашивая Салли, это очень его озадачило. А потом бы и он испарился.

Летицию Наткин застал в крайне раздражительном состоянии. Кто-то три раза звонил ему, и послеобеденный отдых был испорчен. Эта новость не сулила ничего хорошего.

Четвертый звонок раздался сразу после восьми. Наткин вскочил с кресла, где они с Летицией сидели у телевизора, и вышел в прихожую. От волнения он не сразу смог взять трубку. Мужской голос звучал приглушенно, будто микрофон прикрыли носовым платком.

– Мистер Наткин?

– Да.

– Мистер Сэмюэл Наткин?

– Да.

– А если точнее, Генри Джонс?

Внутри у Наткина все перевернулось.

– Кто это? – растерянно спросил он.

– Мое имя тебе ничего не скажет, дружище. Ты получил мой подарок?

– Чего вы хотите?

– Я задал тебе вопрос, приятель. Ты получил фотографии?

– Да.

– Вдоволь налюбовался?

– Да-да, – еле справился с комком в горле Наткин.

– Ну что, набезобразничал? И как это я сразу не сообразил послать снимки твоему боссу? Я же знаю, где ты служишь. И имя директора тоже знаю… Кстати, одну фотографию я вполне мог бы послать миссис Наткин. Или секретарю теннисного клуба. У тебя, Наткин, столько всего в бумажнике…

– Прошу вас, не делайте этого! – вырвалось у Сэмюэля.

– Я не собираюсь слушать твою болтовню. Смотри, не вздумай пойти в полицию. Они не смогут найти меня. Делай как велено – и получишь свои негативы. Во сколько ты выходишь утром из дома?

– В восемь двадцать.

– Я позвоню завтра в восемь. Спокойной ночи!

В трубке послышались гудки отбоя.

Ночь Наткин провел, не сомкнув глаз. Сказав Летиции, что последит за очагом, он тщательно проверил содержимое бумажника: проездной билет, чековая книжка, членское удостоверение теннисного клуба, два письма, две фотографии – он вдвоем с Летицией, водительские права, членский билет домашнего клуба страховой компании… Более чем достаточно, чтобы понять, кто он такой.

Тусклый свет уличного фонаря сквозь занавески осветил недовольное лицо жены. Летиция спала рядом на второй кровати – она всегда настаивала на парных кроватях. Наткин попытался представить, как она вскрывает коричневый конверт. Попробовал он вообразить и мистера Бенсона, сидящего в директорском кабинете с разоблачительными фотографиями в руках; комитет теннисного клуба, пересматривающий вопрос о его членстве… Нет! Представить такое было выше его сил! В одном он был уверен: Летицию это убьет. Бедная, разве сможет она перенести такое! Он обязан оградить ее.

На рассвете, погружаясь в прерывистую дремоту, он твердил про себя, что в жизни не сталкивался с подобными штуками.

Телефон зазвонил ровно в восемь утра. Сэмюэл Наткин, одетый в темно-серый костюм, белую рубашку и галстук, в шляпе, со складным зонтиком и портфелем, стоял в прихожей, готовый отправиться на станцию.

– Ну что, подумал? – спросил мужской голос.

– Да, – промямлил Наткин.

– Хочешь получить негативы?

– Да, пожалуйста…

– Хорошо. Но, боюсь, тебе придется их купить, дружище. Это покроет наши расходы, а для тебя послужит уроком.

Мистер Наткин несколько раз судорожно сглотнул.

– Я ведь не богач, – жалобно произнес он. – Сколько вы хотите?

– Тысячу фунтов, – ответил неизвестный, не колеблясь.

Наткин был ошеломлен.

– Но у меня нет таких денег, – слабо запротестовал он.

– Придется раздобыть, – голос звучал насмешливо. – Заложи дом или машину – смотри сам. Деньги нужно достать к вечеру. В восемь жди звонка.

В трубке раздались гудки. Сэмюэл Наткин вздохнул, поднялся наверх, приложился к щеке Летиции и отправился на работу. Но вместо того, чтобы сесть на поезд, отправляющийся в 8.31, он направился в парк и уселся там на садовой скамейке. Он до странности напоминал гнома, сидя так в одиночестве среди деревьев и цветов, в темном костюме и круглой шляпе. Необходимо было как следует все взвесить и обдумать, а вечно бормочущий над кроссвордом Фогарти помешал бы ему.

Конечно, можно пойти и занять тысячу фунтов в местном банке. Но это вызовет немалое удивление. А каково будет директору банка узнать, что он просит всю сумму наличными! Известно, что в азартные игры он не играет, так что в крупный проигрыш никто не поверит. Бокал вина и сигара в канун Рождества – вот все, что он себе позволяет. И любовницы у него нет. Это также всем известно. Как же быть? – в полном смятении спрашивал он себя снова и снова.

В полицию обращаться нельзя. Допустим даже, что их выследят, несмотря на фальшивые имена и чужие квартиры. Но в суде ему придется давать показания. Пострадавший обычно проходит в газетах под «мистером X». Но знакомые все равно догадаются, о ком идет речь. Человека с безупречной репутацией, который долгие годы живет тихо и мирно, вдруг вызывают в суд… Разве такое пройдет незамеченным?

В половине десятого из автомата он позвонил на работу, сказав шефу, что слегка занемог, но во второй половине дня будет на месте. Потом пошел в банк. По дороге он вспоминал разные судебные случаи, о которых приходилось читать, где дело касалось шантажа. Вымогательство денег посредством угроз – таково было юридическое определение. Какая гладкая фраза, совершенно бесполезная для жертвы!

Если бы он был молод и одинок, то сумел бы от них отделаться. Но в его годы не меняют работу. И потом, самое главное – Летиция… Несчастная, слабая Летиция. Его святой долг – оберегать ее покой.

У самых дверей банка решимость покинула Наткина. Никогда он не появлялся там с такой странной просьбой, которую невозможно объяснить. Мыслимо ли прийти и заявить: «Дайте мне взаймы тысячу фунтов, так как я стал жертвой шантажа?» А вдруг, выманив одну тысячу, они потребуют вторую? Сначала оберут до нитки, а потом разошлют фотоснимки. С них станется. Нет, в своем банке брать деньги нельзя. Лучше решать такие вопросы в Лондоне. Туда он и поехал на ближайшем поезде.

В Сити Наткин отправился по магазинам. Нужно было принять все меры предосторожности для такой крупной суммы денег. Поэтому в магазине служебных принадлежностей он купил стальную шкатулку, закрывающуюся на ключик. В других магазинах он приобрел фунт глазури для праздничного торта, пакетик удобрений для роз, мышеловку, моток проволоки, две батарейки для карманного фонарика, паяльник и прочие безобидные вещицы, которые могли пригодиться в хозяйстве.

В два часа Наткин уже сидел за своим рабочим столом. Заверив начальника, что чувствует себя лучше, он взялся за просмотр финансовой документации. К счастью, нельзя было даже и подумать о том, что мистер Наткин может нанести компании ущерб, допустив ошибку в подсчетах.

Вечером, ровно в восемь, когда они с Летицией смотрели передачу по телевизору, снова раздался телефонный звонок, и тот же приглушенный голос спросил.

– Деньги достал?

– Э-э… да, – ответил мистер Наткин и быстро добавил: – Вы бы лучше все-таки прислали негативы, и мы забудем об этом деле.

Незнакомец опешил.

– Да ты что, спятил? – прошипел, наконец, голос.

– Нет, – мистер Наткин был серьезно настроен. – Но если вы будете настаивать на своем, могут последовать неприятности.

– Слушай меня, упрямец! – раздраженно ответили ему. – Или ты будешь делать, как тебе говорят, или я пошлю эти фото твоей жене и боссу просто так, шутки ради.

Мистер Наткин тяжело вздохнул.

– Именно этого я и боялся… Ну что ж, продолжайте, я слушаю…

– Завтра во время ланча возьмешь такси до Альберт-Бридж-роу. Повернешь к Бэттерси-парку, остановишься и по Западному проезду пойдешь к реке. На полпути свернешь в Центральный проезд. Пройдешь еще половину дороги до двух скамеек. В это время года народу там не бывает. Деньги положишь в пакет из плотной бумаги и оставишь под первой скамейкой. Потом, не задерживаясь, пойдешь в другой конец парка. Все понял?

– Да, понял, – кивнул мистер Наткин.

– Отлично, – сказал мужской голос. – И последнее. За тобой будут следить, как только ты войдешь в парк. За пакетом тоже. Полицейские тебе не помогут. Я-то твою личность знаю, а ты меня нет. Если мы заметим что-либо подозрительное – тут же скроемся. Ты знаешь, что будет после, не правда ли, Наткин?

– Да, – ответил мистер Наткин устало.

– Порядок. Делай, что сказано, да смотри, не ошибись!

Неизвестный мужчина бросил трубку.

Пять минут спустя Сэмюэл Наткин извинился перед женой и направился в гараж, где провел остаток вечера. Ему хотелось побыть одному.

На следующий день он выполнил все, что ему было приказано. Пройдя по Западному проезду, он уже добрался до поворота в Центральный, как вдруг заметил мотоциклиста, который, сидя в седле, изучал дорожную карту. На мотоциклисте были надеты шлем, защитные очки, а лицо до половины замотано шарфом. Сквозь шарф он и окликнул Наткина:

– Эй, приятель, ты мне не поможешь?

Мистер Наткин помедлил, но из вежливости все же подошел. Став на край тротуара, он склонился над картой.

– Я за пакетом, Наткин, – услышал он свистящий шепот.

Тут же пакет выхватили из рук Наткина и под рев стартера бросили в сетку, висевшую на руле. Мотоцикл рванулся вперед и исчез в потоке транспорта, спешащего по Альберт-Бридж-роуд. На все потребовались считанные секунды. Полиция вряд ли сумела бы догнать злоумышленника – так быстро он все проделал… Мистер Наткин грустно покачал головой и повернул назад, в Сити.

Автор теории об именах и прозвищах был бы не прав в случае с сержантом Смайли.[17] Сыскной агент из Департамента уголовного розыска явился к Наткину через неделю, хмурым зимним вечером. Длинное лошадиное лицо и карие глаза придавали ему сумрачный вид. В долгополом пальто он стоял на пороге, смахивая на гробовщика.

– Мистер Наткин?

– Да.

– Мистер Сэмюэл Наткин?

– Да-да… Это я.

– Детектив сержант Смайли, сэр. Не могли бы вы уделить мне пять минут?

Он собрался достать из кармана удостоверение, но мистер Наткин удержал его.

– Может, войдете?

Сержант, казалось, находился в замешательстве.

– Я к вам, мистер Наткин, как бы это… по сугубо частному… э-э-э… можно даже сказать, затруднительному вопросу, – начал он.

– Да, Господи! Никаких затруднений, сержант!

Смайли посмотрел на него с удивлением.

– Нет затруднений?

– Клянусь, что нет! Билеты для полиции будут присланы прямо из теннисного клуба. Как секретарь, я…

Сержант Смайли нервно закашлялся.

– Боюсь, билеты на матч здесь ни при чем, сэр. Я пришел к вам по делам следствия.

– Я к вашим услугам. Говорите, пожалуйста.

Смайли страдальчески поморщился.

– Я имел в виду ваши личные затруднения, сэр. Ваша супруга дома?

– Да, но она в постели. Видите ли, она рано ложится спать. Здоровье у нее не совсем…

Словно по сигналу, с верхнего этажа раздался раздраженный голос:

– Кто там, Сэмюэл?

– Это джентльмен из полиции, дорогая.

– Из полиции?!

– Не волнуйся, дорогая. Он… э-э… по поводу предстоящего матча с полицейским теннисным клубом.

Сержант с одобрением кивнул, и вместе с мистером Наткиным они прошли в гостиную.

– Теперь вы, вероятно, объясните, что все это значит? – спросил мистер Наткин, плотно прикрыв за собой дверь. – О каких затруднениях, собственно, идет речь?

– Несколько дней назад, – начал сержант Смайли, – мои коллеги из столичного управления посетили одну квартирку в Вест-Энде. При обыске обнаружили пачку конвертов.

На лице Наткина был написан неподдельный интерес.

– Около тридцати конвертов и в каждом из них – открытка с именем и домашним адресом мужчины. В некоторых случаях указан и служебный адрес. Имена все разные. В конвертах имелись также негативы. Сфотографированы мужчины, как правило, довольно солидного возраста, вдвоем с женщиной за занятием, позволю себе добавить, крайне компрометирующего свойства.

Сэмюэл Наткин побледнел и нервно облизнул губы – во рту пересохло. Сержант Смайли не сводил с него пристального взгляда.

– Женщина на всех снимках одна и та же. Полиция ее знает, как профессиональную проститутку. Найден конверт, на котором написано ваше имя с домашним адресом. В него вложено шесть негативов, где запечатлены вы с вышеупомянутой особой в ситуации более чем определенной. Полицией установлено, что указанные лица – женщина и ее сообщник – являлись нанимателями квартиры, в которой производили обыск. Надеюсь, понятно, к чему я клоню?

Сэмюэл Наткин сидел, стыдясь поднять голову. Наконец он тяжело вздохнул:

– Господи помилуй! Еще и фотографии! Позор-то какой! Будь проклят тот час, когда все это случилось! Клянусь вам, сержант, я и не думал, что это запрещено.

Сержант Смайли озадаченно заморгал.

– Мистер Наткин, позвольте внести полную ясность в это дело. Никто и не говорит, что это запрещено. Ваша частная жизнь полиции совершенно не касается, если только вы не переступите черту закона. А связь с проституткой законом не запрещена.

– Но ведь вы говорили, что ведется следствие, – недоумевая, поинтересовался Наткин.

– Но не из-за вашей частной жизни, сэр, – сурово ответил сержант. – Можно продолжать? Спасибо. Столичное управление полагает, что мужчин заманивали в эту квартиру и тайно фотографировали с целью последующего вымогательства крупных денежных сумм путем шантажа.

От удивления глаза Сэмюэля Наткина стали круглыми – он в жизни не сталкивался ни с чем подобным.

– Шантаж?! – прошептал он в ужасе. – Кошмар! Час от часу не легче…

– Именно, мистер Наткин. А теперь… – Детектив достал из кармана пальто фотографию. – Узнаете ли вы эту женщину?

Сэмюэл Наткин посмотрел на изображение той, что назвалась именем Салли, и молча кивнул.

– Понятно, – сержант убрал фотографию. – Вас не затруднит рассказать мне, как вы познакомились с этой дамой? Я не буду вести никаких записей, поэтому все, что вы сочтете нужным сказать, останется между нами. Если это, конечно, не будет иметь прямого отношения к следствию.

Умирая от стыда, запинаясь на каждом слове, Сэмюэл Наткин поведал все с самого начала: как он нашел злополучный журнальчик, как прочитал его в служебном туалете, а после колебался – писать ответ или не стоит; как все-таки послал письмо от имени Генри Джонса; как письмо вернулось и он порвал его, переписав номер телефона на клочок бумаги, а потом, во время перерыва на ланч, позвонил и ему назначили встречу на следующий день в половине первого. Он рассказал и о своем визите к женщине, о том, как она посоветовала оставить одежду в гостиной, а сама повела его в спальню. Впервые в жизни поступил он так ужасно! Дома в приступе раскаяния он сжег журнал и поклялся самому себе, что больше никогда это не повторится!

– А сейчас ответьте мне на один очень важный вопрос, сэр, – строго попросил сержант Смайли, когда Наткин закончил свою исповедь. – Никто с тех пор вам не звонил? Не требовал деньги за эти фотографии?

Сэмюэл Наткин покачал головой.

– Нет, никто не звонил. Я думаю, они за меня еще не успели взяться.

Впервые за весь вечер сержант Смайли мрачно улыбнулся.

– Они уже не смогут этого сделать, сэр. Да и фотографии теперь в руках полиции.

Сэмюэл Наткин посмотрел на него с надеждой.

– Ну, конечно, ведется следствие… Вы доберетесь до преступников, и я смогу чувствовать себя в безопасности. Скажите, сержант… что будет с фотографиями?

– Насколько я информирован Скотланд Ярдом, их уничтожат, сожгут.

– О, какое счастье! Скажите мне, а как же другие джентльмены? Их пытались шантажировать?

– Да, конечно, – ответил сержант. – Их тоже опрашивают. Нужно выявить тех, кто уже подвергся шантажу.

– А что, если заплативший джентльмен так напуган, что не признается даже полиции? Как вы об этом узнаете?

Сержант Смайли снисходительно усмехнулся – и это говорит клерк!

– А банковские расписки, сэр? У многих из пострадавших не больше, чем один-два счета в банке. Или продажа чего-либо ценного из имущества – вот вам и след!

Они уже подошли к выходу из квартиры.

– Я восхищаюсь тем, – сказал Наткин, – кто не побоялся обратиться в полицию, чтобы разоблачить преступников. Если бы дело дошло до меня, надеюсь, что поступил бы так же. Ведь пришлось бы, вероятно, давать показания. Конечно, анонимность предусматривается, но люди так догадливы!

– Вам не придется давать показания, мистер Наткин.

– Сочувствую тем, кому это предстоит.

– Никому из скомпрометированных джентльменов, сэр.

– Но я не понимаю… Как же обойтись без показаний? Ведь злоумышленников наверняка арестуют, и следствие…

– Мистер Наткин, – прервал его сержант, стоя уже в дверях, – следствие ведется по делу об убийстве, а не по делу о шантаже.

Надо было видеть выражение лица Сэмюэля Наткина!

– Убийство? – взвизгнул он. – Эти люди кого-нибудь убили?

– Кто?

– Шантажисты!

– Нет, сэр. Они никого не убили. Наоборот, какой-то шутник прикончил их самих. Вот и спрашивается, кто именно? Ох и проблемы с этими шантажистами… Кому только они не угрожали! Очевидно, какая-нибудь очередная жертва выследила их убежище и учинила над ними расправу. Но вот кто это? Звонили преступники всегда из автомата. Никаких записей, кроме списка намеченных жертв, не найдено. За что зацепиться? С чего начать?

– В самом деле, с чего? – пробормотал Наткин. – Их что… застрелили?

– Нет, сэр. Кто-то подбросил к их дверям посылку. Наверное, знал, где они скрываются. В посылке была шкатулка с ключиком. Когда ключик повернули, шкатулка открылась: на крышку надавила какая-то штучка, которую наши парни из лаборатории определили как пружинку от мышеловки. Сработало хитроумное устройство – и бомба разнесла обоих преступников в клочья.

Мистер Наткин смотрел на полицейского с таким удивлением, как будто тот только что сошел с Олимпа.

– Невероятно! – вырвалось у него. – Но где, скажите ради Бога, порядочный горожанин может раздобыть бомбу?

Сержант Смайли покачал головой.

– Сегодня, сэр, это не проблема. У ирландцев, арабов и прочих чужаков полным-полно всякого оружия. Это в дни моей молодости было по-другому, а теперь… Да любой старшекурсник химического факультета – будь у него все необходимое – сотворит вам бомбу за пять минут. Ну, доброй вам ночи, мистер Наткин. Думаю, что больше вас беспокоить не будем.

На следующий день в Сити мистер Наткин зашел в мастерскую Гуссета, где изготовлялись рамки, чтобы забрать фотографию, которую оставлял там на две недели. Он заказал для нее новую рамку и попросил подержать до тех пор, пока не выберет время и не зайдет сам.

Наконец фотография вернулась на столик у камина – свое законное почетное место.

На фотографии были изображены два молодых человека в форме саперного подразделения Королевской армии, которые сидели на корпусе «большого Фрица» – пятитонной немецкой бомбы. В разобранном виде перед ними лежало взрывное устройство. На заднем плане виднелась деревенская церквушка. Один из молодых людей, в форме майора, был худ и долговяз. Рядом с ним сидел упитанный коротышка с очками на кончике носа. Под фотографией стояла подпись:

«Искусным мастерам саперного дела – майору Майку Гэллорану и капралу Сэму Наткину – с благодарностью от жителей Стипл Нортона.

Июль 1943».

Мистер Наткин с гордостью посмотрел на снимок.

– Любому старшекурснику… – фыркнул он. – Скажет тоже!..

USED IN EVIDENCE

'You are not obliged to say anything, but anything you say mil be taken down and may be used in evidence,'

Part of the wording of the official caution used in the British and Irish police forces by the cautioning officer to the suspect.

The big police car slid to a halt by the kerb some fifty feet from where the cordon spanned the street to keep the bystanders back. The driver kept the engine running, the wipers flicking rhythmically across the screen to push away the insistent drizzle. From the rear seat Chief Superintendent William J. Hanley looked forward through the glass to the groups of watchers outside the cordon and the knots of irresolute officials beyond it.

'Stay here,' he told the driver, and prepared to get out. The driver was pleased; the inside of the car was snug and warm and, he reasoned, this was no morning to be walking up and down a slum street in the drifting rain. He nodded and cut the engine.

The precinct police chief slammed the door after him, hunched himself deeper into his dark blue overcoat, and walked purposefully towards the gap in the crowd barrier where a damp police officer watched over those who entered and left the cordoned area. Seeing Hanley he brought up a salute, stepped aside and let him pass through.

Big Bill Hanley had been twenty-seven years a policeman, starting by pounding the cobbled alleys of the Liberties and rising through the ranks to his present status. He had the build for it, over 6 feet and 1 inch of him and built like a truck. Thirty years before, he was rated the best lock forward that ever came out of Athlone County; in his green Irish jersey he had been part of the best rugby football team the country had ever produced, the team that Karl Mullen led to victory three years running in the Triple Crown and that wiped the floor with the English, the Welsh, the Scots and the French. That had not done his promotion chances any harm either, when he joined the force.

He liked the job; he got satisfaction from it, despite the poor pay and the long hours. But every job has its tasks that no one can enjoy, and this morning had brought one of them. An eviction.

For two years, the Dublin city council had been steadily demolishing the rash of tiny, back-to-back, one room up and one room down houses that formed the area known as the Gloucester Diamond.

Why it had ever been called that was a mystery. It had none of the wealth and privilege of the English royal house of Gloucester, nor any of the expensive brilliance of the diamond. Just an industrial slum lying behind the dockland zone on the north shore of the Liffey. Now most of it was flat, its dwellers rehoused in cubic council apartment blocks whose soul-numbing shapes could be seen half a mile away through the drizzle.

But it lay in the heart of Bill Hanley's precinct, so this morning's business was his responsibility, much as he hated it.

The scene between the twin chains of crowd barriers that cordoned the centre section of what had once been Mayo Eoad was as bleak that morning as the November weather. One side of the street was just a field of rubble, where soon the earth-movers would be at work, gouging out fresh foundations for the new shopping complex. The other side was the centre of attention. Up and down for hundreds of feet not a building stood. The whole area was flat as a pancake, the rain gleaming off the slick black tarmac of the new two-acre car park destined to house the vehicles of those who would one day work in the intended office blocks nearby. The entire two acres was fenced off by a 9-foot-high chain-link fence; that is to say, almost the whole two acres.

Right in the centre, facing onto Mayo Road, was one single remaining house, like an old broken stump of tooth in a nice smooth gum. Either side of it the houses had been torn down, and each side of the remaining home was propped up with thick timber beams. All the houses that had once backed onto the sole survivor had also gone and the tarmac tide lapped round the house on three sides like the sea round a lone sandcastle on the beach. It was this house and the frightened old man who sheltered within it that were to be the centre of the morning's action; the focus of entertainment for the expectant groups from the new apartment blocks, who had come to see the last of their former neighbours being evicted.

Bill Hanley walked forward to where, directly opposite the front gate of the lone house, stood the main group of officials. They were all staring at the hovel as if, now that the-moment had finally come, they did not know how to go about it. There was not much to look at. Fronting the pavement was a low brick wall, separating pavement and what purported to be the front garden: no garden at all, just a few feet of tangled weeds. The front door stood to one side of the house, chipped and dented by the numerous stones that had been flung at it. Hanley knew that behind the door would be a yard-square lobby and straight ahead the narrow stairs that led up. To the right of the lobby would be the door to the single sitting room, whose broken, cardboard-stuffed windows flanked the door. Between the two was the passage running to the small, filthy kitchen and the door leading to the yard and the outside privy. The sitting room would have a tiny fireplace, for the chimney running up the side of the house still jutted to the weeping sky. Behind the house, Hanley had seen from the side view, was a back yard wide as the width of the house and 25 feet long. The yard was fringed by a 6-foot-high timber plank fence. Inside the yard, so Hanley had been told by those who had peered over the fence, the bare earth was slick with the droppings of the four speckled hens the old man kept in a hutch at the foot of the yard, up against the back fence. And that was it.

The city council had done its best for the old man. There had been offers of rehousing in a bright, clean, new council flat; even a small house of his own somewhere else. There had been social workers, and relief workers, and church workers round to see him. They had reasoned and cajoled; given him deadline after deadline. He had refused to move. The street had come down around him and behind him and in front of him. He would not go. The work had gone on; the car park had been levelled and paved and fenced on three sides of him. Still the old man would not shift.

The local press had had quite a field day with the 'Hermit of Mayo Road'. So had the local kids, who had pelted the house with rocks and mud balls, breaking most of the windows while the old man, to their intense delight, shouted obscenities at them through the shattered panes.

Finally, the city council had issued its eviction notice, the magistrate had given permission for forcible removal of the occupant, and the might of the city had ranged itself before the front door on a wet November morning.

The chief housing officer greeted Hanley. 'Unpleasant business,' he said. 'Always is. Hate these evictions.'

'Aye,' said Hanley, and scanned the group. There were the two bailiffs who would do the job, big, burly men looking embarrassed. Two more from the council, two of Hanley's own policemen, someone from Health and Welfare, a local doctor, an assortment of minor officialdom. Barney Kelleher, the veteran photographer from the local newspaper, was there with a beardless young cub reporter in tow. Hanley had good relations with the local press and a friendly if guarded relationship with its older servants. They both had jobs to do; no need to make a guerrilla war out of it. Barney winked; Hanley nodded back. The cub took this as a sign of intimacy.

'Will you be bringing him out by force?' he asked brightly.

Barney Kelleher shot him a look of venom. Hanley swivelled his grey eyes to the sprog and held the gaze until the young man wished he had not spoken.

'We will be as gentle as we can,' he said gravely. The sprog scribbled furiously, more for something to do than because he could not remember such a short sentence.

The magistrate's order specified nine o'clock. It was two minutes past nine. Hanley nodded to the chief housing officer.

'Proceed,' he said.

The council officer approached the door of the house and knocked loudly. There was no answer.

'Are you there, Mr Larkin?' he called. No answer. The official looked back at Hanley. Hanley nodded. Clearing his throat, the official read out the eviction order in a voice loud enough to be heard inside the house. There was no answer. He stepped back to the group in the road.

'Will we give him five minutes?' he asked.

'Very well,' said Hanley. Behind the crush barrier a murmur started among the growing crowd of former dwellers in the Gloucester Diamond. Finally one at the back became bolder.

'Leave him alone,' called the voice. 'Poor old man.'

Hanley strolled leisurely over to the barrier. Without haste he walked down the line of faces, staring into the eyes of each. Most looked away; all fell silent.

'Is it sympathy you'd be giving him?' asked Hanley softly. 'Was it sympathy that broke all his windows last winter and himself freezing in there? Was it sympathy that had him pelted with stones and muck?' There was a long silence. 'Hold your hour,' said Hanley and walked back to the group by the front door. There was silence behind the barrier. Hanley nodded to the two bailiffs who were staring at him.

'On you go,' he said.

Both men had crowbars. One walked round the side of the house, between the chain-link fence and the corner of the brickwork. With skilled ease, he prised loose three of the fence planks and entered the back yard. He walked to the back door and rapped at it with his bar. When his colleague at the front heard the sound, he rapped at the front. There was no reply to either. The man at the front inserted the tip of the crowbar between the door and side post and had it open in a trice. The door yielded 3 inches and stopped. There was furniture behind it. The bailiff shook his head sadly and, turning to the other edge of the door, whisked off both hinges. Then he picked up the door and laid it in the front garden. Piece by piece, he removed the pile of chairs and tables in the hallway until the space was clear. Finally he entered the lobby calling, 'Mr Larkin?' From the back there was a splintering sound as his friend entered through the kitchen.

There was silence in the street while the men searched the ground floor. At the upper bedroom window a pale face appeared. The crowd spotted it.

'There he is,' yelled three or four voices from the crowd, like hunt followers spotting the fox before the riders. Just trying to be helpful. One of the bailiffs popped his head round the front doorpost. Hanley nodded upwards towards the bedroom window; the two men clumped up the narrow stairs. The face disappeared. There was no scuffle. In a minute they were coming down, the leader cradling the frail old man in his arms. He emerged into the drizzle and stood undecided. The relief worker hurried forward with a dry blanket. The bailiff set the old man down on his feet and the blanket was wrapped round him. He looked underfed and slightly dazed, but most of all very frightened. Hanley made up his mind. He turned towards his car and beckoned the driver forward. The council could have him later for the old folks home, but first a damn good breakfast and a hot cup of tea was called for.

'Put him in the back,' he told the bailiff. When the old man was settled in the warm rear seat of the car, Hanley climbed in beside him.

'Let's get out of here,' said Hanley to his driver. 'There's a transport cafe half a mile down here and second left. We'll go there.'

As the car moved back through the barrier and past the staring crowd, Hanley gave a glance at his unusual guest. The old man was dressed in grubby slacks and a thin jacket over an unbuttoned shirt. Word had it he had not looked after himself properly for years, and his face was pinched and sallow. He stared silently at the back of the car seat in front of him, not returning Hanley's gaze.

'It had to come sooner or later,' said Hanley gently. 'You knew that all along.'

Despite his size and the capacity, when he wished to use it, to cause hard villains from the dockland to wet their knickers when he faced them, Big Bill Hanley was a much kinder man than his meaty face and twice-broken nose would give reason to think. The old man turned slowly and stared at him, but he said nothing.

'Moving house, I mean,' said Hanley. 'They'll fix you up in a nice place, warm in winter, and decent food. You'll see.'

The car drew up at the cafe. Hanley descended and turned to his driver.

'Bring him in,' he said.

Inside the warm and steamy cafe Hanley nodded to a vacant corner table. The police driver escorted the old man to the corner and sat him down, back to the wall. The old man said nothing, neither of thanks nor protestation. Hanley glanced at the wall chart behind the counter. The cafe owner wiped his hands on a damp dishcloth and looked inquiringly.

'Double eggs, bacon, tomatoes, sausage and chips,' said Hanley. 'In the corner. The old fella. And start with a mug of tea.' He placed two pound notes on the counter. 'I'll be back for the change,' he said.

The driver returned from the corner table to the counter.

'Stay there and keep an eye on him,' said Hanley. 'I'll be taking the car myself.'

The driver thought it was his lucky day; first a warm car, now a warm café. Time for a cup of tea and a smoke.

'Will I sit with him, sir?' he asked. 'He smells a bit.'

'Keep an eye on him,' repeated Hanley. He drove himself back to the demolition site in Mayo Road.

The team had been all ready and prepared and they were not wasting time. A line of contractor's men came in and out of the house, bearing the squalid goods and chattels of the former occupant, which they deposited in the road under the now streaming rain. The council housing officer had his umbrella up and watched. Inside the car-park compound two mechanical shovels on their rubber wheels were waiting to begin on the rear of the house, the back yard and small privy. Behind them waited a line of ten tipper trucks to carry away the rubble of the house. Mains water, electric current and gas had been cut off months ago, and the house was damp and filthy as a result. Sewage there had never been, hence the outside privy which had been served by a buried septic tank, soon to be filled in and concreted over forever. The council housing officer approached Hanley when he got out of his car again. He gestured towards the open back of a council van.

'I've saved what we could of any sentimental value,' he volunteered. 'Old photos, coins, some medal ribbons, some clothes, a few personal documents in a cigar box, mostly mouldy. As for the furniture…' he indicated the pile of bric-a-brac in the rain, 'it's alive; the medical officer has advised us to burn the lot. You wouldn't get tuppence for it.'

'Aye,' said Hanley. The official was right, but that was Ids problem. Still, he seemed to want moral support.

'Will he get compensation for this?' asked Hanley.

'Oh, yes,' said the official eagerly, anxious to explain that his department was not a heartless beast. 'For the house, which was his own title property, and a fair valuation for the furniture, fixtures, fittings and any personal effects lost, damaged or destroyed. And a displacement allowance to cover the inconvenience of moving… though frankly he's cost the council a lot more than the total by refusing to quit for so long.'

At this moment, one of the men came from round the side of the house carrying two chickens, head down, in each hand.

'What the hell do I do with these?' he asked no one in particular.

One of his colleagues told him. Barney Kelleher snapped off a photo. Good picture, that, he thought. The last friends of the Hermit of Mayo Road. Nice caption. One of the contractor's men said he too kept chickens and could put them in with his small flock. A cardboard carton was found, the damp birds popped inside and they went in the council van until they could go to the workman's home.

Within an hour, it was over. The small house was gutted. A burly foreman in gleaming yellow oilskins came over to the council official.

'Can we start?' he asked. 'The boss wants the car park finished and fenced. If we can concrete by tonight, we can tar it over tomorrow first thing.'

The official sighed. 'Go ahead,' he said. The foreman turned and waved toward a mobile crane from whose arm swung a half-ton iron ball. Gently the crane moved forward to the flank of the house, planted itself and rose with a soft hiss onto its hydraulic feet. The ball began to swing, gently at first, then in bigger arcs. The crowd watched fascinated. They had seen their own houses go down in just this way, but the sight never palled. Finally, the ball thumped into the side of the house, not far from the chimney, splintering a dozen bricks and sending two cracks racing down the wall. The crowd gave a long, low 'Aaaaaah'. There's nothing like a nice bit of demolition to cheer up a bored crowd. At the fourth crunch, two upper windows popped out from their frames and fell into the car park. A corner of the house detached itself from the rest, waltzed slowly in a half spiral and collapsed into the back yard. Moments later, the chimney stack, a solid column of brick, snapped at the mid-section and the upper portion crashed through the roof and down through the floor to ground level. The old house was coming apart. The crowd loved it. Chief Superintendent Hanley got back into his car and returned to the caf6.

It was even warmer and more humid than before. His driver sat at the bar counter before a steaming cup of tea. He stubbed out a cigarette as Hanley walked in and slithered from his bar stool. The old man seemed busy in the corner.

'Is he finished yet?' asked Hanley.

'He's taking a powerful long time, sir,' said the driver. 'And the buttered bread is going down like there was no tomorrow.'

Hanley watched as the old man embalmed yet another morsel of greasy fried food in soft, white bread and began to chew.

'The bread'11 be extra,' said the caf6 owner. 'He's had three portions already.'

Hanley glanced at his watch. It was past eleven. He sighed and hoisted himself on a stool.

'A mug of tea,' he said. He had told the Health and Welfare official to join him in thirty minutes and take the old man into council care. Then he could get back to his office and on with some paperwork. He'd be glad to be shot of the whole business.

Barney Kelleher and his cub reporter came in.

'Buying him breakfast, are you?' asked Barney.

'I'll claim it back,' said Hanley. Kelleher knew he wouldn't. 'Get some pictures?'

Barney shrugged. 'Not bad,' he said. 'Nice one of the chickens. And the chimney stack coming down. And himself being brought out in a blanket. End of an era. I remember the days when ten thousand people lived in the Diamond. And all of them at work. Poor paid, mind you, but working. It took fifty years to create a slum in those days. Now they can do it in five.'

Hanley grunted. 'That's progress,' he said.

A second police car drew up at the door. One of the young officers who had been at Mayo Road jumped out, say/ through the glass that his chief was with the press and halted, irresolute. The cub reporter did not notice. Barney Kelleher pretended not to. Hanley slid off his stool and went to the door. Outside in the rain the policeman told him, 'You'd better come back, sir. They've… found something.'

Hanley beckoned to his driver who came out to the pavement. 'I'm going back,' said Hanley. 'Keep an eye on the old man.' He glanced back into the cafe.

At the far back the old man had stopped eating. He held a fork in one hand, a piece of rolled bread containing half a sausage in the other, perfectly immobile, as he stared silently at the three uniforms on the pavement.

Back at the site, all work had stopped. The demolition men in their oilskins and hard hats stood grouped in a circle in the rubble of the building. The remaining policeman was with them. Hanley strode from his car, picking his way over the shattered piles of brick, to where the circle of men stared downwards. From behind, the remnants of the crowd murmured.

'It's the old man's treasure,' whispered someone loudly from the crowd. There was a murmur of agreement. 'He had a fortune buried there; that's why he'd never leave.'

Hanley arrived at the centre of the group and looked at the area of attention. The short stump of the shattered chimney stack still stood, 5 feet high, surrounded by piles of debris. At the base of the stack, the old black fireplace could still be seen. To one side a couple of feet of outer house wall still stood. At its base, inside the house, was a collection of fallen bricks, from which protruded the shrunken and wizened, but still recognizable leg of a human being. A shred of what looked like a stocking still clung below the kneecap.

'Who found it?' asked Hanley.

The foreman stepped forward. 'Tommy here was working on the chimney breast with a pick. He cleared some bricks to get a better swing. He saw it. He called me.'

Hanley recognized a good witness when he saw one.

'Was it under the floorboards, then?' asked Hanley.

'No. This whole area was built on a marsh. The builders cemented in the floors.'

'Where was it, then?'

The foreman leaned down and pointed to the stump of the fireplace. 'From the inside of the sitting room the fireplace looked to be flush with the wall. In fact it wasn't. Originally it jutted out from the house wall. Someone ran up a quick brick wall between the chimney breast and the end of the room, forming a cavity twelve inches deep, right up to the room ceiling. And another on the other side of the fireplace to give symmetry. But the other one was empty. The body was in the cavity between the false wall and the house wall. Even the room was repapered to cover the work. See, the same paper on the front of the chimney breast as on the false wall.'

Hanley followed his finger; shreds of the same damp-mottled wallpaper adhered to the front of the chimney breast above the mantelshelf and to the bricks surrounding and part covering the body. It was an old paper with a rosebud pattern on it. But on the inside of the original house wall beside the fireplace, a dingy and even older striped wallpaper could be discerned.

Hanley stood up. 'Right,' he said. 'That's the end of your work for today. You might as well stand the men down and let them go. We'll be taking over from here.' The hard hats began to move back off the pile of bricks. Hanley turned to his two policemen.

'Keep the crowd barriers up,' he said. 'The whole place sealed off. More men will be coming, and more barriers. I want this place unapproached from any of the four sides. I'll get more manpower up here and the forensic boys. Nothing touched until they say so, OK?'

The two men saluted. Hanley heaved himself back into his car and called precinct headquarters. He issued a stream of orders, then had himself patched through to the technical section of the Investigation Bureau, tucked away in a grim old Victorian barracks behind Heuston railway station. He was lucky. Detective Superintendent O'Keefe came on the line, and they had known each other many years. Hanley told him what had been found and what he needed.

'I'll get them up there,' O'Keefe's voice crackled down the line. 'Do you want the Murder Squad brought in?'

Hanley sniffed. 'No thanks. I think we can handle this one at divisional level.'

'Do you have a suspect then?' asked O'Keefe.

'Oh, yes, we have one of those all right,' said Hanley.

He drove himself back to the caf6, passing Barney Keileher who was trying unsuccessfully to get back through the crowd barrier. This time, the patrolman on duty was not being nearly so helpful.

At the cafe, Hanley found his driver still at the counter. At the rear sat the old man, meal finished, sipping a cup of tea. He stared at Hanley as the giant policeman came over to him.

'We've found her,' said Hanley, leaning over the table and speaking so softly that no one else in the room could hear him.

'We'd better be going, had we not, Mr Larkin? Down to the station, now? We have to do a little talking, do we not?'

The old man stared back without a word. It occurred to Hanley that so far he had not opened his mouth. Something flickered in the old man's eyes. Fear? Relief? Probably fear. No wonder he had been afraid all these years.

He rose quietly and with Hanley's firm hand on his elbow went out to the police car. The driver followed and climbed behind the wheel. The rain had stopped and a chill wind blew toffee papers like autumn leaves down the street where no trees grew. The car drew away from the kerb. The old man sat hunched, staring ahead, silent.

'Back to the station,' said Hanley.

There is no country in the world where a murder investigation is a matter of inspired guesses as television would have it. They are 90 per cent plodding routine, formalities to be gone through, procedures to be fulfilled. And administration, plenty of that.

Big Bill Hanley saw the old man settled into a cell at the back of the charge room; he made no protest, asked for no lawyer. Hanley had no intention of charging him — yet. He could hold him on suspicion for at least twenty-four hours and he wanted more facts first. Then he sat at his desk and started with the telephone.

'By the book, lad, by the book. We're not Sherlock Holmes,' his old sergeant used to tell him, years before. Good advice. More cases have been lost in court by procedural screw-ups than have ever been won by intellectual brilliance.

Hanley formally informed the city coroner of the fact of a death, catching the senior civil servant just as he was leaving for his lunch. Then he told the city morgue in Store Street, just behind the bus terminal, that there would be a complex post-mortem that afternoon. He traced the state pathologist, Professor Tim McCarthy, who listened calmly on a telephone in the hallway of the Kildare Club, sighed at the thought of missing the excellent breast of pheasant that was on the menu, and agreed to come at once.

There were canvas screens to be organized, and men detailed to collect picks and shovels and report to Mayo Road. He summoned the three detectives attached to his precinct from their lunch in the canteen to his office, and made do with two sandwiches and a pint of milk as he worked.

'I know you are busy,' he told them. 'We all are. That's why I want this one tied up fast. It shouldn't take too long.'

He named his detective chief inspector to be scene-of-crime examiner and sent him to Mayo Road without delay. The two young sergeants got separate jobs. One was detailed to check into the house itself; the council official had said the old man owned it, freehold, but the rating office at the City Hall would have details of its past history and ownership. The register of deeds would clinch the final details.

The second detective sergeant got the legwork; trace every former occupant of Mayo Road, most of them now rehoused in the council apartment blocks. Find the neighbours, the gossips, the shopkeepers, the patrolmen who had had the beat including Mayo Road for the past fifteen years before its demolition, the local priest — anybody who had known Mayo Road and the old man for as many years back as possible. And that, said Hanley with emphasis, includes anyone who ever knew Mrs, that is, the late Mrs Larkin.

He dispatched a uniformed sergeant with a van to repossess all the personal memorabilia from the destroyed house that he had seen in the council van that morning, and to bring the abandoned furniture, fleas and all, into the police station yard.

It was past two in the afternoon when he finally rose and stretched. He instructed that the old man be brought to the interview room, finished his milk and waited five minutes. When he walked into the interview room, the old man was seated at the table, hands clasped in front of him, staring at the wall. A policeman stood near the door.

'Any word from him?' murmured Hanley to the officer.

'No, sir. Not a tiling.'

Hanley nodded for him to go.

When they were alone, he sat at the table facing the old man. Herbert James Larkin, the council records showed.

'Well, now, Mr Larkin,' said Hanley softly. 'Don't you think it would be a sensible thing to tell me about it?'

His experience told him there was no use trying to bully the old man. This was no street villain from the underworld. He'd had three wife-murderers in his time, and all of them mild, meek little fellows who had soon seemed relieved to get rid of the awful details to the big sympathetic man across the table. The old man slowly looked up at him, held his gaze for a few moments, and looked back at the table. Hanley took out a packet of cigarettes and flipped it open.

'Smoke?' he said. The old man didn't move. 'Actually I don't use them myself either,' said Hanley, but he left the pack invitingly open on the table, a box of matches beside it.

'Not a bad try,' he conceded. 'Holding on to the house like that, all those months. But the council had to win sooner or later. You knew that, didn't you? Must have been awful, knowing that they'd send the bailiffs for you sooner or later.'

He waited for a comment, any hint of communication from the old man. There was none. No matter, he was patient as an ox when he wanted a man to talk. And they all talked sooner or later. It was the relief really. The unburdening. The Church knew all about the relief of confession.

'How many years, Mr Larkin? How many years of anxiety, of waiting? How many months since the first bulldozers moved into the area, eh? Man, what you must have gone through.'

The old man lifted his gaze and met Hanley's eyes, maybe searching for something, a fellow human being after years of self-imposed isolation; a little sympathy perhaps. Hanley felt he Was nearly there. The old man's eyes swivelled away, over Hanley's shoulder to the rear wall.

'It's over, Mr Larkin. All over. It's got to come out, sooner or later. We'll go back through the years, slowly, plodding away, and we'll piece it together. You know that. It was Mrs Larkin, wasn't it? Why? Another man? Or just an argument? Maybe it was just an accident, eh? So you panicked, and then you were committed; to living like a hermit all your days.'

The old man's lower lip moved. He ran his tongue along it.

I'm getting through, thought Hanley. Not long now.

'It must have been bad, these past years,' he went on. 'Sitting there all alone, no friends like before it happened, just you and the knowledge that she was still there, not far away, bricked away beside the fireplace.'

Something flickered in the old man's eyes. Shock at the memory? Perhaps the shock treatment would work better. He blinked twice. I'm nearly there, thought Hanley, I'm nearly there. But when the old man's eyes moved back to meet his own, they were blank again. He said nothing.

Hanley kept it up for another hour, but the old man never uttered a word.

'Please yourself,' said Hanley as he rose. 'I'll be back, and we'll talk it over then.'

When he arrived at Mayo Road, the scene was a hive of activity, the crowd bigger than before, but able to see far less. On all four sides, the ruin of the house was surrounded by canvas screens, whipped by the wind but enough to keep prying eyes from seeing the job going on within. Inside the hollow square that included a portion of the roadway, twenty hefty policemen in heavy boots and rummage gear were pulling the rubble to pieces by hand. Each brick and slate, each shattered timber from the stairs and banisters, each tile and ceiling joist, was carefully plucked out, examined for whatever it might show, which was nothing, and tossed out into the roadway, where the rubble mounted higher and higher. The contents of cupboards were examined, the cupboards themselves ripped out to see if there was anything behind them. All walls were tapped to see if they contained hollow cavities before they were pulled down brick by brick and thrown into the road.

Round the fireplace, two men worked with special care. The rubble on top of the corpse was lifted carefully away until only a thick film of dust covered the body. It was bent into an embryo posture, lying on its side, though in its cavity it had probably sat upright, facing sideways. Professor McCarthy, looking over what was left of the house wall, directed these two men at their work. When it was done to his satisfaction, he entered the cavity among the remaining bricks and with a soft brush, like a careful housewife, began to whisk away the creamy dust of the old mortar.

When he had cleared the major part of the dust, he examined the body more closely, tapped part of the exposed thigh and of the upper arm, and emerged from the cavity.

'It's a mummy,' he told Hanley.

'A mummy?'

'Just so. With a brick or concrete floor, a sealed environment on all six sides, and the Warmth of the fireplace two feet away, mummification has taken place. Dehydration, but with preservation. The organs may well be intact, but hard as wood. No use trying to cut tonight. I'll need the warm glycerine bath. It'll take time.'

'How long?' asked Hanley.

'Twelve hours at least. Maybe more. I've known it take days.' The professor glanced at his watch. 'It's nearly four. I'll have it immersed by five. Tomorrow morning around nine, I'll look in at the morgue and see if I can start.'

'Blast,' said Hanley. 'I wanted this one sewn up.'

'An unfortunate choice of words,' said McCarthy. 'I'll do the best I can. Actually, I don't think the organs will tell us much. From what I can see there's a ligature round the neck.'

'Strangulation, eh?'

'Maybe,' said McCarthy. The undertaker who always got the city contracts had his van parked out beyond the screens. Under the state pathologist's supervision, two of his men lifted the rigid corpse, still on its side, onto a bier, covered it with a large blanket and transferred their cargo to the waiting hearse. Followed by the professor, they sped off to Store Street and the city morgue. Hanley walked over to the fingerprint man from the technical section.

'Anything here for you?' he asked.

The man shrugged. 'It's all brick and rubble in there, sir. There's not a clean surface in the place.'

'How about you?' Hanley asked the photographer from the same office.

'I'll need a bit more, sir. I'll wait until the boys have got it cleared down to the floor, then see if there's anything there. If not, I've got it for tonight.'

The gang foreman from the contractor wandered over. He had been kept standing by at Hanley's suggestion, as a technical expert in case of hazard from falling rubble. He grinned.

'That's a lovely job you've done there,' he said in his broad Dublin accent. 'There'll not be much for my lads left to do.'

Hanley gestured to the street where most of the house now lay in a single large mound of brick and timber debris.

'You can start shifting that if you like. We're finished with it,' he said.

The foreman glanced at his watch in the gathering gloom. 'There's an hour left,' he said. 'We'll get most of it shifted. Can we start on the rest of the house tomorrow? The boss wants to get that park finished and fenced.'

'Check with me at nine tomorrow morning. I'll let you know,' he said.

Before leaving he called over his detective chief inspector who had been organizing it all.

'There are portable lights coming,' he said. 'Have the lads bring it down to floor level and search the floor surface for any signs of interference since it was laid down.'

The detective nodded. 'So far it's just the one hiding place,' he said. 'But I'll keep looking till it's clean.'

Back at the station, Hanley got the first chance to look at something that might tell him about the old man in the cells. On his desk was the pile of assorted odds and ends that the bailiffs had removed from the house that morning and put into the council van. He went through each document carefully, using a magnifying glass to read the old and faded lettering.

There was a birth certificate, giving the name of the old man, his place of birth as Dublin and his age. He had been born in 1911. There were some old letters, but from people who meant nothing to Hanley, mostly from long ago, and their contents had no seeming bearing on the case. But two things were of interest. One was a faded photograph, mottled and warped, in a cheap frame, but unglassed. It showed a soldier in what looked like British Army uniform, smiling uncertainly into the camera. Hanley recognized a much younger version of the old man in the cells. On his arm was a plump young woman with a posy of flowers; no wedding dress but a neutral-coloured two-piece suit with the high, square shoulders of the mid to late 1940s.

The other item was the cigar box. It contained more letters, also irrelevant to the case, three medal ribbons clipped to a bar with a pin behind it, and a British Army service pay book. Hanley reached for the telephone. It was twenty past five, but he might be lucky. He was. The military attach^ at the British embassy out at Sandyford was still at his desk. Hanley explained his problem. Major Dawkins said he would be glad to help if he could, unofficially, of course. Of course. Official requests have to go through channels. Officially all contact between the Irish police force and Britain goes through channels. Unofficially, contacts are much closer than either side would be prepared to concede to the idle inquirer. Major Dawkins agreed to stop by the police station on his way home, even though it meant quite a detour.

Darkness had long fallen when the first of the two young detectives doing the legwork reported back. He was the man who had been checking the register of deeds and the rating lists. Seated in front of Hanley's desk, he flicked open his notebook and recited.

The house at 38 Mayo Road had been bought, so the records of deeds showed, by Herbert James Larkin in 1954 from the estate of the previous owner, then deceased. He had paid £400 for the property, title freehold. No evidence of a mortgage, so he had had the money available. The rating list showed the house to have been owned since that date by the same Herbert James Larkin and occupied by Mr Herbert James Larkin and Mrs Violet Larkin. No record of the wife's decease or departure, but then the rating list would not show a change of occupancy, even in part, unless advised in writing by the continuing occupant, which had not happened. But a search of the death certificates over at the Custom House, going back to 1954, revealed no trace of the death of any Mrs Violet Larkin, of that address or any other.

Department of Health and Welfare records showed that Larkin drew a state pension for the past two years, never applied for supplementary benefit, and prior to pensionable retirement was apparently a storekeeper and night watchman. One last thing, said the sergeant. His internal PA YE forms, starting in 1954, had shown a previous address in North London, England.

Hanley flicked the Army pay book across the desk.

'So he was in the British Army,' said the sergeant.

'Nothing strange in that,' said Hanley. 'There were fifty thousand Irishmen in the British Armed Forces during the Second World War. Larkin was one of them, it seems.'

'Perhaps the wife was English. He came back to Dublin in 1954 with her from North London.'

'Likely she was,' said Hanley, pushing over the wedding photo. 'He married her in uniform.'

The internal phone rang to inform him the military attache from the British Embassy was at the front desk. Hanley nodded at his sergeant, who left. 'Show him in, please,' said Hanley.

Major Dawkins was Hanley's luckiest find of the day. He crossed his pinstripe-clad legs elegantly, aimed a glittering toe-cap at Hanley across the desk and listened quietly. Then he studied the wedding photograph intently for a while.

Finally he came round the desk and stood by Hanley's shoulder with the magnifying glass in one hand and his gold propelling pencil in the other. With the tip of the pencil, he tapped the cap badge above Larkin's face in the photograph.

'King's Dragoon Guards,' he said with certainty.

'How do you know that?' asked Hanley.

Major Dawkins passed Hanley the magnifying glass.

'The double-headed eagle,' he said. 'Cap badge of the King's Dragoon Guards. Very distinctive. None like it.'

'Anything else?' asked Hanley.

Dawkins pointed to the three medals on the chest of the newly-wed.

'The first one is the 1939–1945 Star,' he said, 'and the third one at the end is the Victory Medal. But the one in the middle is the Africa Star with what looks like the bar clasp of the Eighth Army across it. That makes sense. The King's Dragoon Guards fought against Rommel in North Africa. Armoured cars, actually.'

Hanley brought out the three medal ribbons. Those in the photograph were the full ceremonial medals; those on the desk were the smaller version — the miniatures on a bar — for wearing with un-dress uniform.

'Ah, yes,' said Major Dawkins, with a glance at them. 'The same pattern see. And the Eighth Army bar.'

With the glass, Hanley could make out that the pattern was the same. He passed Major Dawkins the service pay book. Dawkins' eyes lit up. He flicked through the pages.

'Volunteered at Liverpool, October 1940,' he said, 'probably at Burton's.'

'Burton's?' asked Hanley.

'Burton, the tailors. It was the recruiting centre at Liverpool during the war. A lot of the Irish volunteers arrived at Liverpool docks and were directed there by the recruiting sergeants. Demobilized January 1946. Honourable discharge. Odd.'

'What?' asked Hanley.

'Volunteered in 1940. Fought in action with armoured cars in North Africa. Stayed until 1946. But he stayed a trooper. Never won a stripe on his arm. Never made corporal.' He tapped the uniformed arm in the wedding photograph.

'Perhaps he was a bad soldier,' suggested Hanley.

'Possibly.'

'Can you get me some more details of his war record?' asked Hanley.

'First thing in the morning,' said Dawkins. He noted most of the details in the pay book and left.

Hanley had a canteen supper and waited for his second detective sergeant to report back. The man arrived at well past 10.30, tired but triumphant.

'I spoke with fifteen of those who knew Larkin and his wife in Mayo Road,' he said, 'and three came up trumps. Mrs Moran, the next-door neighbour. She'd been there for thirty years and remembers the Larkins moving in. The postman, now retired, who served Mayo Road up till last year, and Father Byrne, also retired, now living in a retired priests' home out at Inchicore. I've just got back from there, hence the delay.'

Hanley sat back as the detective flicked back to the start of his notebook and began to report.

'Mrs Moran recalled that in 1954 the widower who had lived there, at Number 38, died and shortly afterwards, a For Sale notice went up on the house. It was only there a fortnight, then it came down. A fortnight later, the Larkins moved in. Larkin was then about forty-five, his wife much younger. She was English, a Londoner, and told Mrs Moran they had moved from London where her husband had been a store clerk. One summer, Mrs Larkin disappeared; Mrs Moran put the year at 1963.'

'How is she so certain?' asked Hanley.

'That November Kennedy was killed,' said the detective sergeant. 'The news came from the lounge bar up the street where there was a television set. Within twenty minutes everyone in Mayo Road was on the pavement discussing it. Mrs Moran was so excited she burst into Larkin's house next door to tell him. She didn't knock, just walked into the sitting room. Larkin was dozing in a chair. He jumped up in great alarm and couldn't wait to get her out of the house. Mrs Larkin had left by then. But she was there in the spring and summer; she used to baby-sit for the Morans on a Saturday night; Mrs Moran's second baby was born in January 1963. So it was the late summer of '63 that Mrs Larkin disappeared.'

'What was the reason given?' asked Hanley.

'Walked out on him,' said the detective without hesitation. 'No one doubted it. He worked hard, but never wanted to go out in the evening, not even Saturday, hence Mrs Larkin's availability as a baby-sitter. There were rows about it. Something else; she was flighty, a bit of a flirt. When she packed her bags and left him, no one was surprised. Some of the women reckoned he deserved it for not treating her better. No one suspected anything.

'After that, Larkin kept himself even more to himself. Hardly ever went out, ceased to care much for himself or the house. People offered to help out, as they do in small communities, but he rejected all offers. Eventually people left him alone. A couple of years later, he lost his job as a storeman and became a night watchman, leaving after dark and returning at sunrise. Kept the door double-locked at night because he was out, by day because he wanted to sleep. So he said. He also started keeping pets. First ferrets, in a shed in the back garden. But they escaped. Then pigeons, but they flew off or were shot elsewhere. Finally chickens, for the past ten years.'

The parish priest confirmed much of Mrs Moran's recollections. Mrs Larkin had been English, but a Catholic and a churchgoer. She had confessed regularly. Then in August 1963 she had gone off, most people said with a man friend, and Father Byrne had known of no other reason. He would not break the confessional oath, but he would go so far as to say he did not doubt it. He had called at the house several times, but Larkin was not a churchgoer and refused all spiritual comfort. He had called his departed wife a tart.

'It all fits,' mused Hanley. 'She could well have been about to leave him when he found out and went at her a bit too hard. God knows, it's happened enough times.'

The postman had little more to add. He was a local man and used the local bar. Mrs Larkin had liked to have her noggin on a Saturday night, had even helped out as a barmaid one summer, but her husband soon put a stop to that. He recalled she was much younger than Larkin, bright and bubbly, not averse to a bit of flirting.

'Description?' asked Hanley.

'She was short, about five feet three inches. Rather plump, well-rounded anyway. Curling dark hair. Giggled a lot. Plenty of chest. Postman recalled when she pulled a pint of ale from those old-style beer pumps they used to have, it was worth watching. But Larkin went wild when he found out. Came in and pulled her home. She left him, or disappeared soon afterwards.'

Hanley rose and stretched. It was nearly midnight. He clapped a hand on the young detective's shoulder.

'It's late. Get yourself home. Write it all up in the morning.'

Hanley's last visitor of the night was his chief inspector, the scene-of-crime investigator.

'It's clean,' he told Hanley. The last brick removed, and not a sign of anything else that might be helpful.'

'Then it's up to the poor woman's body to tell us the rest of what we want to know,' said Hanley. 'Or Larkin himself.'

'Has he talked yet?' asked the chief inspector.

'Not yet,' said Hanley, 'but he will. They all talk in the end.'

The chief inspector went home. Hanley called his wife and told her he would be spending the night at the station. Just after midnight he went down to the cells. The old man was awake, sitting on the edge of his bunk, staring at the opposite wall. Hanley jerked his head at the police officer with him and they all trooped up to the interview room. The policeman sat in a corner with his notebook at the ready. Hanley faced the old man and read him the caution:

'Herbert James Larkin, you are not obliged to say anything. But anything you say will be taken down and may be used in evidence.'

Then he sat down opposite the old man.

'Fifteen years, Mr Larkin. That's long time to live with a thing like that. August of 1963, wasn't it? The neighbours remember it; the priest remembers it; even the postman remembers it. Now, why don't you tell me about it?'

The old man raised his eyes, held Hanley's gaze for a few seconds, then lowered his eyes to the table. He said nothing. Hanley kept it up almost until dawn. Larkin seemed not to tire, although the policeman in the corner yawned repeatedly. Larkin had been a night watchman for years, Hanley recalled. Probably more awake at night now than during the day.

There was a grey light filtering through the frosted-glass window of the interview room when he rose finally.

'Have it your own way,' he said. 'You may not talk, but your Violet will. Strange that, eh? Talking back from the grave behind the wall, fifteen years later. But she'll talk to the state pathologist, in a few hours now. She'll talk. She'll tell him in his laboratory what happened to her, when it happened, maybe even why it happened. Then we'll come here again, and I'll charge you.'

Slow to anger though he was, he was becoming irritated by the silence of the old man. It was not that he said little; he said absolutely nothing. Just stared back at Hanley with that strange look in his eyes. What was that look, Hanley asked himself. Trepidation? Fear of him, Hanley? Remorse? Mockery? No, not mockery. The man's number was up.

Finally he rose, rubbed a large hand round the stubble on his chin and went back to his office. Larkin went back to the cell.

Hanley snatched three hours' sleep in his chair, head tilted back, feet out, snoring loudly. At eight he rose, went to the rest room and washed and shaved. Two startled young police cadets surprised him there at half past eight as they came on duty and went about their business like two dormice in carpet slippers. At nine he was breakfasted and working his way through a mountain of accumulated paperwork. At 9.30 the contractor's foreman at the Mayo Road job came on the line. Hanley considered his request.

'All right,' he said at last, 'you can fence it in and concrete over.'

Twenty minutes later, Professor McCarthy was on the line.

'I've got the limbs straightened out,' he said cheerfully. 'And the skin is soft enough to take the scalpel. We're draining and drying it off now. I'll begin in an hour.'

'When can you give me a report?' asked Hanley.

'Depends what you mean,' came the voice down the line. 'The official report will take two to three days. Unofficially, I should have something just after lunch. Cause of death at least. We've confirmed the ligature round the neck. It was a stocking, as I suspected yesterday.'

The pathologist agreed to come the mile from the Store Street morgue to Hanley's office by 2.30.

The morning was uninterrupted, save by Major Dawkins, who phoned at midday.

'Bit of luck,' he said. 'Found an old friend of mine in the records office at the War House. He gave me priority.'

'Thank you, Major,' said Hanley. 'I'm taking notes; go ahead.'

'There's not too much, but it confirms what we thought yesterday.'

What you thought yesterday, Hanley said to himself. This laborious English courtesy.

'Trooper Herbert James Larkin arrived on the Dublin ferry at Liverpool, October 1940 and volunteered for the Army. Basic training at Catterick Camp, Yorkshire. Transferred to the King's Dragoon Guards. Sent by troopship to join the regiment in Egypt in March 1941. Then we come to the reason he never made corporal.'

'Which was?'

'He was captured. Taken prisoner by the Germans in Rommel's autumn offensive of that year. Spent the rest of the war as a farm worker at a POW camp in Silesia, eastern end of the Third Reich. Liberated by the Russians, October 1944. Repatriated April 1945, just in time for the end of the war in Europe in May.'

'Anything about his marriage?' asked Hanley.

'Certainly,' said Major Dawkins. 'He was married while a serving soldier, so the Army has that on file, too. Married at St Mary Saviour's Catholic Church, Edmonton, North London, 14th of November 1945. Bride, Violet Mary Smith, hotel chambermaid. She was seventeen at the time. As you know, he got an honourable discharge in January 1946 and stayed on in Edmonton working as a storekeeper until 1954. That's when the Army has its last address for him.'

Hanley thanked Dawkins profusely and hung up. Larkin was thirty-four, turning thirty-five, when he married a young girl of seventeen. She would have been a lively twenty-six when they came to live in Mayo Road, and he a perhaps not so lively forty-three. By the time she died in August 1963, she would have been a still-attractive and possibly sexy thirty-five, while he would have been a perhaps very uninteresting and uninterested fifty-two. Yes, that might have caused problems. He waited with impatience for the visit of Professor McCarthy.

The state pathologist was as good as his word and was seated in the chair facing Hanley by 2.30. He took out his pipe and began leisurely to fill it.

'Can't smoke in the lab,' he apologized. 'Anyway, the smoke covers the formaldehyde. You should appreciate it.'

He puffed contentedly.

'Got what you wanted,' said Professor McCarthy easily. 'Murder beyond a doubt. Manual strangulation with the use of a stocking, causing asphyxiation; coupled with shock. The hyoid bone here' — pointing to the area between chin and Adam's apple — 'was fractured in three places. Prior to death, a blow to the head was administered, causing scalp laceration, but not death. Probably enough to stun the victim and permit the strangulation to take place.'

Hanley leaned back. 'Marvellous,' he said. 'Anything on year of death?'

'Ah,' said the professor, reaching for his attach^ case. 'I have a little present for you.' He reached into the case and produced a polythene bag containing what appeared to be a 6-inch by 4-inch fragment of yellowed and faded newspaper.

'The scalp wound must have bled a bit. To prevent a mess on the carpet, our murderer must have wrapped the area of the scalp wound in newspaper. While he built his oubliette behind the false wall, no doubt. By good fortune it's recognizable as a piece of a daily newspaper, with the date still discernible on it.'

Hanley took the polythene bag and through the transparent material, with the aid of his reading spotlight and magnifying glass, studied the newsprint fragment. Then he sat up sharply.

'Of course, this was an old piece of newspaper,' he said.

'Of course it's old,' said McCarthy.

'It was an old piece, a back number, when it was used to wrap the wound in the head,' insisted Hanley.

McCarthy shrugged.

'You could be right,' he agreed. 'With this kind of mummy, one can't be accurate as to the exact year of death. But reasonably so.'

Hanley relaxed.

'That's what I meant,' he said with relief. 'Larkin must have grabbed the newspaper lining a drawer, or a cupboard, that had been there for years untouched. That's why the date on the paper goes back to March 13th, 1943.'

'So does the corpse,' said McCarthy. 'I put death at between 1941 and 1945. Probably within a few weeks of the date of that piece of newspaper.'

Hanley glared at him, long and hard. 'Mrs Violet Mary Larkin died during August 1963,' he said.

McCarthy stared at him and held the stare while he relit his pipe. 'I think,' he said gently, 'we're talking at cross-purposes.'

'I'm talking about the body in the morgue,' said Hanley.

'So am I,' said McCarthy.

'Larkin and his wife arrived from London in 1954,' said Hanley slowly. 'They bought Number 38, Mayo Road, following the death of the previous owner/occupant. Mrs Larkin was announced as having run away and left her husband in August 1963. Yesterday, we found her body bricked up behind a false wall while the house was being demolished.'

'You didn't tell me how long the Larkins had been at that house,' McCarthy pointed out reasonably. 'You asked me to do a pathological examination of a virtually mummified body. Which I have done.'

'But it was mummified,' insisted Hanley. 'Surely in those conditions there could be a wide range in the possible year of death?'

'Not twenty years,' said McCarthy equably. 'There is no way that body was alive after 1945. The tests on the internal organs are beyond much doubt. The stockings can be analysed, of course. And the newsprint. But as you say, both could have been twenty years old at the time of use. But the hair, the nails, the organs — they couldn't.'

Hanley felt as though he was living, while awake, his only nightmare. He was bulldozing his way towards the goal line, using his strength to cut a path through the English defenders during that last Triple Crown final match in 1951. He was almost there, and the ball began slipping from his hands. Try as he might, he could not hold on to it…

He recovered himself.

'Age apart, what else?' he asked. 'The woman was short, about five feet three inches?'

McCarthy shook his head. 'Sorry, bones don't alter in length, even after thirty-five years behind a brick wall. She was five feet ten to eleven inches tall, bony and angular.'

'Black hair, curly?' asked Hanley.

'Dead straight and ginger in colour. It's still attached to the head.'

'She was about thirty-five at the age of death?'

'No,' said McCarthy, 'she was well over fifty and she had had children, two I'd say, and there had been remedial surgery done, following the second.'

'Do you mean to say,' asked Hanley, 'that from 1954, they — until Violet Larkin walked out, and Larkin alone for the past fifteen years — have been sitting in their living room six feet from a walled-up corpse?'

'Must have done,' said McCarthy. 'A body in a state of mummification, which itself would occur within a short time in such a warm environment, would emit no odour. By 1954, assuming she was killed, as I think, in 1943, the body would long since have achieved exactly the same state as that in which we found her yesterday. Incidentally, where was your man Larkin in 1943?'

'In a prisoner-of-war camp in Silesia,' said Hanley.

'Then,' said the professor, rising, 'he did not kill that woman and brick her up beside the fireplace. So who did?'

Hanley picked up the internal phone and called the detectives' room. The young sergeant came on the line.

'Who,' asked Hanley with deliberation, 'was the man who owned and occupied the house in Mayo Road prior to 1954 and died in that year?'

'I don't know, sir,' said the young man.

'How long had he been in it?'

'I didn't take notes about that, sir. But I recall the previous occupant had been there for thirty years. He was a widower.'

'He certainly was,' growled Hanley. 'What was his name?'

There was a pause. 'I never thought to ask, sir.'

The old man was released two hours later, through the back door in case anyone from the press was hanging around the front lobby. This time, there was no police car, no escort. He had the address of a council hostel in his pocket. Without saying a word, he shuffled down the pavement and into the mean streets of the Diamond.

At Mayo Road, the missing section of chain-link fence where the house had once been was in place, closing off the entire car park. Within the area, on the spot where the house and garden had stood, was a sheet of level concrete in the last stages of drying. In the gathering dusk, the foreman was stomping over the concrete with two of his workers.

Every now and then he hacked at the surface with the steel-capped heel of one of his boots.

'Sure it's dry enough,' he said. 'The boss wants it finished and tarmacked over by tonight.'

On the other side of the road, in the rubble field, a bonfire burned up the last of a pile of banisters, stairs, roof joists, ceiling beams, cupboards, window frames and doors, the remnants of the plank fence, the old privy and the chicken house. Even by its light, none of the workers noticed the old figure that stared at them through the chain-link wire.

The foreman finished prowling over the rectangle of new concrete and came to the far end of the plot, up against where the old back fence had been. He looked down at his feet.

'What's this?' he asked. 'This isn't new. This is old.'

The area he was pointing at was a slab of concrete about 6 feet by 2.

'It was the floor of the old chicken house,' said the worker who had spread the ready-mix concrete that morning by hand.

'Did you not put a fresh layer over it?' asked the foreman.

'I did not. It would have raised the level too high at that spot. There'd have been a fierce hump in the tarmac if I had.'

'If there's any subsidence here, the boss'll have us do it again, and pay for it,' said the foreman darkly. He went a few feet away and came back with a heavy pointed steel bar. Raising it high above his head, he brought it down, point first, on the old concrete slab. The bar bounced back. The foreman grunted.

'All right, it's solid enough,' he conceded. Turning towards the waiting bulldozer, he beckoned. 'Fill it in, Michael.'

The bulldozer blade came down right behind the pile of steaming fresh tarmac and began to push the hot mountain, crumbling like soft, damp sugar, towards the rectangle of concrete. Within minutes, the area had turned from grey to black, the tar raked flat and even, before the mechanical roller, waiting behind the spreaders, finished the job. As the last light faded from the sky, the man left for home and the car park was at last complete.

Beyond the wire, the old man tinned and shuffled away. He said nothing, nothing at all. But for the first time, he smiled, a long, happy smile of pure relief.

Абсолютная привилегия

"PRIVILEGE", перевод Сергей Сухарев

Когда в воскресное утро в половине девятого зазвонил телефон, Билл Чедвик был еще в постели. Вставать не хотелось, но телефон не умолкал. После десятого звонка Билл заставил себя подняться и спуститься вниз, в холл.

– Да?

– Привет, Билл. Это Генри.

Звонил Генри Карпентер, живший по соседству. Они были знакомы, хотя и не на короткой ноге.

– Доброе утро, Генри, – сказал Чедвик. – Ты, видать, не любитель поваляться в выходной?

– Да нет… Я сейчас собираюсь в парк, на пробежку.

Чедвик хмыкнул. Еще бы! Не сидится ему на месте. Он зевнул.

– Чем могу быть полезен в столь ранний час?

На другом конце провода немного помолчали, затем Карпентер спросил:

– Ты уже видел утренние газеты?

Чедвик взглянул на коврик в холле, где лежали обе газеты, которые он выписывал.

– Нет, а что?

– Ты «Санди курьер» получаешь?

– Нет, – ответил Чедвик.

Наступила пауза.

– Я думаю, тебе следует взглянуть на сегодняшний номер, – проговорил Карпентер. – Там есть кое-что о тебе…

– О, – сказал Чедвик заинтересованно. – А что именно?

Карпентер как будто растерялся. Он позвонил в уверенности, что Чедвик уже в курсе и можно будет обсудить статью.

– Знаешь, старина, будет лучше, если ты сам на нее взглянешь, – промямлил он и дал отбой.

Чедвик был заинтригован. Ведь любопытно раскрыть газету и узнать, что о тебе пишут.

Он вернулся в спальню, захватив с собой «Экспресс» и «Телеграф». Вручив газеты жене, он прямо на пижаму надел брюки и пуловер с высоким воротом.

– Куда ты идешь? – спросила жена.

– Схожу на улицу, за газетой. Генри Карпентер говорит, что там обо мне написано.

– О, вот ты и прославился, – заметила жена. – Пойду приготовлю завтрак.

В киоске на углу еще оставалось два экземпляра «Санди курьер» – толстой газеты со множеством приложений. По мнению Чедвика, ее напыщенный слог предназначался для таких же надутых и высокомерных читателей. На улице было холодно, и, удержавшись от соблазна немедленно пролистать газету, он вернулся домой. На столе в уютной кухне уже стоял апельсиновый сок и кофе.

Принявшись за чтение, он вдруг сообразил, что Карпентер не назвал ему номера страницы. За первой чашкой кофе он бегло просмотрел новости; раздел культуры и искусства вообще не удостоил вниманием, пропустил и спортивную рубрику. Оставалась вкладка с цветными иллюстрациями и обзор деловой жизни. Чедвик вел небольшое дело в пригороде Лондона и поэтому, не взглянув на иллюстрации, сразу перешел к обзору.

Здесь, на третьей странице, Биллу сразу попалось на глаза название недавно лопнувшей фирмы. Он тоже потерпел ощутимые убытки, некоторое время сотрудничая с ней. На этой полосе газеты статьи обычно носили изобличающий характер.

Чедвик вчитался в текст и забыл о стынувшем кофе.

– Что за ерунда! – озадаченно прошептал он. – Какое право они имеют так обо мне писать?

– Что случилось, дорогой? – спросила жена, встревоженная его ошеломленным видом.

Билл молча протянул ей газету. Она углубилась в чтение.

– Какой ужас! – ахнула она. – Здесь намекают на то, что ты замешан в мошенничестве.

Билл Чедвик вскочил со стула и начал ходить по кухне из угла в угол.

– Тут не просто намекают, – его негодование возрастало, – тут заявляют в открытую. Вывод напрашивается сам собой. Но я ведь, черт побери, тоже пострадал, и еще как! Я и понятия не имел, чем эта фирма занимается.

– Тебя ждут неприятности, дорогой? – жена озабоченно наморщила лоб.

– Неприятности? Да меня ждет разорение! И потом – это же все чистейшая выдумка! Я даже не знаю человека, который состряпал эту статью. Как его там?

– Гейлорд Брент, – сообщила жена, взглянув на подпись под статьей.

– Первый раз слышу. Он даже не взял на себя труд переговорить со мной. Какое право он имеет так обо мне писать?

То же самое Чедвик повторил в понедельник утром, встретившись с глазу на глаз со своим поверенным. Тот сочувственно выслушал рассказ Чедвика о действительных обстоятельствах дела и согласился с ним, что статья в высшей степени возмутительная.

– Судя по всему, обвинение, брошенное вам, совершенно нелепо и бездоказательно.

– Значит, пусть берут свои слова обратно, да к тому же они должны извиниться! – с горячностью сказал Чедвик.

– В принципе вы правы, – согласился юрист. – Полагаю, что сначала мне следует обратиться к редактору с письмом. Я заявлю от вашего имени, что вы требуете опровергнуть необоснованную клевету, которую допустил по отношению к вам сотрудник газеты. Далее, в газете на видном месте должны опубликовать принесенные извинения.

Письмо было отослано. Целые две недели Чедвик терпеливо сносил испытующие взгляды своих немногочисленных служащих и по возможности уклонялся от деловых встреч. За это время уплыли из рук два контракта, на которые он возлагал большие надежды.

Наконец из редакции пришел ответ, выдержанный в уклончиво-вежливом тоне за подписью секретаря.

В ответе говорилось, что редактор внимательно изучил письмо поверенного и готов рассмотреть вопрос о публикации протеста мистера Чедвика в разделе писем читателей, оставляя за собой безоговорочное право подвергнуть текст необходимой правке.

– Иными словами, обкорнать, как вздумается, – подытожил Чедвик, сидя напротив своего поверенного. – Видимо, хотят от меня просто отмахнуться?

Юрист ответил не сразу. Чедвика он знал давно и не собирался кривить душой.

– Да, – произнес он, – вы правы. С подобной ситуацией я уже имел дело. Естественно, это стандартная отписка. Они терпеть не могут после своих статей давать опровержения, а уж тем более извиняться.

– Что же мне делать? – спросил Чедвик.

Юрист поднялся из-за стола.

– Есть еще Совет по печати. Вы можете обратиться с жалобой туда.

– А что они могут?

– Немногое, по правде говоря. Там проявляют интерес, если неприятность произошла не по вине газеты. Обвинения в прямой клевете они сразу передают в суд. В крайнем случае, могут вынести порицание – и только.

– Значит, Совет по печати не имеет права настоять на публикации опровержение?

– Нет.

– Как же быть?

Поверенный вздохнул.

– Боюсь, что в вашем случае единственный выход – это тяжба. Придется подать иск в высокий суд с требованием возместить нанесенный ущерб. Конечно, может быть, редакция не пожелает доводить дело до суда и опубликует требуемое опровержение.

– Может быть?

– Да, не исключено, но вовсе не обязательно.

– Но ведь дело-то ясное!

– Позвольте быть с вами откровенным до конца, мистер Чедвик, – сказал поверенный. – По искам о клевете в принципе не может быть полной ясности. Во-первых, в Англии нет отдельного закона о клевете. Вернее, подобные случаи подпадают под общее право, основанное на множестве юридических прецедентов, накопленных на протяжении столетий. А любой прецедент всегда можно истолковать по-разному. Ваш случай не так уж прост. Во-вторых, возникает вопрос о степени вашей осведомленности и преднамеренности ваших действий – или же, наоборот, об отсутствии с вашей стороны злого умысла. Вы понимаете, о чем я?

– Кажется, да. Получается, что мне придется доказывать свою невиновность?

– По существу, так. Ведь вы будете выступать как истец, а газета – редактор и автор статьи – как ответчик. Вам понадобится доказать, что вы даже не подозревали о недобросовестных делах этой ликвидированной фирмы, когда вступили с ней в соглашение. Предположение о вашей причастности к обману можно будет квалифицировать как клеветническое только после веских доказательств.

– Так в суд мне лучше не обращаться? – спросил Чедвик. – И вы серьезно полагаете, что мне нужно молча проглотить все это наглое вранье? Ведь этот тип даже не потрудился проверить факты, прежде чем отдать их в печать. И в итоге – мне грозит разорение, а я даже пожаловаться не могу?

– Положитесь на мои слова, мистер Чедвик. Принято считать, что юристы только и занимаются подстрекательством клиентов на предъявления исков направо и налево, поскольку это якобы приносит нам большие доходы. Но как правило, все обстоит иначе. Обычно родственники побуждают истца начать дело. Иногда – друзья или коллеги по работе. Естественно, затраты ложатся не на их плечи. Для посторонних любой судебный процесс – просто-напросто развлечение. Но только нам, профессионалам, известно, во сколько выливаются иные тяжбы!

Едва ли не впервые в жизни Чедвик подумал о том, что за справедливость надо платить.

– А во что обойдутся мне расходы? – поинтересовался он.

– Вас они могут разорить.

– Я думал, что у нас закон одинаково защищает всех граждан.

– Теоретически это так. Но на практике совсем другое… Вы богаты, мистер Чедвик?

– Вовсе нет. У меня свой небольшой бизнес. Приходится балансировать на грани разорения. Я все нажил собственным трудом: обзавелся домом, приобрел автомобиль, одежду. Выплачиваю взносы на пенсию, имею страховой полис, несколько тысяч фунтов сбережений, но особенно похвалиться, как видите, нечем.

– Я это и имел в виду, – уточнил поверенный. – Сегодня только состоятельные люди могут себе позволить вести тяжбы – в особенности по искам о клевете: ведь можно выиграть дело, но разориться на судебных издержках. После длительного разбирательства, включая апелляцию, сумма пошлин может десятикратно превысить сумму возмещенных убытков. Все солидные газеты и крупные издательства располагают значительными страховками на покрытие возможных убытков по делам о клевете. Они могут себе позволить нанять лучших юристов Вест-Энда, заручиться содействием самых высокооплачиваемых королевских адвокатов. Простите меня, но при столкновении с человеком маленьким они норовят размазать его по стенке. Для них не составит особого труда оттянуть передачу вашего дела в суд лет эдак на пять, причем издержки сторон будут все время расти. Одна только подготовка к делу будет стоить десятки тысяч. А после передачи дела в суд расходы еще больше увеличатся: помимо гонорара, нужно будет ежедневно поощрять адвоката; не следует забывать и о его помощнике.

– Сколько же это составит в целом? – спросил Чедвик.

– Если имеет место такой затяжной процесс, требующий многолетней подготовки, даже без учета апелляции, сумма может достигнуть нескольких десятков тысяч фунтов. Но и это еще не предел…

– Что же еще, хотелось бы знать?

– Вы целиком покроете свои расходы только в случае выигрыша дела, полного возмещения ущерба и компенсации судебных издержек ответчиками – в вашем случае, редакцией газеты. Если же решение суда обойдет судебные издержки стороной – а чаще всего именно так и делается, – вам придется оплачивать их из собственного кармана. В случае проигрыша суд вправе обязать вас оплатить издержки ответчика – в дополнение к вашим собственным. В случае вашего успеха газета может подать на апелляцию – и сумма ваших издержек удвоится. Но даже если решение вынесут в вашу пользу, необходимо постановление суда об оплате издержек ответчиками. Иначе вы будете разорены. К тому же вас обольют грязью. Ведь через два года никто и не вспомнит о газетной статье, послужившей толчком к процессу. А в суде обвинения с каждым разом будут обрастать все новыми подробностями. Адвокат редакции приложит все старания, чтобы подорвать вашу репутацию. А если швырять грязью без разбора – всегда что-нибудь да прилипнет. Многие при выигрыше дела теряли свое доброе имя безвозвратно. Учтите еще одно: любые заявления, сделанные в ходе судебного разбирательства, могут быть опубликованы без дополнительного обоснования.

– Но ведь существует правовая помощь? – Чедвик, как и многие, знал о ней понаслышке.

– Видимо, ваши представления о такого рода помощи не совсем соответствуют истине, – сказал юрист. – Для получения ее вы должны предъявить доказательства того, что не имеете собственности, а вам это сделать трудно. В любом случае, правовая помощь не распространяется на иски о клевете.

– Выходит, с какого боку ни подступись, а беды не миновать?

– Я искреннее сожалею и сочувствую вам. Можно было бы побудить вас затеять бесконечный процесс, который разорил бы вас, но я уверен, что лучшей услугой с моей стороны является предупреждение от опасностей. Многие очертя голову бросались в борьбу, впоследствии горько сожалея об этом. Иные так и не смогли встать на ноги и выкарабкаться из финансовых затруднений.

– Спасибо, что поговорили со мной начистоту, – сказал Чедвик, поднявшись со стула.

Позже, уже из своей конторы, Чедвик позвонил в редакцию «Санди курьер» и попросил соединить его с редактором. Трубку подняла секретарша.

– О чем вы хотите поговорить с мистером Бакстоном?

– Я желал бы встретиться с ним лично.

Последовала пауза. Было слышно, как переговариваются по внутреннему телефону. Потом секретарша снова спросила Чедвика:

– По какому вопросу?

Чедвик пояснил, что хотел бы переговорить относительно недавней статьи Гейлорда Брента.

– К сожалению, мистер Бакстон не имеет возможности принимать посетителей, – последовал ответ. – Если вы направите нам письмо с изложением вашего дела, оно будет изучено самым тщательным образом.

Следующим утром Чедвик доехал на метро до центра Лондона и отыскал здание, где размещалась редакция «Санди курьер».

В приемной одетый в форму солидный администратор протянул ему бланк, на котором следовало указать свое имя, адрес и цель визита. Заполненный бланк унесли, и Чедвик остался ждать.

Прошло с полчаса, когда из дверей лифта вышел изысканно одетый молодой человек, благоухающий лосьоном. Чедвик поднялся навстречу.

– Адриан Сент-Клер, – представился молодой человек, – личный помощник мистера Бакстона. Чем я могу помочь вам?

Чедвик стал объяснять, что речь идет о статье за подписью Гейлорда Брента. Обвинения в свой адрес он считает безосновательными и намерен при встрече с мистером Бакстоном опровергнуть их. Еще он добавил, что эта статья поставила его на грань финансового краха. Сент-Клер всем своим видом изображал сожаление, но оставался непоколебим.

– Да, конечно, все понятно, мистер Чедвик. Но боюсь, что лично увидеться с мистером Бакстоном просто невозможно. Он слишком занят. Насколько мне известно, ваш поверенный уже связался с редактором.

– Вам посылали письмо, – напомнил Чедвик. – В ответе, подписанном секретарем, говорилось, что мой протест, возможно, поместят среди писем читателей. Я хотел бы лично объясниться с редактором.

Сент-Клер терпеливо улыбнулся:

– Я ведь уже говорил, что это невозможно. Мы не в состоянии пойти на большее, чем ответ от имени редактора.

– В таком случае могу я увидеться с мистером Гейлордом Брентом?

– Я не уверен, что это вам чем-то поможет, – ответил Сент-Клер. – Разумеется, если вы захотите обратиться к нам с новым письмом, оно обязательно будет рассмотрено нашим юридическим отделом в надлежащем порядке. Сожалею, но более ничем помочь не могу.

Администратор проводил Чедвика к выходу.

В баре недалеко от Флит-стрит Чедвик взял сэндвич и кофе. Завтракал он в глубоком раздумье и после полудня засел в справочном отделе библиотеки, где хранятся материалы прессы. Поверенный ничуть не преувеличивал. Он убедился в этом, просмотрев вырезки последних дел о клевете.

Особенно поразил Чедвика один случай. Пожилого человека жестоко оклеветал модный автор. Потерпевший подал на издателя в суд, выиграл дело и должен был получить тридцать тысяч фунтов компенсации за причиненный ущерб с оплатой судебных издержек. Однако издатель подал на апелляцию, и апелляционный суд отменил решение о возмещении ущерба, постановив собственные судебные издержки оплачивать каждой из сторон. Оказавшись после четырех лет тяжбы на грани полного разорения, истец обратился в палату лордов. Лорды пересмотрели вердикт апелляционного суда в пользу истца, но вопрос о судебных издержках даже не был затронут. В итоге истцу выплатили тридцать тысяч, но за пять лет общая сумма его расходов превысила эти деньги на пятнадцать тысяч. Издательство потеряло в общей сложности семьдесят пять тысяч, но большая часть этой суммы была застрахована. Таким образом, победа оказалась одержана, но какой ценой? На фотографии, сделанной в самом начале тяжбы, истцу никто бы не дал его шестидесяти лет. С другого снимка, пять лет спустя, на вас глядел изможденный старик, сломленный долгой борьбой и постоянными мыслями о растущих долгах. Свою репутацию он спас, но умер банкротом.

Твердо решив избежать подобной участи, Билл Чедвик отправился в Вестминстерскую публичную библиотеку и, устроившись в читальном зале, раскрыл книгу Холсбери «Английские законы».

Поверенный оказался прав. Статусного права о клевете действительно не существовало – в том смысле, в каком существовал законодательный акт о дорожном движении, однако Чедвик случайно нашел разъяснение к судебной практике 1888 года, в котором давалось следующее общепринятое определение клеветы, или диффамации:

«Клеветническим утверждением является утверждение, порочащее лицо перед благонамеренными представителями общества и рассчитанное на то, чтобы возбудить против данного лица ненависть, презрение или подвергнуть его бойкоту, осмеянию или нанести ему вред в его промысле, предприятии, профессии или на служебном поприще».

Что ж, подумал Чедвик, отчасти это и ко мне относится.

В голове все время вертелась фраза из наставлений юриста:

«Любые заявления, сделанные в ходе судебного разбирательства, могут быть опубликованы без дополнительного обоснования».

Неужели это именно так?

Да, поверенный не ошибался. Поправка 1888 года вносила полную ясность. Любые сообщения, относящиеся к ходу судебного производства, могут появляться в печати, причем, если отчет будет «своевременным, точным и добросовестным», никто не несет за них ответственности: ни репортер с редактором, ни типография с издателем.

Видимо, подумал Чедвик, эта оговорка призвана избавить судей, свидетелей, полицейских, адвокатов и даже ответчика от страха высказываться начистоту, несмотря на вероятный исход процесса. Такое освобождение от ответственности за любое заявление, хотя бы бездоказательное, оскорбительное или клеветническое, сделанное в ходе судебного заседания, так же как и освобождение от ответственности репортера, напечатавшего это заявление в судебном отчете, закон именовал «абсолютной привилегией».

На обратном пути в метро у Билла Чедвика проклюнулась идея.

Он потратил четыре дня на розыски и, наконец, выяснил домашний адрес Гейлорда Брента. Тот проживал в Хэмпстеде, на одной из тихих, извилистых улочек. Сюда и приехал Чедвик в следующее воскресенье в надежде застать семью Брент в городе, предположив, что скорее всего у сотрудника воскресной газеты этот день выходной.

Он поднялся на крыльцо и позвонил. Через пару минут дверь открыла симпатичная женщина лет тридцати с небольшим.

– Мистер Брент дома? – осведомился Чедвик, добавив: – Дело касается его статьи в «Курьере».

В общем-то он не солгал, а миссис Брент нисколько не усомнилась, что посетитель явился из редакции на Флит-стрит. Она приветливо улыбнулась и крикнула через холл в глубину дома: «Гейлорд!». «Он сейчас подойдет», – добавила она и поспешила на детские голоса, доносившиеся из дальних комнат. Чедвик остался ждать у приоткрытой двери.

Минутой позже в дверях появился Гейлорд Брент – элегантный мужчина лет сорока пяти, одетый в розовую рубашку и пастельного тона домашние брюки.

– Да? Я слушаю вас.

– Мистер Гейлорд Брент?

– Да, это я.

– Я по поводу вашей статьи, – Чедвик развернул газетную вырезку.

Брент, не притрагиваясь к вырезке, с недоумением всматривался в протянутый текст.

– Статья месячной давности, – недовольно бросил он. – А в чем, собственно, дело?

– Прошу прощенья, что побеспокоил вас в выходной, но дело не терпит отлагательств. В этой статье вы меня оклеветали самым чудовищным образом, подорвали мою деловую и общественную репутацию.

Брент уже справился с растерянностью и стоял, выказывая все нараставшее нетерпение.

– Да кто вы такой, в конце концов?

– О, прошу простить, меня зовут Уильям Чедвик.

Брент понял, наконец, в чем дело и всем своим видом выражал крайнее раздражение.

– Послушайте! Какое право вы имеете врываться ко мне домой со своими жалобами? Существует определенный порядок. Сначала ваш поверенный обращается с письмом…

– Уже обращался, – прервал его объяснения Чедвик, – но все без толку. Редактор отказался меня принять, поэтому пришлось явиться к вам.

– Это возмутительно, – воскликнул Брент, собираясь закрыть дверь.

– Подождите, у меня для вас кое-что еще… – тихо произнес Чедвик.

Рука Брента задержалась на косяке.

– Ну что?

– А вот что! – сказал Чедвик и с этими словами довольно крепко ткнул кулаком Брента в нос.

Такой удар не причинил особого вреда, однако Гейлорд Брент покачнулся и со стоном схватился рукой за лицо. На его глазах выступили слезы, он зашмыгал носом, втягивая в себя показавшуюся кровь и, испуганно глядя на Чедвика как на сумасшедшего, с треском захлопнул дверь. Чедвик услышал, как он побежал в холл.

На углу Хит-стрит Чедвик нашел констебля. Видно было, что молодой полицейский слегка скучал.

– Послушайте, констебль. – сказал Чедвик, подойдя к нему, – вы не могли бы пойти со мной? На местного жителя совершено нападение.

Молодой полицейский встрепенулся.

– Нападение, сэр? Где?

– Совсем рядом, всего через две улицы. Пожалуйста, идите за мной.

Чтобы избежать расспросов, Чедвик молча повернулся и пошел, поманив за собой полицейского. Тот, переговариваясь по рации, направился следом.

Констебль поравнялся с Чедвиком только на самом углу улицы, где проживал Брент со своей семьей. Чедвик не хотел лишних объяснений и поэтому, не сбавляя хода, бросил через плечо:

– Вот здесь, дом номер 32.

Взойдя на крыльцо, Чедвик указал на запертую дверь:

– Там.

Констебль, подозрительно глядя на Чедвика, поднялся по ступеням и позвонил. Чедвик встал рядом с ним. Дверь осторожно приоткрылась, и за ней показалась миссис Брент. При виде Чедвика глаза ее округлились.

– Миссис Брент, – Чедвик опередил полицейского, – попросите сюда на пару слов вашего мужа. Констебль желал бы его видеть.

Миссис Брент кивнула и удалилась в дом. Послышался громкий шепот. До них донеслись слова «полиция» и «тот самый человек». Спустя минуту в дверях появился Гейлорд Брент. Левой рукой он прижимал к лицу мокрое полотенце и все время шмыгал носом.

– Ну? – вопросительно прогнусавил он.

– Это мистер Гейлорд Брент, – представил его Чедвик констеблю.

– Мистер Гейлорд Брент? – уточнил полицейский.

– М-гм, – подтвердил Брент.

– Пять минут назад мистера Брента ударили кулаком в нос, – заявил Чедвик.

– Это правда? – спросил полицейский.

– Да, – Брент кивнул, с ненавистью глядя на Чедвика поверх полотенца.

– Понятно, – заключил констебль, хотя ровным счетом ничего не понял. – И кто же это сделал?

– Я.

– Простите? – Полицейский в недоумении повернулся к нему.

– Это сделал я. Я ударил мистера Брента в нос. Оскорбление действием, не так ли?

– Это действительно так? – обратился полицейский к Бренту.

Он молча кивнул в ответ.

– Можно узнать, почему вы это сделали?

– Я охотно объясню вам, но только в полицейском участке, – ответил Чедвик.

Констебль, казалось, был в замешательстве. Наконец он произнес:

– Хорошо, сэр, тогда я должен вас попросить пройти со мной.

К этому времени на Хит-стрит уже стояла полосатая патрульная машина, которую констебль вызвал по рации. После того, как страж порядка обменялся короткими репликами с двумя прибывшими полицейскими, они с Чедвиком уселись на заднем сиденье. В участке Чедвика провели прямо к дежурному сержанту. Пока констебль докладывал о происшествии, Чедвик сидел молча. Пожилой сержант, сохраняя полную невозмутимость, оглядел его.

– Имя пострадавшего?

– Мистер Гейлорд Брент, – ответил Чедвик.

– Личная неприязнь, не так ли? – спросил сержант.

– Не совсем так.

– Объясните причины, заставившие вас обратиться к констеблю.

– Закон есть закон, не правда ли? – Чедвик пожал плечами. – Я совершил правонарушение и поставил об этом полицию в известность.

– Резонно, – согласился сержант, потом, повернувшись к констеблю, спросил: – Он что, серьезно пострадал?

– Да вроде нет, – ответил тот. – Получил по носу, вот в общем и все.

– Адрес, – потребовал он у констебля, вздохнув. – Подождите здесь.

Сержант вышел в соседнюю комнату. В телефонной книге Гейлорд Брент не значился, но через справочную выяснить номер его телефона не составило большого труда. После короткого разговора с ним сержант вернулся.

– Мистер Брент не собирается настаивать на обвинении, – объявил он.

– Разве дело в мистере Бренте? – возмутился Чедвик. – Почему он должен настаивать на обвинении? Мы же не в Америке. Произошло открытое нарушение общественного порядка, в этом случае вся ответственность возлагается на полицию.

Сержант неодобрительно посмотрел на Чедвика.

– Вижу, вы кое-что смыслите в законах?

– Да, иногда почитываю, – подтвердил Чедвик.

– Кто из нас не почитывал? – вздохнул сержант. – Ну что ж, полиция имеет право не передавать дела в суд.

– В таком случае вынужден уведомить вас, что мне придется вновь отправиться к мистеру Бренту и заехать ему кулаком еще раз.

Сержант медленно придвинул к себе стопку чистых бланков.

– Ваше дело. Имя?

Билл Чедвик назвал себя и указал свой домашний адрес. Объяснять подробности он не стал, заявив, что скажет все на суде, если возникнет такая необходимость. Протокол отпечатали на машинке, и он расписался под ним. Ему предъявили официальное обвинение и выпустили под залог в размере ста фунтов с обязательством предстать на следующее утро перед магистратским судом Северного Лондона.

Назавтра Чедвик явился на предварительное слушание дела. Оно заняло всего две минуты, так как Чедвик отказался от официального заявления. Он знал, что такой отказ суд расценит как намерение впоследствии не признавать себя виновным. Его положение подследственного продлили на две недели на тех же условиях. Поскольку слушание было предварительным, Гейлорд Брент не присутствовал в зале суда. Речь шла о заурядном оскорблении действием, поэтому в местной газете отчет о слушании занял всего две строки. Соседи Билла Чедвика этой газеты не читали, и сообщение прошло незамеченным.

За неделю до судебного заседания в отделах новостей утренних, вечерних и воскресных газет раздались анонимные звонки – сообщали, что ведущий корреспондент газеты «Санди курьер» Гейлорд Брент в понедельник будет выступать свидетелем в магистратском суде Северного Лондона по делу «Полиция против мистера Чедвика». Предлагалось направить туда сотрудников, чтобы не полагаться на авторитет юридической пресс-службы. В большинстве случаев редакторы приняли этот совет к сведению. Никто не знал, в чем тут дело, но надеялись на какое-то неординарное событие. Как и в профсоюзном движении, теоретическая братская солидарность газетчиков давала сбой, как только доходило до практики.

Ровно в десять утра Билл Чедвик явился в суд. Ему пришлось подождать, так как слушание его дела началось только в четверть двенадцатого. Добравшись, наконец, до скамьи подсудимых, он быстро оглядел зал и увидел, что места, отведенные для прессы, заполнены до отказа. Вызванный в качестве свидетеля Гейлорд Брент пока оставался за дверьми. Согласно британским законам, свидетели не могут присутствовать в зале суда до тех пор, пока их не вызовут для дачи показаний. Только после этого они могут занять места в конце зала и остаться там до окончания разбирательства дела.

Недолго думая, мистер Чедвик виновным себя не признал. Судья предложил перенести разбирательство, чтобы обвиняемый смог найти профессионального адвоката, но Чедвик отказался, заявив, что намерен защищать себя сам. Судья пожал плечами, но возражать не стал.

Обвинитель изложил фактическую сторону дела. Многие лица в зале выражали недоумение после известия о том, что не кто иной, как сам Чедвик, уведомил дежурного констебля о совершенном им нападении. Первым свидетелем был вызван констебль Кларк.

Он принес присягу и дал показания об обстоятельствах задержания. Чедвика спросили, не желает ли он подвергнуть свидетеля перекрестному допросу. Чедвик ответил, что не желает. Предложение было сделано повторно, но Чедвик отказался и на этот раз. Тогда полицейскому предложили пройти и сесть в конце зала. Следующим был вызван Гейлорд Брент. Как только он принес присягу, Чедвик поднялся со своего места.

– Ваша милость, – ясно и отчетливо произнес он. – Тщательно взвесив все обстоятельства, я решил пересмотреть свое заявление. Я признаю себя виновным.

Судья изумленно уставился на него. Представитель обвинения, собравшийся было задавать вопросы, снова сел.

– Понятно, – проговорил судья. – Вы признаете себя виновным, мистер Чедвик?

– Да, сэр. Совершенно верно.

– Мистер Каргилл, у вас нет возражений? – обратился судья к обвинителю.

– Нет, ваша милость, – ответил тот. – Я вижу, что ответчик больше не оспаривает изложенных мной обстоятельств дела.

– Тут и оспаривать нечего, – подтвердил Чедвик. – Все именно так и произошло.

Судья обратился к журналисту:

– Извините, что побеспокоили вас, мистер Брент, но, по-видимому, надобность в ваших показаниях отпала. Вы можете покинуть зал или же занять место для свидетелей.

Гейлорд Брент поднялся со свидетельского места, кивнул репортерам в знак приветствия и уселся рядом с констеблем Кларком. Судья обратился к Чедвику:

– Мистер Чедвик, вы пересмотрели свое первоначальное заявление и признали себя виновным, следовательно, не отрицаете нападения, совершенного на мистера Брента? Желаете ли вы пригласить свидетелей со своей стороны?

– Нет, ваша милость.

– Вы имеете право представить суду любые свидетельства или же дать собственные показания, которые могут смягчить вашу вину.

– Ни в каких свидетелях я не нуждаюсь. Однако поскольку я нахожусь на скамье подсудимых, хотел бы сделать заявление.

– Это ваше право, и вы можете им воспользоваться, – ответил судья.

Чедвик достал из кармана газетную вырезку.

– Ваша милость! Шесть недель назад мистер Гейлорд Брент напечатал вот эту статью в газете «Санди курьер», где и работает. Буду признателен, если ваша милость ознакомится с ней.

Судебный пристав, поднявшись с места, взял вырезку и снова уселся в судейском кресле.

– Имеет ли она отношение к рассматриваемому делу?

– Самое непосредственное, сэр. Уверяю вас.

– Хорошо, – согласился судья и, взяв вырезку у пристава, быстро пробежал ее глазами. – Отложив листок в сторону, он произнес: – Итак?

– В этой статье, – продолжил Чедвик, – Гейлорд Брент выдвинул против меня злостное обвинение, нанесшее мне тяжелый урон. Как вы могли убедиться, сэр, речь здесь идет о торговой фирме, которая занималась сбытом готовой продукции. Поскольку в дальнейшем она была ликвидирована, многие партнеры – и я в том числе – потеряли свои вложения. Да, я, к сожалению, также оказался в числе бизнесменов, обманутых данной фирмой, которую считал вполне респектабельной. Словом, деньги я потерял из-за собственной ошибки, именно ошибки. И вдруг как гром среди ясного неба появляется эта статья! Без малейших на то оснований меня называют в ней соучастником мошенничества фирмы. И кто же бросает мне столь тяжкое обвинение? Без фактов, не удосужившись ничего проверить? Невежественный писака, которому лень помешала толком справиться с заданием.

В зале заволновались, потом наступила тишина. После небольшой паузы карандаши репортеров застрочили снова. Обвинитель поднялся с места:

– Это действительно может служить смягчающим обстоятельством, ваша милость? – растерянно спросил он.

Чедвик вмешался:

– Заверяю вашу милость, что цель у меня одна – вскрыть всю подоплеку дела. Я полагаю, вашей милости будет легче судить о моем поступке, зная мотивы.

– Довод весомый, – судья пристально посмотрел на Чедвика. – Пожалуйста, дальше.

– Благодарю вас, сэр, – сказал Чедвик. – Итак, если бы этот так называемый журналист-изобличитель обратился за разъяснениями ко мне, прежде чем приниматься за свою сомнительную стряпню, я представил бы ему все документы: архивы, квитанции, банковские счета, которые неопровержимо доказывали, что меня ввели в заблуждение точно так же, как и других клиентов фирмы, и я потерпел значительные убытки. Но мистеру Бренту лень было пальцем пошевелить, чтобы набрать номер телефона и связаться со мной – достаточно было открыть телефонную книгу или коммерческий справочник. Похоже на то, что этот бесстрашный детектив скорее удовольствуется сплетнями в барах, чем приложит капельку труда и проверит факты…

Гейлорд Брент, красный от возмущения, вскочил с места.

– Послушайте! – крикнул он.

– Тише! – резко оборвал его судебный пристав, также поднявшись на ноги. – Прошу соблюдать тишину в зале!

– Я понимаю ваш гнев, мистер Чедвик, – строго проговорил судья, – но какое отношение имеет ваш рассказ к смягчающим обстоятельствам?

Чедвик смиренно посмотрел на судью.

– Ваша милость! Я обращаюсь к вашему чувству справедливости. Если человек, никогда не нарушающий закон, внезапно поднимает руку на ближнего своего, то необходимо понять мотивы, толкнувшие его на столь необычный шаг. Я убежден, что изучение этих мотивов небезразлично для человека, которому вменяется в обязанность вынесение приговора.

– Отлично! – отозвался судья. – Мы готовы выслушать ваши доводы, однако попрошу вас выбирать выражения.

– Постараюсь, – заверил его Чедвик. – В общем, как следствие, после появления в печати этой галиматьи, выдаваемой за серьезную журналистику, дела мои заметно ухудшились. Увы, но некоторые из моих клиентов поддались искушению поверить клевете, не подозревая о том, что Гейлорд Брент вовсе не проводил тщательного расследования, а его лживые разоблачения почерпнуты им со дна бутылки.

Гейлорд Брент выходил из себя, сидя рядом с констеблем. Он толкнул его локтем и прошипел:

– Ну, он у меня поплатится за эти штучки.

Констебль жестом попытался призвать его к молчанию и успокоить. Но Брент встал.

– Ваша милость, – выкрикнул он, – я хотел бы заметить, что…

– Тише! – оборвал его судебный пристав.

– Я велю вывести виновных из зала, если в ходе судебного заседания будут случаи подобного вмешательства, – провозгласил судья.

– И вот, сэр, – продолжал Чедвик, – я начал думать и спросил себя, по какому такому праву безграмотный бумагомарака, не дав себе труда сличить с фактами свои измышления, укрываясь за финансовыми и юридическими бастионами солидной газеты, может привести к полному разорению маленького человека, с которым даже не удосужился встретиться, хотя тот трудился всю свою жизнь – упорно и честно работал не покладая рук…

– Но ведь существуют и другие способы защиты от клеветы, – заметил судья.

– Да, сэр, конечно, – ответил Чедвик. – Но вы представитель закона и должны отдавать себе отчет в том, что в наше время лишь немногие могут себе позволить вступить в единоборство с могущественной газетой. Я пытался встретиться с редактором и с документами в руках доказать ему, что статья лжива, а его сотрудник, мягко говоря, заблуждается и уж никак не отличается добросовестностью. Мне наотрез отказали. Тогда я попросил о встрече с репортером – Гейлордом Брентом. Мне такой возможности в редакции не предоставили, и я отправился к нему домой.

– Чтобы дать ему кулаком в нос? – спросил судья. – Даже если вас ужасно оклеветали, это не метод – прибегать к насилию.

– Разумеется, сэр, ни в коем случае! – с жаром подхватил Чедвик. Я и не собирался прибегать к насилию. Я хотел только одного – спокойно обсудить сложившуюся ситуацию и представить факты, которые, так я думал, снимут все обвинения.

– А, – судья удовлетворенно кивнул. – Теперь мне ясен мотив. Вы явились домой к мистеру Бренту, чтобы обсудить сложившуюся ситуацию?

– Именно, сэр, – подтвердил Чедвик.

Он, как и его обвинители, прекрасно понимал, что не может быть подвергнут перекрестному допросу, поскольку не приносил присяги и говорил, сидя на скамье подсудимых.

– Так вам это не удалось? – спросил судья.

– Я пытался, но безуспешно, – ответил Чедвик с сожалением в голосе. – Мистер Брент отнесся ко мне с тем же пренебрежением, с каким я столкнулся в редакции. Он знал, что я занимаю скромное положение в обществе. Он даже не пытался скрыть свое отношение ко мне: считаться со мной вовсе не обязательно. Бросить вызов всесильному «Курьеру» я все равно никогда не осмелюсь.

– И что произошло дальше?

– Внутри меня как что-то сломалось, – проговорил Чедвик. – Я понимаю, мой поступок непростителен. Не удержаться и ударить мистера Брента кулаком! Единственный раз в жизни я на секунду потерял контроль над собой.

С этими словами Чедвик опустился на скамью. Судья задумался, сосредоточенно глядя в зал.

«Ты, дружище, – размышлял он, – потерял над собой контроль, будто игрушечный «Конкорд» на резинке.» Невольно судья вспомнил случай из собственной практики, когда пресса обрушилась на него за вынесенный приговор. К счастью, он тогда оказался прав. Вслух он сказал:

– Случай весьма серьезный. Суд должен признать, что вами руководило чувство незаслуженной обиды. Суду ясно также, что в тот день вы отправились в Хэмпстед, имея намерение объясниться, а не прибегать к насилию. Тем не менее, вы ударили мистера Брента на пороге его собственного дома. Мы живем в цивилизованном обществе и как его члены не можем согласиться на то, чтобы каждый обиженный считал себя вправе давать оплеуху любому из ведущих журналистов страны. Налагается штраф в сумме ста фунтов с уплатой судебной пошлины в размере пятидесяти фунтов.

Пока Билл Чедвик выписывал чек, репортеры покинули зал и устремились к телефонным будкам и стоянке такси. Чедвик начал спускаться с лестницы, когда кто-то схватил его за рукав.

Чедвик обернулся и увидел перед собой бледное, перекошенное от злобы лицо Гейлорда Брента. Дрожа от ярости, он процедил сквозь зубы:

– С-скотина, думаешь, тебе удастся отвертеться от всего, что ты тут наплел?

– Думаю, удастся, – усмехнулся Чедвик. – Со скамьи подсудимых можно сказать все, что угодно. Это абсолютная привилегия.

– Но я вовсе не такой негодяй, каким меня здесь выставили, – заявил Брент. – Разве можно осрамить человека ни за что ни про что?

– Почему бы и нет? – с невинным видом спросил Чедвик. – Вы же именно так и сделали!

Долг

"DUTY", перевод Сергей Сухарев

Мне уже доводилось слышать, что этот рассказ во многом отличается от других моих рассказов и не поддается четкому жанровому определению. Скорее всего, мною руководит пристрастие, но я все же решился включить его в предлагаемый сборник. Мой друг-ирландец, поведавший эту историю, клятвенно уверял, что все описанное произошло с ним в действительности. Именно поэтому я и счел необходимым, вопреки обыкновению, в данном случае вести повествование от первого лица. – Ф. Ф.

Преодолевая крутизну подъема, я тревожно прислушивался к стуку мотора. Две мили с трудом удалось протянуть, но теперь двигатель явно отказывал. Оставалось молить всех ирландских святых, чтобы он не вышел окончательно из строя прямо сейчас и мы не оказались одни среди первозданной красоты сельской Франции.

Сидя рядом, Бернадетта с беспокойством поглядывала на меня. Сгорбившись за рулем в надежде как-то подстегнуть барахливший мотор, я изо всех сил жал на акселератор. Видимо, под капотом что-то разладилось, а технические премудрости – не моя стихия.

Наш старенький «триумф майфлауэр» все-таки взобрался по склону холма на вершину и там уже заглох окончательно. Я выключил зажигание, поставил автомобиль на ручной тормоз, открыл дверцу и вышел из машины. Бернадетта последовала за мной. С другой стороны холма мы смотрели вниз на расстилавшуюся под нами долину, на пологую проселочную дорогу, ведущую в деревню.

Стоял дивный летний вечер. Тогда, в начале пятидесятых, местность вокруг Дордони была совершенно неизученной, заповедной – во всяком случае, фешенебельное общество еще не успело открыть ее для себя. За столетия здесь мало что переменилось. Ни заводских труб, ни электрических столбов, ни автострад, шрамами прорезающих зеленеющие луга. Обитатели редко разбросанных деревушек жили, как в старину, урожаем, который они свозили с соседних полей на скрипучих деревянных телегах, запряженных парой волов. Это была настоящая сельская Франция. Тем летом, впервые отправившись на континент, мы с Бернадеттой именно в этом месте решили провести свой отпуск.

Я вынул дорожную карту и отыскал на ней точку севернее Дордони.

– Похоже на то, что мы где-то здесь.

Всмотревшись в долину, Бернадетта сказал:

– Там деревня. Совсем рядом.

Действительно, проследив за ее взглядом, я увидел среди деревьев церковный шпиль и крышу какого-то сарая. Прикинув отделявшее нас от деревни расстояние, я согласился:

– Ты совершенно права. Пожалуй, можно доехать, не заводя мотора. Но никак не дальше.

– Не ночевать же под открытым небом, – заметила жена.

Мы вновь сели в машину. Я привел рычаг коробки передач в нейтральное положение, выключил сцепление и отпустил ручной тормоз. Автомобиль тронулся с места и покатился по склону холма вниз, постепенно набирая скорость. В полной, казавшейся зловещей, тишине мы быстро приближались к церкви.

Силы инерции оказалось достаточно для того, чтобы автомобиль вкатился в деревушку, едва насчитывающую десятка два домов, и, постепенно замедляя ход, остановился посредине улицы. Мы вышли из машины. Смеркалось.

Казалось, улица была совершенно безлюдной. У дверей большого кирпичного сарая копался в куче песка отбившийся от своих братьев цыпленок. На обочине две брошенные повозки с сеном упирались оглоблями в землю – их хозяева явно находились где-то поблизости. Окна домов были закрыты ставнями. Не зная по-французски ни слова, я уже решил постучаться в один из домов и просить о помощи, как тут из-за церкви показалась одинокая фигура, направляющаяся к нам.

Пока он шел, я увидел, что это был деревенский священник, носивший, как полагается, длинную черную сутану с поясом и широкополую шляпу. Я напряг память в поисках подходящего обращения, но ничего не приходило в голову. Когда священник поравнялся с нами, я окликнул его:

– Отец!

Этого было достаточно. Он остановился и подошел ближе, вопросительно улыбаясь. Я показал на автомобиль. Священник расплылся в улыбке и стал с одобрением кивать, показывая, что машина ему нравится. Что же делать? Как ему втолковать, что я вовсе не самодовольный владелец этого транспортного средства, а незадачливый турист, у которого сломалась машина?

Латынь! – сообразил я. Хоть он и не молод, но что-то из школьной грамматики должен же помнить. А вот как с моими познаниями? Христианские братья не один год вдалбливали в меня церковный язык, но с тех пор разве только во время мессы мне приходилось произносить латинские слова. Однако о поломке двигателя внутреннего сгорания в молитвеннике не говорилось.

Я положил руку на капот и произнес:

– Curras meus fractus est, – что буквально означает: «Моя колесница сломана».

Кажется, это помогло. Лицо священника засветилось пониманием.

– Ah, est fractus currus teus, filius meus?[18] – переспросил он.

– In veritate, pater meus,[19] – подтвердил я.

Аббат задумался, потом знаками велел ждать его на месте и поспешил к зданию, где, как потом выяснилось, находилось небольшое кафе – средоточие деревенской жизни. Мне почему-то эта мысль не пришла в голову.

Вскоре священник появился в сопровождении верзилы, как все французские крестьяне одетого в синие холщовые штаны и такую же рубашку. Шаркая сандалями на веревочной подошве, тот молча приближался.

Когда они оказались перед нами, аббат, энергично жестикулируя, быстро заговорил по-французски. Он, видимо, убеждал своего прихожанина, что машина не должна стоять здесь всю ночь, загораживая дорогу. Верзила, ничего не ответив, кивнул и направился обратно. Мы со священником остались возле машины. Бернадетта отошла и села молча у обочины дороги на траве.

Совместное ожидание кажется особенно тяжким, когда разговор почему-либо невозможен. Я кивнул священнику и улыбнулся. Он в ответ тоже кивнул и улыбнулся. Еще один кивок, еще улыбка… Наконец, священник нарушил молчание:

– Anglais?[20] – спросил он, показав на меня и на Бернадетту.

Я отрицательно покачал головой. Таков уж удел ирландцев: редко кто не путает их с англичанами.

– Irlandais,[21] – сказал я, смутно надеясь, что произнес слово правильно.

– Ah, Holladas,[22] – понял он.

Я снова покачал головой и указал ему на номерной знак машины. Черным по белому там были выведены буквы: IRL. Священник терпеливо улыбнулся мне, будто надоедливому ребенку.

– Irlandais?

Я кивнул и улыбнулся.

– Irlande?[23]

Широко улыбаясь, я усиленно закивал.

– Partie d'Angleterre,[24] – констатировал аббат.

Я только вздохнул. Ну что тут поделаешь? Настаивать все равно бесполезно – не тот случай. Имело ли смысл разъяснять доброму аббату, что Ирландия отнюдь не является частью Англии, а отец и дядя Бернадетты тоже внесли в это свой вклад?

Но вот из узкого прохода между кирпичными сараями появился старый дребезжащий трактор, возможно, единственный в деревне. Мотор его стучал не лучше, чем у моей колымаги перед тем, как заглохнуть. Однако трактор, пыхтя, одолел разделявшее нас расстояние и замер перед нашим автомобилем.

Одетый в синее, фермер прочной веревкой прикрепил мой автомобиль к буксировочному крюку трактора. Священник жестами попросил нас сесть в машину, и трактор двинулся вперед. Сопровождаемый священником, он завернул за угол, и мы очутились на просторном дворе.

Там стоял еще один кирпичный сарай, уже запертый. В сгущающихся сумерках я различил обшарпанную надпись: «GARAGE». Крестьянин отцепил мой автомобиль и начал сматывать веревку. Священник, показав на часы и на закрытые ставни гаража, дал нам понять, что в семь утра гараж откроется и механик займется поломкой в моей машине.

– Где же мы приютимся? – шепнула мне Бернадетта.

Я сложил ладони лодочкой, прижал руки к левой щеке и наклонил голову, словно намеревался вздремнуть. Аббат понял меня сразу.

Снова последовал быстрый разговор священника с крестьянином, смысла которого я уловить не мог. Крестьянин, махая рукой, указывал куда-то вдаль. Несколько раз повторялось загадочное для меня слово «прис». Кивнув, наконец, в знак согласия, священник повернулся ко мне и жестами предложил забрать из машины веши.

Мы поднялись на подножку трактора и встали, крепко взявшись за руки. Трактор выехал со двора на дорогу. Добродушный аббат помахал нам на прощанье, и больше мы его не видели. Чувствуя себя ужасно глупо, мы тряслись, стоя рядом на подножке трактора, а я еще – с чемоданом в руке.

Наш молчаливый водитель провез нас через всю деревню. Мы переехали ручей и стали взбираться на небольшой холм. На склоне у самой вершины трактор въехал во двор фермы, сплошь покрытый пылью и сухими коровьими лепешками. У дверей дома крестьянин велел нам сойти с трактора. Мотор продолжал работать, производя страшный грохот.

Верзила ступил на крыльцо и постучал. В дверях, при тусклом свете керосиновой лампы, показалась невысокая средних лет женщина в переднике. Тракторист заговорил с ней, показывая на нас. Она в ответ кивнула. Тогда, жестом подозвав нас поближе, он взгромоздился на трактор и уехал.

Пока они разговаривали, я оглядывался вокруг. Двор фермы почти ничем не отличался от многих других, виденных мною прежде. Коровник, конюшня, загон для волов, деревянный желоб у водокачки, большая куча компоста, на которой копошились куры. Все постройки потемнели от времени, вид у них был неказистый, допотопный, но именно такие вот фермы, очень распространенные во Франции, издавна составляли основу сельского хозяйства страны.

Где-то рядом раздавались мерные удары топора. Слышно было, как тяжело разлетаются деревянные чурки: кто-то заготавливал дрова на зиму. Хозяйка поманила нас в дом.

Внутри, возможно, были гостиная и комната отдыха, но нас проводили прямо на кухню. Здесь, должно быть, и протекала семейная жизнь. Посредине выложенного каменными плитами помещения стоял обеденный стол; на нем горела керосиновая лампа. У очага примостились два расшатанных кресла. Судя по ручному насосу у раковины, вода подавалась из источника. Я поставил чемодан на пол.

Наша хозяйка оказалась красивой женщиной. Круглая, краснощекая, с серебристыми волосами, уложенными на затылке в тугой узел, в длинном сером платье с белоснежным передником – она встретила нас очень радушно. Ее лицо все время озарялось приветливой улыбкой. Она представилась нам как мадам Прис, но с нашими именами совладать не сумела. Объяснялись мы по-прежнему без слов, одними жестами. Однако, после всего случившегося с нами, были рады любому гостеприимству.

Мадам Прис предложила Бернадетте подняться наверх, взглянуть на комнату и привести себя в порядок. Для меня подобная прихоть, вероятно, считалась излишеством. Бернадетта, взяв чемодан, ушла вместе с хозяйкой. Я же решил подышать вечерней прохладой и подошел к окну. Оно выходило на задний двор. Около деревянного навеса, в зарослях травы, стояла повозка. Дрова кололи за забором. Мне было видно, как размеренно поднимался и опускался топор.

Через десять минут, умывшись холодной водой, спустилась освеженная Бернадетта. Хозяйка поливала ей в фарфоровый тазик из каменного кувшина, а после выплеснула воду из окна верхнего этажа прямо во двор. Я вопросительно посмотрел на жену.

– Комната чудесная, – сказала она.

Мадам Прис вся расцвела, глядя на нас. Слов она, конечно, не понимала, но в голосе жены уловила одобрение.

– Я надеюсь, – продолжила Бернадетта, все еще сохраняя на лице ослепительную улыбку, – что никаких букашек-таракашек тут не водится.

Я тоже очень этого боялся. Укусы насекомых жена переносила мучительно – на ее нежной кельтской коже всегда оставались огромные волдыри, которые долго не проходили. Мадам Прис, усадив нас на продавленные кресла, принялась хлопотать у плиты. Я понял, что сильно проголодался, когда уловил какие-то вкусные запахи.

Минут через десять нас позвали к столу. Внушительных размеров супница стояла в центре, хозяйка предложила мне воспользоваться половником. Я разлил по фарфоровым чашкам густой бульон, заправленный овощами, в основном картофелем, – на редкость сытный и вкусный. Мы с Бернадеттой охотно уничтожили по три порции, заедая суп душистыми ломтями мягкого белого хлеба. Сама мадам Прис не садилась ужинать и только приговаривала: «Servez-vous, monsieur, servez-vous»,[25] – пока мы с завидным аппетитом поглощали еду.

Не прошло и пяти минут, как удары топора прекратились, и через несколько секунд дверь с черного хода распахнулась, чтобы пропустить в кухню самого хозяина. Я поднялся ему навстречу, мадам Прис начала было объяснять что-то, но он не проявил к непрошенным гостям ни малейшего интереса, и мне пришлось снова усесться.

Это был рослый, мощного сложения человек лет шестидесяти – настоящий великан. Коротко остриженная голова его доставала до самой притолоки. Я заметил, что у него крохотные, как пуговицы, уши. Передвигался по комнате он неуклюже, сутулился. Природа наделила его необыкновенной физической силой, но, как вскоре можно было убедиться, обделила умом. Он оглядел нас равнодушными, по-детски чистыми голубыми глазами и неторопливо уселся на свое место, не сказав ни единого слова.

Жена подала ему полную до краев чашку с супом. Он взял ее немытыми, темными от въевшейся грязи руками, придвинул к себе и принялся громко хлебать, бесцеремонно отламывая от лежащей рядом ковриги громадные куски. Мадам Прис села за стол и ободряюще нам улыбнулась.

Мы снова принялись за ужин. Супруги сидели молча, но я видел, как мадам Прис иногда бросала на мужа ласково-снисходительные взгляды, которые он совершенно не замечал.

Молчание становилось все более тягостным, и мы с Бернадеттой попробовали завести разговор между собой.

– Надеюсь, что машина завтра будет готова, – сказал я. – Если поломка серьезная, придется ехать в город за нужными деталями или вызывать сюда ремонтную бригаду.

Страшно даже подумать, во что это может нам обойтись – кошельки туристов после войны толщиной не отличались.

– Какой город отсюда поблизости? – спросила Бернадетта, проглотив очередную ложку супа.

– Бержерак, кажется, – вспомнил я название на карте.

– И сколько до него?

– Километров шестьдесят, наверное.

Разговор иссяк, больше говорить было не о чем, и вновь повисло молчание, которое длилось около минуты. Вдруг незнакомый голос отчетливо произнес по-английски:

– Сорок четыре.

Мы были ошеломлены. Я взглянул на мадам Прис. Она счастливо улыбнулась и продолжала ужинать. Бернадетта незаметно кивнула в сторону фермера. Я обернулся к нему. Он все еше жадно ел суп с хлебом.

– Извините, что вы сказали? – спросил я.

Он сделал вид, что не слышал моего вопроса, быстро расправляясь с едой. Секунд через двадцать он четко произнес по-английски:

– Сорок четыре. До Бержерака. Сорок четыре километра.

Он даже не взглянул на нас, снова принявшись за суп. Я посмотрел на мадам Прис, она в ответ радостно взглянула на нас, словно хотела сказать: «О да, у моего мужа большие способности к языкам».

Мы с Бернадеттой так изумились, что отложили ложки.

– Так вы говорите по-английски? – поинтересовался я.

Не прошло и полминуты, как он кивнул.

– Вы родом из Англии?

Пауза затянулась секунд на пятьдесят.

– Из Уэльса, – ответил хозяин и снова откусил громадный кусок хлеба.

Должен предупредить, что если приводить здесь наш разговор так, как он происходил, терпение читателя скоро лопнет. Наша беседа тянулась целую вечность, так как за каждым моим вопросом следовала невероятно долгая пауза. Я было подумал, что мой собеседник туговат на ухо, но ошибся – слышал он отлично. Предполагая, что он, как шахматист, взвешивает каждый свой ответ и осторожничает, я тоже ошибся. Хитрости он был лишен начисто. Сам мыслительный процесс давался ему с большим трудом. Понять вопрос, подыскать ответ, произнести его вслух – на это уходили целые минуты.

Беседа наша длилась почти два часа. Я бы непременно сдался, так как это было невероятно утомительно, но уж очень хотелось выяснить, как уроженец Уэльса стал французским фермером. Не сразу, по крупицам удалось восстановить всю его историю – и, право же, она оказалась трогательной.

Настоящая его фамилия была не Прис, а Прайс – Эван Прайс, а французы переделали ее на свой лад. Родился он в Южном Уэльсе, в долине Рондда. Сорок лет назад, во время первой мировой войны, он состоял рядовым уэльского полка. Участвуя во втором сражении на Марне, был тяжело ранен и находился в британском военном госпитале, когда объявили перемирие. Но прежде чем англичане ушли с континента, его перевели во французский госпиталь.

Там Прайса выходила юная сестра милосердия, сразу же проникшаяся к нему нежными чувствами. Они поженились и переехали на юг, где у ее родителей была небольшая ферма. Прайс так и не вернулся в Уэльс. После смерти родителей жена оказалась единственной наследницей, и он стал хозяином этого дома.

Мадам Прис радостно улыбалась, вслушиваясь в это затянувшееся повествование, когда ей удавалось понять какое-то слово. В 1918 году тоненькая и темноглазая, она представилась мне похожей на аккуратного хлопотливого воробушка, чирикающего за работой.

Бернадетта тоже была тронута историей о маленькой француженке, выхаживающей огромного, беспомощного несмышленыша, ставшего вскоре ее мужем. Она наклонилась в сторону Прайса:

– Какая славная история, мистер Прайс.

Тот не проявлял никакого интереса.

– А мы из Ирландии, – сказал я, чтобы поддержать разговор.

Пока Прайс молчал, жена подала ему третью порцию супа.

– Вы бывали в Ирландии? – поинтересовалась Бернадетта.

Потребовалось несколько секунд, чтобы до Прайса дошел смысл вопроса. Он хмыкнул и кивнул головой. Мы с радостным удивлением переглянулись.

– Вы там работали?

– Нет.

– Сколько вы там пробыли?

– Два года.

– А когда? – спросила Бернадетта.

– С 15-го по 17-й.

– Что же вы там делали?

– Служил в армии, – последовало после долгой паузы.

Конечно, об этом следовало догадаться. Он же не в 17-м поступил на службу, а раньше. Он служил в британском гарнизоне где-то в Ирландии, а в 17-м его послали во Фландрию.

Я почувствовал, что Бернадетта напряглась. Все ее родственники были пламенными республиканцами, лучше не расспрашивать дальше… Но по журналистской привычке я не остановился, а задавал все новые и новые вопросы.

– А где размещался ваш гарнизон?

– В Дублине.

– Так мы тоже из Дублина! Вам понравился Дублин?

– Нет.

– Вот как?! Очень жаль.

Мы, коренные дублинцы, очень гордимся своим городом. Хотелось бы, чтобы даже чужеземные солдаты ценили его достоинства и достопримечательности.

Постепенно выяснилось, как Прайс попал в армию. Родился он в 1897 году в очень бедной семье, где жизнь проходила трудно и безрадостно. Когда ему стукнуло семнадцать лет, он поступил на военную службу. Все, что ему было нужно – пища, одежда и крыша над головой – давала армия. Выше рядового он не продвинулся.

Сначала учебные лагеря, затем служба при армейских складах в Уэльсе. Другие в это время уезжали на фронты Фландрии. В конце 1915 года его перевели в Ирландию. До сих пор он помнил холодные казармы Айленбриджа на южном берегу реки Лиффи в Дублине.

Какой же унылой и однообразной была эта жизнь, если ему не понравилось в Дублине! Бесконечное наведение чистоты в казарме, бессмысленное надраивание пуговиц до блеска… Караулы в морозные ночи и под проливным дождем… А самым большим развлечением на скудное солдатское жалованье было попить пивка в гарнизонной столовой – не очень-то разгуляешься. Общаться с католическим населением почти не приходилось, и он вздохнул с облегчением, когда по истечении двух лет его перевели во Фландрию… Вообще-то было непохоже, чтобы этот медлительный, неуклюжий увалень когда-либо радовался или грустил в своей жизни.

– Неужели так ничего интересного и не произошло за все время службы? – спросил я, почти не надеясь услышать в ответ что-нибудь занимательное.

– Только раз, – подумав, сказал он.

– Что же?

– Смертная казнь, – ответил он, не отрываясь от ужина.

Бернадетта отложила в сторону ложку и замерла, опасно насторожившись. От нее повеяло холодком. Однако не понимавшая ни слова мадам Прис вместе со своим не отличавшимся особой чуткостью супругом ничего не заметили. Но мне-то непременно нужно было остановиться…

В те годы множество людей было казнено. Обыкновенных убийц вешали в тюрьме Маунтджой палачи, но только вешали – не расстреливали. Казнили, бывало, и солдат британской армии, повинных в убийстве или насилии. А вот вешали их или расстреливали по приговору военного трибунала – этого я не знал.

– А вы не помните, когда именно происходила эта казнь? – спросил я.

Бернадетта сидела, оцепенев.

Мистер Прайс поднял на меня свои ясные детские голубые глаза, покачал головой…

– Это было так давно…

Похоже, он действительно забыл. Я не мог заподозрить его в неискренности.

– Вы сами участвовали в расстреле?

После ставшей уже привычной паузы он утвердительно кивнул.

Я мог только догадываться, что это значит – принимать участие в расстреле… Прищурив один глаз, целиться из винтовки в белую рубашку человека, привязанного к столбу. По команде нажать на спусковой крючок, услышать звук выстрела и ощутить отдачу в плечо. Увидеть белое, как мел, лицо и тело, бессильно повисшее на веревках. Слава Богу, что в моей жизни такого никогда не было и не будет…

– Все же попытайтесь вспомнить, когда это было, – продолжал настаивать я.

Он начал с усилием вспоминать, в самом деле очень стараясь. По его лицу было видно, какого труда это ему стоило. Наконец он сказал:

– В 1916-м. Кажется, летом.

Я через стол наклонился к нему и коснулся его руки. Он взглянул на меня открыто – без всякой хитрости.

– Вы не помните… может быть, попробуете вспомнить… кто был этот человек?

Я хотел от него слишком многого. Как он ни пытался, вспомнить не удавалось. Наконец он покачал головой:

– Уж очень давно это было…

Бернадетта вдруг резко поднялась с места. Натянуто, но вежливо улыбнулась хозяйке.

– Я пошла спать, – бросила она мне. – Не засиживайся слишком долго.

Я поднялся к ней минут через двадцать. Мистер Прис устроился в кресле около очага. Он не читал, не курил, а просто сидел и спокойно смотрел на языки пламени.

Хоть в комнате было темно, возиться с керосиновой лампой не хотелось. Луна светила в окно и, раздевшись с ее помощью, я лег в постель.

Бернадетта лежала неподвижно. Я знал, что она не спит и думает о той, полной надежд, весне 1916 года, о пасхальном воскресенье, когда маленькая горстка борцов за независимую Ирландию захватила почтамт и другие главные здание города.

Я знал: она думает о солдатах, которых призвали подавить восстание ружейным и артиллерийским огнем. Рядовой Прайс в этом побоище не участвовал – иначе он помнил бы грохот выстрелов, дым, суматоху, мертвых и смертельно раненных, лежащих на булыжной мостовой ирландцах и англичанах… Мятежники потерпели тяжкое, позорное поражение. Англичане с презрением сорвали водруженное ими зелено-оранжево-белое знамя. Сегодняшние школьники, воспитанные на мифах, ничего не знают о том, как жители Дублина – и среди них беднейшие из католиков – с негодованием швыряли комья грязи в мятежников, когда, закованных в кандалы, их вели в порт для отправки в ливерпульскую тюрьму.

Все бы так и кончилось, если бы британские власти между 3-м и 12-м мая не вынесли безумного по своей нелепости решения о казни в тюрьме Килмэйнхэм шестнадцати вожаков. Страна стала иной, нация переродилась еще до конца года, и на следующих выборах в 18-м сторонники независимости одержали полную победу. После двухлетней освободительной войны Ирландия, наконец, обрела независимость.

Бернадетта чуть заметно пошевелилась. Она все еще была погружена в свои мысли. Я знал: она думает о том же, что и я…

Холодный майский рассвет. Солдаты, марширующие от казарм к тюрьме. И осужденный, которого подводят к врытому у дальней стены столбу.

Брат ее отца. Она думала и о дяде… В семье он был старшим. Он погиб задолго до ее рождения, но память о нем хранилась свято. В тюрьме, отказываясь говорить по-английски, он обращался к суду военного трибунала на своем родном языке. Солнце тогда только-только поднималось над горизонтом… Вот он стоит – с гордо поднятой головой, смотря прямо в дула нацеленных на него винтовок. Бернадетта думала и о других – О'Коннел, Кларк, Макдонах, Патрик Пирс… Да, конечно же, Пирс.

Нет-нет, все это глупости! У меня разыгралось воображение. Кого только не приговаривал военный трибунал к расстрелу – насильников, мародеров, убийц, дезертиров из числа солдат британской армии. Такое уж было время. Шла война, и за многие преступления приговор был суров и неотвратим.

Прайс сказал – летом. Но ведь лето длится с мая по самый сентябрь. Весной 1916 года происходили великие события в истории маленькой страны. Какое отношение могут иметь к ним простые рядовые? Я отогнал от себя навязчивые мысли и уснул.

Встали мы рано. Солнце уже било в окно, а с птичьего двора доносился оглушительный гомон. Воды в кувшине было достаточно, чтобы умыться обоим. Я побрился и выплеснул воду за окно, на иссушенную зноем землю. Одевшись, мы спустились вниз.

На кухонном столе нас поджидал завтрак: горячий кофе с молоком, хлеб и белое масло. Все оказалось очень вкусно. Не было никаких признаков присутствия мужа в доме. Не успел я допить кофе, как хозяйка подозвала меня к двери. Во дворе я увидел свой автомобиль: за рулем сидел владелец гаража. Я понадеялся на помощь мистера Прайса с переводом, но его нигде не было видно.

Механик пустился в подробные объяснения, из которых я не понял ни единого слова, за исключением одного, постоянно повторявшегося: «carburateur».[26] Чтобы наглядно показать, мой собеседник даже дунул в воображаемую трубку, словно прочищая ее. Так вот какова была причина поломки! Куда уж проще… Я тут же поклялся себе пройти начальный курс автомобильного дела. Починка обошлась мне в тысячу франков. Тогда, до введения де Голлем нового франка, это составило примерно фунт стерлингов. Механик протянул мне ключи, и мы попрощались.

Мадам Прайс я тоже вручил тысячу франков. В те дни путешествия за границу обходились дешево – не то, что сейчас! Затем я окликнул Бернадетту, и мы сели в машину. Мотор завелся с пол-оборота. Махнув нам на прощанье, мадам Прайс исчезла в доме. Я дал задний ход, развернулся и медленно выехал из ворот.

Только мы оказались на дороге, как послышался громкий окрик. Я увидел мистера Прайса, бегущего к нам через двор. Он размахивал над головой громадным топором, словно дубиной.

У меня опустилась челюсть: мне показалось, что он собирается на нас напасть. Если бы захотел, он мог бы в три взмаха разнести автомобиль на кусочки. Однако лицо его выражало радостное возбуждение. Выкриками он старался привлечь наше внимание.

Запыхавшись, он наклонился к окошку и выпалил:

– Я вспомнил, вспомнил!

Я озадаченно смотрел на него. Он сиял, как ребенок, который сделал что-то очень хорошее для своих родителей и ждал похвалы.

– Что вспомнили? – растерянно спросил я.

Он закивал головой:

– Вспомнил, в кого стрелял в то утро. Это был поэт по имени Пирс.

Я отпрянул от окошка. Мы с Бернадеттой застыли на месте. Постепенно его оживление исчезло. Он начал понимать, что старался напрасно, отнесясь к моему вопросу самым серьезным образом. Это имя ровным счетом ничего для него не значило, а он всю ночь ломал голову, пытаясь его вспомнить. И после стольких усилий, наконец, сейчас он вспомнил, еле догнал нас – и что же получил в ответ? Ни слова, ледяное молчание.

Плечи его опустились и, повернувшись, он направился обратно. Вскоре послышались размеренные удары топора.

Бернадетта молча смотрела прямо перед собой через ветровое стекло. Она была бледна, губы крепко сжаты. Передо мной предстал образ неуклюжего уэльского парня, вскидывающего винтовку, прищурившегося… Гремит тот, далекий выстрел – и пуля, посланная простым солдатом из казарм Айлендбриджа, устремляется к цели…

– Чудовище, – наконец проговорила Бернадетта.

Я глянул в сторону дома. Топор мерно поднимался и опускался, и держал его в руках человек, который когда-то положил начало войне выстрелом из винтовки. А война освободила целый народ.

– Нет, девочка, – сказал я, – вовсе нет. Он не чудовище. Просто он солдат, исполнявший свой долг.

Я включил зажигание и выехал на дорогу, ведущую к Бержераку.

A CAREFUL MAN

Timothy Hanson was a man who approached the problems of life with a calm and measured tread. He prided himself that this habitual approach, of calm analysis followed by the selection of the most favourable option and finally the determined pursuit of that choice, had brought him in the prime of middle age to the wealth and standing that he now enjoyed.

That crisp April morning he stood on the top step of the house in Devonshire Street, heartland of London's medical elite, and considered himself as the gleaming black door closed deferentially behind him.

The consultant physician, an old friend who had been his personal doctor for years, would have been a model of concern and regret even with a stranger. With a friend it had been even harder for him. His anguish had evidently been greater than that of his patient.

'Timothy, only three times in my career have I had to impart news like this,' he had said, his flattened hands resting on the folder of X-rays and reports before him. 'I ask you to believe me when I say it is the most dreadful experience in any medical man's life.'

Hanson had indicated that he did indeed believe him.

'Had you been a man different from that which I know you to be, I might have been tempted to lie to you,' said the doctor.

Hanson had thanked him for the compliment and the candour.

The consultant had escorted him personally to the threshold of the consulting room. 'If there is anything… I know it sounds banal… but you know what I mean… anything…'

Hanson had gripped the doctor's upper arm and given his friend a smile. It had been enough and all that was needed.

The white-coated receptionist had brought him to the door and ushered him through it. Hanson now stood there and drew a deep breath. It was cold, clean air. The northeast wind had scoured the city during the night. From the top steps he looked down at the street of discreet and elegant houses, now mostly the offices of financial consultants, chambers of expensive lawyers and surgeries of private practitioners.

Along the pavement a young woman in high heels walked briskly towards Marylebone High Street. She looked pretty and fresh, eyes alight, a pink flush on her chilled cheeks. Hanson caught her eye and on an impulse gave her a smile and an inclination of grey head. She looked surprised, then realized she did not know him, nor he her. It was a flirt she had received, not a greeting. She flashed a smile back and trotted on, swinging her hips a mite more. Richards, the chauffeur, pretended not to notice, but he had seen it all and looked approving. He was standing by the rear of the Rolls, waiting.

Hanson descended the steps and Richards pulled open the door. Hanson climbed in and relaxed in the interior warmth. He removed his coat, folded it carefully, placed it on the seat beside him and put his black hat on top. Richards took his place behind the wheel.

'The office, Mr Hanson?' he asked.

'Kent,' said Hanson.

The Silver Wraith had turned south into Great Portland Street, heading for the river, when Richards ventured a question.

'Nothing wrong with the old ticker, sir?'

'No,' said Hanson. 'Still pumping away.'

There was indeed nothing wrong with his heart. In that sense he was as strong as an ox. But this was not the time or the place to discuss with his chauffeur the mad, insatiable cells eating away in his bowel. The Rolls swept past the statue of Eros in Piccadilly Circus and joined the traffic stream down the Hay market.

Hanson leaned back and stared at the upholstery of the roof. Six months must seem an age, he mused, if you have just been sentenced to prison, or sent to hospital with two broken legs. But when that is all that is left to you it does not look so long. Not so long at all.

There would have to be hospitalization during the last month, of course, the physician had told him. Of course; when things got very bad. And they would. But there were anodynes, new drugs, very powerful…

The limousine pulled left into Westminster Bridge Road and then onto the bridge itself. Across the Thames Hanson watched the cream bulk of County Hall moving towards him.

He was, he reminded himself, a man of no small substance despite the penal taxation levels introduced by the new socialist regime. There was his City dealership in rare and precious coins; well established, respected in the trade and owning the freehold on the building in which it was housed. And it was wholly owned by him, with no partners and no shares.

The Rolls had passed the Elephant and Castle roundabout, heading for the Old Kent Road. The studied elegance of Marylebone was long past now, as also the mercantile wealth of Oxford Street and the twin seats of power in Whitehall and County Hall, straddling the river at Westminster Bridge. From the Elephant onwards the landscape was poorer, deprived, part of the swathe of inner-city problem areas between the wealth and the power of the centre and the trim complacency of the commuter suburbs.

Hanson watched the tired old buildings pass, cocooned in a £50,000 motor on a £1,000,000-a-mile highway. He thought with fondness of the lovely Kentish manor house to which he was heading, set in twenty acres of clipped parkland beset with oaks, beeches and limes. He wondered what would happen to it. Then there was the large apartment in Mayfair where he occasionally spent weekday nights rather than face the drive to Kent, and where he could entertain foreign buyers in an atmosphere less formal than that of a hotel, and usually more conducive to relaxation and therefore to a beneficial business deal.

Apart from the business and the two properties there was his private coin collection, built up with loving care over so many years; and the portfolio of stocks and shares, not to mention the deposit accounts in various banks, and even the car in which he now rode.

The last-mentioned came to a sudden stop at a pedestrian crossing in one of the poorer sections of the Old Kent Road. Richards let out a clucking noise of exasperation. Hanson looked out of the window. A crocodile of small children was crossing the road under the guidance of four nuns. Two were in the lead, the others bringing up the rear. At the end of the queue a small boy had stopped in the middle of the crossing and was staring with undisguised interest at the Rolls Royce.

He had a round and pugnacious face with a snub nose; his tousled hair was surmounted by a cap set askew with the initials 'St B' on it; one stocking was rumpled in creases around his ankle, its elastic garter no doubt performing a more important service somewhere else as a vital component of a catapult. He looked up and caught sight of the distinguished silver head staring at him from behind the tinted window. Without hesitation the urchin wrinkled his face into a grimace, placed the thumb of his right hand to his nose and waggled the remaining fingers in defiance.

Without a change of expression, Timothy Hanson placed the thumb of his own right hand against the tip of his nose and made the identical gesture back at the boy. In the rear view mirror Richards probably caught sight of the gesture but after the flicker of one eyebrow stared straight ahead through the windscreen. The boy on the crossing looked stunned. He dropped his hand, then grinned from ear to ear. In a second he was whisked off the crossing by a flustered young nun. The crocodile had now reformed and was marching towards a large grey building set back from the road behind railings. Freed of its impertinent obstacle, the Rolls purred forward on the road to Kent.

Thirty minutes later the last of the sprawling suburbs were behind them and the great sweep of the M20 motorway opened up, the chalky North Downs dropped away and they entered the roiling hills and vales of the garden of England. Hanson's thoughts strayed back to his wife, now dead these ten years. It had been a happy marriage, indeed very happy, but there had been no children. Perhaps they should have adopted; they had thought about it enough. She had been an only child and her parents were also long dead. On his own side of the family there remained his sister, whom he heartily disliked, a sentiment only matched by that he bore towards her ghastly husband and their equally unpleasant son.

Just south of Maidstone the motorway finally ran out and a few miles later, at Harrietsham, Richards pulled off the main road and cut south towards that box of unspoiled orchards, fields, woods and hop gardens that is called the Weald. It was in this tract of lovely countryside that Timothy Hanson had his country house.

Then there was the Chancellor of the Exchequer, master of his country's finances. He would want his share, thought Hanson, and a substantial share it would be. For there was no doubt about it. One way and another, after years of delay, he was going to have to make a will.

'Mr Pound will see you now, sir,' said the secretary.

Timothy Hanson rose and entered the office of Martin Pound, senior partner in the law firm of Pound, Gogarty.

The lawyer rose from behind his desk to greet him. 'My dear Timothy, how good to see you again.'

Like many wealthy men in middle age, Hanson had long established a personal friendship with his four most valued advisers, lawyer, broker, accountant and doctor, and was on first-name terms with them all. Both men seated themselves.

'What can I do for you?' asked Pound.

'For some time now, Martin, you have been urging me to make a will,' said Hanson.

'Certainly,' replied the lawyer, 'a very wise precaution, and one long overlooked.'

Hanson reached into his attach^ case and brought out a bulky manilla envelope, sealed with a large blob of red wax. He handed it over the desk to the surprised solicitor.

'There it is,' he said.

Pound handled the package with a frown of perplexity on his usually smooth face. 'Timothy, I do hope… in the case of an estate as large as yours…'

'Don't worry,' said Hanson. 'It was indeed prepared by a lawyer. Duly signed and witnessed. There are no ambiguities; nothing to provide any ground to contest it.'

'I see,' said Pound.

'Don't be put out, old friend. I know you wonder why I did not ask you to prepare it, but went instead to a provincial firm. I had my reasons. Trust me, please.'

'Of course,' said Pound hastily. 'No question of it. Do you wish me to put it in safekeeping?'

'Yes, I do. There is one last thing. In it I have asked you to be the sole executor. I have no doubt you would prefer to have seen it. I give you my word there is nothing in the executor's duties that could possibly trouble your conscience, either professional or personal. Will you accept?'

Pound weighed the heavy package in his hands.

'Yes,' he said. 'You have my word on it. In any case, I've no doubt we are talking about many years to come. You're looking marvellous. Let's face it, you'll probably outlive me. Then what will you do?'

Hanson accepted the banter in the spirit in which it was made. Ten minutes later he stepped out into the early May sunshine of Gray's Inn Road.

Until the middle of September Timothy Hanson was as busy as he had been for many years. He travelled several times to the Continent and even more frequently to the City of London. Few men who die before their time have the opportunity to put their many and complex affairs in order, and Hanson had every intention of ensuring that his were exactly as he would wish them to be.

On 15 September he asked Richards to come into the house and see him. The chauffeur-cum-handyman who, with his wife, had looked after Hanson for a dozen years found his employer in the library.

'I have a piece of news for you,' said Hanson. 'At the end of the year I intend to retire.'

Richards was surprised, but gave no sign of it. He reasoned there was more to come.

'I also intend to emigrate,' said Hanson, 'and spend my retirement in a much smaller residence, somewhere in the sun.'

So that was it, thought Richards. Still, it was good of the old boy to let him have over three months' forewarning. But the way the labour market was, he would still have to start looking at once. It was not just the job; it was also the handsome little cottage that went with it.

Hanson took a thick envelope from the mantelpiece. He extended it to Richards, who took it without comprehension.

'I'm afraid,' said Hanson, 'that unless the future occupants of the Manor wish to continue to employ you, and even Mrs Richards, it will mean looking for another post.'

'Yes, sir,' said Richards.

'I shall of course provide the most favourable references before I depart,' said Hanson. 'I would, however, for business reasons, be most grateful if you would not mention this in the village, or indeed to anyone at all until it becomes necessary. I would also be happy if you would not seek further employment until, say, November the 1st. In short, I do not wish news of my impending departure to get about just yet.'

'Very well, sir,' said Richards. He was still holding the thick envelope.

'Which brings me,' said Hanson, 'to the last matter. The envelope. You and Mrs Richards have been good and loyal to me these past twelve years. I want you to know I appreciate it. Always have.'

'Thank you, sir.'

' I would be very grateful if you were to remain as loyal to my memory after my departure abroad. I realize that asking you to seek no further employment for another six weeks may impose hardship. That apart, I would like to help you in some way in your future life. That envelope contains, in used and untraceable twenty-pound notes, the sum of ten thousand pounds.'

Richards' self-control broke at last. His eyebrows went up.

'Thank you, sir,' he said.

'Please don't mention it,' said Hanson. 'I have put it in the unusual form of cash because, like most of us, I have an aversion to handing over large chunks of my earned money to the tax people.'

'Too right,' said Richards with feeling. He could sense the thick wads of paper through the envelope.

'As such a sum would attract a large forfeit in gift tax, payable by you, I would suggest you don't bank it, but keep it in a safe place. And spend it in amounts not large enough to attract attention. It is designed to help you both in your new life in a few months' time.'

'Don't worry, sir,' said Richards. 'I know the score. Everyone's at it nowadays. And thank you very much, on behalf of both of us.'

Richards crossed the gravel yard to continue polishing the new Rolls Royce in a happy frame of mind. His salary had always been generous, and with the free cottage he had been able to save quite a bit. With his new windfall there would perhaps be no need to go back to the ever-shrinking labour market. There was that small boarding house at Porthcawl in his native Wales that he and Megan had spotted that very summer…

On the morning of 1 October Timothy Hanson came down from his bedroom before the sun had fully cleared the horizon. It would be a full hour before Mrs Richards came across to prepare his breakfast and start the cleaning.

It had been another terrible night and the pills he kept in his locked bedside drawer were steadily losing their battle against the shafts of pain that tore through his lower stomach. He looked grey and drawn, older than his years at last. He realized there was nothing more he could do. It was time.

He spent ten minutes writing a short note to Richards apologizing for the white he of a fortnight earlier and asking that Martin Pound be telephoned at his home immediately. The letter he laid ostentatiously on the floor at the threshold of the library where it stood out against the dark parquet. Then he rang Richards and told the sleepy voice that answered that he would not need Mrs Richards for an early breakfast, but that he would need the chauffeur, in the library, in thirty minutes.

When he had finished he took from his locked bureau the shotgun from whose barrel he had sawn ten inches of metal to render it more easily manageable. Into the breech he loaded two heavy-gauge cartridges and retired to the library. '

Meticulous to the last, he covered his favourite buttonback-leather winged chair with a heavy horse blanket, mindful that it now belonged to someone else. He sat in the chair cradling the gun. He took one last look round, at his rows of beloved books and the cabinets that had once housed his cherished collection of rare coins. Then he turned the barrels against his chest, fumbled for the triggers, took a deep breath, and shot himself through the heart.

Mr Martin Pound closed the door to the conference room adjacent to his office and took his place at the head of the long table. Halfway down the table to his right sat Mrs Armitage, sister of his client and friend, and of whom he had heard. Next to her sat her husband. Both were dressed in black. Across the table, seeming bored and indolent, sat their son, Tarquin, a young man in his early twenties who appeared to have an inordinate interest in the contents of his oversized nose. Mr Pound adjusted his spectacles and addressed the trio.

'You will understand that the late Timothy Hanson asked me to act as sole executor of his will. In the normal course of events I would, in this capacity, have opened the will immediately upon learning of his death, in order to ascertain whether there were any instructions of immediate importance concerning, for example, preparations for the burial.'

'Didn't you write it anyway?' asked Armitage senior.

'No, I did not,' replied Pound.

'So you don't know what is in it either?' asked Armitage junior.

'No, I do not,' said Pound. 'In fact the late Mr Hanson pre-empted such an opening of the will by leaving me a personal letter on the mantelpiece of the room in which he died. In it he made a number of things plain, which I am now able to impart to you.'

'Let's get on with the will,' said Armitage junior.

Mr Pound stared at him coldly without speaking.

'Quiet, Tarquin,' said Mrs Armitage mildly.

Pound resumed. 'In the first place, Timothy Hanson did not kill himself while the balance of mind was disturbed. He was in fact in the last stages of terminal cancer, and had known this since the previous April.'

'Poor bugger,' said Armitage senior.

'I later showed this letter to the Kent county coroner and it was confirmed by his personal physician and the autopsy. This enabled the formalities of death certificate, inquest and permission for burial to be hurried through in only a fortnight. Secondly, he made plain he did not wish the will to be opened and read until these formalities had been completed. Finally, he made plain he wished for a formal reading, rather than any correspondence by mail, in the presence of his only surviving relative, his sister Mrs Armitage, her husband and son.'

The other three in the room looked round with mounting and less than grief-stricken surprise.

'But there's only us here,' said Armitage junior.

'Precisely,' said Pound.

'Then we must be the only beneficiaries,' said his father.

'Not necessarily,' said Pound. 'The attendance here today was simply according to my late client's letter.'

'If he's playing some kind of joke on us.. said Mrs Armitage darkly. Her mouth adopted, as of much-practised ease, a thin straight line.

'Shall we proceed with the will?' suggested Pound.

'Right,' said Armitage junior.

Martin Pound took a slim letter opener and carefully slit the end of the fat envelope in his hands. From it he withdrew another bulky envelope and a three-page document, bound along the left-hand margin with narrow green tape. Pound placed the fat envelope to one side and opened out the folded sheets. He began to read.

'This is the last will of me, Timothy John Hanson, of…'

'We know all that,' said Armitage senior.

'Get on with it,' said Mrs Armitage.

Pound glanced at each with some distaste over the top of his glasses. He continued. 'I declare that this my will is to be construed in accordance with English law. Two, I hereby revoke all former wills and testamentary dispositions made by me…'

Armitage junior gave vent to the noisy sigh of one whose patience has been too long tried.

'Three, I appoint as executor the following gentleman, a solicitor, and ask that he administer my estate, and pay my duty payable thereon, and execute the provisions of this my will, namely: Martin Pound of Pound, Gogarty. Four, I ask my executor at this point of the reading to open the enclosed envelope wherein he will find a sum of money to be used for the expenses of my burial, and for the settlement of his professional fees, and of any other disbursements incurred in the execution of my wishes. And in the event that there be any monies remaining from the enclosed sum, then do I direct that he donate such monies to any charity of his own choice.'

Mr Pound laid down the will and took up again his letter knife. From the unopened envelope he extracted five wads of £20 notes, all new and each encircled by a brown paper band indicating that the sum in each wad amounted to £1000. There was silence in the room. Armitage junior ceased exploring one of his cavities and stared at the pile of money with the indifference of a satyr observing a virgin. Martin Pound picked up the will again.

'Five, I ask my sole executor, in deference to our long friendship, that he assume his executive functions upon the day following my burial.'

Mr Pound glanced again over the top of his glasses.

'In the normal course of events I would have already visited Mr Hanson's business in the city, and his other known assets, to ensure that they were being well and properly run and maintained, and that no financial damage would accrue to the beneficiaries by neglect of the assets,' he said. 'However, I have only just formally learned of my appointment as sole executor, so I have not been able to do so. Now it appears I cannot begin until the day after the funeral.'

'Here,' said Armitage senior, 'this neglect, it wouldn't diminish the value of the estate, would it?'

'I cannot say,' replied Pound. 'I doubt it. Mr Hanson had excellent assistants in his City dealership and I have no doubt he trusted in their loyalty to keep things running well.'

'Still, hadn't you better get weaving?' asked Armitage.

'The day after the funeral,' said Pound.

'Well then, let's get the funeral over with as soon as possible,' said Mrs Armitage.

'As you wish,' replied Pound. 'You are his next of kin.' He resumed reading. 'Six, I give to…'

Here Martin Pound paused and blinked as if he had trouble reading what he read. He swallowed. 'I give to my dear and loving sister the rest and residue of my estate absolutely, in the confidence that she will share her good fortune with her lovable husband Norman and their attractive son Tarquin. The same being subject to the conditions of paragraph seven.'

There was a stunned silence. Mrs Armitage dabbed delicately at her eyes with a cambric handkerchief, less to wipe away a tear than cover the smile that twitched at the corner of her mouth. When she removed the handkerchief she glanced at her husband and son with the air of an over-age hen who has just lifted one buttock to find a solid gold egg reposing beneath. The two male Armitages sat with open mouths.

'How much was he worth?' demanded the senior one at last.

'I really couldn't say,' said Pound.

'Come on, you must know,' said the son. 'Roughly. You handled all his affairs.'

Pound thought of the unknown solicitor who had drawn up the will in his hand. 'Almost all,' he said.

'Well…?'

Pound bit on the bullet. However unpleasant he found the Armitages, they were the sole beneficiaries of his late friend's.will. 'I should have thought, at current market prices, assuming all the estate is called in and realized, between two and a half and three million pounds.''

'Bloody hell,' said Armitage senior. He began to have mental images. 'How much will death duties come to?'

'Quite a large amount, I'm afraid.'

'How much?'

'With such a sizable estate, the bulk will be adjusted at the highest rate, seventy-five per cent. Overall, I suppose something like sixty-five per cent.'

'Leaving a million clear?' asked the son.

'It's a very rough estimate, you understand,' said Pound helplessly. He thought back to his friend Hanson as he had been: cultured, humorous, fastidious. Why, Timothy, for heaven's sake why? 'There is paragraph seven,' he pointed out.

'What's it say?' demanded Mrs Armitage, breaking off from her own reverie concerning her social take-off.

Pound began to read again. 'I have, all my life, been possessed by a great horror of one day being consumed beneath the ground by worms and other forms of parasites,' he read. 'I have therefore caused to be constructed a lead-lined coffin which now reposes in the funeral parlour of Bennett and Gaines, in the town of Ashford. And it is in this that I wish to be committed to my last resting place. Secondly, I have never wished that one day I might be dug up by an excavator or anything else. In consequence of this I direct that I shall be buried at sea, specifically twenty miles due south of the coast of Devon where I once served as a naval officer. Finally, I direct that it shall be my sister and brother-in-law who shall, out of respect for their lifelong love for me, be the ones who impel my coffin towards the ocean. And to my executor I direct that should any of these wishes not be fulfilled, or any impediment be placed before the arrangements by my beneficiaries, then shall all that has gone before be null and void, and I direct that then my entire estate be bequeathed to the Chancellor of the Exchequer.'

Martin Pound looked up. Privately he was surprised to learn of his late friend's fears and fancies, but he gave no sign of it.

'Now, Mrs Armitage, I have to ask you formally; do you object to the wishes of your late brother as expressed in paragraph seven?'

'It's stupid,' she replied, 'burial at sea, indeed. I didn't even know it was allowed.'

'It is extremely rare, but not illegal,' replied Pound. 'I have known of one case before.'

'It'll be expensive,' said her son, 'much more than a cemetery burial. And why not cremation anyway?'

'The cost of the funeral will not affect the inheritance,' said Pound testily. 'The expenses will come out of this.' He tapped the £5000 at his elbow. 'Now, do you object?'

'Well, I don't know…'

'I have to point out to you that if you do, the inheritance is null and void.'

'What does that mean?'

'The state gets the lot,' snapped her husband.

'Precisely,' said Pound.

'No objection,' said Mrs Armitage. 'Though I think it's ridiculous.'

'Then as next of kin will you authorize me to make the arrangements?' asked Pound.

Mrs Armitage nodded abruptly.

'The sooner the better,' said her husband. 'Then we can get on with the probate and the inheritance.'

Martin Pound stood up quickly. He had had enough.

"That constitutes the final paragraph of the will. It is duly signed and witnessed twice on every page. I think therefore there is nothing more to discuss. I shall make the necessary arrangements and contact you in respect of time and place. Good day to you.'

The middle of the English Channel is no place to be on a mid-October day unless you are an enthusiast. Mr and Mrs Armitage contrived to make perfectly plain before they had cleared the harbour mole that they were definitely not.

Mr Pound sighed as he stood in the wind on the afterdeck so as not to have to join them in the cabin. It had taken him a week to make the arrangements and he had settled on a vessel out of Brixham in Devon. The three fishermen who ran the inshore trawler had taken the unusual job once they were satisfied over the price and assured they were breaking no law. Fishing the Channel provided slim pickings these days.

It had taken a block and tackle to load the halfton coffin from the rear yard of the Kentish undertakers onto an open-backed one-ton van, which the black limousine had followed throughout the long haul down to the southwest coast that morning. The Armitages had complained throughout. At Brixham the van had drawn up on the quayside and the trawler's own davits had brought the coffin aboard. It stood now athwart two beams of timber on the wide after-deck, waxed oak and polished brass gleaming under the autumn sky.

Tarquin Armitage had accompanied the party in the limousine as far as Brixham, but after one look at the sea had elected to stay within the warm confines of a hostelry in town. He was not needed for the burial at sea in any case. The retired Royal Navy chaplain whom Pound had traced through the chaplaincy department of the Admiralty had been happy enough to accept a generous stipend for his services and now sat in the small cabin also, his surplice covered by a thick overcoat.

The skipper of the trawler rolled down the deck to where Pound stood. He produced a sea chart which flapped in the breeze, and pointed with a forefinger at a spot twenty miles south of start point. He raised an eyebrow. Pound nodded.

'Deep water,' said the skipper. He nodded at the coffin. 'You knew him?'

'Very well,' said Pound.

The skipper grunted. He ran the small trawler with his brother and a cousin; like most of these fishermen, they were all related. The three were tough Devonians, with nut-brown hands and faces, the sort whose ancestors had been fishing these tricky waters since Drake was learning the difference between main and mizzen.

'Be there in an hour,' he said, and stumped back forward.

When they reached the spot, the captain held the vessel with her bow into the weather, holding station with an idling engine. The cousin took a long piece of timber, three planks bolted together with crosspieces on the underside and 3 feet wide, and laid it across the starboard rail, smooth side up. The chipped timber rail took the plank almost at the mid-section, like the fulcrum of a seesaw. One half of the planks lay towards the deck, the other jutted out over the heaving sea. As the captain's brother manned the davit motor, the cousin slipped hooks under the coffin's four brass handles.

The engine revved and the davits took the strain. The great coffin lifted off the deck. The winchman held it at a height of 3 feet and the cousin manoeuvred the oaken casket onto the plank. He pointed it headfirst towards the sea and nodded. The winchman let it down so it came to rest directly above the supporting rail. He slackened off and the coffin creaked into position, half in and half out of the trawler. While the cousin held it steady, the winchman descended, cleared away the shackles and helped lift the inboard edge of the planks to the horizontal. There was little weight on them now, for the coffin was evenly balanced. One of the men looked to Pound for guidance and he summoned the chaplain and the Armitages from their shelter.

The six people stood in silence under the lower clouds, occasionally dusted by a misty spray blown from the crest of a passing wave, steadying themselves against the heave and pitch of the deck. To be fair to him, the chaplain kept it as short as decently possible, as well he might, for his white hair and surplice flayed about him in the breeze. Norman Armitage was also bareheaded, looking sick as a parrot and chilled to the bone. What he thought of his late relative, now lying a few feet from him encased in layers of camphor, lead and oak, could only be surmised. Of Mrs Armitage nothing could be seen between fur coat, fur hat and woollen scarf save a pointed, freezing nose.

Martin Pound stared at the sky as the priest droned on. A single gull wheeled on the wind, impervious to wet, cold, and nausea, unknowing of taxes, wills and relatives, self-sufficient in its aerodynamic perfection, independent, free. The solicitor looked back at the coffin and beyond it the ocean. Not bad, he thought, if you are sentimental about such things. Personally he had never been caring about what happened to him after death, and had not known that Hanson had been so concerned. But if you did care, not a bad place to lie. He saw the oak beaded with spray that could not enter. Well, they'll never disturb you here, Timothy old friend, he thought.

.. commend this our brother Timothy John Hanson to Thy everlasting care, through Jesus Christ, Our Lord, Amen.'

With a start Pound realized it was over. The chaplain was looking at him expectantly. He nodded to the Armitages. One went round each of the fishermen holding the planks steady and placed a hand on the rear of the coffin. Pound nodded to the men. Slowly they eased their end of the planks upwards. The other end dipped to the sea. At last the coffin moved. Both Armitages gave a shove. It scraped once, then slid fast off the other end. The boat rocked. The coffin hit the side of a wave with more of a thud than a splash. And it was gone. Instantly. Pound caught the eye of the skipper in the wheelhouse above. The man raised a hand and pointed back towards the way they had come. Pound nodded again. The engine note rose. The large plank was already inboard and stowed. The Armitages and the chaplain were hurrying for cover. The wind was rising.

It was almost dark when they rounded the corner of the mole at Brixham and the first lights were flickering in the houses behind the quay. The chaplain had his own small car parked nearby and was soon gone. Pound settled with the skipper, who was happy to make as much in an afternoon as in a week after mackerel. The undertaker's men waited with the limousine and a worse-for-wear Tarquin Armitage. Pound elected to let them have the car. He preferred to return to London by train and keep his own company.

'You'll get on with the calculation of the estate immediately,' insisted Mrs Armitage shrilly. 'And the filing of probate. We've had enough of all this play-acting.'

'You may be confident I shall waste no time,' said Pound coldly. 'I shall be in touch.' He raised his hat and walked towards the station. It would not, he surmised, be a long business. He knew already the extent and details of Timothy Hanson's estate. It was bound to be in perfect order. Hanson had been such a very careful man.

It was not until mid-November that Mr Pound felt able to communicate with the Armitages again. Although as sole beneficiary it was only Mrs Armitage who was invited to his office off Gray's Inn Road, she turned up with husband and son none the less.

'I find myself in something of a quandary,' he told her.

'What about?'

'Your late brother's estate, Mrs Armitage. Let me explain. As Mr Hanson's solicitor, I already knew the extent and location of the various assets comprising his estate, so I was able to examine each of them without delay.'

'What are they?' she asked brusquely.

Pound refused to be hurried or harried. 'In effect he had seven major areas that constituted his estate. Together they would account for ninety-nine per cent of what he owned. First there was the rare and precious coin dealership in the City. You may know it was a wholly-owned private company with himself as sole proprietor. He founded and built it up himself. He also owned, through the company, the building in which it is situated. He bought this, with a mortgage, shortly after the war when prices were low. The mortgage was long since paid off; the company owned the freehold and he owned the company.'

'What value would all this have?' asked Armitage senior.

'No problem there,' said Pound. 'With the building, the dealership, the stock, the goodwill and the unexpired portions of the leases of the other three tenant companies in the building, exactly one and a quarter million pounds.'

Armitage junior whistled through his teeth and grinned.

'How do you know so exactly?' asked Armitage.

'Because he sold it for that sum.'

'He what…?'

'Three months before he died, after brief negotiations, he sold the company lock, stock and barrel to a rich Dutch dealer who had wanted it for years. The sum paid was what I have mentioned.'

'But he was working there almost until he died,' objected Mrs Armitage. 'Who else knew about this?'

'No one,' said Pound. 'Not even the staff. In the sale deal the conveyancing of the building was performed by a provincial lawyer who quite properly said no more about it. The remaining part of the sale was a private treaty between him and the Dutch purchaser. There were conditions. The staff of five keep their jobs; and he personally was to remain on as sole manager until the end of this year or his death, whichever should be the sooner. Of course, the buyer thought this was a mere formality.'

'You have seen this man?' asked Mrs Armitage.

'Mr de Jong? Yes, a reputable Amsterdam dealer in coins. And I have seen the paperwork. It is all perfectly in order, absolutely legal.'

'So what did he do with the money?' asked Armitage senior.

'He banked it.'

'Well, then, no problem,' said the son.

'His next asset was his manor in Kent, a lovely property, set in twenty acres of parkland. Last June he took out a ninety-five per cent mortgage on the property. At the time of his death he had only paid off one quarterly instalment. On his death the building society became a primary creditor and now has taken possession of the title deeds. Again, perfectly legal and proper.'

'How much did he get for it, the manor?' asked Mrs Armitage.

'Two hundred and ten thousand pounds,' said Pound.

'Which he banked?'

'Yes. Then there was his apartment in Mayfair. He sold this by private treaty about the same time, employing yet another lawyer for the deed of sale, for a hundred and fifty thousand. This too was banked.'

'That makes three assets. What else?' demanded the son.

'Apart from the three properties he had a valuable private coin collection. This was sold piecemeal, through the company, for just over half a million pounds, over a period of several months. But the invoices were kept quite separate and were found in his safe at the manor house. Perfectly legitimate and every sale carefully noted. He banked each sum of money following each sale. His broker, on instruction, realized his entire portfolio of stocks and shares before the first day of August. Last but one, there was his Rolls Royce. He sold it for forty-eight thousand and leased another one instead.

The leasing company has repossessed this vehicle. Finally he had various deposit accounts in various banks. His total estate as I have been able to trace it, and I am convinced there is nothing missing, amounts to a shade over three million pounds.'

'You mean,' said Armitage senior, 'that before he died he called in and realized every single asset he possessed, converted it to cash and banked it, without telling a soul or raising any suspicions in those who knew him or worked for him?'

'I couldn't have put it better myself,' conceded Pound.

'Well, we wouldn't have wanted all that junk anyway,' said Armitage junior. 'We'd have wanted it realized. So he spent his last months doing your job for you. Tot it all up, settle the debts, assess the revenue and let's have the money.'

'I'm afraid I can't,' said Mr Pound.

'Why not?' There was a shrill edge of anger in Mrs Armitage's tone.

'The money he deposited for all these assets …'

'What about it?'

'He withdrew it?'

'He what…?'

'He put it in. And he took it all back out again. From a score of banks, in tranches, over a period of many weeks. But he got it out all right. In cash.'

'You can't withdrew three million pounds in cash,' said Armitage senior in disbelief.

'Oh, yes, you can,' said Pound mildly. 'Not all at once of course, but in sums up to fifty thousand pounds from major banks, with prior notice. Quite a lot of businesses operate with large floats of cash. Casinos, betting shops for example. And dealers in the second-hand market of almost anything…'

He was cut off by the growing hubbub. Mrs Armitage was pounding the table with a plump fist; her son was on his feet waving a forefinger down the table; her husband was seeking to adopt the posture of a judge about to deliver a particularly severe sentence. They were all shouting at once.

'He couldn't get away with this… he must have put it somewhere… you had just better find it… you two were in this together…'

It was the last remark that finally snapped Martin Pound's patience.

'Silence…' he roared, and the outburst was so unexpected/that the three fell silent. Pound pointed a finger directly at young Armitage. 'You, sir, will retract that last remark immediately. Do I make myself plain?'

Armitage junior shuffled in his seat. He glanced at his parents who were glaring at him. 'Sorry,' he said.

'Now,' resumed Pound, 'this particular ploy has been used before, usually to avoid payment of taxes. I am surprised at Timothy Hanson. It seldom ever works. One may withdraw a large amount of cash, but disposing of it is entirely a different matter. He might have banked it on deposit with a foreign bank, but knowing he was going to die, this does not make sense. He had no desire to enrich already rich bankers. No, he must have put it somewhere, or bought something with it. It may take time, but the result is always the same. If it has been deposited, it will be found. If some other asset has been acquired, that too will be traced. Apart from anything else, there are capital gains tax and estate duties payable on the sales of assets and on the estate itself. So the Inland Revenue will wish to be informed.'

'What can you do personally?' asked Armitage senior at last.

'So far I have contacted every major bank and merchant bank in the United Kingdom, empowered as I am by the terms of his own will. Everything is computerized nowadays. But no deposit at all in the name of Hanson has turned up. Also I have advertised in the nation's major newspapers for information but there has been no response. I have been to visit his former chauffeur and valet, Mr Richards, now retired to South Wales, but he cannot help. No large quantities — and believe me they would have to be very large quantities and volumes — of notes has he seen anywhere. Now, the question is: what more would you wish me to do now?'

There was silence as the three of them pondered the issue.

Privately, Martin Pound was saddened by what his friend had evidently tried to do. How could you think to get away with it? he asked the departed spirit. Had you so little respect for the Inland Revenue? It was never these greedy, shallow people you had to fear, Timothy. It was always the tax men. They are inexorable, untiring. They never stop. They never run out of funds. However well hidden it is, they will, when we have given up and their turn comes, seek it. So long as they do not know where it is, they will go on and on with the hunt, and until they know, they will never, never cease. Only when they do know, even if it is outside Britain and beyond their jurisdiction, will they close the file.

'Couldn't you go on looking?' asked Armitage senior with a degree more courtesy than he had yet shown.

'For a while, yes,' agreed Pound. 'But I have done my best. I have a practice to run. I cannot devote my whole time to the search.'

'What do you advise?' asked Armitage.

'There is always the Inland Revenue,' said Pound mildly. 'Sooner or later, and probably sooner, I shall have to inform them of what has happened.'

'You think they will trace it?' asked Mrs Armitage eagerly. 'After all, they are beneficiaries too, in a sense.'

'I am sure they will,' said Pound. 'They will want their cut. And they have all the resources of the state at their disposal.'

'How long would they take?' asked Armitage.

'Ah,' said Pound, 'that's another matter. My experience is that they are usually in no hurry. Like the mills of God, they grind slowly.'

'Months?' asked Armitage junior.

'More likely years. They will never call off the hunt. But they will not hurry.'.

'We can't wait that long,' shrilled Mrs Armitage. Her social take-off was beginning to look like a cold start. 'There must be a quicker way.'

'Hey, what about a private detective?' suggested Armitage junior.

'Could you employ a private detective?' asked Mrs Armitage.

'I prefer the term private inquiry agent,' said Pound. 'So do they. Yes, it is possible. I have in the past had occasion to use a very respected such agent in tracing missing beneficiaries. Now it appears the beneficiaries are present but the estate is missing. Still …'

'Well, then get on to him,' snapped Mrs Armitage. 'Tell him to find where the damned man put all his money.'

Greed, thought Pound. If only Hanson could have guessed how greedy they would turn out to be.

'Very well. There is however the question of his fee. I have to tell you that of the five thousand pounds that was allocated for all expenses, rather little remains. The outgoings have been heavier than usual… And his services are not inexpensive. But then, he is the best…'

Mrs Armitage looked at her husband. 'Norman.'

Armitage senior swallowed hard. He had mental images of his car and the planned summer holiday being forfeit. He nodded. 'I'll… er… take care of his fees when the remaining money from the five thousand pounds is exhausted,' he said.

'Very well, then,' said Pound rising. 'I shall engage the services of Mr Eustace Miller and him alone. I have no doubt he will trace the missing fortune. He has never failed me yet.'

With that he showed them out and retired to his office to ring Eustace Miller, private inquiry agent.

For four weeks there was silence from Mr Miller, but not from the Armitages, who bombarded Martin Pound with their ceaseless clamours for a quick location of the missing fortune to which they were entitled. At last Miller reported to Martin Pound to say that he had reached a watershed in his inquiries and felt he should report his progress to date.

Pound was by this time almost as curious as the Armitages so he arranged a meeting at his office.

If the Armitage family had expected to confront a figure in the mould of Philip Marlowe or any other popular conception of a tough private eye, they were doomed to disappointment. Eustace Miller was short, round and benign, with tufts of white hair round an otherwise bald head, and half-moon glasses. He wore a sober suit with a gold watch chain across the waistcoat, and he rose to his not very great height to present his report.

'I began this inquiry,' he said, surveying them all in turn over the top of His half-moons, 'with three assumptions in mind. One was that the late Mr Hanson had gone through his extraordinary performance in the months before he died with complete deliberation and a firm purpose. Secondly, I believed, and still do, that Mr Hanson's purpose was to deny his apparent inheritors and the Commissioners of Inland Revenue any access to his fortune after his death.

'The old bastard,' snapped Armitage junior.

'He need not have left it to you in the first place,' interposed Pound mildly. 'Do proceed, Mr Miller.'

'Thank you. Thirdly, I presumed that Mr Hanson had neither burned the money nor undertaken the considerable risks of trying to smuggle it abroad, bearing in mind the enormous volume that such a large sum would occupy in cash form. In short, I came to the view that he had bought something with it.'

'Gold? Diamonds?' asked Armitage senior.

'No, I examined all these possibilities and after intensive inquiries ruled them out. Then I found myself thinking of another kind of commodity of great value but relatively small bulk. I consulted the firm of Johnson Matthey, dealers in precious metals. And I found it.'

'The money?' chorused the three Armitages together.

'The answer,' said Miller. Enjoying his moment he drew from his attache case a wad of pieces of paper. 'These constitute sales documents for the purchase by Mr Hanson from Johnson Matthey of two hundred and fifty fifty-ounce ingots of high-grade 99.95 per cent pure platinum.'

There was a stunned silence round the table.

'It was not, frankly, a very clever ruse,' said Mr Miller with some regret. 'The buyer may have destroyed all record of his purchases, but obviously the vendor would not destroy his records of the sales. And here they are.'

'Why platinum?' queried Pound faintly.

'That's interesting. Under the present Labour government you need a licence to purchase and hold gold. Diamonds are instantly identifiable within the trade and not nearly as easy to dispose of as one would gather from some ill-informed thriller fiction. Platinum does not need a licence, is presently about the same value as gold, and apart from rhodium is one of the most valuable metals in the world. When he bought the metal he paid the free market price of five hundred American dollars per fine ounce.'

'How much did he spend?' asked Mrs Armitage.

'Nigh on the whole three million pounds he had secured for all his worldly goods,' said Miller. 'In US dollars — and his market is always calculated in US dollars — six and a quarter million dollars; twelve and a half thousand ounces in all. Or, as I said, two hundred and fifty ingots each of fifty fine ounces weight.'

'Where did he take them all?' Armitage senior demanded.

'To his manor in Kent,' said Miller. He was enjoying his moment and was aware with anticipatory pleasure that he had more to reveal.

'But I have been there,' protested Pound.

'With a lawyer's eye. Mine is that of an investigator,' said Miller. 'And I knew what I was looking for. So I did not start with the house, but with the outbuildings. Are you aware that Mr Hanson had an extremely well-equipped carpentry workshop in a former barn behind the stables?'

'Certainly,' said Pound. 'It was his hobby.'

'Precisely,' said Miller. 'And it was here I concentrated my efforts. The place had been scrupulously cleaned; vacuum-cleaned.'

'Possibly by Richards, the chauffeur/handyman,' said Pound.

'Possibly, but probably not. Despite the cleaning, I observed stains on the floorboards and had some splinters analysed. Diesel fuel. Pursuing a hunch, I thought of some kind of machine, an engine perhaps. It's small enough market and I found the answer within a week. Last May Mr Hanson bought a powerful diesel-fuelled electric generator and installed it in his workshop. He disposed of it for scrap just before he died.'

'To operate his power tools, no doubt,' said Pound.

'No, the ring main was strong enough for that. To operate something else. Something that needed enormous power. In another week I had traced that too. A small, modern and very efficient furnace. It too is long gone, and I have no doubt the ladles, asbestos gloves and tongs have been dumped at the bottom of some lake or river. But, I think I may say I was a little more thorough than Mr Hanson. Between two floorboards, jammed out of sight and covered by compacted sawdust, no doubt just where it had fallen during his operations, I discovered this.'

It was his piece de resistance and he drew out the moment. From his case he took a white tissue and slowly unwrapped it. From inside he held up a thin sliver of congealed metal that glittered in the light, the sort of sliver that must have dribbled down the side of a ladle, coagulated and dropped off. Miller waited while all stared at it.

'I have had it analysed of course. It is high-grade 99.95 per cent pure platinum.'

'You have traced the rest?' whispered Mrs Armitage.

'Not yet, madam, but I shall. Have no fear. You see Mr Hanson made one great mistake in selecting platinum. It has one property that he must have underestimated and yet which is quite unique. Its weight. Now at least we know what we are looking for. A wooden crate of some kind, apparently innocent to look at, but — and this is the point — weighing just under half a ton…

Mrs Armitage threw back her head and uttered a strange raucous cry like the howl of a wounded animal. Miller jumped a foot. Mr Armitage dropped his head forward into his hands. Tarquin Armitage rose to his feet, his spotty complexion brick red with rage, and screamed, 'That bloody bastard.'

Martin Pound stared unbelievingly at the startled private investigator. 'Good Lord,' he said. 'Oh, my goodness me. He actually took it with him.'

Two days later Mr Pound informed the Inland Revenue of the full facts of the case. They checked the facts and, albeit with an ill grace, declined to pursue.

Barney Smee walked happily and with a brisk pace towards his bank, confident he would just get there before they closed for the Christmas holiday. The reason for his pleasure was tucked inside his breast pocket: a cheque for a quite substantial sum, but only the last of a series of such cheques that over the past few months had ensured him a much higher income than he had ever managed to earn in twenty years in the risky business of dealing in scrap metals for the jewellery industry.

He had been right, he congratulated himself, to take the risk, and it had undeniably been a high one. Still, everyone was in the tax-dodging business nowadays and who was he to condemn the source of good fortune simply because the man had wished to deal only in cash? Barney Smee had no difficulty in understanding the silver-haired investor who called himself Richards and had a driving licence to prove it. The man evidently had bought his 50-ounce ingots years before, when they were cheap. To have sold them on the open market through Johnson Matthey would beyond doubt have secured him a higher price, but at what cost in capital gains tax? Only he could have known and Barney Smee was not one to probe.

In any case, the whole trade was rife with cash deals. The ingots had been genuine; they even bore the original assay mark of Johnson Matthey, from whom they had once come. Only the serial number had been blazed out. That had cost the old man a lot, because without the serial number Smee could not offer him anything near fair market price. He could only offer scrap price, or producer's price, about 440 US dollars an ounce. But then, the serial numbers would have identified the owner to the Inland Revenue, so maybe the old man knew his onions after all.

Barney Smee had got rid of all fifty eventually, through the trade, and had made a cool ten dollars an ounce for himself. The cheque in his pocket was for the sale of the last of the deal, the ultimate two ingots. He was blissfully unaware that in other parts of Britain another four like himself had also spent the autumn filtering fifty 50-ounce ingots each back into the market through the second-hand trade, and had bought them for cash from a silver-haired seller. He swung out of the side street and into the Old Kent Road. As he did so he collided with a man descending from a taxi. Both men apologized to each other and wished each other a merry Christmas. Barney Smee passed on his contented way.

The other man, a solicitor from Guernsey, peered up at the building where he had been dropped, adjusted his hat and made for the entrance. Ten minutes later he was closeted with a somewhat mystified Mother Superior.

'May I ask, Mother Superior, whether Saint Benedict's Orphanage qualifies as a registered charity under the Charities Act?'

'Yes,' said the Mother Superior. 'It does.'

'Good,' said the lawyer. 'Then no infringement has taken place and there will be no application in your case of the capital transfer tax.'

'The what?' she asked.

'Better known as the "gift tax",' said the lawyer with a smile. 'I am happy to tell you that a donor whose identity I cannot reveal, under the rules of confidentiality governing business between client and lawyer, has seen fit to donate a substantial sum to your establishment.'

He waited for a reaction, but the grey-haired old nun was staring at him in bewilderment.

'My client, whose name you will never know, instructed me quite specifically to present myself to you here on this day, Christmas Eve, and present you with this envelope.'

He took an envelope of thick cartridge paper from his briefcase and held it out to the Mother Superior. She took it but made no move to open it.

'I understand it contains a certified bank cheque, purchased from a reputable merchant bank incorporated in Guernsey, drawn on that bank and made out in favour of Saint Benedict's Orphanage. I have not seen the contents, but those were my instructions.'

'No gift tax?' she queried, holding the envelope, irresolute. Charitable donations were few and far between, and usually hard fought for.

'In the, Channel Islands we have a different fiscal system to that of the United Kingdom mainland,' said the lawyer patiently. 'We have no capital transfer tax. We also practise bank confidentiality. A donation within Guernsey or the Islands attracts no tax. If the recipient is domiciled or resident within the UK mainland, then he or she would be liable under mainland tax law. Unless already exempted. Such as by the Charities Act. And now, if you will sign a receipt for one envelope, contents unknown, I will have discharged my duty. My fee is already settled and I would like to get home to my family.'

Two minutes later the Mother Superior was alone. Slowly she ran a letter knife along the envelope and extracted the contents. It was a single certified cheque. When she saw the figure on it she scrabbled for her rosary and began telling it rapidly. When she had regained some of her composure she went to the prie-dieu against the wall and knelt for half an hour in prayer.

Back at her desk, still feeling weak, she stared again at the cheque for two and a half million pounds. Who in the world ever had such money? She tried to think what she should do with so much. An endowment, she thought. A trust fund, perhaps. There was enough to endow the orphanage forever. Certainly enough to fulfill the ambition of her lifetime: to get the orphanage out of the slums of London and establish it in the fresh air of the open countryside. She could double the number of children. She could…

Too many thoughts flooding in, and one trying to get to the front. What was it? Yes, the Sunday newspaper the week before last. Something had caught her eye, caused a pang of longing. That was it, that was where they would go. And enough money in her hands to buy it and endow it for always. A dream come true. An advert in the property columns. For sale, a manor house in Kent with twenty acres of parkland…

В дураках

"SHARP PRACTICE", перевод Маргарита Лобия

Удобно расположившись у окна купе первого класса, судья Комин развернул привычную «Айриш Таймс», пробежал глазами заголовки и сложил газету на коленях — за четыре часа поездки он ещё успеет прочесть её от корки до корки. Судья рассеяно посмотрел в окно — на перроне, как всегда перед отправкой поезда, суетились и толкались пассажиры. Еще пару минут, и локомотив покинет дублинский Кингсбридж и неторопливо покатит в графство Керри. Там, в городке Трали, судью ждала работа. «А как хорошо было бы ехать в купе одному, — мелькнула вдруг мысль. — Посидеть, неспешно полистать документы, подумать».

Но мысль не успела толком оформиться, как дверь купе заскользила, открываясь, и кто-то вошёл. Судья даже головы не повернул в его сторону. Вновь прибывший забросил пожитки на багажную полку и уселся напротив за полированный красно-коричневый столик.

Судья осторожно скосился на него — щуплого, тонкого, как тростинка, человечка с озорным хохолком взъерошенных рыжих волос и жалобными карими глазами. На человечке был твидовый пиджак, жилет и вязаный галстук. Жокей или клерк, решил судья и вернулся к созерцанию толчеи за окном.

Дежурный по станции что-то прокричал машинисту паровоза, еле различимому из-за клубов дыма, и пронзительно свистнул в свисток. Поезд тронулся — из-под колес вырвалось облако пара, плавно качнулись вагоны. И вдруг мимо окна пробежал пастырь в чёрной сутане. Наружная дверь хлопнула, в коридоре зазвучали шаги, и несколько секунд спустя в проёме купе возник новый попутчик. Пыхтя и отдуваясь, он с громким «уф» рухнул на диван.

Отметив вскользь дородность и розовощёкость служителя церкви, судья Комин, демонстрируя истинно английскую сдержанность, приобретённую им за годы учёбы в Англии, снова уставился в окно. Искусство общения с незнакомцами в университетах туманного Альбиона не преподавалось.

Зато человек-тростинка, видимо, владел им безо всяких университетов.

— Клянусь святыми угодниками! — воскликнул он. — Ещё б чуть-чуть, и не видать вам этого поезда как своих ушей, а, падре?

— И не говорите, сын мой, — замахал руками священник, судорожно глотая ртом воздух, — до сих пор все поджилки трясутся!

На этом разговор, к радости судьи, иссяк. Позади, исчезнув из виду, осталась станция Кингсбридж, её сменили унылые, невзрачные дома, что в те годы во множестве ютились на западных окраинах Дублина. Состав Большой Южной железнодорожной компании разгонялся всё быстрее и быстрее, колеса стучали увереннее и чётче. Судья Комин расправил газету и погрузился в чтение.

Заголовки пестрели новостями о премьер-министре Имоне де Валера, который днем ранее, выступая в нижней палате Парламента, выразил одобрение проводимой министром сельского хозяйства политике цен на картофель. В самом низу газетной полосы, в «подвале», разместилось крохотное сообщеньеце, что некий господин Гитлер вторгся в Австрию и присоединил её к Германии. «Что ж, — досадливо подумал судья Комин, — никто не вправе диктовать редактору, где следует размещать новости, его рука — владыка». Всё остальное в газете оказалось полной чепухой, и вскоре судья свернул её, достал из портфеля кипу документов и принялся внимательно их изучать. Миновали Дублин, за окном потянулись зеленые поля Килдэра.

— Сэр, — робко окликнули его с противоположной стороны стола. «Господи, — всполошился судья, — он хочет поговорить!». Судья строго взглянул на попутчика, но тот смотрел с такой умильной собачьей преданностью, что судья смягчился.

— Простите, сэр, вы не возражаете, если я займу часть стола?

— Будьте так любезны.

— Большое спасибо, сэр, — учтиво поблагодарил мужчина, судя по акценту, уроженец северо-западной Ирландии.

Судья снова погрузился в бумаги; они касались одного запутанного гражданского дела, решение по которому ему предстояло вынести по возвращению из Трали. В Керри, где завтра он возглавит ежеквартальные слушанья, сложных исков наверняка не предвидится. Все же прекрасно знают, что в этих сельских окружных судах ничего серьёзного никогда не рассматривается, иначе у деревенских присяжных, которые иногда по самым простейшим делам умудряются принимать самые нелепейшие решения, и вовсе ум за разум зайдёт.

Тем временем Тростинка вытащил из кармана колоду замызганных карт и начал раскладывать пасьянс. Судья сделал вид, что ничего не заметил, однако пару минут спустя, привлечённый странными цокающими звуками, всё-таки оторвался от документов и недоуменно посмотрел на соседа по купе.

Тот, прищёлкивая языком, сосредоточенно изучал карты в нижнем ряду. Судье хватило одного мгновения, чтобы отметить явную оплошность раззявы-Тростинки — не заметив красной девятки, которую следовало положить на чёрную десятку, тот доставал из колоды три новые карты. Судью так и подмывало подсказать ему верный ход, но он взял себя в руки. «Спокойно, — приструнил он самого себя. — Меня это не касается».

Но, видимо, есть что-то неуловимо притягательное в человеке, собирающем пасьянс, особенно, если собирает он его из рук вон плохо. Не прошло и пяти минут, как запутанные гражданские дела вылетели у судьи из головы, и всё его внимание поглотили карты. Вскоре терпение его лопнуло. Справа образовалась пустая ячейка, и в неё следовало переложить короля из третьей колонки. Судья осторожно кашлянул. Тростинка вздрогнул.

— Король, — показал судья. — Поместите его сюда наверх.

Поняв, что дал маху, Тростинка незамедлительно последовал его совету. Потом снял карту — даму — и положил её на короля. За семь допустимых ходов он собрал убывающую последовательность от короля до десятки.

— А теперь красная девятка, — продолжал судья, — переместите её сюда.

И вот на указанное место вначале перекочевала девятка, а затем шесть идущих за ней по старшинству карт. Следующей открытой картой оказался туз. Забрезжила надежда, что пасьянс в конце концов сойдётся.

— Я уверен, всё у вас получится, — сказал судья.

— О, нет, только не у меня, — пожалобился Тростинка. — Ни разу в жизни я не сложил ни одного пасьянса.

— Так надо же когда-нибудь начинать!

И с его помощью пасьянс действительно сошёлся.

— Ну, что я вам говорил, видите? Всё получилось!

— Только благодаря вам, ваша честь. С вашим блестящим умом, сэр, вам любые карты — в руки! — ответил потрясённый Тростинка.

Слова «ваша честь» слегка кольнули судью, на какой-то миг он почувствовал себя неуютно — откуда бы Тростинке знать, кто он такой, но затем, вспомнив, что подобным образом в Ирландии обращаются к уважаемым, почтенным людям, успокоился.

Падре, отложив в сторонку томик с проповедями недавно покинувшего земную юдоль достопочтенного кардинала Ньюмона, с интересом следил за происходящим.

— Вы преувеличиваете, — скромно ответил судья.

Однако, говоря по правде, Тростинка преувеличивал не очень сильно, ибо в Дублине судья Комин частенько захаживал в привилегированный аристократический клуб на Килдэр Стрит, членом которого состоял, и перекидывался в бридж и покер с несколькими близкими друзьями.

Также он придерживался мнения, что профессиональный юрист, обладающий в силу специфики работы великолепной памятью, безупречным логическим мышлением и глубокой проницательностью, может стать очень неплохим игроком в карты.

Тростинка собирал карты — он брал по пять карт, внимательно изучал их, словно покерную «руку», и возвращал в колоду. Наконец на столе не осталось ни оной карты. Он вздохнул:

— Далеко до Трали.

Позже, воскрешая в памяти события того дня, судья, как ни старался, так и не мог вспомнить, кто же первым произнес слово «покер». Вполне возможно, что он сам. Как бы то ни было, он внезапно потянулся к колоде и раздал воображаемым партнёрам несколько пятёрок карт. Перевернул одну из них и хмыкнул от удовольствия: «фул-хауз» — три вольта и две десятки.

Заискивающе улыбаясь, словно заранее прося прощения за выказываемую смелость, человечек с грустным взором потянулся за другой пятёркой и спрятал её в ладони.

— Бьюсь об заклад на воображаемый пенни, сэр, что у меня «рука» лучше, чем у вас, — подзадорил он судью.

— Согласен, — судья Комин взял оставшуюся «руку». Не «фул-хауз», но «пара» — две девятки.

— Готовы?

Тростинка кивнул. Они открылись. «Тройка» Тростинки — три пятёрки — положила «пару» судьи на обе лопатки.

— Ах, — спохватился судья. — Но ведь я не поменял карты, а имею право. Нет уж, мой друг, давайте переиграем.

Они переиграли. Тростинка прикупил три карты, судья — две. На этот раз ему повезло больше, он взял верх.

— Вот я и отыграл воображаемый пенни!

— Верно, сэр. Отличная «рука», сэр. Вы, сэр, прирождённый игрок. Я-то понимаю, что к чему, хотя сам толком играть и не умею. А у вас — талант. Да, сэр. Талант.

— Ну что вы, никакого таланта. Простая дедукция и умение просчитывать риски, не более.

Они представились, назвав только фамилии, ибо не в обычаях ирландцев тех времен было обращаться друг к другу по имени. Судья, умолчав о своей должности, отрекомендовался Коминым, его попутчик — О’Коннором. Пять минут спустя, где-то между Салинасом и Килдаре, они сошлись во мнении, что неплохо бы сыграть в покер на пять карт с обменом — в данных обстоятельствах он показался им обоим наиболее подходящим. Не на деньги, конечно, всего лишь из спортивного интереса.

После третьей партии О’Коннор заскулил:

— Да что за напасть! Я всё время забываю, кто сколько ставил. Одна надежда на вашу великолепную память, ваша честь.

— Могу предложить кое-что получше! — живо отозвался судья и с этими словами торжественно извлек из портфеля огромную коробку спичек. Сытно поужинав, он неизменно баловал себя отменной кубинской сигарой, но портить восхитительную «Гавану» бензиновой зажигалкой? Увольте!

— То, что надо! — просиял О’Коннор.

Судья разложил на столе двадцать спичек.

Время потекло веселее. Сыграли партий десять, несколько из них даже свели в ничью. Однако играть в покер вдвоём довольно тоскливо — если один игрок, имея на руках слабые, никуда не годные карты, вынужден «сложить» их, признавая поражение, то его партнеру ничего не остаётся, как тоже закончить игру.

Лишь промелькнул за окнами Килдаре, как О’Коннор не выдержал и обратился к падре:

— Святой отец, будьте так добры, составьте нам компанию.

— Ох, даже не просите, сын мой, — замахал тот руками. — Я совсем, совсем не умею играть в карты.

— Хотя, — добавил он, смущенно хохотнув, — помнится, в семинарии мы как-то раз затеяли вист…

— Так это же почти одно и то же, святой отец, — вступил в разговор судья. — Если однажды сыграли в вист, считайте, что вы уже знаете, как играть в покер. Смотрите, вам сдаются пять карт, они называются «рука». Если они вас не устраивают, вы можете их поменять и вытащить новые карты — от одной до пяти. Собрав «руку», вы прикидываете, хороша она или плоха. Если хороша, вы повышаете ставку, если плоха — отказываетесь от ставок и «складываете руку», то есть выходите из игры.

— Знаете, — замялся священнослужитель, — боюсь, мне не дозволяется ставить…

— Так ведь это всего лишь спички, — засмеялся О’Коннор.

— А взятки здесь берут?

О’Коннор недоумевающее вскинул бровь. Судья Комин снисходительно улыбнулся и покачал головой:

— Никаких взяток. В покере существует несколько определенных карточных комбинаций. Вот, смотрите… — Порывшись в портфеле, он извлёк белый линованный лист бумаги, достал из внутреннего кармана пиджака позолоченный механический карандаш и начал что-то рисовать на листке. Близоруко прищурившись и вытянув шею, священник заворожено следил за каждым его движением.

— Сверху я расписал для вас старшую комбинацию, «флеш-рояль». Она состоит из пяти последовательных карт одной масти. Самая высокая карта — туз. И, раз уж это последовательность, то остальные карты, соответственно, король, дама, валет и десятка. Так?

— Наверное, так, — неуверенно согласился священник.

— Затем, — продолжал объяснять судья, записывая на листке новые слова, — идёт «каре». «Каре» составляют четыре карты одного ранга. Четыре туза, например, или четыре короля или четыре дамы и так далее, вплоть до четырех двоек. Пятая карта может быть любой. Ну и, само собой разумеется, четыре туза лучше, чем четыре короля, не правда ли?

Священник кивнул.

— А теперь — «фул-хауз», — вклинился О’Коннор.

— Не торопитесь, друг мой, — поправил его судья Комин. — Далее следует «стрит-флеш».

Оплошавший О’Коннор с досадой хлопнул себя по лбу:

— А ведь верно! Вот я олух-то!

— Смотрите, святой отец, «стрит-флеш» очень похож на «флеш-рояль» — всё те же пять карт одной масти, следующие одна за другой. Единственное отличие — самая высокая карта здесь не туз.

И на листе под словом «каре» судья аккуратно вывел свои объяснения.

— А теперь «фул-хауз», о котором только что упомянул мистер О’Коннор. «Фул-хауз» — это комбинация, состоящая из трёх карт одного ранга и двух карт — другого. Итого — пять карт. Если, например, у вас оказалось три десятки и две дамы, то говорят, что у вас «фул-хауз» на десятках с дамами.

Священник опять кивнул.

Судья исписал весь лист, объясняя, что такое «флеш», «стрит», «тройка», «две пары», «пара» и «старший — туз».

— Очевидно, — подвел он черту, откладывая карандаш в сторону, — что «пара» или «старший — туз», а также комбинация разномастных карт, которую еще называют «ни рыба ни мясо», никуда не годятся, и вряд ли вы отважитесь на них ставить.

Священнослужитель не отрывал глаз от листа бумаги.

— Можно я буду в него подглядывать? — спросил он.

— Разумеется, — великодушно повёл рукой судья Комин. — Делайте с ним всё, что угодно. Он — ваш, святой отец.

— Ну… Раз уж мы играем просто на спички… — молвил падре, давая тем самым понять, что готов примкнуть к компании. Разве кто осудит дружескую игру в покер — ведь на кону всего лишь спички. Разделив их на три равные кучки, они отдались во власть покера.

Первые два раза священник быстро «сложил руку» и сидел, внимательно наблюдая, как его товарищи повышали ставки. Судья выиграл четыре спички. На третий раз Фортуна улыбнулась падре, и лицо его озарилось.

— Это ведь хорошая «рука»? — спросил он, доверчиво показывая карты судье и О’Коннору. «Рука» оказалась более чем хорошая — «фул-хауз» на валетах и королях. В сердцах судья Комин бросил свои карты на стол, а благодушный О’Коннор принялся увещевать церковного служителя:

— Всё верно, святой отец, «рука» действительно хорошая, однако вы ни в коем случае не должны показывать её нам, понимаете? Если мы будем знать, что у вас карты лучше, мы не поставим ни фартинга. Ваша «рука», она… она сродни тайне исповеди.

— Тайне исповеди, — ахнул священник. — Теперь мне всё ясно. Никому ни слова, да?

Он извинился, игра продолжилась. За час, что ехали до Тёрлса, они сыграли пятнадцать раз, и кучка спичек перед судьёй выросла в небольшую горку. Святой отец, похоже, витал в облаках и проигрывал последний шиллинг, а волоокий О’Коннор, допускавший слишком много ошибок, лишился половины своего «состояния». Лишь судья играл увлечённо и страстно — просчитывал всевозможные варианты, угадывал карты соперников, логически выверял свои действия. В очередной раз подтверждалась его теория о превосходстве вдумчивого расчёта над простым везением. Тёрлс остался позади, когда О’Коннор как-то сник и ушёл в себя. Два раза окликнул его судья, прежде чем О’Коннор очнулся.

— Я думаю, играть на спички не очень интересно, — признался он. — Давайте закончим?

— Ну, что касается меня, — возразил судья, — я и на спички играю с удовольствием.

Ещё бы он играл без удовольствия — он ведь беспрестанно выигрывал.

— Может, добавим в неё немного огня? — с затаённой надеждой спросил Тростинка. — Я вовсе не азартный человек, поверьте мне, но готов рискнуть парой шиллингов. Что в этом плохого?

— Воля ваша, — пожал плечами судья, — но должен напомнить, что вы проиграли мне несколько спичек.

— О, ваша честь, — О'Коннор одарил судью лучезарной улыбкой, — удача переменчива. Должно же и мне когда-нибудь повезти.

Но тут решительно воспротивился святой отец.

— В таком случае я — пас, — твердо сказал он. — У меня в кошелке всего-навсего три фунта, и на них нам с матушкой жить в Дингле все праздники.

— Но, святой отец, мы не можем играть без вас! — вскричал О'Коннор. — Всего-то пара шиллингов….

— Даже пара шиллингов, сын мой, для меня слишком много, — священник горько вздохнул. — Святая наша Матерь Церковь не то место, где у людей водятся лишние деньги.

— Погодите, — прервал их судья. — Я, кажется, придумал. О'Коннор, мы с вами разделим спички между собой. Затем каждый из нас одолжит нашему славному падре равное количество спичек. Спичкам мы назначим определённую цену. Если святой отец проиграет, мы простим ему долг. Если же он выиграет, он вернет нам одолженные ему спички. И никто не останется внакладе.

— Вы — кладезь мудрости, ваша честь, — благоговейно произнёс О'Коннор.

— Но я не могу играть на деньги, — в отчаянии вскричал священник.

Повисло угрюмое молчание.

И вдруг О'Коннора осенило:

— А что, если выигрыш пойдет на благое дело? В церковную кружку, а? Вряд ли Господь Бог этому воспротивится.

— Господь Бог, может, и не воспротивится, а вот епископ — ещё как, — ответил падре. — А епископа я, по всей видимости, встречу всё-таки раньше. Вот только… Знаете, в Дингле есть сиротский приют. Моя матушка там готовит пищу. Зимой в приюте люто холодно, бедные малютки мерзнут ужасно, но что поделать — цены на торф таковы…

— Пожертвования! — победоносно возвестил судья, обращаясь к изумленным спутникам. — Всё, что святой отец выиграет после того, как отдаст нам полученные взаймы деньги, считается нашим пожертвованием на приют. Что скажете?

— Возможно, пожертвования на приют даже епископу придутся по душе, — неуверенно предположил церковнослужитель.

— От нас — пожертвования, от вас — участие в игре. Дивно! — О’Коннор расплылся в улыбке.

Что ж, пастырю ничего не оставалось, как согласиться. Сначала судья поделил спички на две равные горстки, однако О’Коннор заметил, что имея сорок спичек, они скоро окажутся без фишек. Судья не растерялся и, разломав спички пополам, объявил, что половинки с серной зеленовато-жёлтой головкой будут стоить в два раза больше остальных.

О’Коннор сказал, что он приберёг на праздники 30 фунтов и это всё, что он может поставить на кон. Судья Комин в случае проигрыша обещал выписать чек. Ему поверили на слово — судья, безо всяких сомнений, являлся истинным джентльменом.

Порешив с этим, судья и О’Коннор одолжили святому отцу половину от своих спичечных холмиков, таким образом, падре стал обладателем десяти спичек с серной головкой и четырех без.

— Ну-с, какова минимальная ставка? — спросил судья, перемешивая карты.

О’Коннор поднял половинку спички без серной головки и предложил:

— Десять шиллингов.

Судья чуть не поперхнулся. Сорок цельных спичек, недавно извлеченных им из коробки, теперь представляли собой восемьдесят разломанных половинок общей стоимостью в 60 фунтов стерлингов — довольно внушительная сумма для 1938 года. Перед священником покоилась горка спичек на 12 фунтов стерлингов,[27] а перед судьёй и О’Коннором — две горки по 24 фунта каждая. Падре обречённо вздохнул:

— Ох, увяз коготок, всей птичке пропасть. Помилуй меня, Господи.

Судья отрывисто кивнул, соглашаясь, — уж ему-то о чём волноваться? И поначалу карта к нему так и шла, он выиграл почти 10 фунтов. Приступили к третьей партии. О’Коннор почти сразу же «сложил руку», в очередной раз потеряв ставку в 10 шиллингов. У пастыря, который до этого уже лишился четырех однофунтовых спичек, оставалось всего 7 фунтов. Судья Комин задумчиво разглядывал свою «руку» — «фул-хауз» на валетах и семерках. Он рассчитывал на большее.

— Я крою ваши четыре фунта, святой отец. — Судья бросил спички в центр стола. — И поднимаю ставку до пяти фунтов.

— Боже мой, — опешил священник, — у меня же почти ничего не осталось. Что мне делать?

— Только одно, если вы не хотите, чтобы мистер Комин поднял ставку до суммы, которую вы не сможете покрыть, — пришёл ему на выручку О’Коннор. — Выложите пять фунтов и попросите показать карты.

— Покажем карты, — сбивчиво пролепетал падре, словно повторяя заученный, но не понятный урок, и придвинул к центру стола пять зеленоголовых фишек. Судья открылся и замер в ожидании. У святого отца оказалось «каре» — четыре десятки. Он вернул свои 9 фунтов, забрал 9 фунтов судьи и 30 шиллингов начальных ставок. Прибавив к ним те два фунта, которые ещё не успел потратить, падре получил 21 фунт 10 шиллингов.

Показалась станция Лимерик. Надобно отметить, что станция сия располагается вовсе не в графстве Лимерик, как следовало бы из её названия, а где-то на задворках графства Типперэри, однако, зная ирландских железнодорожников, удивляться этому не приходится — они ещё и не на такое способны. Поезд прокатил мимо платформы и дал задний ход — иначе ему никак было не подъехать по одноколейному пути. Кто-то вышел, кто-то вошел, но в купе к нашим путникам никто не заглянул и покой их не потревожил.

Около Чарвилля О’Коннор проиграл священнику 10 фунтов и не на шутку встревожился. Накал борьбы угас, игра потекла вяло. О’Коннор осторожничал, предпочитал сбрасывать карты, и несколько партий закончилось, так и не успев толком начаться. Перед Маллоу они посовещались и сократили колоду до 32 карт, убрав все карты меньше семерки. Игра оживилась.

Вблизи Хедфорда подсчитали потери — несчастливец О’Коннор просадил 12 фунтов, судья — 20. Все деньги отошли падре.

— Как вы считаете, уже настала пора вернуть вам те двенадцать фунтов, которые вы мне одолжили в начале игры? — робко спросил священник.

Спутники единодушно согласились, что настала. Отдав каждому по 6 фунтов, святой отец не особо расстроился — у него ведь осталось целых 32 фунта.

О’Коннор по-прежнему играл расчетливо и бережливо, лишь единожды поднял ставку и отыграл 10 фунтов, побив «фул-хаузом» «две пары» и «флеш». За окнами проплыли зачарованные озера Килларни, но никто даже головы не поднял, чтобы полюбоваться их таинственной красотой.

Миновали Фарранфор, и судье наконец пришла «рука», о которой он грезил столь долго — четыре дамы и семерка треф. На мгновенье в глазах судьи полыхнула радостная искорка. Но, должно быть, и О’Коннор не остался в накладе — он не спасовал, когда судья покрыл ставку падре, а поднял её на пять фунтов. Святой отец ответил тем же — покрыл ставку и поднял её уже до 10 фунтов. О’Коннор дрогнул. Боевой задор в нём разом угас, и он вышел из игры, потеряв, как и вначале, 12 фунтов.

Судья нервно впился зубам в ноготь большого пальца. Затем решительно покрыл десятку священника и поднял ставку до 10 фунтов.

— Трали через пять минут, — сообщил проводник, заглядывая в купе.

Взгляд падре в отчаянии метался между горой спичек на середине стола и лежащей перед ним маленькой спичечной возвышенностью стоимостью в 12 фунтов.

— Что делать, Господи, что мне делать? — дрожащим голосом вопросил он.

— Святой отец, — отозвался О’Коннор. — Вы больше не можете повышать ставку. Вам нужно покрыть её и попросить судью показать карты.

— Наверное, вы правы, — с дрожью в голосе отозвался пастырь и подтолкнул фишки ценой в 10 фунтов на середину стола. У него осталось всего лишь 2 фунта. Он застонал.

— А ведь всё так хорошо начиналось. Я бы привёз несчастным сироткам тридцать два фунта, если бы вовремя остановился. А теперь… Теперь у меня для них всего ничего — два фунта.

— Я вам добавлю ещё три фунта, святой отец, — ободряюще улыбнулся судья Комин. — И у вас их станет пять. Итак, четыре дамы. Что скажете?

О’Коннор присвистнул. Падре в смущении поглядел на раскинувшиеся перед ним карты судьи, затем на свою «руку».

— А короли ведь бьют дам? — неуверенно спросил он.

— Бьют, если у вас их четыре, — усмехнулся судья.

— Именно что четыре!

Так и оказалось.

— Спаси и сохрани нас, Господи! — ликовал священник. — А уж я-то решил, что всё пропало. Что у вас «флеш-рояль».

Медленно поезд приближался к Трали. Они убрали карты и спички. О’Коннор спрятал колоду в карман, а судья выкинул изломанные спички в пепельницу. О’Коннор отсчитал двенадцать однофунтовых ассигнаций и протянул их падре.

— Благослови тебя Господь, сын мой, — перекрестил его церковник.

Не скрывая сожаления, судья Комин достал чековую книжку.

— Насколько помню, с меня причитается ровно пятьдесят фунтов стерлингов, святой отец.

— Как скажете, так и будет, — смиренно ответил падре. — Я уже позабыл, с чего мы начинали.

— Зато я прекрасно помню и уверяю вас — я должен приюту пятьдесят фунтов. — Судья приготовился заполнить чек. — Что мне написать? Приют в Дингле? Как он называется?

Священник беспомощно заморгал:

— Боюсь, у них нет банковского счета. Дингл очень маленький городок.

— Тогда я выпишу чек на ваше имя. — Судья вопросительно взглянул на падре. Тот лишь развёл руками:

— Но у меня тоже нет банковского счёта. У меня же нет денег.

— Ничего страшного, — проговорил судья учтиво и что-то быстро написал на чеке, оторвал его и вручил святому отцу. — Я выписал чек на предъявителя. Обналичить его можно в Центральном банке Ирландии в Трали. Мы прибываем как раз вовремя, он закрывается через полчаса.

— Вы хотите сказать, что в банке мне выдадут деньги в обмен на это? — спросил изумлённый падре, бережно держа чек.

— Непременно, — заверил его судья Комин. — Это чек с оплатой на предъявителя, то есть любой, кто предъявит его в банк, получит в обмен на него деньги. Ну что ж, О’Коннор, святой отец, я вынужден откланяться. Мы неплохо провели время в этом увлекательном, хотя и дорогостоящем путешествии.

— И не говорите, — уныло подхватил О’Коннор. — Должно быть, сам Господь Бог сдавал вам карты, святой отец. Редко увидишь такую «руку»! Что ж, хороший мне урок — никогда не играй в карты в поезде, тем более с самой Матерью Церковью.

В ответ священник ласково улыбнулся:

— Прежде чем зайдёт солнце, я отдам эти деньги самому достойнейшему из сиротских приютов — приюту в Дингле.

В Трали на платформе они расстались, и судья Комин поспешил в гостиницу. Он хотел пораньше лечь спать — с утра его ждали на заседаниях.

Первые два дела оказались простыми — судья назначил обоим правонарушителям штраф. Присяжные откровенно скучали.

Судья Комин склонился над бумагами, только кончик парика торчал над кафедрой, когда вызвали третьего обвиняемого.

— Подойдите, Роунан Куэрк О’Коннор, — разнёсся на весь зал грозный рокот судебного пристава.

— Вы — Роунан Куэрк О’Коннор?

— Да.

— Роунан Куэрк О’Коннор, — возвысил голос пристав, — вам вменяется нарушение Закона об азартных играх от 1845 года. Согласно Статье семнадцатой данного закона вы, Роунан Куэрк О’Коннор, обвиняетесь в том, что тринадцатого мая прошлого года, находясь в графстве Керри, обманным путем или иными мошенническими действиями, связанными с карточными махинациями, завладели деньгами Лургана Кина, обыграв его в покер. Таким образом, деньги, полученные вами от вышеназванного Лургана Кина, добыты вами преступным путём. Отвечайте суду, признаёте вы себя виновным или нет?

Пока пристав с театральной выразительностью зачитывал свою речь, судья Комин с несвойственной ему медлительностью отложил ручку и несколько секунд задумчиво глядел в разложенные на столе бумаги, словно надеясь, что данное судебное разбирательство можно будет провести, не отрывая от них глаз. Наконец он поднял голову и посмотрел на обвиняемого. Перед ним стоял тонкий, как тростинка, человечек с жалобными карими глазами. Судью Комина прошиб холодный пот.

— Не признаю, — прошелестел О’Коннор.

— Минуточку, — судья умоляюще сложил руки и застыл, будто каменное изваяние. Озадаченные присяжные в изумлении захлопали глазами, а мозг судьи заметался в лихорадке — признаться, что он знает ответчика или нет? Если признаться, то заседание немедленно закончится. Однако… Однако такой поворот событий повлечёт за собой пересмотр дела и, соответственно, дополнительные затраты для налогоплательщиков — ведь ответчику формально уже предъявлены обвинения. Но дело даже не в этом, думал судья, а в том — в силах ли он провести данное разбирательство честно и непредвзято? В силах ли вынести справедливый и объективный приговор? Он решил, что — в силах.

Выйдя из забытья, он попросил привести заседателей к присяге. Затем пристав поворотился к О’Коннору и спросил, есть ли у него адвокат. О’Коннор отрицательно покачал головой и заявил, что будет защищать себя сам. Судья Комин мысленно чертыхнулся. Справедливость требовала, чтобы именно он встал на защиту обвиняемого, даже если для этого ему придется вывернуться наизнанку.

Тем временем адвокат обвинения бодро вскочил и стал излагать факты, которые, по его мнению, говорили сами за себя. Итак, 13 мая прошлого года Лурган Кин, бакалейщик из Трали, возвращался домой из Дублина поездом, идущим из Дублина в Трали. При себе он имел довольно значительную сумму денег, а именно, 71 фунт стерлингов.

Во время путешествия он и двое его попутчиков, одним из которых был обвиняемый, играли в покер предложенными обвиняемым картами. Проиграв почти всё, что имел, Лурган Кин заподозрил неладное, поэтому, изыскав благовидный предлог, вышел в Фарранфоре и попросил железнодорожного служащего позвонить в Трали и вызвать полицию.

Окончив вступительную речь, адвокат вызвал первого свидетеля — крепко сбитого здоровяка-сержанта из Трали, который и производил задержание. Поклявшись на Библии говорить правду и ничего, кроме правды, тот рассказал, что, получив 13 мая прошлого года телефонный звонок из Фарранфора, сразу же поспешил на станцию встретить идущий из Дублина поезд. Когда поезд прибыл, к нему подошёл мужчина, оказавшийся впоследствии мистером Лурганом Кином, и указал ему на обвиняемого.

Сержант попросил обвиняемого пройти в полицейский участок, и тот беспрекословно повиновался. В участке ему приказали выложить из карманов все имеющиеся личные вещи, среди которых обнаружилась колода карт. Потерпевший Лурган Кин опознал её как колоду, которой они играли в поезде.

Затем, продолжал полицейский, карты отправили в Дублин на экспертизу. Результаты экспертизы оказались таковы, что против О’Коннора возбудили уголовное дело.

Что ж, пока всё было ясно, как белый день. Вызвали следующего свидетеля — офицера дублинской Гарды[28] из отдела по борьбе с мошенничеством.

«Наверняка мы вчера ехали в одном поезде, — подумал судья, — просто он ехал третьим классом».

Детектива привели к присяге, и он сообщил, что колода, после тщательно проведенного исследования, оказалась краплёной.

— Эта колода? — спросил адвокат обвинения и, взяв со стола карты, протянул их офицеру.

Повертев карты в руках и, видимо, обнаружив одному ему известные опознавательные знаки, детектив утвердительно кивнул.

— Каким образом можно пометить карты? — спросил обвинитель.

— Двумя способами, ваша честь. — Полицейский обернулся к судье. — С помощью «обрезки» и «темнения». В первом случае карты обрезаются либо с боковых сторон, либо с верхних, либо с нижних. Для каждой масти шулер придумывает свой способ «обрезки», который и помогает ему распознать масть карты вне зависимости от её положения на столе. Смысл в том, что белая грань между одним из краёв карты и рисунком на рубашке карты после «обрезки» отличается по ширине. Различие это едва уловимо, однако намётанный глаз шулера заметит его издалека, и, таким образом, мошенник всегда будет знать, какая у его партнёра масть. Надеюсь, я понятно объясняю?

— Более чем, — заверил его судья Комин, буравя взглядом О’Коннора.

— На рубашках старших карт от десятки до туза мы обнаружили следы «темнения», то есть красящих веществ, с помощью которых шулеры высветляют или, наоборот, затемняют определенные места на картах. Область обработки чрезвычайно мала — иногда затемняется или осветляется лишь маленький завиток на рисунке цветка, но этого вполне достаточно, чтобы профессиональный картёжник, который знает, что и где искать, увидел незаметную для постороннего метку.

— Всегда ли шулер руководствуется низменными целями, вовлекая людей в игру? — спросил адвокат истца, немного позируя перед публикой. Сегодня присяжные ловили каждое его слово. Ещё бы, плутовать с картами — это вам не лошадей красть.

— Конечно, чаще всего в действиях мошенников присутствует злой умысел, — подтвердил детектив, — но случается всякое — иногда его и нет.

— А может ли обычный человек обыграть карточного жулика?

— Нет, сэр, это совершенно невозможно. — Полицейский повернулся к присяжным. — Если мошенник знает, что у его противника карты лучше, он попросту выйдет из игры. Он поднимет ставку лишь в одном случае — будучи полностью уверенным, что его «рука» сильнее.

— Больше вопросов не имею, — сказал обвинитель.

О’Коннор снова отказался участвовать в перекрёстном допросе.

— У вас есть право задать свидетелю любые интересующие вас вопросы касательного данного дела, — напомнил ему судья Комин.

— Спасибо, ваша честь, — поблагодарил О’Коннор и не проронил больше ни слова.

Тогда к свидетельской трибуне ринулся, словно бык на тореадора, третий, последний и самый главный свидетель обвинения — Лурган Кин, бакалейщик из Трали. Насупившись, он уставился на О’Коннора налившимися кровью глазами.

Даром красноречия торговец не обладал, поэтому время от времени его сбивчивые объяснения прояснял адвокат. Вдвоём они рассказали следующее. В тот достопамятный день Лурган Кин заключил в Дублине выгодную сделку, которая, однако, обременила его внушительной суммой денег. В поезде его завлекли игрой в покер и он, игрок, по его словам, опытный, ещё не доезжая Фарранфора, лишился 62 фунтов стерлингов. В конце концов торговец заподозрил неладное — ибо какую бы многообещающую «руку» он ни имел, у его соперника всегда оказывалась более выигрышная комбинация, и он всегда оставлял Лургана Кина в дураках.

По прибытию в Фарранфор бакалейщик сошёл с поезда, признался, что его обвели вокруг пальца, и попросил позвонить в Трали и вызвать полицейских.

— И я оказался прав, — проревел он, обращаясь к присяжным, — этот прохвост играл краплёными картами.

Двенадцать добропорядочных и честных заседателей, преисполнившись гордости от осознания собственной значимости, важно закивали.

Наконец пришло время О’Коннору, более печальному, чем обычно, подняться со скамьи обвинения, чтобы подвергнуться перекрёстному допросу. В его глазах струилась грусть телёнка, силой влекомого с тучных полей в мрачное стойло.

Мистер Кин свирепо уставился на него. — Вы сказали, что я достал колоду карт? — Тростинка скорбно возвёл очи горе.

— Именно, — рыкнул Кин.

— Но каким образом я её достал?

Сбитый с толку, Кин оторопел.

— Из своего кармана.

— Да, — согласился О’Коннор, — из кармана. Но что я сделал с этими картами?

Торговец на секунду задумался:

— Начал раскладывать пасьянс.

Зародившаяся было у судьи надежда, что случаются в жизни невероятные совпадения, растаяла без следа.

— Но кто заговорил первый — я с вами или вы со мной?

Могутный бакалейщик неуверенно переминулся с ноги на ногу.

— Я первый заговорил. — Затем, резко оборотившись к присяжным, он зачастил, словно оправдываясь: — Но он так паршиво играл, что любой бы на моем месте ему помог. Ведь всё просто, как пить дать, — красные на чёрные, чёрные — на красные, а он смотрит, как баран на новые ворота, и ничего не видит. Ну, пришлось пару раз пальцем ткнуть, показать, что куда класть.

— Но что касается покера, — не унимался О’Коннор, — кто первым предложил сыграть просто так, по-дружески, вы или я?

— Ты! — с поспешной горячностью выплюнул взбешенный Кин. — И ты же предложил подогреть интерес к игре небольшой ставкой. Небольшой ставкой, ничего себе! Можно подумать, шестьдесят два фунта стерлингов — это не деньги!

Присяжные дружно закачали головами: шестьдесят два фунта — это деньги, да ещё какие. На них целый год можно жить, в ус не дуя.

— Должен вас поправить, — возразил О’Коннор. — Сыграть в покер предложили вы. И сыграть на деньги предложили тоже вы, а не я. До этого мы играли только на спички, правда?

Бакалейщик осёкся, задумался. Лицо его, лицо прямодушного человека, осунулось. Лгать он не умел.

— Возможно, это действительно был я, — признал он наконец. Но тут новая мысль промелькнула в его голове, и он воззвал к присяжным. — Но ведь именно этого он как раз и добивался, разве нет? Как это у шулеров и водится! Они вовлекают жертву в игру!

«Да он просто влюблен в это слово „вовлекать“, — подумал судья Комин. — Очевидно, оно лишь совсем недавно пополнило его словарный запас, вот теперь он и вставляет его куда только можно». Заседатели сидели и укоризненно кивали — виданное ли дело, вовлекать человека во что бы то ни было!

— И последнее, — тихо произнёс О’Коннор, — когда мы рассчитывались, сколько денег вы отдали мне?

— Шестьдесят два фунта! — взревел Кин. — Потом и кровью заработанных стерлингов!

— Да нет же, — поправил его Тростинка, — сколько вы проиграли лично мне?

Торговец из Трали на мгновение замер и вдруг как-то сник.

— Не тебе, — вяло отмахнулся он. — Тебе — ничего. Всё выиграл тот фермер.

— А я, я что-нибудь выиграл? — спросил О’Коннор дрожащим от слёз голосом.

— Нет, — вздохнул свидетель, — ты проиграл что-то около восьми фунтов.

— Больше вопросов не имею. — С этими словами О’Коннор сел на скамью.

Мистер Кин уже готовился покинуть свидетельскую трибуну, когда судья остановил его:

— Минуточку, мистер Кин. Вы сказали «всё выиграл тот фермер». Кто такой этот фермер?

— Второй мой попутчик, ваша честь. Фермер из Вексфорда. Не очень хороший игрок, но дьявольски везучий.

— Вы запомнили его имя?

Мистер Кин смешался.

— Нет. Но ведь карты-то были у этого, у обвиняемого. Это ж он мухлевал.

На этом обвинение закончило изложение дела, и к кафедре, чтобы дать показания в свою защиту, направился О’Коннор. Поклявшись говорить правду и ничего, кроме правды, он поведал свою немудрёную, но душещипательную историю. На жизнь он зарабатывал вполне законно — покупал и продавал лошадей. Любил перекинуться в карты с друзьями, хотя играл из рук вон плохо. За неделю до той злополучной поездки 13 мая он зашёл в один из дублинских пабов пропустить стаканчик портеру. Сев на скамью, он почувствовал у бедра маленький твердый брусок, которым оказалась видавшая виды колода игральных карт. Вначале он хотел отдать её бармену, но затем подумал — да кому она нужна! — и оставил себе, дабы коротать время в бесконечных разъездах по просторам Ирландии в поисках новой кобылки или жеребца для продажи.

То, что карты меченые, он понятия не имел. Всё, что детектив рассказывал о «темнении» и «обрезке», стало для него откровением, ни о чём подобном он ранее не слышал. Да если бы и слышал, не знал бы, где искать метки на рубашках карт, подобранных на скамье в пабе.

И что касается мошенников: разве мошенники проигрывают? — спросил он присяжных. А он проиграл незнакомцу в купе целых 8 фунтов 10 шиллингов. Он сам остался с носом. И если мистер Кин ставил больше и больше проиграл, чем он, так, возможно, потому, что в отличие от него, О’Коннора, мистер Кин — человек рискованный, в пылу азарта готовый в омут головой броситься. Но он, О’Коннор, к шулерству никак не причастен, иначе бы он не потерял такую внушительную сумму такими же потом и кровью заработанных денег.

Обвинитель попытался камня на камне не оставить от его признаний, однако человек-тростинка придерживался их с таким рассыпающимся в извинениях упорством и самоуничижительной настойчивостью, что в конце концов адвокат обвинения иссяк, сдался и молча опустился на стул.

О’Коннор вернулся на скамью подсудимых. Осталось дождаться заключительной речи судьи. Судья Комин пристально разглядывал бывшего попутчика. «Ну и простофиля же ты, О’Коннор, — думал он. Если всё, что ты тут наговорил, — правда, тогда ты самый невезучий картёжник в мире. А если — ложь, тогда свет не видывал таких бездарных шулеров. Дважды ты умудрился проиграть в поездах первым встреченным, хотя играл собственными картами».

Но мысли мыслями, а в заключительной речи никаких «если» быть не должно. Поэтому, выступая перед присяжными, судья Комин подчеркнул, что, во-первых, как утверждает обвиняемый, он нашёл карты в одном из дублинских пабов и понятия не имел ни о каком краплении. Верить ему или нет — решать присяжным, но раз уж адвокат обвинения не сумел убедительно опровергнуть рассказанную О’Коннором историю, то, согласно закону Ирландии, бремя доказывания ложится на плечи присяжных заседателей.

Во-вторых, продолжал судья, обвиняемый утверждает, что сыграть в покер на деньги предложил не он, а мистер Кин, и мистер Кин, в свою очередь, признался, что всё было именно так.

Но главное, возвысил голос судья, О’Коннор обвиняется в том, что мошенническим способом завладел деньгами потерпевшего Лургана Кина. Однако приведенный к присяге мистер Кин поклялся, что обвиняемый ни честным, ни бесчестным способом не получил от него ни шиллинга. И он, и О’Коннор — оба — потеряли деньги, пусть и совершенно разные суммы. Таким образом, обвинение признано бездоказательным. И, во имя чести и справедливости, присяжные обязаны вынести оправдательный приговор. Кроме того, намекнул судья, нисколько не сомневаясь в том, как его слова подействуют на местных обывателей, через пятнадцать минут наступит время ланча.

Только особо тяжкое преступление могло заставить присяжных графства Керри пропустить ланч, так что уже через десять минут двенадцать добропорядочных и честных мужей вернулись и огласили вердикт — невиновен. О’Коннор, с которого сняли все обвинения, покинул скамью подсудимых.

В комнатушке-раздевалке судья Комин разоблачился — снял мантию, повесил на крючок парик и вышел из дома правосудия, чтобы слегка перекусить. Без мантии, жабо и парика никто его не узнал, и он протолкался сквозь толпу зевак, сгрудившуюся перед зданием суда, никем не замеченный.

Но только он собрался перейти дорогу — единственное препятствие, отделявшее его от ресторана при отеле, где, он знал, его ожидал превосходный, выловленный в водах Шеннона лосось, как из внутреннего дворика отеля, сверкающий и величественный, выехал шикарный лимузин. За рулём был О’Коннор.

— Нет, вы это видите? — раздался у него над ухом удивлённый голос. Обернувшись, судья увидел торговца из Трали.

— Вижу, — откликнулся судья.

Шурша шинами, лимузин выкатил на дорогу. Рядом с О’Коннором восседал облачённый в сутану священник.

— А видите, кто с ним? — закричал потрясённый мистер Кин.

Автомобиль медленно проплыл мимо. Святой отец, который так жаждал помочь бедным сироткам из Дингла, одарил стоявших на тротуаре мужчин благосклонной улыбкой и поднял вверх два плотно сжатых пальца. Лимузин исчез за поворотом.

— Это что ж, он нас благословил, что ли?

— Возможно, — пожал плечами судья Комин. — Хотя я в этом сильно сомневаюсь.

— А какого чёрта он напялил он на себя эту одёжу?

— Ну, как-никак, он служитель Святой нашей Матери Церкви, — усмехнулся судья Комин.

— Служитель, как же! — Торговец разразился гневной бранью. — Это же фермер из Вексфорда!

notes

Примечания

1

Марка очень дорогой спортивной машины.

2

Деревня в двух милях от Бангора.

3

Житель индийского штата Гуджарат.

4

Жилой район на окраине Бангора.

5

Туалета нет, мадам (фр.)

6

Отель, десять минут (фр.)

7

Добрый день, месье (фр)

8

Там что-то есть. Идет за нами. (фр)

9

Это Император (фр)

10

Вы уверены? (фр)

11

Англичанин (африкаанс)

12

Вы видели? (фр)

13

Как думаете? Скоро он выйдет? (фр)

14

Еще два часа. Но он устал. (фр)

15

Приветствую, мастер (фр)

16

Богарт, Хэмфри (1899–1957) – американский киноактер, исполнитель ролей гангстеров и полицейских.

17

Smiley – улыбчивый (англ).

18

А, твоя колесница сломана, сын мой? (лат.).

19

Совершенно верно, отец мой (лат.).

20

Англичане? (фр.).

21

Ирландцы (фр.).

22

Голландцы (фр.).

23

Ирландия? (фр.).

24

Часть Англии (фр.).

25

Кушайте, сударь, кушайте (фр.).

26

Карбюратор (фр.).

27

1 ирландский фунт равнялся 20 шиллингам (здесь и далее примечания переводчика).

28

Гарда — полиция Ирландии.