Annotation

Изделия из драгоценных камней – не просто аксессуары, все они имеют особое значение в жизни своих обладателей. Изумительной красоты кольца, трости, камни, карманные часы, принадлежавшие царям и дворянам, императрицам и фавориткам, известным писателям, не только меняли судьбы хозяев, они творили саму историю! Перед Вами книга об уникальных шедеврах ювелиров и увлекательных историях вокруг знаменитых драгоценностей. Какие трости предпочитал Пушкин? Правда ли, что алмаз «Шах» стал платой за смерть Грибоедова? Что за кольцо подарил Лев Толстой своей жене Софье Андреевне? Какой подарок Александру I сделала Жозефина Богарне? Какова тайна бриллианта «Санси», и что за события связаны с жемчужиной «Перегрина»? На эти и другие вопросы отвечает автор в своей книге.

Екатерина Варкан

Тайны драгоценных камней и украшений

Художественное оформление – Дарья Горбунова

В оформлении переплета использована репродукция картины К. Маратти «Клеопатра»

В книге помещены фото из фондов РИА Новости (работы М. Озерского, В. Вдовина, А. Полякова)

Предисловие Павла Басинского

Серия «Звезда лекций»

© Е. Ю. Варкан, 2020

© П. В. Басинский, предисловие, 2020

© Издательство АСТ, 2020

* * *Звезды и сокровища

В книге замечательной писательницы Екатерины Варкан рассказываются удивительные истории. Некоторые из них известны широкому читателю по разным слухам, иные и совсем не известны, но и о тех, которые известны, он знает именно по слухам, по различным легендам. Екатерина Варкан рассказывает о них с дотошностью глубокого исследователя, но в то же время легким, живым языком, который доступен и специалистам, и школьникам. Читать эту книгу одновременно полезно и приятно.

Речь в ней идет об артефактах, связанных с именами знаменитых людей. Но не просто об артефактах – о драгоценных артефактах. Это и кольца, и перстни, и камеи, и трости, которые принадлежали поэтам, писателям, актерам, полководцам, императорам. У каждой из этих вещей – своя история, своя «биография». И через эти истории мы по-новому понимаем биографии великих людей.

Что за перстень был у поэта Веневитинова, найденный на раскопках античного города Геркуланума, погибшего во время извержения Везувия? Перстень хранится в Литературном музее в Москве, но какова его история?

Какие трости предпочитал Пушкин?

Правда ли, что знаменитый алмаз «Шах», хранящийся в Алмазном фонде, был платой за гибель Грибоедова?

Что за кольцо подарил Лев Толстой своей жене Софье Андреевне с гонорара от «Анны Карениной» и как это кольцо называли в семье Толстых? И где оно сейчас?

Почему Тургенев не передал Толстому перстень Пушкина, который, как считал Тургенев, должен был переходить «по наследству» от главного русского писателя к следующему, тоже главному?

Какой подарок Александру I сделала Жозефина Богарне?

И наконец, что означал рисунок с профилями декабристов на обложке «Полярной звезды», издаваемой Герценом, как он появился, как это было связано с историей императорского двора?

В книге Екатерины Варкан больше двух десятков таких историй, и каждая из них сама по себе «жемчужина» нашей и мировой истории.

У меня нет никакого сомнения в том, что такая книга просто необходима не только обычным читателям, но и школьным учителям, например. Вокруг каждой из этих историй можно построить интересный урок, можно устроить поход в музей и т. д.

Павел БАСИНСКИЙ,

писатель, журналист, обозреватель «Российской газеты»Настоящий сэр

Сэр Фрэнсис Дрейк был настоящим сэром. А также рыцарем, вице-адмиралом, путешественником и легендарным корсаром. Знаменитый подданный королевы Елизаветы был еще и ее любимцем. Она жаловала ему не только титулы, но и подарки. И вот один из них – подвеска в золоте с петлей – в свое время дошел до России, хотя весьма причудливым путем.

К таким духовным высотам Фрэнсис Дрейк подступал издалека и следовал с особым усердием. Родился он в 1540 году в Девоншире в семье бедного фермера и был старшим среди 12 детей. Рано уйдя из дому на заработки, попал на море. Оказавшись способным юношей, в 20 лет уже принял командование кораблем. И свои первые путешествия осуществлял по Северному морю. Поначалу он возил паломников, потом экзотические восточные товары, затем товары не менее экзотические – живых людей на продажу, попросту рабов. Так создавался целый флот, который стоял на страже мировых интересов английской короны, а по существу занимался неприкрытым, вернее прикрытым флером державной монархии, грабежом на морях и океанах. Дрейк был на передовых рубежах в этом деле и особенно в нем преуспел. Золото, серебро, драгоценные камни, захваченные католиками-испанцами у язычников-индейцев Америки, отнимались в пути предприимчивыми английскими корсарами. Причем ревностный протестант Дрейк не считал грехом разорение и убийство католиков. По сути, он был одним из ключевых участников крупной корпорации, которую организовали фавориты королевы для обогащения собственного и Ея Величества. И главной целью становился захват кораблей, доставлявших в Испанию драгоценности из американских колоний. Дрейк даже имел специальный патент, по которому и приобретал права на захват вражеских судов. Он также обязан был отчислять определенный процент добычи в королевскую казну. Доход так называемых пайщиков пиратского бизнеса был фантастический – 47 фунтов стерлингов с каждого вложенного фунта. А стоимость сданного в казну золота и серебра достигала 500 тысяч фунтов стерлингов.

Пираты были людьми по преимуществу суеверными. Их предрассудки укреплялись кочевой жизнью в бесконечных морских просторах. На многих старинных картинках корсары имеют весьма романтический вид – борода, повязка и обязательные массивные серьги в ушах. Привычка эта взялась не только из экстравагантного желания непременно привлечь к себе внимание, показать свое богатство, хотя и отсюда тоже. В корпоративном пиратском кругу серьги считались охранным амулетом. Они не только улучшали зрение, которое, конечно, необходимо во время опасных плаваний. Отважные корсары искренне верили, что именно серьги оберегут от погибели на море и спасут во время кораблекрушения, если такая беда приключится.

К тому же пираты были людьми безграмотными. Часто они не брали с захваченных кораблей серебро, принимая его за олово. А вместо золота радостно загружали свои суда кристаллами пирита, внешне схожими с драгоценным металлом.

Удивительным образом иной раз совмещаются некоторые понятия о героизме в сознании простых людей, которые обожали отважного Дрейка. И можно было сколько угодно восхищаться подвигами корсаров, но не следовало попадаться им на пути, вернее, на море. Корсар Дрейк был, по русскому разумению, простым разбойником. Однако слава его была абсолютной. Сэр Фрэнсис на родине воспевался как отважный и бесстрашный первопроходец и благородный герой, борец за справедливость и веру. И если с первым и можно частично согласиться, потому что на его счету было много географических открытий, второе, конечно, весьма сомнительно.

Сохранилась одна история ревностного отношения этого усердного протестанта к религиозным ценностям. На одном из захваченных испанских судов Дрейк обнаружил большое золотое распятие, украшенное изумрудами. Как истинно верующий в иные ценности, чем католики, он не мог держать в руках католическую святыню и приказал переплавить. Из креста была сделана светская корона, которую украсили те же изумруды, и подарена королеве Елизавете.

Про него ходили романтические легенды, которые Дрейк сам же и активно поддерживал. В частности, что он не пролил ни капли чужой крови. И это некоторым образом соответствует действительности. Он ставил себе в заслугу, что пленных испанцев он не пытал, не убивал, не вешал на реях, как все другие пираты. Например, не менее знаменитый его португальский коллега-пират, а по совместительству путешественник и первооткрыватель Васко да Гама, убивал всех попадавших в его руки. Извращенное благородство жило в душе ревностного протестанта Дрейка. Он просто рубил мачты на чужих галеонах и отправлял на них в открытый океан людей без пищи и воды. Понятно, что либо все умирали от голода и жажды. Либо корабли разбивались о скалы и тонули. Испанцы Дрейка ненавидели и боялись.

Умер Фрэнсис Дрейк от банальной дизентерии, а вовсе не на поле боя или в океанической волне, что было бы в контексте его бурной жизни. Когда до Испании дошла весть о смерти Дракеса (Дракона), улицы городов осветили огни иллюминации, был устроен грандиозный карнавал.

Дрейк хотя и был женат дважды, детей не имел. Потому не очень понятно, для кого он копил все свои титулы и немыслимые сокровища.

Так или иначе, именно Фрэнсис Дрейк стал первым англичанином, осуществившим кругосветное путешествие в 1577–1580 годах. Первой обогнула земной шар в 1519–1522 годах все ж испанская экспедиция Магеллана. Именем Дрейка назван пролив между Огненной Землей и Южными Шетландскими островами, соединяющий южные части Тихого и Атлантического океанов. За эти достижения он был удостоен рыцарского звания. Именно Дрейк разгромил испанский флот (Непобедимую армаду) в Гравелинском сражении в 1588 году.

Английская королева ценила преданную службу. Так Фрэнсис Дрейк получил из рук Елизаветы свою знаменитую подвеску со шпинелью. Теперь, правда, подвеска хранится в Эрмитаже в коллекции уникальных изделий из хрусталя. Вряд ли сам Дрейк разбирался в таких тонкостях – шпинель то была или хрусталь. Личный подарок королевы имел особый вес и ценность. Вероятно, сэр Фрэнсис, по традиции, прикрепил ее к серьге и носил в ухе, как все корсары. Показать такую милость королевы было престижно и выгодно.

Камень в подвеске похож – формой и цветом – на крупную виноградину «Глаз кардинала», гладко отполирован и весит 28 граммов. Он оправлен золотом, на котором эмалью изображен земной шар с полосой экватора, корабль и надпись: Fran. Drackh Jork. A. 1590. Скорее всего, подарок этот символизировал его географические открытия в пользу английской короны.

Согласно описи драгоценностей, подвеска была прислана в Эрмитаж «по приказанию его сиятельства графа Николая Александровича Толстова 1807 года ноября 25 дня». Известно также, что подвеска эта была прикреплена к кольцу с вензелем Александра 1, которое держал в клюве орел. И здесь может возникнуть, конечно, множество иносказательных ассоциаций. В первую очередь, что держит всех Россия в своем клюве очень крепко. А на случай и вторая голова у нашего орла имеется. И вензель Александра-победителя, конечно, тоже не случаен. Тут либо сам граф приказал сотворить эту забавную шутку с подвеской Дрейка во время подношения, либо уже позже кто-то из императорской семьи заказал такую необычную метафору. Словом, все умели пошалить.

Однако история эта не вышла за стены Эрмитажа – англичане могли и обидеться.

Русский вопрос и русский размер

Многое уже разумеем мы про Петра. Нашего Первого. Императора Всероссийского. А теперь поставим веданное в новом порядке.

Тиран. Но и титан всё же он. Слова по звуку близкие, но имеют совершенно разное значение. Как и все дела его не поддаются прямому заключению. С причудами был человек. И действовал весьма своеобычно.

Завел вот город Санкт-Петербург. Для чего? А для того, чтоб мы теперь полюбили туда на выходные прокатиться. Такая и для нас выгода вышла.

Числился мастером в разных ремеслах. К примеру, как самый знаменитый в России брадобрей изменил ландшафт российской аристократической элиты.

Петр – и царь, и кораблестроитель, и сапожник, и столяр, и токарь. И вот она – знаменитая чарка Петра I, то есть не его личная вещь, а им сделанная – для высочайшего дарения. Выглядит действительно великолепным произведением ювелирного искусства. Золото, бриллианты, эмаль, рубиновая шпинель. Но если начистоту, то не из чистого золота она сделана, – позолочена. А выточена чарка из орехового капа, материал тоже недешевый. Камни и эмали настоящие. На наружной поверхности дна чарки – две надписи. Одна, на русском: «1709. Се рукоделие императора российского великого Петра Алексеевича». Вторая, латиницей, утверждала, что чарка выточена в честь празднования победы под Полтавой и подарена устроителю торжества князю Матвею Петровичу Гагарину, в то время московскому коменданту. Князь занимался обустройством шведских пленных после знаменитого Полтавского триумфа. Он даже сколотил отдельный шведский полк для своей особенной нужды – об этом ниже. Справедливости ради отметим, что заключил деревянную петровскую чарку в золото-брильянты именно дарополучатель.

Из подарка выходило, что Петр тогда, в 1709 году, относился к Гагарину доверительно. Однако с годами всё сильно переменилось, и князь Гагарин в 1821 году кончил жизнь на виселице. Царь же Петр после казни устроил большой поминальный обед, а на Царицыном лугу, что нынче Марсово поле, играл оркестр и давали пушечный салют. Всё это, должно быть, придумано было, чтоб устрашить взяточников, воров и мздоимцев. Именно мздоимство послужило официальной причиной к столь суровому царскому решению. Однако известно, Петр частенько прощал приближенным это общее место. Дело здесь могло идти дальше. Существует догадка, что князь Гагарин собирался провозгласить Сибирь самостоятельным королевством и отделиться от России. Он вооружал людей и полагался в этом предприятии на помянутый уже собранный им и ошлифованный шведский полк. Такая затея навряд ли могла прийтись Петру по вкусу. Однако до этого было еще далеко, а после празднования великой победы царь благосклонно преподнес князю Гагарину выточенную собственноручно чарку.

Токарным ремеслом Петр владел с большим искусством и это дело любил. Он завел и в Москве, и в Петербурге в изрядном количестве уникальные для того времени станки, «махины», и мастерские его считались лучшими в Европе. Там работали первоклассные умельцы. А изделия – медальоны, медали, табакерки, кубки, вазочки – и сами «махины» показывают нынче в Эрмитаже, Летнем дворце Петра и Меншиковом дворце – всё это в Петербурге.

Кстати, эти самые станки производили знаменитые русские горки, которые дошли до нашего времени уже как американские. Именно известный затейник Петр и придумал это самое развлечение. Горки признаны любимой русской забавой не только в народе, но и у знати еще и XIX века. Пикантность развлечения состояла в том, что по светскому этикету во время спуска для безопасности дамам (даму обязательно сопровождал кавалер) дозволялось обниматься с совершенно посторонними мужчинами и даже сидеть у них на коленях. Что и говорить, такому мастерству обучались особенно усердно и встречались в этом деле отдельные таланты. Было для чего потрудиться. Где б еще офицерам, да и светским молодцам тож, позволялось открыто обниматься с женщинами императорской фамилии и самой императрицей, что тем весьма, кстати, нравилось. Русские горки предпочитали и многие известные нам скромницы. Восторженными впечатлениями о таких зажигательных спусках переполнены дамские дневники, мемуары, письма. Любопытно тут будет понять, что особенно вдохновенно описывали свои приключения именно женщины, хотя и мужчины откликались вполне радушно. Так вот с успехом перевел Петр Россию на европейские рельсы.

В этой творческой политике европеизации находим и знаменитые петровские гулянья – ассамблеи, славные не только фейерверками. Оказывается, Петр неплохо танцевал. Манер этих, понятно, понабрался еще в юности в Немецкой слободе и требовал в таком важном деле от окружения старательного обучения. Он обожал и всяческие веселые затеи. В частности, очень распространены были потешные кубки и бокалы, так называемые шутихи. Шутихи – очень красивы, они неожиданных форм и необычных конструкций. Несколько этих удивительных предметов сохранили Эрмитаж, Исторический музей, Музей изобразительных искусств имени А. С. Пушкина и Кусково. Фишка была в том, чтоб догадаться, как выпить, не расплескав и не облившись, из заданной царем посуды, что доставляло обществу большое веселье. Изготовлялись шутихи на Измайловском стекольном заводе, затеянном еще царем Алексеем Михайловичем в середине 17 века. Так что с детства такие шалости были знакомы и забавляли мальчика Петю, наследника русского престола, который в полуизгнаньи жил тогда в Измайлове. Оттуда же вышел и светлейший Меншиков. А также знаменитый ботик, открывший счет российскому флоту.

Известны за Петром и другие проделки, связанные с выпивкой. Эпизод наказания Большим Орлом за неправильное поведение в ассамблее описал Александр Пушкин в «Арапе Петра Великого». Речь идет о знаменитом кубке «Большой орел» (объем 1 литр 700 граммов), который царь якобы заполнял перцовкой и заставлял опорожнять хоть в чем провинившихся. Из чего и вышли легенды про разгульное русское пьянство и знаменитый русский размер. Хотя всё не совсем так прямо. Многие специалисты утверждают, крепкие напитки в те времена, конечно, пили, но в основном, правда, медовуху. Сам же Петр очень любил сладкие мадьярские вина. И рейнские, сухие рислинги. Рейнские предпочитал и сын строгого адвоката Гёте, и правнук петровского арапа Пушкин. Популярность рейнского была нами утрачена в прошлом веке, однако сейчас эти вина, говорят, снова возвращаются в культурное пространство. Стопа Петра, то есть та, из которой употреблял он сам, не так легендарно и велика – всего пол-литра, а выпить пол-литра вина за вечер – не таким уж нужно быть и мужчиной крепким. Вообще, слухи о пьянстве Петра, возможно, сильно преувеличены, хотя выпить он, конечно, умел. Интересно, что уличить его в глубоком пьянстве старались именно соотечественники. Иностранцы менее строги в безоглядном осуждении, хотя им-то поболе от Петра доставалось. Вот и сам Кубок Большого Орла чаще использовали как братину, то есть пили круговую. А также применяли для обезоруживания иностранных послов – бросали в напиток дорогой перстень, посол не мог не выпить, отказав царю и не добыв высокого подарка, и дальше легко становилось договариваться. Неблагопристойные, но всё же шутки.

Кроме русского размера существует и извечный русский вопрос – сколько шкаликов в одной чарке? Ответ – два! На Руси жидкости мерили – от ведра, что 12 литров. Кстати, мера «бутылка» появилась в России именно при Петре I. Русская бутылка – 1/20 ведра, это около 620 г. Так вот в шкалике выходит 60 г, а в чарке, соответственно, 120.

Чарка Петра, о которой мы ведем речь, – по размеру именно чарка. Петр прилично разбирался в величинах и предусматривал объем одноразово выпиваемого крепкого напитка – именно в чарку. Такой размер привычно согласуется и с нашими современными понятиями.

Так что, давайте-ка выпьем, друзья! Но переходим на рейнское. Может, таким путем и Россию обустроить удастся.

Наполеон: цена «Гонзага»

Марта 19 дня 1814 года союзные войска вошли в Париж. 25 марта Наполеон отрекся от престола. Так славно закончились Заграничные походы русской армии. Шампанское потекло рекой, начались бесконечные балы и конгрессы.

Император Александр I был мил и снисходителен. Известно, что он дружил с Жозефиной, бывшей женой французского императора, и даже, поговаривали, был в числе ее поклонников. Поэтому победитель почтил присутствием Мальмезон, где жила Жозефина. И отнесся к даме с особой, подчеркнутой предупредительностью.

Тронутая чистосердечным вниманием Александра Жозефина преподнесла ему удивительную камею, известную под именем «Гонзага».

Искусство художественной резьбы по минералам и раковинам – глиптика – известно было за сотни лет до новой эры. Камень с рисунком называется геммой, различается два вида которой. Камея – это вырезанное на камне выпуклое изображение, а если оно как бы вогнутое, то это инталия. Последние в основном использовались как печати. Чаще картинки вырезывают на мягких камнях – ониксе, сердолике, коралле; также на полудрагоценных, например агате, и на драгоценных – аметисте, топазе, благородном опале, известны даже резные изумруды.

Порой рисунки режутся на слоистых камнях, тогда получается, что фон у картинки одного цвета, а сама она другого. Особо редкими и ценными считаются трехцветные камеи. Кстати, одна из самых удивительных коллекций гемм собрана российскими императорами и хранится в Эрмитаже. Знатоки полагают, что геммы явились в эпоху эллинизма в Александрии за три сотни лет до новой эры и особенно почитались при дворе Птолемеев. Именно оттуда происходят самые прославленные старинные геммы.

Древние любили помещать на камнях образы своих богинь и богов, а также вольные сценки или иные чудеса, которые те творили. Сценки эти частенько были весьма шаловливого содержания, что забавляло людей тех времен, которые относились к подобным слабостям весьма снисходительно и даже находили в эротических забавах некоторую прелесть. Как, впрочем, и в их изображениях. Такие геммы пользовались особым спросом, и за них платили золотом по весу камня, на котором размещена была картинка. Впрочем, камеи и инталии всегда были очень дороги.

Мода на резные камни в России появилась во времена Елизаветы Петровны. Екатерина II сама увлекалась геммами и собрала неплохую коллекцию. «Камейной болезнью» называла она охватившую ее страсть. Собиратели и подражатели выкладывали за античные камеи огромные деньги и даже целые состояния. Резные камни оправляли золотом и вставляли в браслеты и ожерелья. Мемуаристы вспоминают, что в конце XVIII века попрятаны были знатью все бриллианты и другие самоцветы. Аристократы носили только камеи и инталии, простые же, невырезанные яхонты стали привилегией купчих. Симпатия к самоцветам считалась дурновкусием. Отличалась «античностью» и эпоха Александра I. И император знал в них толк. Он был тронут вниманием Жозефины. Тем более, что и сама история камеи «Гонзага» весьма занимательна. Навряд ли самому Александру была она известна столь подробно, скорее он услышал ее именно в Мальмезоне во время приватной встречи с бывшей французской императрицей.

Камея «Гонзага» – одна из самых больших в мире (длина 157 мм, ширина 118 мм и высота 30 мм), вырезана на трехслойном сардониксе (разновидность агата) и выглядит чрезвычайно эффектно. Уникальность ее еще и в том, что на ней не один, а два профиля – мужской и женский. Предполагают, что мужчина – Птолемей II.

Птолемей II получил прозвище Филадельф при любопытнейших для нас обстоятельствах: «филадельф» – «любящий сестру». Он и женился на собственной сестре Арсиное II, что, в общем, было в египетской традиции. Так вот другой профиль на камее – женский – и есть его возлюбленная жена и сестра. Удивительная для нас история никак не отложилась на имени уникальной камеи. «Гонзага» камея названа при других обстоятельствах.

В новое время камея впервые явилась в инвентарном списке раритетов герцога Гонзага в 1542 году и находилась в Мантуе до 1630 года, переходя по наследству вместе с другими драгоценностями герцога. «Гонзага» – она именно отсюда, хотя остается совершенно неизвестно, как ее называли в предыдущих столетиях и тысячелетиях, сколько именно хозяев она поменяла.

В результате военных действий камея досталась в качестве трофея Рудольфу II и переехала в Прагу, а затем в Стокгольм уже как шведский трофей. Королева Христина, бывшая тогда на троне, стала самой экстравагантной владелицей «Гонзага» и носила камею как орден на лацкане своего мундира. Блистательная, умная и образованная, Христина вообще отличалась неуравновешенным характером. Она вступила во владение Швецией в 1636 году после смерти своего отца шведского короля Густава Адольфа. Христина ходила в мужском платье и категорически отказывалась выходить замуж. Она была поклонницей наук и искусств, всячески поддерживала их развитие. Вокруг нее собирались художники и поэты, талантливейшие и умнейшие люди времени. Большие средства направляла Христина на приобретение ценнейших художественных произведений. Всем этим она, конечно, вызывала непонимание и недовольство близкого к трону круга аристократии, которая даже затевала заговоры против королевы. Наконец Христине надоела вся эта суета собственного окружения, она оставила трон в пользу своего двоюродного брата Карла Густава Х и в 1654 году уехала в Рим. Из немногочисленных вещей Христина захватила с собой из Стокгольма и полюбившуюся камею «Гонзага». В Риме она свободно жила на ежегодную ренту в 600 тысяч крон и продолжала эпатировать общество, записав многое из виденного в свои дневники на французском языке и вызывая уже недовольство итальянской общественности. Предательства и покушения преследовали экс-королеву. Иезуиты клеймили ее предосудительное поведение. Умерла Христина в 1689 году, и камея досталась герцогам Одескальки, у которых пребывала более ста лет, а затем в 1794 году была продана Ватикану. Папа Пий VI не придал никакого значения истории супружеской пары, изображенной на камне, хотя та шла вразрез с представлениями католической церкви о браке. Да что тут, когда вещь имеет художественное значение, такие мелочи не принимаются во внимание. Однако Папа радовался недолго. В 1796 году Наполеон победоносно прошел по Италии. Пий VI, не разделявший революционных французских идей, в конце концов был отправлен в крепость Валанс на Роне. А многие сокровища Ватикана естественным образом оказались у французов.

Когда Наполеон стал первым консулом, его супруга Жозефина обзавелась пышным двором и великолепными драгоценностями, среди которых и обнаружилась наша знаменитая камея. Можно ли верить, но говорили, что в коллекцию «Гонзага» была куплена за 1500000 франков.

Вообще, пара Жозефина и Наполеон весьма примечательна хотя бы тем, что супруга была на шесть лет старше. Жозефина вышла за рядового генерала (это был для нее второй брак), а развелась уже с французским императором. Многие приписывают именно ей счастье его побед. Так или иначе, женщиной она была, без сомнения, незаурядной. Как известно, Наполеон и Жозефина расстались в 1809 году, и тут-то его мигом покинули и мудрость, и везение не только в личной жизни. Его интересовали теперь исключительно политические союзы, даже если они имели форму брака. Император, все еще увлеченный политическими играми, и все еще не примечая вокруг изменений, сочетался с австрийской принцессой Марией-Луизой, которая в 1811-м родила ему желанного наследника. Жозефина, сохранив титул императрицы и привязанность к Наполеону – бывшие супруги вели активную переписку, – поселилась во дворце Мальмезон. Поэтому многие и называют «Гонзага» Мальмезонской камеей.

Ослепленный успехами, Наполеон вскоре двинулся на Россию. Понятно, что частенько воевал он не только силой оружия и своими полководческими талантами, но и всякими другими способами и мерами. Использовал, например, экономические аферы и диверсии. Известна его знаменитая акция с фальшивыми российскими ассигнациями. Но счастье, покинувшее его вместе с Жозефиной, не вернулось. Не спас Наполеона от поражения в войне с Россией и знаменитый бриллиант «Питт-Регент», который он носил на удачу на эфесе своей парадной шпаги.

Удивительно, но, вручив Александру I «Гонзага» и поведав эту душещипательную историю, Жозефина попросила у российского императора разрешения сопровождать поверженного Бонапарта на остров Эльба. Ходили слухи, что она подарила Александру еще и кольцо и предлагала многие другие ценности за эту милость. Российский император с благодарностью принял камею «Гонзага», но ехать с Наполеоном не позволил. Может, даже он и подумал тогда – ведь неизвестно же, в какую игру сыграет с нами вернувшееся к Наполеону его счастье в лице Жозефины? И решил не испытывать судьбу.

По возвращении в Петербург император Александр отдал камею «Гонзага» в Эрмитаж, где она сейчас и хранится.

Сожженная страсть

Пушкин любил писать стихи. А еще он очень любил украшения – кольца и браслеты. Эта страсть досталась ему по наследству. Люди юга и востока особо почитают красочные побрякушки, цветные камни, а также всю другую яркую красоту. Впрочем, и жителям средней полосы не отказать было в этом чудесном свойстве, которое верно приметил Александр Дюма-отец во время своего знаменитого путешествия по России – рука русского, припоминал он, «зачастую унизана кольцами».

Более того, в Африке, откуда вышли предки Пушкина, культивируется колдовство. Там и по сей день наделяют сверхъестественной силой вещи, предметы и особенно камни, а также посредством их общаются с духами, узнавая свое прошлое и будущее. С помощью камней гадают, общаются с душами предков, да порой и с самим Божеством. Вслед за своими африканскими родственниками и Пушкин отдал дань камням и украшениям, беззаветно веря в их мистическую силу, называя талисманами – оберегами, спасающими от беды и приносящими удачу.

Из широкого набора украшений особо выделял Пушкин перстни, которых за жизнь было у него около десятка. Все из драгоценных металлов с красивыми и драгоценными камнями. Не у каждой девушки нынче в шкатулке найдется такое богатство. К сожалению, все, кроме двух, сегодня утрачены. Но остались легенды. Один из известных – заказанный участниками литературного кружка «Зеленая лампа», с печаткой в форме античного светильника. Перстень этот был утрачен, пока поэт еще пребывал в так называемой южной ссылке. Другое кольцо – с бирюзой – досталось после смерти Пушкина его лицейскому товарищу, секунданту несчастной дуэли, Константину Данзасу, которое тот, к своему сожалению, также потерял. Это кольцо Пушкину подарил ближайший друг Павел Нащокин. Нащокин помнил мнительность Пушкина и знал, как тот сторонился лошадей после предсказания, что надо бояться белой, от которой ему грозит смертельная опасность. Бирюза же именно и хранила от падения с лошади. Так, заказав кольцо с бирюзой, Нащокин с улыбкой намекал, что лошади теперь вовсе не страшны его товарищу.

Два неутраченных пушкинских перстня сегодня хранятся в музее на Мойке в Петербурге, последней квартире Пушкина. Один из них – с темно-зеленым изумрудом. Неизвестно, когда и по какому поводу он появился у Пушкина. Однако по календарю «счастливых камней» изумруд приписывается людям, рожденным в мае. 26 мая (по старому стилю) день рождения поэта. Возможно, этот перстень подарили на день рождения Сашиньке его родители. Хотя маловероятно, не очень-то они его и любили, чтоб так баловать. Да и он их не слишком жаловал, кстати. На знаменитом портрете Пушкина работы Тропинина 1827 года этот перстень запечатлен на большом пальце правой руки. Считается, что такие, очень личные детали, художник обычно аккуратно прописывал только по особой просьбе заказчика. Похоже на то, что этим «деталям» особое значение придавал именно Пушкин. В нескольких письмах подряд осенью и зимой 1824 года Пушкин, прибывший в Михайловское из Одессы, настоятельно требовал у беспутного своего брата Льва прислать ему его перстень, нетерпеливо ждал, потому что «мне грустно без него». А в декабре, перед Новым годом, напоминал снова: «Да пришли мне кольцо, мой Лайон». Вероятно, речь шла именно об этой вещице (знаменитый воронцовский перстень, о нем ниже, тогда был уже при нем). А это значит, что изумруд Пушкин мог иметь еще до 20-го года, то есть до отъезда в Бессарабию. Известно, что в то время молодой и задорный Пушкин был изрядным шалуном, любвеобильным юношей и завсегдатаем сомнительных заведений – как питейных, так и иного свойства. Он же слыл и большим почитателем цыган, их шумной и вольной манеры жизни. Старинные цыганские романсы напевают нам, что изумруд – залог сильных страстей, и юный энтузиаст вполне мог взять себе именно изумруд и придумать этому камню магическое покровительство для себя. А еще – изумруд излечивает от ипохондрии. К тому же, если глянуть на изумруд с утра, то весь день будет способствовать удача, что было нелишне для не очень везучего Пушкина.

Интересно, что изумруд в этом кольце – со сколом. Сомнительно, чтоб Пушкин покупал или обрамлял порченый камень. Примета слишком уж дурная, да и некрасиво как-то. Подарить, скажем, некачественное изделие ему тоже вряд ли могли. Неприлично уж очень. Изумруд – камень хоть твердый, но хрупкий. Похоже на то, что вспыльчивый Пушкин поколачивал порой кулачком по дверному косяку или столешнице что было мочи, если не по его нраву что пришлось. А может, и давал слугам своим свое отеческое наказание. Существует и другая догадка. Весьма изящная, прямо скажем. Камень, напомним, располагавшийся на большом пальце правой руки, мог легко повредиться о бутылочное горлышко в момент откупоривания шампанского, до которого Пушкин был большой охотник. А может, и совсем иное. Изумруд – хранитель семейного благополучия и покоя, но лопается при удовлетворении преступных желаний, злоупотреблении природою…

Так или иначе, перстень с изумрудом хранился после смерти поэта в семье врача и лексикографа Владимира Даля и передан был его потомками в музей.

Другое кольцо – с любимым камнем Пушкина сердоликом – принадлежало Марии Раевской, в замужестве княгине Волконской. Той самой, что одной из первых последовала в Сибирь за сосланным после разгрома декабрьского восстания 1825 года мужем. Его передал в музей внук Марии Николаевны.

Маша и Саша, знакомые по Петербургу через Машиного брата Колю, только расставшись в начале мая 1820 года, снова встретились, в конце этого же месяца, в Екатеринославе, где по пути в Бессарабию приболевший Пушкин задержался на время. В таком расстроенном положении и нашел его генерал Николай Раевский (старший). Он с дочерьми Софьей и Марией путешествовал, следуя в сторону Кавказа. Захватили с собой и Пушкина – подлечить. Много спорят – случилась ли истинная любовь у молодых и восторженных людей? Жонглируя строками поэтического наследия Пушкина разных лет, ученые все ищут и ищут подтверждения – любовь ли то была или просто симпатия? И наличие пушкинского кольца у Раевской здесь может иметь разные смыслы. На самом деле этот узел давным-давно развязала сама героиня Мария Раевская. В своих воспоминаниях она верно разгадала главную пушкинскую загадку – по-настоящему всю жизнь любил он только свою Музу. Да и сама история явления пушкинского сердоликового кольца у Раевской лишена особой романтики. В дворянских семьях принято было вечерять не только за картами и вином, часто музицировали, ставили пьесы, играли в интеллектуальные игры. Так вот как-то в доме Раевских устроили лотерею, куда Пушкин и отдал свое кольцо с сердоликом. И хотя каждый из гостей тогда мог быть в числе счастливчиков, выиграла кольцо именно Мария.

Время и место появления кольца у Пушкина также неизвестны. Но если всмотреться в камень, на нем можно разглядеть рисунок – три амурчика садятся в ладью. Сердолик же очень старый по форме и отделке и сильно напоминает камни старинных украшений, и по сей день добываемых в древних курганах степного Крыма и поднимаемых со дна Черного моря из амфор погибших античных кораблей. Похоже, что и в начале XIX века «черные копатели» промышляли тоже по такого рода «кладбищам». Камень был красив, его оправили и выбросили на продажу в базарную лавку в каком-нибудь крымском захолустье, где и присмотрел его странствующий поэт. По всему, Пушкин особо относился к сердолику, покровителю всех влюбленных. Сюжет с амурчиками придавал шарма забавному украшению, будил творческое воображение. К тому же романтический тогда Пушкин помнил прекрасно, что сердоликовый перстень был у владетеля всех умов того времени Байрона. И поэт по случаю купил кольцо у какого-нибудь грека или татарина на развале, как делали и многие его современники. А Мария сохранила памятную вещь (которая, кстати, прошла с ней Сибирь), потому что хоть была молода, но уже в те годы вполне проницательна, и понимала, кто есть Александр Пушкин.

Нельзя не помянуть и еще об одном, правда, утраченном, но чуть не главном в жизни Пушкина перстне – тоже с сердоликом. С ним уж точно произошла не только романтическая, но фантастическая история. Перстень подарила поэту, когда он был в южной командировке, графиня Елизавета Воронцова, возлюбленная юного Александра. (На уже упомянутом тропининском портрете на указательном пальце у Пушкина витиеватое золотое кольцо, камень которого повернут от зрителя. Однако современники узнавали в нем именно «воронцовское» кольцо.) Кольца в те годы вообще часто дарили, ибо считалось, только дареный или полученный по наследству камень обретает магическую силу талисмана. В талисманы верили, как и в силу самих камней, поэтому не брали какие ни попадя. Все камни имели свое значение.

На воронцовском сердолике вырезана замысловатая восточная вязь. Надпись переведена: «Симха, сын почтенного Иосифа старца, да будет его память благословенна». Ученые не вкладывают в эту фразу особенного смысла. Однако не исключено, что для суеверного поэта эта фраза имела значение и что-то он для себя за ней понимал. Впрочем, могло быть и обратное – никакого значения кроме дарителя.

Само слово «сердолик» – русское и означает – ликующий от сердца. Поэтому сердолик – знак радости, любви и счастья. Яркий этот камень, правда, не настраивал владельца на благочестие и кротость. И был в особой моде в начале XIX века потому, что не только покровительствовал всем влюбленным, но, по поверьям, придавал особую силу, им еще и лечились от недомоганий. Ювелир же легко вырезывал на мягком камне рисунки и надписи по желанию заказчика. В те годы модно было запечатывать письма печатками-перстнями, на которых часто был герб или какой другой уникальный рисунок. Были распространены и вполне вызывающие символы любви, самые безобидные из которых изображали Амура или Эрота. Так вот. Пушкин, имевший специальные печати для работы с корреспонденцией, редко ими пользовался. Но не этим кольцом. Отпечаток именно этого камня мы находим на многих его письмах к близким людям.

Интересно и другое. Ольга Павлищева, сестра Пушкина, припоминала, что ее брат, получив письма с печатью, очень схожей с той, что с его собственного сердоликового кольца, не вскрывал бумагу прилюдно. Бежал в кабинет, запирался на ключ и там лишь для себя раскрывал адресата, которого и так знал превосходно. Похоже на то, что существовало два схожих кольца – по рисунку на камне. И второе принадлежало графине Воронцовой. А покупались они специально – не только для сохранения памяти и залога приязни, но и для сохранения тайны переписки. Тут, конечно, можно вспомнить, поговаривали, что у Воронцовой от Пушкина была дочь Софья (официально графиня Воронцова). Наблюдатели выводили сходство из затейливого росчерка ее лица.

Именно за такое неслыханное превышение доверия генерал-губернатор граф Михаил Воронцов, законный супруг Елизаветы, выслал его из Одессы, подкрепив решение высочайшим повелением. И наказание пришло вовсе не за злую эпиграмму, их Пушкин сочинял пачками. Такой версии придерживаются многие исследователи, и ей достает аргументации, ну, кроме разве единственного – факта письменного подтверждения отца и матери. Но это уж мы, пожалуй, слишком многого от них хотим.

Известнейшее стихотворение Пушкина «Талисман» намекает нам на дарителя.

Там, где море вечно плещет

На пустынные скалы,

Где луна теплее блещет

В сладкий час вечерней мглы,

Где, в гаремах наслаждаясь,

Дни проводит мусульман,

Там волшебница, ласкаясь,

Мне вручила талисман.

Море, мусульман – это очевидный Крым. И конечно, только про любимую и любящую женщину скажешь «волшебница, ласкаясь». И только таковая могла бы пожелать:

Милый друг! от преступленья,

От сердечных новых ран,

От измены, от забвенья

Сохранит мой талисман!

Воронцовское кольцо, однако, оставило нам еще одну прямо детективную историю. После смерти Пушкина оно оказалось у Василия Жуковского, который впоследствии через посредничество своего сына передал его другому русскому таланту Ивану Тургеневу. Сам ли Жуковский придумал сделать это пушкинское сердоликовое кольцо, бывшее для Пушкина талисманом, талисманом русской литературы, его ли сын? (Пушкинские карманные часы в свое время именно Жуковский передал Гоголю. Но это другая история.) Или умирающий на его руках поэт высказал такое пожелание? Так или иначе, на Пушкинской выставке в 1880 году этот знаменитый перстень демонстрировался уже как собственность Тургенева с объяснительной запиской, откуда тот его получил. Известно и то, что Тургенев высказывал пожелание, чтобы перстень перешел после него ко Льву Толстому, обозначив, таким образом, значение графа в русской литературе. Предполагалось, вероятно, что и Толстой в свое время нашел бы кольцу достойного преемника. Однако известная дама Полина Виардо, верным поклонником которой всю жизнь был Тургенев, распоряжаясь наследием писателя, поступила иначе. Сочтя, что между Тургеневым и Толстым отношения были весьма неоднозначны, она передала перстень в музей Александровского Лицея. Вероятно, предполагая доброе дело. Словом, Толстой кольца не получил, как и не получил его и следующий за ним русский автор, имя которого (по толстовскому критерию) осталось нам неизвестным. Таким образом недлинная цепочка назывных классиков русской литературы, идущая от Пушкина, прервалась. Кольцо же, оставленное без руки гения, отомстило. Оно исчезло из кабинета директора лицейского музея. Его украли. Принято считать, что это произошло в марте 1917 года, о чем сообщалось в печати. Но кольцо воровали несколько раз – в 90-е годы XIX века. Сначала его взял кто-то из сторожей, но тогда перстень быстро нашли, а вора разоблачили. Но потом, также в 90-е, оно пропало во второй и последний раз. Пропажу скрыли и только в 1917 году списали конфузную утрату на революционную неразбериху. Несколько раз раздавались слухи о его находке, но потом оказывалось, что «находили» лишь подделки.

Остались от того перстня только отпечатки на сургуче и воске. Но ни одного оттиска с кольца неизвестного нам пушкинского корреспондента (или корреспондентки), письма которого он читал, запершись в михайловском кабинете. Потому, что тот – для нас аноним – приказал письма сжечь, что поэт с грустью и неохотой сделал. Но вот об этом все-таки написал и к нам. Пронзительные строки «Сожженного письма» передают, как в огне плавилась на глазах поэта та самая сургучовая печать, а легкий дым уносил заветные черты и запахи. Как с горечью и отчаянием наблюдал за этим Пушкин.

Прощай, письмо любви, прощай! Она велела…

Как долго медлил я, как долго не хотела

Рука предать огню все радости мои!..

Но полно, час настал: гори, письмо любви.

Готов я; ничему душа моя не внемлет.

Уж пламя жадное листы мои приемлет…

Минуту!.. Вспыхнули… пылают… легкий дым,

Виясь, теряется с молением моим.

Уж перстня верного утратя впечатленье,

Растопленный сургуч кипит… О провиденье!

Пушкин-палочник

Считать ли тросточку ювелирным украшением? Пожалуй. Если относиться к этому предмету, как любитель всякой роскоши князь Николай Борисович Юсупов, тростей разнообразных у которого было несколько десятков так уж точно, а может, даже и сотен. С изящными набалдашниками, украшенными черепахой, слоновой костью, эмалью, драгоценными камнями и металлами и, само собой, работы самых известных ювелиров. Говорят, что князь специально заказывал трости под сюртук, жилет и даже шейный платок.

У Пушкина тросточек насчитывалось, конечно, не столько, сколько у Юсупова. Но несколько все же было. Кстати, поболе, чем у некоторых знаменитых французских денди. «У меня бабья страсть к этим игрушкам», – вспоминал слова Пушкина граф Владимир Александрович Соллогуб.

Самая известная пушкинская трость связана с семейным приданием – в набалдашник вставлена пуговица Петра I, якобы полученная от императора его прадедом арапом Ганнибалом. Это фамильная реликвия. Еще одна массивная палка – с надписью на рукояти из слоновой кости: «А. Пушкин». И третья – с великолепным аметистовым набалдашником. Все их сегодня вам покажут в музее на Мойке в Петербурге.

Пушкин относился к трости не только как к вещи, мужчину украшающей. Очевидно, она имела для него даже прикладное значение. Все друзья припоминают его прогулки в Москве ли, Петербурге и Пушкина, легко вертящего тросточку в руке. Чаще говорят о тяжеленной чугунной палке. (Эта трость находится в музее-заповеднике «Михайловское».) Вот такой вот Пушкин-палочник. Поэт объяснял: мол, упражнение это для укрепления кисти правой руки, чтоб не промазать во время дуэли. Стрелял он действительно отменно. Рассказы о его блестящем владении огнестрельным оружием ходили еще во время его южной «ссылки». В Михайловском же, вспоминали его дворовые, любил поутру по картам, что на погребе крепились, пострелять. Как проснется, высунется из окошка по пояс и давай палить. Нравилось ему и бить по воронам влет. В фехтовании, если про укрепление руки и про дуэли, он, кстати, тоже отличался большими успехами. Был чуть не лучшим фехтовальщиком в Лицее. Так что его упражнения с палками можно рассматривать как род физкультурных занятий, дань которым отдавала вся дворянская молодежь того времени.

Так вот, если принять палку за спортивный снаряд, не грех уделить пару строк пушкинским спортивным увлечениям. Пушкин был изрядным спортсменом. Это сегодня знает каждый школьник. Его увлекала и верховая езда. Правда, будучи мнительным, он все-таки опасался прогулок верхом после того, как знаменитая петербургская гадалка Кирхгоф предсказала ему смерть от белого человека или белой лошади. Лучше б он белых людей боялся, блондином ведь был Дантес. Но это нам теперь известно, что было тогда ему лучше делать. Словом, дворянское многоборье было доступно Александру Сергеевичу Пушкину. Замечен он был в увлечениях интеллектуальными видами спорта. Играл, например, на бильярде – часто один, в Михайловском. В шахматы – с Натальей Николаевной. Порой ему даже приходилось у нее выигрывать. Карты же, как спортивная игра, были менее ему доступны. Не каждый садился с Пушкиным за ломберный стол, чтоб не обидеть великого современника. Залогом его карточных побед мог бы стать камень александрит, который и есть талисман всех карточных игроков, спасающий от проигрыша. Однако в те годы александрит еще не был известен. (Александрит открыт на Урале в конце 30-х годов XIX века и назван в честь наследника российского престола Александра Николаевича.) И Пушкин проигрывал. Но вот другой камень – аметист, вставленный в набалдашник его трости, верно, сохранил его от другого дурного пристрастия, повсеместно укорененного в среде провинциального русского барства. Именно аметист оберегает тех, кто невоздержан, от пьянства. В переводе с древнегреческого аметист – неопьяняющий. Даже цвет камня напоминает цвет разбавленного вина, считали древние, верящие в аметистову спасительную силу. Пушкин выпить, конечно, умел и был замечен в грандиозных кутежах, особенно по молодости, но запойным пьяницей так никогда и не сделался, хоть двоюродный дед его Петр Абрамович Ганнибал, проживавший по соседству от Михайловского в Петровском, имел винокуренный заводик, сам готовил наливки и частенько зазывал Сашку на «рюмку алой».

Аметист брали с собой в поездки, он считался также знаком доброй дороги и обеспечивал легкий путь. В те годы это было тоже весьма актуально. Дороги никуда не годились, а ездил Пушкин много. И в молодости, удаленный из Петербурга за вольные проделки – в поисках вдохновения и любовных приключений. И в зрелости – так вообще исколесил Поволжье и Южный Урал, добывая достоверные знания для своих документальных трудов об истории российского государства. Путешественники утверждают, что аметист меняет цвет и становится тусклым, если впереди непогода – дождь или ураган. Он же управляет и ветрами. Такие сведения всегда важны путнику в дальней дороге. Еще аметист гонит дурные мысли, что частенько лезут в голову, а также помогает его обладателю противиться влиянию наговора, сглаза, очарования, отравления, что вполне пришлось бы Пушкину по вкусу. Аметист холодит руку, и если долго гладить камень, он успокаивает. Словом, аметист очень благотворно влияет на раздражительных и вспыльчивых людей. Так что порой и аметист успокаивал пушкинский поэтический нерв.

Этот необыкновенный камень имеет и другие ценные достоинства и необычные свойства. Некоторые образцы его преломляют свет так, что при определенном угле зрения в лиловом камне вспыхивают красные искры. По поверьям, эти красные сгустки – якобы кровь неубитых врагов. Такая история могла бы понравиться некровожадному, но памятливому Пушкину. Да и кто ж откажется крепко держать в собственной руке своего врага, не причиняя ему никакого физического вреда?

Пожалуй, соблазнительно.

Смотрите, как умрет генерал ваш!

«Граф впервые показал мне новый золотой перстень с черною кругом эмалевою полосою и с медальоном, с рельефным на нем портретом императора Александра, которого он любил до невозможности. Перстень этот был прислан ему императрицею Марией Федоровной», – вспоминал Александр Павлович Башуцкий, который состоял адъютантом при петербургском военном генерал-губернаторе графе Михаиле Андреевиче Милорадовиче. Припомнил он и то, как известный своей сентиментальностью боевой генерал умилительно смахивал слезу во время этой волнительной повести. Дело происходило в начале декабря 1825 года, а кольцо, о котором речь, – траурное, заказанное императорской семьей Романовых в память скоропостижно скончавшегося 19 ноября в Таганроге Александра I.

Траурные кольца – не новость. Еще древние знали, что охраняются от душ умерших, надев их кольца. Со временем суеверия рассеивались, а ношение ритуальных украшений в траурные дни в аристократических домах сделалось если не модой, то этикетом.

Так и александровские памятные кольца изготовлены были в некотором количестве и преподносились близким и приближенным усопшего, которые наблюдались во множестве.

Одно из них и досталось Михаилу Андреевичу, который в те волнительные дни и не догадывался о своем поразительном жребии.

И вот грянуло 14 декабря 1825 года, на Сенатской площади в Петербурге случились беспорядки. Беспорядки вышли из желания группы дворян, позже именованных декабристами, продемонстрировать высшей власти недоумение состоянием империи. Демонстранты воспользовались затянувшимся на две недели междуцарствием, когда после кончины предместника два претендента на российский престол – Константин Павлович и Николай Павлович будто спихивали корону с рук на руки.

Во время противостояния власти и вольнодумия на Сенатской площади был смертельно ранен военный генерал-губернатор Санкт-Петербурга граф Михаил Андреевич Милорадович. Он умер на следующий день. Событие чрезвычайнейшее.

Граф Милорадович человек был отличительный по свойствам разнообразным.

Учился он в самых в то время знаменитых и модных университетах Европы – в Кёнигсберге и Гёттингене. Утвердилось, однако, общее мнение, что по результату образовался он так себе. Как водится, лучше всего запечатлели это общее место высшего света Александр Сергеевич Грибоедов в «Горе от ума»:

Господствует еще смешенье языков:

Французского с нижегородским…

(Известно, что Милорадович говорил по-французски с чудовищными ошибками.)

и Александр Сергеевич Пушкин в «Евгении Онегине»:

Мы все учились понемногу

Чему-нибудь и как-нибудь,

Так воспитаньем, слава богу,

У нас немудрено блеснуть.

Так и есть. Слыл Милорадович в светском обществе ловким кавалером, остроумным собеседником, а также дамским угодником и, по словам князя Петра Андреевича Вяземского, был «весьма приятного и пленительного обхождения, внимателен и приветлив к своим подчиненным».

Так или иначе, но военные таланты он имел безусловные: об этом гласят блестяще проведенные им операции, чему всячески способствовали свойства его характера – некий сплав дипломатии и авантюризма.

Всю жизнь на службе отечеству. Почти всегда на военном поприще, где, как уже говорилось, показал особые дарования.

Любимец всех солдат. Любимец светлейших – Кутузова и Суворова, а последнего еще и верный ученик. Наград и знаков отличия не перечесть. Удивительно, как они только размещались даже на его широкой груди, когда в роскошном мундире прибывал граф на парад. – «Высокая грудь его была буквально покрыта двумя дюжинами всех наших и главнейших европейских звезд и крестов, взятых этою смелою и после 55 битв девственною от ран грудью с боя».

Человек немыслимой отваги. Генерал Алексей Петрович Ермолов, которого также некому было уличить в трусости, писал самому Милорадовичу: «Чтобы быть всегда при Вашем превосходительстве, надобно иметь запасную жизнь».

Восхищенные воспоминания о нем, и это совершенно удивительно или почти невозможно, оставил Александр Иванович Герцен, ненавидевший русскую аристократию и всю жизнь боровшийся с ней разными способами. Часто видевший Милорадовича в детстве среди друзей своего родителя, богатого помещика Ивана Алексеевича Яковлева, он припомнил: «…храбрый, блестящий, лихой, беззаботный, десять раз выкупленный Александром из долгов, волокита, мот, болтун, любезнейший в мире человек, идол солдат…» Но Герцен на этом не останавливается и впадает даже в совершенную метафизику: «Милорадович был воин-поэт и потому понимал вообще поэзию. Грандиозные вещи делаются грандиозными средствами». То есть он уже рекомендует Милорадовича как человека с сильнейшим воображением.

Понятно, что и друзья генерала не отставали в славном деле славословия. К примеру, портрет его трогательно начертал помянутый уже Александр Павлович Башуцкий, прослывший позже литератором. – «Он был нравственно силен своею личностью, был быстр, деятелен, блестящ, не сжат в действиях, ласков, сочувствен ко всем, ко всему, неисчерпаемо добр, расточителен на милость и помощь, справедлив, он был человек без страха и упрека…» Адъютант видит в начальнике и человека необычайно оригинального в «неожиданности своих решений».

Восхищенное слово присоединил также литератор Сергей Николаевич Глинка, брат Федора Николаевича Глинки, что долгие годы служил под Милорадовичем и в чине полковника заведовал канцелярией генерал-губернатора, а по совместительству все годы декабрист, то бишь либералист:

«Вот он, на прекрасной, прыгающей лошади, сидит свободно и весело. Лошадь оседлана богато: чепрак залит золотом, украшен орденскими звездами. Он сам одет щегольски, в блестящем генеральском мундире; на шее кресты (и сколько крестов!), на груди звезды, на эфесе шпаги горит крупный алмаз… …черты лица, обличающие происхождение сербское: вот приметы генерала приятной наружности, тогда еще в средних летах. Довольно большой сербский нос не портил лица его, продолговато-круглого, веселого, открытого. Русые волосы легко оттеняли чело, слегка подчеркнутое морщинами. Очерк голубых глаз был продолговатый, что придавало им особенную приятность. Улыбка скрашивала губы узкие, даже поджатые. У иных это означает скупость, в нем могло означать какую-то внутреннюю силу, потому что щедрость его доходила до расточительности. Высокий султан волновался на высокой шляпе. Он, казалось, оделся на званый пир! Бодрый, говорливый (таков он всегда бывал в сражении), он разъезжал на поле смерти как в своем домашнем парке; заставлял лошадь делать лансады, спокойно набивал себе трубку, еще спокойнее раскуривал ее и дружески разговаривал с солдатами… Пули сшибали султан с его шляпы, ранили и били под ним лошадей; он не смущался; переменял лошадь, закуривал трубку, поправлял свои кресты и обвивал около шеи амарантовую шаль, которой концы живописно развевались по воздуху. Французы называли его русским Баярдом; у нас, за удальство, немного щеголеватое, сравнивали с французским Мюратом. И он не уступал в храбрости обоим».

Не менее браво живописал Милорадовича и Ермолов, также сравнив его с французским маршалом. – «Генерал Милорадович не один раз имел свидание с Мюратом, королем неаполитанским… Мюрат являлся то одетый по-гишпански, то в вымышленном преглупом наряде, с собольей шапкою, в глазетовых панталонах. Милорадович – на казачьей лошади, с плетью, с тремя шалями ярких цветов, не согласующихся между собою, которые, концами обернутые вокруг шеи, во всю длину развевались по воле ветра. Третьего подобного не было в армиях!»

Именно с Мюратом Милорадович соревновался в неслыханной удали, пируя на аванпостах во время сражения. Но если Мюрат под обстрелом выпивал шампанское, то Милорадович успевал вкусить обед из нескольких блюд. Причем генерал пребывал в таком именно дивном наряде, что красочно запечатлел для нас Ермолов.

Тем временем Милорадович аккурат в сентябре 1812 года благодаря своему дружеству с Мюратом договорился о беспрепятственном выходе русской армии из Москвы, пригрозив, однако, маршалу, что в обратном случае, при «препятственном» выходе, оставит для него город в развалинах. Такой маневр позволил сохранить тысячи солдатских жизней.

Но это вполне известные анекдоты. Мы, однако, не привыкли порой увязывать в единую картину даже согласованные временем события и тем самым упускаем из виду истинных героев. Мало кто задумывался над еще одним невероятным происшествием, которое мог сотворить только Милорадович. Разыгранная именно генералом сцена, пожалуй, запечатлена на знаменитой картине Василия Ивановича Сурикова «Переход Суворова через Альпы».

Князь Александр Васильевич Суворов изображен на полотне на краю снежного обрыва, изумленно и восхищенно взирающим на солдат, что лихо штурмуют пропасть, летя вниз по снегу, словно на салазках. А ведь лишь Милорадович, заметив замешательство солдат перед непосильной задачей, мог крикнуть: «Посмотрите, как возьмут в плен вашего генерала!» – и резво покатиться на спине с горы в неприятельский лагерь. Солдаты дружно и весело последовали его примеру.

Художник Суриков также ездил в Альпы во время работы над картиной. – «Около Интерлакена сам по снегу скатывался с гор, проверял. Сперва тихо едешь, под ногами снег кучами сгребается. Потом – прямо летишь, дух перехватывает». Он поясняет: «Какой ужас там. Не верится, чтобы даже Суворов мог перейти Альпы в этих местах. А все же перешел». При этом и Суворов так же откровенен. «На каждом шагу в этом царстве ужаса зияющие пропасти представляли отверзтые и поглотить готовые гробы смерти…» – признается он в донесении Павлу I.

Впрочем, Милорадович частенько прибегал к подобной, весьма провокативной тактике. Ходя в штыки и неся порой даже полковое знамя, восклицал: «Солдаты! Смотрите, как умрет генерал ваш!» и бесповоротно двигался вперед.

За стремительность марш-бросков Милорадовича называли «крылатым». Князь Михаил Илларионович Кутузов писал к нему: «Ты ходишь скорее, чем ангелы летают».

Безусловный оригинал, Милорадович получил от Александра I в 1813 году титул графа Российской империи за боевые заслуги именно, а не кабинетные интриги. И девизом избрал слова: «Прямота моя меня поддерживает».

Удивительно, но такой открытый и прямодушный человек незаметно для себя миновал зоркое око императора Павла I, избегнув гонений, с чем справились немногие. А с Александром I, будучи уже генерал-губернатором столицы, попросту приятельствовал. Именно с Милорадовичем и Александром связан замечательный анекдот. – Как-то генерал явился во дворец с докладом, и находился он в тот момент в очень вздорном настроении. Императору уже доложили, что такое настроение графа связано с огромным карточным проигрышем. Царь (а он, известно, очень не любил игру), благодушно оставив Милорадовича в кабинете, отправился в библиотеку, взял первую книгу, вырвал все страницы и положил туда пачку ассигнаций. Воротясь, он протянул генералу книгу: «Возьмите, Михал Андреевич, может быть, это вас как-то утешит». Милорадович, обнаружив ассигнации, пришел в умиление и мигом проиграл их все. На следующий день он снова явился во дворец, но, будучи даже в большем проигрыше, был весел. «Ну, как сегодня ваше настроение?» – поинтересовался Александр Павлович. «Прекрасное! – отвечал Милорадович. – Я в восхищении от прочитанного! С нетерпением жду продолжения!». Александр Павлович вышел из кабинета и проделал ту же операцию, что накануне. И опять передал книгу графу, строго присказав при этом: «Возьмите, граф. Том второй и последний!»

Графу Милорадовичу принадлежит и еще одна совершенно апокрифичная реплика. Как известно, официальные распоряжения Императорского Величества сопровождались большим количеством «вводных» слов, как то: что-то там Всея Руси «соизволил». Нетерпеливый Милорадович, опять же приятельствуя с императором, отчего многое было ему позволительно, иной раз рассеивал весьма откровенную задумчивость императора: «Александр Павлович, ну, извольте уже соизволить!»

Вообще император прощал Милорадовичу многое, покоренный смелой его открытостью и щедростью, влекущей огромные долги, без которых Милорадович считал жизнь скучной. В легенду вошли пышные балы в бытность его Киевским военным губернатором, званые обеды, что он давал от имени генерал-губернатора Санкт-Петербурга, и знаменитые праздники на даче, что он снимал для артисток на Екатерингофской дороге.

Прощал ему Александр Павлович и его роскошные шали и собольи шубы, дивившие всю столицу, покоренный его изящным щегольством. И его любовные похождения, покоренный отменным искусством волокитства. Что ж, на последнее граф имел полное право – он не был женат. Ну, и на многое другое Александр Павлович закрывал глаза, конечно, тоже. Может быть, и потому, что и сам царь, как и Милорадович, был немного либералом или пытался им слыть. Как верно заметил Николай Семенович Лесков, Милорадович «не желал преследовать слова, мысли и намерения, доколе они не проявлялись в явных нарушениях закона».

Показательна тут и еще одна история. Именно Милорадовичу в 1820 году поручено было заняться молодым Пушкиным, сочинявшим вольные стихи. Пушкин, явившись к генерал-губернатору в его квартиру держать ответ, сам записал для него в тетрадку все свои юношеские творения. Милорадович был в восторге! И пообещал Пушкину высшее прощение.

Император в восторг от всего этого не пришел вовсе и не был доволен Милорадовичем, сочтя, что тот превысил полномочия, но все ж не отправил Пушкина в Соловки, как изначально собирался, а перевел, по службе перевел, на юг России, в Бессарабию, что почему-то называть принято южной ссылкой Пушкина. Выслан (и уволен от службы) он был позже, в 1824 году, в Михайловское.

Великодушие Милорадовича проявилось неожиданным образом и в еще одном весьма щекотливом для него самого деле. В 1824 году Александр Сергеевич Грибоедов, славившийся своими любовными похождениями, увел у Милорадовича его возлюбленную, балерину Екатерину Александровну Телешову, и даже пропечатал любовные стихи, ей посвященные, в литературном журнале «Сын отечества», то есть объявил секрет на весь свет. Милорадович был большой любитель артисток, но Катиньку, по всему, любил искренне. Граф скандала не затеял. Уступил снисходительно, так сказать. И преспокойненько продолжал встречаться с нашим любвеобильным драматургом не только в театре, но и за обедами в своем собственном доме. И когда Грибоедов оставил Телешову для своей очередной поездки на Кавказ, Милорадович Катиньку не оставил. Известно, что от нее именно, из квартиры на Екатерининском канале, отправился он на Сенатскую площадь 14 декабря 1825 года, чтобы не вернуться. Вот такая широта мужской души.

Не скроем здесь и одной детали, которая в этом деле выписывается, будто сама собой. Как знать, вероятно, из-за этой истории с Телешовой Милорадович и тормозил постановку грибоедовского «Горя от ума» на петербургской сцене. Ведь в ведении военного генерал-губернатора находилась вся жизнь столицы – и Театральное управление тоже.

Впрочем, и в Москве «Горе» также не ставили.

Многие, однако, недолюбливали Милорадовича за откровенно нелицеприятное отношение к людям, которым он не благоволил, и считали, что генерал-губернатор Санкт-Петербурга держал государственные дела в большой запущенности и беспорядке. А он, как и многие тогда, был просто сибарит. Но скучал в покойной обстановке. Не ленился только на поле брани. Всегда был, в противоположность большинству, активен и находчив в положениях, диктующих решительные действия, и действовал, не дожидаясь высшей воли или приказа. Мужество его не колебалось никогда, если решалась жизнь людей.

Милорадович, один из немногих высших государственных чинов, лично спасал гибнущих людей во время сокрушительного петербургского наводнения 7 ноября 1824 года. А затем поселил пострадавших в своем собственном доме. (Кстати, тогда весьма отличился и генерал Александр Христофорович Бенкендорф.)

Форсировал горящие мосты, тушил катастрофические пожары, предотвращая трагедии. Право, и в огне не горел, и в воде не тонул. В прямом смысле этих слов.

И вот вам судьба. Милорадович, прошедший более полусотни нешуточных битв без единого ранения, погиб, настигнутый пистолетною пулей, пущенной на Сенатской площади в его спину.

Но она же, судьба, напоследок сыграла с ним шутку, поминая, вероятно, его бесшабашную любовь к представлениям.

Когда смертельно раненного генерала уносили с площади, неведомым образом с мундира пропали все его ордена. Украли также часы и кольца, – «граф имел привычку носить почти на всех пальцах перстни, особенно любимые им по разным воспоминаниям».

А Милорадовича, отходившего в вечность, позабавило, что погибает он не от пули ружейной. То есть не солдатских рук это было дело.

Новый уже император Николай I прислал к нему, умирающему от выстрела, ему самому скорее всего как раз и предназначенного, собственноручное письмо. – «Мой друг, мой любезный Михайло Андреевич, да вознаградит тебя Бог за все, что ты для меня сделал. Уповай на Бога, так как я на него уповаю, он не лишит меня друга. Если бы я мог следовать сердцу, я бы при тебе уже был, но долг мой меня здесь удерживает. Мне тяжел сегодняшний день, но я имел утешение ни с чем несравненное, ибо видел в тебе, во всех, во всем народе друзей, детей: Да даст мне Бог всещедрый силы им за то воздать, вся жизнь моя на то посвятится. Твой друг искренний, Николай».

Записка, согласимся, очень схожая по духу с той, что получит от Николая Павловича после своей дуэли Александр Сергеевич Пушкин, будучи на смертном одре: царь прощал поэта и просил не беспокоиться о жене и детях. Император все ж был ханжой.

Милорадович же продиктовал в ответ свое завещание, состоявшее из трех пунктов. Два из них – совершенно частного характера, показывающие сентиментальность его личных чувств. А вот третий отдельно примечателен. В нем просил он крестьян своих (полторы тысячи душ) отпустить на волю.

Любопытно тут то, что свое завещание, отправленное к Николаю Павловичу, Милорадович снабдил собственною наградною саблею от друга Константина Павловича Романова, что только что показывал волнующейся толпе на Сенатской площади, гордясь имперскою наградою.

Не все, конечно, видят одинаково, – говаривал Александр Сергеевич Грибоедов. – Кому как, но все ж очевидна некая двусмысленность такого бравого жеста.

Так или иначе, он единственный из всех либералистов, радетелей свободы, сумел отпустить своих крепостных на волю. Такова была личная победа русского дворянина Михаила Андреевича Милорадовича на Сенатской площади 14 декабря 1825 года.

Вот только никто не заказал траурного кольца в его память.

Пока свободою горим

Музеи, как известно, наполнены сокровищами до самых краев. И встречаются порой там вещицы не всегда эффектные, но между тем прелюбопытные и умилительные. А толстые стекла современных витрин лишь увеличивают эти самые мемории, приближая к нам все когда-то вокруг них происходившее. И доносят любознательному посетителю повести возвышенные и чудесные о событиях необычайных. Без сомнения, одно из самых романтических в российской истории – выступление дворян на Сенатской площади 14 декабря 1825 года. И здесь наше повествование может оказаться слишком затейливым.

Итак, осенью 1826 года по Владимирскому тракту в Сибирь шли государственные преступники – осужденные и обесчещенные, лишенные чинов, званий, титулов и привилегий дворяне, названные позже декабристами. Следом за разжалованными мужьями за Урал двинулись их женщины.

Этот подвиг жен декабристов восхищает всех граждан России и по сей день. Однако не бросать супругов в крайних обстоятельствах было вообще в традиции русских женщин. Так же поступила в XVIII веке шестнадцатилетняя красавица Наталья Борисовна Шереметева-Долгорукова, одна из самых богатых женщин России. Она последовала за мужем Иваном Алексеевичем Долгоруковым, сосланным в Берёзово. Туда, где по смерти немного не дождался этого семейства светлейший, но опальный Меншиков, не без участия Долгорукова туда упрятанный. Князь Долгоруков был ближайшим другом умершего императора Петра II и попал, в свою очередь, под репрессии взошедшей на престол Анны Иоанновны. Достойно удивления: графиня Наталья Шереметева венчалась с князем Иваном Долгоруковым, когда тот уже был в высочайшей немилости, и «доказала свету, что в любви верна: во всех злополучиях была своему мужу товарищ».

Так что женщины 1826 года шли уже дорожкой тореной и, конечно, поддержали своих мужчин. Но ссыльные декабристы и сами имели перед глазами богатый опыт российского изгнания и тоже не падали духом. К тому же были они по преимуществу мужчины молодые, даже совсем юные и в большинстве своем, кстати, не женатые. А многие и намеренно не брали на себя семейных обязательств, желая посвятить себя благу отечества. Хотя и дворяне, кажется, но все были люди не праздные, деловые, и в дикой Сибири от них было больше пользы, чем вреда. Они там не скучали, и дела их были весьма занимательны. Известно, что ссыльные тесно, почти по-родственному общались с местными промышленниками и купцами. Связи эти не афишировались, но Савва Иванович Мамонтов вспоминал, что его отец Иван Федорович поддерживал декабристов разными способами, и в первую очередь через него шла вся бесцензурная переписка ссыльных с друзьями и родственниками. Такие необычные отношения между дворянством и купечеством продолжились уже и в Москве, куда постепенно переезжали купцы и возвращались декабристы.

Еще в Сибири, но выйдя уже на поселение, многие ссыльные занялись просветительством и науками, как мы теперь видим, не без поддержки местного населения. Александр Александрович Бестужев (сослан он был, к слову, севернее многих – в Якутию) увлекался этнографией. За Уралом креп его литературный талант. Печататься под своим именем он не мог и принял псевдоним – Марлинский, по месту Марли под Петербургом, где начинал служить. Именно Марлинский стал первым романистом России. (Пушкин тогда прозу только пробовал, Гоголь тоже едва явился в Петербурге, а Лермонтов лишь готовился гнуть шомпола в Пажеском корпусе.) Его брат Николай Александрович Бестужев был талантливым технарем, и некоторые его изобретения даже остались в истории под его именем. Например, спасательная лодка «бестужевка», придуманная еще в Морском корпусе в Петербурге. В Сибири он построил особую очень экономичную «бестужевскую печь» и необходимую для местного бездорожья двуколку «бестужевку». В Читинской тюрьме без особых приспособлений смастерил часы, которые ходили по четыре года безостановочно. На поселении в Селенгинске Бестужев оборудовал обсерваторию, где производил метеорологические, астрономические и сейсмологические наблюдения. Он чинил мельницы, устраивал огороды, парники… Да что и говорить, даже Сергей Григорьевич Волконский, некогда князь, (со временем) завел себе огород и с любовью ухаживал за экзотическими растениями. Словом, Николай Бестужев был очень рукастым. И вот именно он и его брат Михаил Александрович и придумали выковать из железных кандалов своих кольца для товарищей – в память о случившемся с ними происшествии. И выковали. Михаил Бестужев об этом вспоминал так: «Идея железных колец пришла в голову мне первому. (…) Мне пришла мысль сделать для сестер своих и матушки кольца из железа. Когда в Чите по милостивому манифесту с нас снимали цепи, я и некоторые из моих товарищей, дав солдату на водку и сделав ему некоторые подарки из своего скудного гардероба, утаили наши цепи, и они-то послужили мне первым материалом для колец. (…) Вскоре с помощью брата я сделал новые пять, и на этот раз уже подложенные золотом, вытянутым из колец наших дам, которые отдали их с тем, чтобы мы с братом им сделали точно такие же железные кольца».

Не обсуждается, что братья Бестужевы были людьми образованными и знали легенду о Прометее, который за похищение огня у богов был прикован к скале в горах Кавказа по приказу Зевса. (К тому времени многие декабристы уже были именно на Кавказе, а некоторые еще отправятся туда из Сибири.) Освобожденный Гераклом, Прометей якобы носил кольцо из своих кандалов с камнем от кавказской скалы. Аллюзия бестужевской затеи очевидна. Известна всем и стихотворная переписка Пушкина с декабристами, заполненная метафорическими образами искр, пламени и огня. Впрочем, у провидца Пушкина пламя свободы возгорелось намного раньше, еще в 1818 году, в знаменитом послании к Чаадаеву.

«…Цепями, своей судьбой гордимся мы», – писал Пушкину в ответ от имени товарищей бывший князь Александр Иванович Одоевский. Ну, а следующая фраза того же послания:

И за затворами тюрьмы

В душе смеемся над царями.

…

Из искры возгорится пламя. –

выглядит просто откровенным издевательством над властью.

Так или иначе, издревле кольцо считалось неким символом. Для кого-то непокорности, чаще же единения и общности. Но всегда кольцо имело неповерхностный смысл. Именно с кольцами традиция связывает множество разнообразных обязательностей. И тому немало исторических примеров.

Кольцо – предмет в форме окружности, как объясняет нам толковый словарь, делают из металла, дерева, кожи, кости, пластмассы, керамики, стекла, камня, раковины. Символическими кольцами считаются и браслеты. Известно, что у Пушкина кроме множества колец был браслет с зеленой яшмой и турецкой надписью. И носил он его на левой руке в весьма неожиданном месте – между локтем и плечом. Интересно – и кто им там любовался? Ведь безрукавок тогда в обществе не носили. Пушкин подарил этот браслет девице Катерине Ушаковой, когда был в нее влюблен. И как, вот тоже вопрос, он его оттуда, из-под рубашки, доставал в момент дарения? Ну, ладно.

Перстень же – кольцо с накладкой, чаще из камня, чаще драгоценного. Кольца не всегда считались украшениями, скорее знаком принадлежности к социальной группе, обществу, семье. И носили, да и носят кольца не только на пальце, но в ушах и даже в носу. А древние воины – крепили кольца на боевых доспехах, шлемах. Лучники надевали по три кольца (на указательном, среднем и безымянном пальцах), чтобы предохраниться от порезов тетивой. Были и специальные боевые перстни с крупными камнями, необходимые во время кулачных боев. В наши дни рыбаки, возвращающиеся с путины, тоже надевают такие. Известна их воинственность при сходе на сушу.

За отсутствием бумаг и документов в свое время персональные печати являлись удостоверением личности или подтверждением права на владение – имуществом, властью. Добыв печать властителя, можно было убедить окружающих, что ты оным (или его законным преемником) и являешься, и завладеть положенными правами и богатством. На печатях вырезывали символические рисунки, ставшие гербами, имена, заклинания и всякое разное в размере фантазии. Поначалу печати простой проволочкой привязывались к металлическому кольцу, а потом их стали в кольца вправлять. Отсюда и знаменитые печатки. Со временем смысл печатки утратился, и сейчас вряд ли вы найдете господина, запечатывающего собственной печатью (даже если она у кого и есть) свою корреспонденцию, и никакой суд не подтвердит по печатке права владения или наследования.

Кольца выполняли и роль тайных посланий. Когда слова не доверяли бумаге, именно кольца, переданные от одного к другому, часто выступали негласными распоряжениями и приказаниями выполнить безусловную волю владельца – по предварительной с ним договоренности.

Вскоре кольца, перстни, печатки стали более символическими носителями идеи, власти, богатства, принадлежности к роду. Цари, султаны, короли, шахи, императоры, словом, все властители имели специальные фамильные перстни. Получение перстня с царственной руки считалось высочайшей похвалой и милостью. Российские императоры имели специальные перстни с бриллиантом, которыми всемилостивейше отмечали особые заслуги верноподданных – чаще все-таки военные и политические, но и гуманитарные тоже. (Императорские бриллиантовые кольца имели Карамзин, Жуковский, Гнедич. И представьте себе, Кондратий Рылеев и Александр Бестужев получили такие бриллианты от императрицы Елизаветы Алексеевны, первый – за год до казни, второй – за год до ссылки за Урал.) Таким образом перстень императорской фамилии был вроде некоего ордена, по крайней мере, получение перстня всегда отмечалось в послужном формуляре одаренного. Императрицы чаще все ж жаловали перстни с изумрудами или другими камнями попроще. Высочайшее кольцо с изумрудом получил и Сергей Есенин в 1916 году.

Перстни и по сей день широко используются в религиозных конфессиях. Католический епископ носит кольцо с аметистом, который является символом чистоты и духовного брака с церковью. Он получает такое кольцо из рук Папы при рукоположении. Сам Папа Римский владеет перстнем рыбака, на котором изображен апостол Петр в образе рыбака, улавливающего людские души. Перстень рыбака специально делают для каждого нового Папы и по смерти его уничтожают.

В масонских ложах были кольца принадлежности тайне ложи. Даже неформальные общества в желании подчеркнуть свое братство изобретали себе специальные знаки в виде перстней. Вспомним литературный кружок «Зеленая лампа», куда входил Пушкин, и члены его имели печатки со светильником.

В древности учителя философских школ вручали ученикам свои перстни, провозглашая их самих уже наставниками. Некоторые выпуски Царскосельского Лицея тоже заказывали себе лицейские кольца. Одно из них – 1825 года хранится в Музее Пушкина на Мойке в Петербурге. На Мойке можно увидеть также лицейское и кандальное кольца Ивана Ивановича Пущина. Причем лицейское заказал специально для него же, своего любимого ученика, директор Царскосельского Лицея Егор Антонович Энгельгардт. У Пушкина такой реликвии не было.

Про кольца придумывалось и множество историй. Некоторые специально сочинялись самими владельцами. Например, Оноре де Бальзак рассказывал целую притчу о том, что унаследовал свой перстень от Великих Моголов. За других придумывала сюжеты молва. Такова повесть о кольце лорда Байрона с сердоликом, которое он получил с предсказанием от возлюбленной-цыганки.

В свое время имело немалое значение, на какой палец надето кольцо. Во всем был скрыт смысл. Военачальники носили перстень на большом пальце, купцы – на указательном, ремесленники – на среднем, на мизинце – влюбленные, а женатые – на безымянном левой руки, что было символом любви и чести. Считалось, что левая рука ближе к сердцу. Католики и сегодня надевают обручальные кольца на левую руку. Православные же переодели его на правую – по неведомым обстоятельствам. Обручальное кольцо вообще напоминает нам старинный обычай покупки жены. Оно показывало принадлежность женщины определенному человеку, на нем обычно гравировалось имя. Этой традиции – именной гравировки – следуют многие и сегодня. А про покупку жен уже и подзабыли.

Целое расследование можно провести и по вопросу – сколько колец рекомендуется носить почтенному человеку. Европейцы рекомендуют нечетное число. Три – богини судьбы мойры. Пять – оккультная пентограмма и пять чувств. Семь – число цветов спектра и человеческих добродетелей. Девять – срок созревания дитяти в чреве матери, ну и количество известных планет. Тут, правда, пахнет уже астрономией, в которой нынче каждый год все меняется, в смысле количества планет, и не угонишься за прогрессом.

Мудрые индийцы рекомендуют носить четное количество украшений. И объясняется это более внятно. Два – потому что представители высших индийских каст считались рожденными дважды, также два начала – мужское и женское, два немигающих глаза – отличительная черта индийских небожителей. Четыре, потому что четыре стороны света. Восемь – индийцы насчитывали именно столько так называемых обликов чувства. Очень все простенько и понятно. Ну, только кто теперь во всем этом разберется?

Презабавные, кстати, рекомендации на этот счет были развешаны на стенах в демидовских конторах в Зауралье. Известно, заводчики Демидовы занимались не только производством металлов, но добычей, огранкой и поставкой ко двору камней драгоценных и полудрагоценных. А чтоб управляющие не забывали о ценности камней и их значении, везде имелись такие памятки и специальные справочные материалы. Например, Дельфийский оракул, основанный на знаках зодиака, который тоже рекомендует, как и когда носить какие камни. В нем не без юмора замечено, что нежелательно надевать двенадцать перстней с двенадцатью камнями, потому что это считается дурным тоном в приличном обществе. Сибирских аборигенов, что ли? А чтобы противодействовать тайным и магическим чарам, не следует носить украшения с двумя, четырьмя, восемью и тринадцатью камнями. Но вот девять – счастливое сочетание. Как это все мило было увидеть в глухомани страшной, и эти смешные заметки могли быть доступны для чтения декабристам, посещавшим, может, и демидовские предприятия или какие иные. Не они ли напомнили братьям Бестужевым легенду о Прометее и кольце, что тот мог носить?

Словом, кольца были выкованы из кандалов и для товарищей, проходивших по делу о выступлении против государственного порядка и империи и желавших внедрить республиканские традиции. Таким образом духовное декабристское братство было символически закреплено кольцом, которое, в общем, выше всяких бумажных обязательств.

Кандальные кольца декабристов так и остались историческим знаком свободы и верности. Потом трепетно хранились в семьях, их носили родственники и потомки.

Послесловие

Тут невозможно не помянуть, что стало с названными нами героями, чтоб картина выглядела многогранной.

Князь Сергей Григорьевич Волконский – герой войны 1812 года и Заграничных походов. Один из идеологов движения. Осужден на вечную каторгу в Нерчинские рудники. Затем – поселение в Иркутской губернии. В 1856 году вернулся в Петербург. В 1861 году за границей сблизился с Александром Ивановичем Герценом и Николаем Платоновичем Огаревым.

Иван Иванович Пущин – друг и однокашник Пушкина по Императорскому Царскосельскому Лицею. Один из немногих отважился в январе 1825 года навестить сосланного в Михайловское поэта. Тогда же привез туда комедию Грибоедова «Горе от ума», чем сделал Пушкину сильное впечатление. После событий 14 декабря 1825 года Верховный уголовный суд признал его «виновным в участии в умысле на цареубийство» и приговорил к смертной казни, которая была заменена пожизненной каторгой. Срок каторги отбывал в Читинском остроге и Петровском заводе.

В 1856 году после амнистии вернулся в Европейскую Россию. Жил в имении Марьино Бронницкого уезда Московской губернии, где умер и похоронен. Оставил подробные воспоминания о Пушкине.

Николай Александрович Бестужев – умеренный республиканец. Подвергал сомнению «нравственные способности» офицеров и признавал пропаганду в их среде совершенно бесплодным занятием. Сослан в Нерчинские рудники, затем на поселение. Умер в Селенгинске в 1855 году, не дожив до всемилостивейшего амнистирования.

Михаил Александрович Бестужев 14 декабря 1825 года вывел на Сенатскую площадь 3-ю роту Московского полка. Осужден по 2-му разряду и приговорен в вечную каторжную работу. С 1839 года – на поселении в Селенгинске Иркутской губернии. В «каторжной академии» изучил испанский, польский, латынь, итальянский, английский языки. Освоил золотое, часовое, переплетное, токарное, башмачное, картонажное и шапочное ремесло. После амнистии, последовавшей 26 августа 1856 года, остался в Селенгинске, который покинул только после смерти жены. Умер в Москве 22 июня 1871 года от холеры. Похоронен на Ваганьковском кладбище.

Александр Александрович Бестужев – умеренный республиканец. Создатель (вместе с Кондратием Федоровичем Рылеевым) альманаха «Полярная звезда», успех которого высочайше отметила перстнем императрица Елизавета Алексеевна. Приговорен к 20 годам каторги. В 1829 году рядовым переведен на Кавказ. В 1837 году посетил Тифлис, заказал молитву об упокоенных Александрах Сергеевичах – Пушкине и Грибоедове, которые были его друзьями. Не получил отставки, которую испрашивал. В тот же год погиб во время стычки с горцами у мыса Адлер. Тело Александра Бестужева, однако, не было найдено. Современники верили, что он остался жив и ушел в горы с местными жителями.

Князь Александр Иванович Одоевский – поэт, романтик, интеллектуал. Придерживался умеренных взглядов. На его квартире у Исаакиевской площади собирались и жили родственники и друзья, выступившие в декабре 1825 года на Сенатскую площадь. Сослан на каторгу и поселение в Иркутскую, затем Тобольскую губернию. В 1837 году рядовым переведен на Кавказ, где встретился и подружился с сосланным за стихотворение «Смерть поэта» Михаилом Лермонтовым. Умер в 1839 году около Псезуапсе (район Лазаревского) от малярии. Лермонтов, потрясенный безвременной смертью друга, написал пронзительное посвящение «Памяти А. И. Одоевского».

Кандальные кольца декабристов показывают в Историческом музее, в музеях Пушкина в Москве и Петербурге, в Иркутском музее декабристов.

«Звезда» пленительного счастья

Императрица Мария Федоровна великой искусницей была, не слыла, а была именно. Не та Мария Федоровна, что родила нам последнего царя Николая Второго. А та, что мать сразу двух императоров – Александра I и Николая I. Оба первые. Каждый по-своему, конечно.

Никак в голову не берется, честное слово, для чего такую путаницу нам устроили с Мариями Федоровнами? (Кстати, и Александр Федоровн у нас тоже две.) Известно, что перекрещивали иноземных принцесс в православие, иначе ни великими княгинями, ни императрицами тем боле им было бы не сделаться никак. За такое теплое место многое отдашь, не только родину и веру. Так вот. Когда перекрещивали, награждали именами крестных родителей. Будто в России только одни Марии и Федоры (и, к слову, также Александры) случались, чтоб могли руку приложить к такому государственному предприятию. Однако если исходить из того, что для многих по сей день у нас медведи по улицам ходят, то в Марий и Федоров возможно поверить. Ну, две, так две императрицы Марии Федоровны. Так вышло. Мы уж привыкли и даже в них слегка разбираемся.

Православие было главным пунктиком русского престола, как и принципиальным считался вопрос православного вероисповедания русских принцесс, великих княжон то есть, отправлявшихся укреплять европейские троны. Известно, какой скандал вышел со шведским королем Густавом IV Адольфом. Скандал на всю Европу. Не согласившись на пункт об оставлении православия за невестой великой княжной Александрой Павловной, что было условием свадьбы для российского императорского дома, он не подписал брачный договор. Известно, что и Екатерина Вторая после этого, уже полтавского, провала ускоренно померла от такого неуважения. Известно и то, что со шведским королем потом сделалось – с престола его скинули, скитался, умер неизвестно где и кем. Сроду бы такого не приключилось при православной Александре, когда б она царственно восседала на шведском троне. Вот и женись или не женись на русских. Подумаешь. Нас, русских, всякий раз спасает пояс Богородицы.

Итак, наша Мария Федоровна – София Мария Доротея Августа Луиза Вюртембергская – в трезвом уме и выговорить невозможно. Как же им трудно все ж было в нежности друг друга называть. Честное слово. Так вот, Мария Федоровна прибыла в Россию в 1776 году и стала второй женой цесаревича Павла Петровича. И поначалу ничем особенным славна не была, кроме только трепетного отношения к мужу, что окружающие тоже находили чудесным, имея в виду сложный характер Павла. Прославилась также, рожая детей без перерыва – всего 10 человек. Странно и то, что, несмотря на дурную медицину того времени, в царской семье выжили все детки и почти все (кроме Ольги Павловны) дотянули до совершеннолетия. По статистике, в те времена в среднем при рождении выживал лишь каждый четвертый ребенок. Такое положение наблюдалось и в семьях весьма состоятельных, что, конечно, имели хорошего доктора. Выходит, всем нам известные личности, явившиеся на свет в конце XVIII – начале XIX века и оставшиеся на свете этом, уже выиграли лотерею.

Своих детей Мария Федоровна любила, как и их отец, Павел Петрович. Хотя со старшими Александром и Константином, появившимися один за другим, обстоятельства были сложные. После рождения забрала их к себе бабка Катя и собиралась воспитать из них настоящих императоров. Одного российского – всея Руси, другого посадить в Константинополь – всея Православия. Почему того и окрестили Константином. Оставим эти пункты без комментариев.

Мария Федоровна слыла женщиной добродетельной и покладистой. Кроме воспитания младших детей после восшествия на престол мужа, ставшего императором Павлом I, она встала во главе благотворительных воспитательных учреждений, символической эмблемой которых сделался пеликан, питавший птенцов своей плотью и кровью. Не гнушаясь, однако, всяким делом для «питания птенцов»; единственное предприятие, что имело всероссийскую монополию на производство карт для игр, – это предприятие с клеймом «птенцов».

Далее, со временем войдя в силу и, вероятно, приняв к сведению амбиции Екатерины – империя всякого дурманит, Мария Федоровна даже, говорят, после трагедии в Михайловском замке в марте 1801 года имела претензии на российский престол. Императором все ж стал ее старший сын Александр Павлович.

Но пока до этого еще далеко. Мария Федоровна живет тихой и скромной, но трудолюбивой жизнью царской фамилии. Любит изящные искусства и природу. Она известная садовница и огородница. Павловский парк – тому великолепный памятник. Занималась великая княгиня живописью и рисунком, вышивала. И работала на токарном станке, в чем достигла великих успехов. Так необычно на нее подействовал воздух российской действительности. Прямо настоящая правнучка Петра I вышла.

Мария Федоровна на том самом токарном станке вытачивала из кости, янтаря и драгоценных камней фигурки животных, вырезывала камеи, медали и медальоны, чем снискала даже великое восхищение своей строгой свекрови, что выслужить было непросто. «Трудно, любезная дочь моя, вырезывать медали лучше вас. Вы, таким образом – чего доброго – отобьете хлеб у работников монетного двора», – так пояснила императрица Екатерина Алексеевна свое впечатление от подаренной ей невесткой ко дню рождения медали.

В семье императора Павла отношения были теплыми и, как и во многих обыкновенных семьях, ко всем праздникам делались подарки. Особенно ценились те, что мастерились собственными руками. Помнится, и нам так говорили на уроках труда в школе, обучая делать разные поделки. Не скажу, как выучились этому мы, а они вот преуспели. И Мария Федоровна приготовляла подарки поистине дорогие – и своими руками, и из разных дорогих материалов. Во множестве сохранились они в Эрмитаже и Павловске.

Удавались ей портретные рисунки и камеи с изображением родных, вырезанные или вылепленные из пасты или воска. Традиция гравировки камей – древнее искусство. Обыкновенно на камнях вырезывали разнообразнейшие сюжеты. Мифологические истории, портреты правителей и героев. Нередко развлекались и всякими легкомысленностями, изображая Амура, Психею, Венеру, Диониса, сердечки со стрелами и все другие зажигательные истории древнего фольклора.

Вообще для портретов существуют разные варианты изображения – профиль, анфас, в три четверти, даже – с затылка. Если про камеи, когда на них помещалось сразу несколько лиц, располагались они часто раздельно и были обращены друг к другу или отвернуты в противоположные стороны. А были и как бы следующие один за другим, так называемые соединенные профили, известные под названием capita jugata. Таким образом изображения будто проявлялись друг за другом. В Эрмитаже хранятся удивительные образцы двойных камей – знаменитые древняя «Гонзага» и «Марс и Беллона», выполненная в Англии по заказу императрицы Екатерины.

Дивную вещь создала и Мария Федоровна по образцу античных камей в редком жанре двойного портрета, которая также находится в Эрмитаже. С необыкновенной любовью из агата вырезала она профили своих старших сыновей Александра и Константина.

Вообще детей своих, будучи в большой привязанности, она изображала в разных видах и техниках. Подражая античности, Мария Федоровна нарисовала групповой портрет своих шестерых детей. Ну, тех, что в тот момент имелись в наличии. Профилями, выходя один за другим, они, умножаясь, будто развивают перспективу и умножают фамилию. Потом мастерица повторила этот удивительный рисунок в пасте и воске на бумаге. Работы эти находятся в коллекции Эрмитажа. Картинка с изображением внуков очень приглянулась императрице Екатерине. Детские профили с нее позже изготовил Федот Иванович Шубин – в мраморе, а Жак-Доминик Рашетт – в гипсе и фарфоре.

Рисунок сделался культовым в императорской семье и в публике и поместился в императорском собрании. Оставим его там на сохранении.

Перенесемся теперь на много лет вперед из России в Англию, в Лондон. И застанем там в изгнании безмятежно живущего Александра Ивановича Герцена. Мы застанем его в момент, когда он, основав уже Вольную русскую типографию, готовит под трон Николая I бомбу под названием «Полярная звезда».

Отчего-то, и это не очень очевидно, Александр Иванович люто ненавидел Николая Павловича. Будто у него были личные счеты. Будто в сердце сидела такая занозливая обида, как если на детской елке в Кремле у него, гостя, полюбившийся подарок отобрали в пользу капризного хозяина.

Притом из «Былого и дум» мы понимаем, что Герцен только наблюдал Николая со стороны и не был лично представлен высочайшим милостям. За вычетом милостей заочных, но вполне осязаемых. – Герцен за политические вольности побывал в ссылке в Перми и Вятке. Интересно тут наблюдать, откуда выросли эти самые политические вольности. А выросли они из лихого юношеского энтузиазма, когда два мальчика, один из которых Герцен, другой же – также небезызвестный нам Николай Платонович Огарев, в 1827 году дали на Воробьевых горах клятву приверженности свободе. И в чем же выражалась приверженность свободе? – в верности несостоявшемуся императору Константину Павловичу… – «Я воображал, в самом деле, – с горечью вспоминал Герцен выступление дворян в декабре 1825 года, – что петербургское возмущение имело, между прочим, целью посадить на трон цесаревича, ограничив его власть. Отсюда целый год поклонения этому чудаку. Он был тогда народнее Николая». Вот как.

Из вятского поселения на службу во Владимир Герцена вытаскивает вечный ангел Василий Андреевич Жуковский. – Не без помощи Александра Николаевича, великого князя и цесаревича, как говорят. Ссылка, конечно, – счет к империи, но не такой уж, как кажется, чтобы сделаться «бомбистом».

Итак, известны герценовские воспоминания коронации Николая I в Москве летом 1826 года, случившейся после памятной казни главных участников декабрьской трагедии 1825 года. Будучи еще, в общем-то, ребенком, примечает он за Николаем все его духовное бездушие. Вернее, имея только детские свои наблюдения, Герцен перекладывает их на бумагу в зрелости и без пощады делает молодого императора совершеннейшим мерзавцем. Он отказывает Николаю Павловичу даже в эффектной, как видели многие, внешности. Он отнимает у того и способность к истинной любви, замечая, что Николай вряд ли «страстно любил какую-нибудь женщину (…); он „пребывал к ним благосклонен“, не больше». Понятно, имперский образ у Герцена собирался с силами годами и выписан уже умелой рукой, но спешащей будто за детскими глазами.

Герцен, сам незаконный сын очень богатого помещика Ивана Алексеевича Яковлева (пушкинского партнера по карточным играм, как минимум, и, как максимум, приятеля легендарного графа Милорадовича). Вообще, Иван Алексеевич человеком был своеобычным. Он дал фамилию Александру – в честь своей любви нарек «сердечным сыном». Герцен, вслед за отцом своим, числил себя потомком древнего боярского рода Андрея Ивановича Кобылы. Таким образом, с Романовыми был у него один предок и они выходили родственниками в каком-то там колене. Судя по всему, Герцен считал себя ровней императору, аристократом, но и аристократом духа в первую очередь. Он прямо роднил себя с декабристами, как он сам говорил, «великими деятелями 14 декабря», которые явили собой чистую фронду русскому престолу и, похоже, были его, Герцена, истинной страстью. Здесь-то и пролегло главное размежевание с властью, и явились резоны для ненависти. Кроме аристократизма и чести Герцен уважал в декабристах бесшабашную отвагу. Личным мужеством обладал и он сам и, будучи убежденным, что «надобно иметь силу характера говорить и делать одно и то же», верно следовал этому правилу.

Культ декабристов, интеллектуальной элиты 20-х годов XIX века, – у него везде. «Если б я встретил союз Пестеля и Рылеева, разумеется, я бросился бы в него с головою», – признается Герцен в «Былом и думах».

Кроме того, что он – Герцен, он еще и Искандер (восточное прочтение имени Александр). Искандером, не только Марлинским, на Кавказе был Бестужев. Не новость, Александр Бестужев и Кондратий Рылеев издавали с невероятным успехом альманах «Полярная звезда», который был все ж более литературной направленности. В 1825 году императрица Елизавета Алексеевна отметила альманах, поощрив издателей царской милостью – перстнями. Памятливой нитью вытягивая преемственность, восстанавливая связи, Герцен называет свой уже альманах «Полярной звездой», что, сколько ни прикидывайся, не заметить невозможно, – безусловный вызов.

Но он идет дальше.

И заказывает обложку английскому мастеру Вильяму Линтону, также правдолюбу, но английского разлива. На рисунке пять казненных декабристов, изображенных в профиль, – Пестель, Рылеев, Бестужев-Рюмин, Муравьев-Апостол и Каховский. Профили, наложенные один на другой, соединенные лица – сопряженные души, дробясь, как бы уходят в бесконечность, в историю. Даже имея в виду известную художникам старинную традицию такого рода изображений, нами помянутую, – capita jugata, навряд ли англичанин до такого бы додумался самостоятельно.

Считается, что использование этого античного способа изображения, создающего некую условность, собирательный образ, выбрано в этом случае исключительно от того, что реальные, прижизненные портреты были неведомы не только англичанину, но и Герцену. Чудеса, и нам сегодня в это сложно поверить, но Герцен, подробно понимая их жизнь из их сочинений, записок, рассказов, переписки, не знал в лицо своих кумиров. Декабристы находились под жестким запретом. Напомним, что по результатам грандиозного скандала в 1839 году даже лишился места начальник 3 отделения Александр Николаевич Мордвинов, позволивший публикацию портрета Александра Марлинского (Бестужева) в сборнике «Сто русских литераторов», случившуюся уже после официальной смерти романиста и декабриста на Кавказе.

Вообще у нас, у русских, свой, исторически натренированный поворот зрачка, который везде пытается обнаружить то двойное дно, то разглядеть двойные смыслы, запрятанные где-то между строк. Мы как будто ничему не верим напрямую или понимаем чуть более, чуть иначе. Когда так, нельзя умилительно не приметить здесь зеркальность английского рисунка с рисунком профилей императорских детей, исполненных Марией Федоровной. Такое любовное копирование приема или цитирование. Причем, интересно, смотрят – те и эти в разные стороны. Дети влево, как бы назад. Тогда как декабристы – вперед, направо, что несподручно вырисовывать правше, поэтому сделано это, возможно, предумышленно. Вот и известные пушкинские профили, вышедшие из его руки на страницах рукописей, глядят влево, то есть сделаны правой рукой. Впрочем, англичанин мог быть и левшой.

Хотя б Пушкин теперь правша доказанный.

К тому, не забудем, помещался рисунок с декабристами на обложке герценовской «Полярной звезды», где в числе других мы наблюдаем и профиль казненного Рылеева, издателя первой «Полярной звезды». Второй издатель того альманаха, Бестужев, как мы помним, также находился на Сенатской площади и затем отправился в Якутию. Он остался жив и зримо присутствует и на страницах нового альманаха не только в виде собственных произведений, но еще и виртуозным Искандером, за которым виртуозно спрятался автор Герцен.

Представляется, именно Герцен, всю жизнь боровшийся с императором лично и режимом, носящим семейный характер, мог вообразить и такую художественную выдумку – под русский трон Герцен натурально подсовывал пять гробов. На которых, в общем, Николай Павлович и помер, чуть не дотянув до «Звезды», до ее издания, но гробы те, пять штук, ему уже мерещились. – Многие даже полагают, что Николай Павлович отравился, ужаснувшись случившейся каверзе, в которую превратилось ко времени Крымской войны огромное императорское хозяйство, основанное на принципах победившей Сенатской площади.

Словом, «Николай прошел – „Полярная звезда“ является вновь», – провозгласил Герцен, радостно потирая ладошки.

Такие скрытые в карманах фиги были очень популярны в рядах эпатажной молодежи 20-х годов XIX века. Сейчас к этому потерян вкус. Может, потому что вкус вообще потерян. А вот Герцен вызывающие шалости такие почитал очень.

Известно, во многих текстах прочитывается более, чем аккуратно записано, – только поверх бумаги. Обыкновенно мы узнаем только внешний слой. Что никак не уменьшает нашего восхищения достоинствами произведений. Для углубленного докапывания часто не хватает знания событийности момента, знания в объеме имевшихся произведений, знания личностных отношений.

Вот, к примеру, хрестоматийный Пушкин. Со школы известное стихотворение «К Чедаеву» 1818 года. Фрагмент.

Пока свободою горим,

Пока сердца для чести живы,

Мой друг, отчизне посвятим

Души прекрасные порывы!

Много шутливых толков о последнем стихе. Если взять его вне контекста – «Души прекрасные порывы», – то выходит, что речь идет не о душе, а об удушении. Однако мы понимаем, Пушкин с его чутким ухом никогда бы не написал такой двусмысленности, если не сделал этого намеренно. Что ж он говорил? Пожонглируем стихами. Второй и третий стихи опускаются.

Итого.

Пока свободою горим,

Души прекрасные порывы!

Забавно выходит. В одном четверостишьи Пушкин, со свойственным ему энтузиазмом, вывел, выходит, целых два стихотворения, даже два послания – разным адресатам. И современники наверняка эту хитрость его понимали.

Понимали и другое. Вот, к примеру, вытверженный «Евгений Онегин». Фрагмент.

Он возвратился и попал,

Как Чацкий, с корабля на бал.

Заметим в этом теперь фразеологизме и двусмысленную гусарскую шутку – «скораблянабал», хорошо знакомую известному кругу – «тогдачитателям».

Здесь можно разглядеть и веселый привет Пушкина, посланный Грибоедову, славному гусарской молодостью, через его Чацкого посредством своего Онегина, – за невозможностью личного свидания.

Нельзя тут удержаться и не присказать истории про князя Петра Владимировича Долгорукова, соратника Герцена по травле царской семьи. Этот, числивший свой род даже древней и породистей романовского, к чему у него были надежные основания, отчего-то тоже отчаянно ненавидел императора и всю вкупе русскую аристократию, которой своими архивными (из архивов первых фамилий России) публикациями сильно наподдал. История эта имеет здесь свое положение, потому как рисует дивный пример психологии больших любителей бросить красивый вызов. Выступить, так сказать, хотя б и на Сенатскую площадь. Так вот. Чудесна переписка князя Петра с двоюродным братом князем Василием Андреевичем Долгоруковым, начальником Третьего отделения. Речь идет о моменте, когда князю Петру Долгорукову высочайше велено было вернуться из Европы в Россию. Текст прелестен, и каждый может оценить его достоинства. – «Почтеннейший князь Василий Андреевич, вы требуете меня в Россию, но мне кажется, что, зная меня с детства, вы могли бы догадаться, что я не так глуп, чтобы явиться на это востребование. Впрочем, желая доставить вам удовольствие видеть меня, посылаю вам при сем мою фотографию, весьма похожую. Можете фотографию эту сослать в Вятку или в Нерчинск, по вашему выбору». Князя Петра Долгорукова Сенат приговорил к лишению княжеского титула, прав состояния и вечному изгнанию. Он смеялся. Хотя юмор здесь, конечно, выходит весьма трагическим. Чистый декабризм.

Забавно, что и Герцена за его заграничные уже шалости и провокативные проделки Николай I пытался лишить средств к существованию путем ареста имущества. На тот момент оно, к счастью герценовскому (или предумышленно), все уже было заложено в банк к Джеймсу Ротшильду. И последний уже, чтоб не потерять верного дохода, включает цепь интриг для русского правительства и, пригрозив объявить неплательщиком – банкротом – Российскую империю и императора Николая Павловича лично, добивается отставки благонравному предприятию, затеянному против Герцена.

Кстати, Герцен, мы помним, был всегда весьма состоятельным господином и финансово независимым. Почему всякий раз, когда многие думали о хлебе насущном, имел возможности позволять себе свободу бравого жеста.

Припоминается тут и то, что никто почти из самых известных разоблачителей и воевателей свобод себе и всем гражданам, декабристов, не отпустил своих людей на волю. Более того, и прибывшие к ним в Сибирь жены привезли крепостных слуг с собой туда, куда тех никто не ссылал в наказание и где несвободных людей отродясь не бывало. Не планировал освобождение своих людей и Пушкин, но с постоянством пользовался тех необширными трудами.

Ну, если только будущий декабрист Иван Дмитриевич Якушкин в канун 20-х годов вел переписку с властями о возможностях выпустить своих крестьян. Да еще граф Михаил Семенович Воронцов уже в 40-е осуществил безрезультатную попытку победить чиновников в этом вопросе. Но бюрократия – это вам не поле ратной битвы и даже не политика, где тот часто первенствовал. Бюрократию даже Воронцов не сумел переиграть. Да, вот только граф Михаил Андреевич Милорадович в декабре 1825 года всего лишь смертью своей освободил своих крестьян из рабства – по завещанию, которое сделал, умирая от пули Петра Григорьевича Каховского, полученной на Сенатской площади.

Удивительна эта смерть графа от шальной пули. Он, всю жизнь отменный воин, герой, избежавший единого ранения за долгие годы бравой службы, был редкой отваги человек. И вот тебе раз, эту блестящую, полную подвигов жизнь не в честном поединке (выстрел последовал в спину) прерывает Каховский, весьма экзальтированный юноша и бывший не всегда достойного поведения. Говорят, Каховский попал в ряды декабристов, разочаровавшись финалом своего бурного романа с Софьей Михайловной Салтыковой, которая предпочла ему барона Антона Антоновича Дельвига. Софья, впрочем, и о Дельвиге печалилась недолго, ну, когда он умер от нервной горячки, и вышла мигом за брата стихотворца Евгения Абрамовича Баратынского – Сергея. С детства ею любились поэтические фамилии.

Но ситуация еще неприятнее. Если б не легкомысленный выстрел Каховского, который попал в роковую мишень, вполне возможно, не было бы и всей фатальной развязки – казни пяти заговорщиков. Снизошел бы, наверное, новоявленный император до помилования. Он, конечно, и невеликой души человек был и самодуристый, но не полный монстр – так точно. Хотя в декабрьском деле были и другие лица, пострадавшие физически, однако убийство генерал-губернатора Санкт-Петербурга графа Милорадовича нельзя было оставить без высочайшего внимания. Наказывать казнью одного неблестящего Каховского, лицо не первого ряда бунтовщиков, было странновато. Для него, возможно, и учредили специальную группу виновников, собрав ее из разных мест и союзов, расширив ряд до пяти известных фамилий.

Вот в 1855 году Герцен и предъявил империи этот ряд. Ряд людей, не побоявшихся выразить недоумение власти. Впрочем, поймем это, они, не побоявшиеся, и не полагали в свое время особо опасаться, потому как все вместе с императором были дворяне и находились во взаимном уважении. А он был только первым среди равных.

Не покидает тем временем ощущение – кабы те дворяне знали, чем закончится любимая ими Россия в начале XX века, никуда бы они и шагу не ступили, если только в трактир напиться. С последующим самострелом. Декабристы, законсервировавшись в своих идеалистических затеях, еще при жизни перестали понимать быстро обновляющееся общественное сознание. Не понимали не только выйдя из Сибири в 1856 году по помилованию Александра Второго, а уже даже и в конце 30-х, когда некоторые были выпущены рядовыми на Кавказ. Известны их идейные сшибки с юным Лермонтовым. Впрочем, Лермонтов был весьма своеобычным человеком.

Герцен за границей, как и они, был так же далек от народа, да и в размолвке с идейной оппозицией своего отечества – и той, что в границах государства российского, и той, что за обширными пределами. Не факт, что и он, полагая известную нам финальную развязку, был бы столь нетерпим и категоричен.

Того не унесет могила

Взять и умереть от любви. Что-то давно не слышно было таких жизнеутверждающих историй. А вот в позапрошлом веке случалось. И какая ж должна была быть эта страсть? Когда кровь бешено пускается по организму безрассудным и восторженным путем. Тут прямым кровопусканием, конечно, дела не решить.

Но вот история. Жил в Москве молодой человек… В середине 20-х годов XIX века. Это важно. И Москва, и время.

Итак, он.

Несносная красота Дмитрия Веневитинова потрясала и даже шокировала, она была просто возмутительной. Никто в двух столицах не смел стать рядом с ним. И только его самого это внешнее положение, похоже, совершенно не занимало. Эстет, умница. Поэт, публицист, критик. К тому же он родитель известного философического кружка любомудров. В общем, получается еще и патриот, потому что особо русский язык почитает и вообще русский склад сознания. Правда, на фоне немецкой философии. И всем этим он развлекается со своими друзьями – молодыми и прекрасными – князем Владимиром Одоевским, Иваном Киреевским, Александром Кошелёвым, Алексеем Хомяковым, Степаном Шевырёвым, Михаилом Погодиным. Известные нынче фигуры.

По всем своим показателям все помянутые господа – с хорошим вкусом, почитатели всего изящного, не могли не быть завсегдатаями знаменитого московского салона княгини Зинаиды Александровны Волконской. В то время ей 33. Старушка – по определениям времени. Верно, княгиня Зинаида – то самое исключение, что подтверждает правило. Можно вспомнить и еще несколько подобных исключений, которые дают основания предположить, что мемуарные толки про «старушек» (и старичков, к слову) сильно преувеличены. Тогда, впрочем, получаются одни только исключения. Но это предмет другого разговора. Княгиня Зинаида сама по себе дамочка с историей. Из элитного рода Белосельских-Белозерских. В какой-то момент она даже сделалась возлюбленной императора Александра I и даже, по слухам, родила от него мальчика Григория, который умер в младенчестве. Однако ей пришлось снова уступить место фаворитки Марии Антоновне Нарышкиной. Чувства меж тем (судя по всему) остались.

Княгиня Зинаида по-прежнему признанная красавица, умница и светская львица. Современники вспоминали ее необыкновенное контральто, лучший голос России, а ее сценический талант восхищал первую актрису Франции мадемуазель Марс. И только княжеский титул не позволил ей спуститься с небес для безоговорочной победы над театральной сценой. Разъехавшись с мужем, она поселилась в Москве, в доме родственников на Тверской, где продолжилось повальное покорение сердец и душ. К ее ногам в страсти смело падали все «отборные личности» – лучшие москвичи и заезжие петербуржцы. Но москвичи – это особая каста мужчин, они независимы и даже немного оппозиционны – известно, «на всех московских есть особый отпечаток». Пушкин, Баратынский, князь Вяземский… Весьма ревностно, а порой критически относящиеся к чужим достижениям, они взахлеб и с восхищением воспевали царицу муз и красоты, ее таланты и в те годы, и годы спустя, сваяв, собственно, эту славную легенду под названием «княгиня Зинаида». Кроме того, княгиня была весьма смелой женщиной. Зимой 1826 года она открыто принимала у себя свою родственницу по мужу княгиню Марию Николаевну Волконскую (Раевскую), когда та следовала в Сибирь за сосланным после декабрьской трагедии мужем. И вообще, судя по всему, салон княгини Волконской в Москве и она сама, в первую очередь, были скрытым противопоставлением имперскому Петербургу и новому императору лично. А ее эскорт, блистательные молодые красавцы-интеллектуалы, конечно, изрядное тому подтверждение.

Это она.

Итак, Дмитрию Веневитинову 20. Он влюблен. Его внимание принято сдержанно, уж слишком юный почитатель для слишком опытного сердца княгини. Но оценено, потому что он, конечно, избранный. Самолюбие ее тронуто, и она вручает ему кольцо… не в счет любви, но сострадания.

Бронзовое колечко было найдено в 1706 году при раскопках римского города Геркуланума, погибшего под пеплом и лавой вместе со знаменитой Помпеей во время древнего извержения Везувия. Княгиня Зинаида, когда жила в Италии, приобрела кольцо в одной из антикварных лавок. (Между другими делами княгиня сделалась и изрядной собирательницей, ее коллекция уникальных древностей была одной из самых крупных и интересных в России. Именно прогулкам по этой знаменитой кладовой посвятил свои стихи «На греческую комнату» восторженный польский поэт Адам Мицкевич.)

Кольца вообще часто покупались у старьевщиков. И потом дарились. Считалось, что только дареное украшение приобретает особую силу и становится талисманом, несущим магическую власть. Итак, княгиня стала владелицей вещи – забавной и исторической. Ее-то она и преподнесла беззаветно влюбленному Веневитинову. По обоюдной договоренности, он не должен был носить кольцо на руке. Оно могло оказаться на пальце только по женитьбе или по смерти его. И Веневитинов по-честному прикрепил перстень к часам, к цепочке в виде брелока и провозгласил талисманом. Вот только залогом чего был тот талисман? Вещь с такой странной историей.

Заметим, что в те годы воспитание полагало большие суеверия, которые считались хорошим тоном, а также становились правилами души. Мнительные молодые люди не выходили от гадалок и верили во все приметы, всех черных кошек и белых мышек.

О чем думал этот меланхолический идеалист, получая от возлюбленной такое необычное кольцо? И что за этим понимал, принимая чужую жизнь, заключенную в такой странно-исторической вещице? Многие бы об этом и не рассказали, уж очень дело сокровенное, личное. Но не Веневитинов. Он не стеснялся своих чувств и сочинил несколько стихотворений – «Утешение», «К моей богине», «Завещание», «К моему перстню», где пронзительно описал свое душестояние, а также то, чем только и могло закончиться его такое положение.

Приближься! вот могилы дверь,

И все позволено теперь –

Я не боюсь суждений света.

Теперь могу тебя обнять,

Теперь могу тебя лобзать…

Так переменилась судьба.

Тем временем в обществе шептались об его многочисленных и тайных романах. Не потому вовсе, что ими была заполнена его жизнь, но потому лишь, что, ну, невозможно же и представить такого немыслимого красавца без амурных похождений. Не книжки же он читал целыми днями и ночами, право слово? Впрочем, с девушками он общался весьма охотно. Особый интерес света привлекала взаимная симпатия его и красавицы и умницы княжны Александры Ивановны Трубецкой. Многие восхищались этой идеальной – по красоте и разуму – парой. На вечеринках они вместо танцев подолгу шептались, затаившись в уголке. Поговаривали, что дело идет-таки к церкви. И чуть ли туда не дошло. Веневитинов писал ей душевные послания. «Письмо о философии», например. Любомудр так любомудр. Дурные примеры, как известно, заразительны. Философические письма сочинял также Петр Яковлевич Чаадаев для Екатерины Дмитриевны Пановой. Известно, чем закончилось дело – было официально объявлено об его умопомешательстве, и далее все свои блистательные эпистолы Чаадаев вынужденно подписывал просто «сумасшедший». Это все к вопросу о сомнительной пользе заумной переписки с дамами. Лучше бы в альбом легкие посвящения писали.

Известный затейник Пушкин пытался по-дружески выведать у не менее известной Анны Петровны Керн об ее романтических отношениях с Веневитиновым. Имелись, наверное, на этот счет определенные мнения и догадки, раз уж Пушкин интересовался. Беспокоился Пушкин, был ли в нее влюблен чудный поэт Дмитрий Владимирович. Кстати, и Анна Петровна была старше Веневитинова. Но в свою очередь знаменитая чаровница утверждала, что он оказывал ей только нежное участие и дружбу и что сердце его давно уже принадлежало другой. Что такое дружба и нежное участие в понимании Анны Петровны, нам остается только догадываться. Но это к слову.

Веневитинов же занят любомыслием. В конце 1826 года он участвует в организации и издании журнала «Московский вестник», над которым трудится весь философический кружок, пишет стихи, критику. И вдруг… переезжает в Петербург, переводится в столичную коллегию иностранных дел. До того он служил в московском архиве коллегии – архивный юноша. Как ни странно, и после репрессий, последовавших за декабрем 1825 года, псевдопатриотический порыв не покинул еще многие просвещенные головы, и некоторые даже решались послужить отечеству. Известно, в кого впоследствии превратился либерал Леонтий Васильевич Дубельт, подавшийся тогда в жандармерию. Либерал Фаддей Венедиктович Булгарин, сочинявший для пользы общества записки в Третье отделение. Даже, простите, кем стал либеральный князь Вяземский, многие годы проведший в департаментах. Впрочем, этот просто пережил свое время да и самого себя. По официальной версии, Веневитинов также собирался дослужиться до высот, полагая, что потом оттуда, сверху, можно будет сеять доброе и вечное на головы соотечественников. Чтоб вот так вот всех обхитрить. Такая неосуществимая мечта единичного подвига. Завиральная, в общем-то, идея. И слишком умный Веневитинов не мог изначально не понимать ее абсурдности. Все друзья же его были уверены, он уехал из Москвы в Петербург, чтобы удалиться от любви. И они были, пожалуй, правы. В столице получил он опять и снова неудовлетворенность своим уже петербургским положением и раболепной службой. В отчаянии посетила Веневитинова и бредовая мысль кинуться в Персию вслед за только умчавшимся туда в который раз Александром Сергеевичем Грибоедовым. Он даже просил об официальном переводе. Впрочем, тот был уже далеко. А здесь была только любовь, вынужденная оставаться без ответа.

Выхода не было. Но Веневитинов его нашел. В начале марта, когда хлябь и непогода только распаляют больные настроения, задыхаясь от отчаянных чувств, выбежал он с какого-то бала, кажется, у Ланских, на ледяную улицу, не накинув на плечи даже бекешки, и мигом слег в горячке. Доктор высказал безысходный диагноз. Веневитинов умирал. У кровати дежурил его близкий друг Алексей Степанович Хомяков. Хомяков понимал, Веневитинов, уходя в бессознание, может обратно и не вернуться. И в один момент решился надеть на его руку кольцо княгини Волконской, чтоб тот понял свои обстоятельства. Впрочем, именно об этом молил поэт в своих стихах.

Веневитинов, очнувшись, увидел кольцо княгини Зинаиды на безымянном пальце правой руки: «Я что, женюсь?» Только и спросил, улыбнувшись. Он был все-таки непростительно красив.

Так соединился он, даже сочетался с возлюбленной и ушел женатым человеком. Навстречу с счастьем, которое для него наступило. Ему не было и 22-х.

Кольцо с руки не сняли, с ним и похоронили. Как просил.

Ты был открыт в могиле пыльной,

Любви глашатай вековой,

И снова пыли ты могильной

Завещан будешь, перстень мой.

О дословно точном исполнении пророчества стало известно в 1930 году. Когда уничтожали Симоновский монастырь, на кладбище которого и покоился прах Веневитинова, вскрыли его могилу. И действительно кольцо было на том самом пальце той самой руки. Сейчас реликвия хранится в Литературном музее в Москве. Впрочем, и тут нет ничего необыкновенного, потому что мы уже прочли у Веневитинова:

Века промчатся, и быть может,

Что кто-нибудь мой прах встревожит

И в нем тебя откроет вновь…

Сегодня всякий доктор скажет вам, что нельзя умереть по желанию. Чтоб вот так позволить себе умереть от любви… Невозможно. Но кто ж в это поверит из поэтов? Тем более тех 20-х годов того XIX века, когда рефлексирующая интеллигенция была влюбчива и свободна. Когда романтический патриотизм не перешел еще в патетику. А аристократическая салонность не стала дешевой жеманностью. Когда красивые женщины делали вызов обществу, двору и самому императору. А поэтические юноши умирали от восторга и любви.

Но ничего не знает об этом медицина, которая настойчиво не признает права, даже вероятия смерти по собственной воле. Просто медицине неизвестны масштабы воли и души.

Слеза богов

Алмаз «Шах» привез в Санкт-Петербург летом 1829 года юный принц Хосров-Мирза, 16-летний внук персидского Фет-Али-шаха. Таким ценным подарком шах пытался загладить недоразумение, возникшее между двумя империями. Миссия принца была небезопасной не только из-за дальности и трудности путешествия. Разгневанный российский император мог вообще не принять персиян. Или того хуже – объявить новую войну. Поговаривали, что не случайно именно Хосрова отправили в Россию. Был он седьмым наследником престола после наследника, отца своего Аббас-мирзы, и было его не очень жалко. Если убьют, так тому и быть, если же с посольством справится, получит более выгодное место в обширной династии. Принц был красив и умен, и ему надлежало делать карьеру. Он поехал.

Недоразумение между дворами возникло в результате гибели русского полномочного посла Александра Сергеевича Грибоедова. По официальной версии, он погиб от рук разъяренных исламских фанатиков. Вопиющий случай этот многим видится значительно сложней. Похоже, здесь не обошлось и без англичан с их шпионскими страстями, не желавших терять влияние в регионе. Поговаривали, что в деле были замешаны и две шахские наложницы-армянки, и один из главных евнухов, а также казначей всего шахского гарема Мирза-Якуб, который мог разгласить государственные тайны. Все вышеназванные личности действительно находились во время погрома в резиденции русского посла и просили российского покровительства. Есть мнение, что частично история вышла из-за плохого поведения приближенных Грибоедова. До правды вряд ли кто теперь докопается. Все это сюжеты, конечно, любопытные, но имеют отношение более к истории дипломатии, но никак не к алмазу под названием «Шах».

После страшной расправы над русскими изувеченное тело посла Грибоедова опознали условно, только по искалеченному на дуэли пальцу левой руки. Первым разгласил эту подробность Александр Сергеевич Пушкин в «Путешествии в Арзрум». Привезли тело в Тифлис, где юная вдова Нина Чавчавадзе похоронила любимого мужа на горе Мтацминда. В Тбилиси там теперь Пантеон для всех великих грузин. Существует и совершенно фантастическое предположение, что Грибоедов не без помощи зороастрийцев спасся и прожил на Востоке до старости. Понятно, что без таких счастливых мечтаний не обходится ни один трагический сюжет.

Так или иначе, император Николай I извинения персидского посла выслушал, алмаз «Шах» принял и простил персиянам глумление над русскими – дело предано «вечному забвению». Он простил им и часть контрибуции, которую должна была Персия России по Туркманчайскому договору, главное участие в котором по праву принадлежало именно Грибоедову. А это, между прочим, два миллиона рублей серебром. И следующие выплаты отложены были на несколько лет.

В Петербурге, кстати, Хосров-Мирза жил, как у Христа за пазухой, – в Таврическом дворце и наслаждался всеми благами европейской цивилизации и русского гостеприимства, начиная с участия в дворцовых приемах и продолжая похождениями по всяческим местам сомнительного свойства.

Вероятно, такое императорское благорасположение действительно связано было с нежеланием обострения отношений с Персией. Ведь подкатились уже и другие войны под российские рубежи. Непроста была и внутриполитическая обстановка.

Возможно, что Николай I не очень любил и с большой долей подозрения относился к самой личности Александра Грибоедова, который принадлежал к ненавистному императором кружку дворянских либералистов, подпортивших в декабре 1825 года его вступление на российский престол. Тогда и сам Грибоедов, приятель, близкий друг и родственник многих заговорщиков, был даже доставлен в Петербург с Кавказа, где служил у генерала Алексея Петровича Ермолова. Посажен под арест в Главный штаб, где и провел почти полгода. Но был отпущен с очистительным аттестатом и повышением в чине. Отношение его к декабрьскому выступлению было не доказано, как и участие в прореволюционных обществах.

Кстати, именно ко времени его «сидения» в Главном штабе относится единственное упоминание об одной только драгоценной вещи, бывшей у Александра Сергеевича, – адамантовом кресте. Из заключения он собирался переслать его Фаддею Венедиктовичу Булгарину, чтоб тот под этот нательный крест нашел и прислал в тюрьму денег. Заключенные в Главном штабе жили на свой счет. Обед ежедневно брали из ресторации. Об этом писал в «Дневниковых записках» небезызвестный Иван Петрович Липранди, который также находился в это время под следствием в Главном штабе. Счета арестантов быстро пустели, и можно было помереть с голоду, не дождавшись и суда.

Грибоедовский адамантовый крест, это мы можем только предположить, был весьма дорогой вещицей. Адамант, или адамантин, входил в высшую касту камней – корунды. Он легко расщеплялся на тонкие пластинки и сверкал бриллиантовым блеском. Более того, адамантами в Древней Руси называли алмазы. Грибоедов, почитавший русский язык и даже культивировавший его, мог так скромно-иносказательно называть свой крест, который на самом деле был бриллиантовым.

Более ни в каких воспоминаниях современников не встречается упоминаний, что Грибоедов драгоценности имел, любил, ценил, приобретал и носил. Он находил прелести только в музыке, театре, литературе и женщинах. Впрочем, и сами документальные свидетельства о нем весьма малочисленны, почти не сохранилось и собственных его бумаг. Почему Александр Сергеевич и по сей день остается одной из самых мифологизированных фигур в нашей культуре.

Хотя имена Александра Грибоедова и знаменитого алмаза «Шах» в истории склоняются вместе, совершенно очевидно, что совсем прямого отношения друг к другу не имеют. Понятно, что погиб наш поэт и дипломат вовсе не за эту диковинку. Ну, Грибоедов, конечно, видел «Шаха» во время встреч с персидским шахом. Тот носил алмаз как подвеску на золотой цепочке, прикрепленной к одежде, и считал талисманом. Шах верил, что такой камень, подвешенный между ним и другими людьми, как минимум, может защитить его от всего дурного. Алмаз к тому же концентрирует энергию и делает владельца крепким и решительным. По поверьям, такой камень гарантирует власть. К тому же «Шах» был национальной реликвией Персии. Его в боях добыл знаменитый полководец шах Надир у самих Великих Моголов в 1739 году. К слову, Надир был завзятым коллекционером и владел знаменитым алмазом «Кохинур», он вставлен в Малую Корону британских монархов; а также алмазом, названным в России «Орлов», который украшает скипетр русских царей и хранится, как и «Шах», в Алмазном фонде.

«Шах» имеет продолговатую форму и весит 88,7 карат. Камень легкого желтовато-бурого оттенка, чистый, за исключением нескольких трещинок в глубине кристалла. Он частично огранен, но имеет вид натурального камня. На «Шахе», и это уникальное явление, три надписи, раскрывающие имена владельцев. Говорят, прочел и расшифровал их Осип Иванович Сенковский, известнейший писатель (псевдоним Барон Брамбеус), журналист (он редактировал и прославил знаменитую «Библиотеку для чтения»), а также профессор востоковедения и путешественник. Сенковский, вероятно, взялся за эту работу не случайно. Он был неплохо знаком с Грибоедовым, оба владели персидским, что было чрезвычайной редкостью. Известно, что Сенковский слыл также великим почитателем и «Горя от ума», и блестящего ума самого автора пьесы. Итак, на камне начертано «Бурхан-Низам-шах Второй, 1000 г.» (XVI век), «Сын Джехангир, шаха Джехан-Шах, 1051 г.» (XVII век) и «Владыка Каджар-Фатх-Али-шах, Султан, 1242 г.» (XIX век). До сих пор непонятным остается, как без современных инструментов в стародавние времена возможно было эти надписи произвести. Ничто не может сравниться с алмазом по твердости, и именно поэтому его считали символом вечности и называли слезами богов.

Так или иначе, «Шах» прямого отношения к Грибоедову не имел, а Грибоедов – к «Шаху», и мы уже об этом говорили. О чем же мы ведем речь? А дело здесь весьма путаное. Оно о том, как вещи, тем более такие легендарные камни, иной раз отражаются не только в судьбе человека, но и меняют общественную жизнь, а порой и влияют на развитие искусства, и вовсе не потому только, что они очень красивые. С «Шахом» как раз такая история.

Начнем с середины повествования. Весной 1828 года Грибоедов, прибывший в Петербург из Персии с победным для России Туркманчайским миром, был ласково принят императором, щедро награжден (вместе с группой высокопоставленных придворных) и получил должность полномочного посла обратно в Персию. Остановился он в Демутовом трактире, где имела привычку жить прибывающая в столицу светская публика. Там же в это же самое время проживал и небезызвестный нам Пушкин. Они встречались не только за обеденным столом в гостинице, но и на дружеских вечеринках, которые изо дня в день предпринимались в столице. Об этих обстоятельствах припоминают многие современники. И любознательный Пушкин, конечно, интересовался Персией, Кавказом, войной, бытом, нравами, так мало ему знакомыми. Грибоедов рассказывал. Это – безусловно. Далее идут только предположения, которые требуют опять исторического отступления.

Во времена Екатерины II персияне также присылали посольства к российскому двору с почтением. И один из послов имел при себе телохранителя. Телохранитель был вида ужасного. У него отсутствовал нос. Если в России кулачком, то на Востоке было принято по-иному поощрять своих преданных слуг. Отрезать уши, нос, язык за небольшую провинность было делом обычным. Так вот. Знаменитый фаворит императрицы Платон Александрович Зубов решил поправить этот непорядок и заказал русскому умельцу… искусственный нос для персиянина. Из тафты и серебра, между прочим. Нос был сделан. Вернее, целых два носа. Второй, наверное, был про запас, если снова по привычке лишат первого. Вся эта благая предприимчивость исходила из заботы о душевном состоянии императрицы и придворных дам, которым трудно было постоянно наблюдать такую страшную картину – безносое человеческое лицо. Чтоб их не пугать, телохранителю и приказали надеть новый нос. Не станем описывать, как он там был технически устроен. Все равно никак не понять нам таких премудрых конструкций. Говорят, что сохранился и счет на выполнение этой изысканной и деликатной работы, который бережно хранится в архивах.

Рано ли поздно посольство персидское укатило обратно. История у нас забылась. Однако можно положить, что в Персии ее отлично знали и помнили. Да и можно ли позабыть, как явился обратно с носом безносый красавец-перс? Грибоедов мог услышать этот незабвенный анекдот (тогда анекдотами назывались не всегда вымышленные и смешные истории) во время собеседований с придворными шаха, за которыми часто коротал бесконечно тянущееся время. Судя по всему, приятельствовал он и с известным нам уже евнухом Мирзой-Якубом, очень образованным и осведомленным человеком и, вероятно, интересным собеседником, а их наш дипломат почитал за редкость.

Слово за слово Грибоедов поведал эту занимательную историю Пушкину, ну, когда они жили в Демутовом трактире. За обедом или за ужином, например. Пушкину такая фантасмагория не могла не понравиться, а более она понравилась Гоголю, которому Пушкин легко мог ее выболтать. Когда они через год сидели там же, в трактире и поминали Грибоедова рюмкой ликеру. Да и Хосров-Мирза был уже совсем неподалеку, в приближении к Петербургу, где квартировал потом в Таврическом дворце.

Пушкин в каком-то смысле был щедрым на сюжеты, а Гоголь во всех смыслах хват. (Про пушкинского «Ревизора» знает каждый школьник.) Словом, хитрый Гоголь написал «Нос». Но чтоб соблюсти все правила и честно указать источник информации, да и вообще из уважительных приличий, ввел (одной только лишь фразой[1]) в повесть персидского принца. Который доставил в Петербург алмаз «Шах». Который был извинительным подарком российской короне за убийство посла Грибоедова. Который привез из Персии анекдот про самостоятельный нос. Который стал известен Пушкину. Который выболтал секрет Гоголю. Который…

А может, этот гоголевский нос со своими похождениями, «игрой природы», вернее сказать, и гоголевская сказка вовсе, какими знаменит наш Гоголь. Но ведь выглядывал же зачем-то именно в этой повести из Таврического дворца Хосров-Мирза и взирал на нос, гуляющий в Таврическом саду. А чтоб в тот дворец попасть, принцу нужна была серьезная государственная миссия. Так вот он и доставил алмаз «Шах» в Россию. Только за это все пришлось погибнуть русскому послу. А точнее Александру Сергеевичу Грибоедову.

Который не имел никакого отношения к алмазу «Шах».

Свайка[2] гениев

Непонятно, знал ли Пушкин, что у Байрона на свадьбе, ну, то есть в тот самый момент приобщения, упало кольцо. Судя по всему, Пушкин не много общался с англичанами и долго не знал разговорного английского. Но судьба Байрона занимала чуть не всю Европу. Так или иначе, но наверняка Пушкин знал, что кольцо во время венчания упало у Грибоедова. Об этом браке, Грибоедова с Ниной Чавчавадзе, спонтанном, неожиданном, скоропалительном и счастливом в свете толковали. И не могли пройти эти толки мимо Пушкина, когда – так вдруг, да еще и любовь, а он-то сам в это время как раз и находился в мучительном напряжении, в раздумьях о женитьбе, поисках невесты, щемящих мечтах о семейном счастии и его вдохновенности. Всё тут одновременно – Оленина, Корсакова, Ушакова, знакомство с Натали Гончаровой… Пушкин мечется. А тут еще счастливый Грибоедов. И кольцо…

Знал ли Грибоедов о байроновском кольце? Не англоман, но английский знал прекрасно, предпочитал читать все в подлиннике, полагаем, что и новости. В виду должностного положения был вхож в дипгостиные, когда бывал в столицах. Много общался с англичанами на Востоке, причем не только с дипломатами, но часто наезжающими из Англии английскими предпринимателями, вполне просвещенными людьми. Словом, ему могло быть известно.

Байрон был, конечно, либерал – в широком смысле. Либерал душевный, духовный, физический. Он даже ренегат души. Не с точки зрения идеологического исповедания, а скорее развития души. Романтический цинизм Байрона общеизвестен. Этим он и прикормил всю русскую молодежь своего времени. Психофизический склад сознания Байрона таков, что ему кольцо кинуть было все одно куда – и в божью свечку, и к черту к кочерге.

Неизвестны внутренние отношения Грибоедова с Байроном. Скорее всего, особенных не случилось, ну, кроме, конечно, почитания стихосложения и разделения свободности идей, а также генетической ненависти к рабству. Но внешне Грибоедов очевидно дистанцировался от Байрона, да и вряд ли он мог входить в зависимость от яркости перьев англичанина. В отличие от Пушкина, что нервничал в сторону Байрона примерно до 1826 года. Просто Грибоедов был другого – нежели Пушкин – психотипа.

Экзальтированный Пушкин, известно, любил игру. Пушкинская игра – не карты вовсе и вовсе не азарт, а ставка на продление собственной жизни, на следующий вздох. И до последнего всегда он выигрывал. Об этом много говорено. Пушкин ставил карту не на судьбу уже. И он, конечно, мог бросить кольцо – на жизнь. В подражание Байрону. Почему и погиб от себя самого.

Но для чего Грибоедов? Сдерживаемый демонический темперамент его выплескивался, пожалуй, только на женщин. После известной «четверной» дуэли про Истомину он не стрелялся. Блеснул «Горем…» В конце жизни благородно верующий человек. Честолюбец и гордец, у него могло, наверное, перемкнуть в голове на всплеске волны счастия, славы и карьеры, и он, вероятно, мог бросить вызов. Богу. Но если сделал это, сделал осознанно.

Такая вот инверсия. И на глазах три фигуры составили одну, кольцо превратилось в треугольник. Ощущение, что все они всё уже знали – и игру, и правила им были хорошо знакомы, и играли они, находясь в уме и в памяти, в эту свою, известную им игру. И так треугольник замкнулся. Самая простая фигура – красивая и достаточная. Все получили ответ. Вернее – каждый.

Вот, собственно и все, хотя уже немало.

Но не тут-то было. Здесь, откуда ни возьмись, появляется совершенный байронический герой. Ярый почитатель Байрона, знаток каждого шага своего кумира и ценитель каждого изданного им звука, которому уж точно было известно про все то и про байроновское кольцо. И про пушкинское и грибоедовское – тоже. Потому что это также вполне мистическая фигура – Лермонтова. Который рвет и мечет и даже от страсти этой гнет шомпола карабинов в своей Юнкерской школе. Который ненавидит всё и вся его окружающее. Только за то, что родился позже и по возрасту никак не попадал в ту компанию. К людям своего интеллектуального темперамента. Он ненавидит всех «светских хлыщей, армейских пьяниц, только и занятых вместо службы любовными упражнениями». Потому, что ровно те, кого он обожает, и были теми самыми светскими хлыщами, армейскими пьяницами, только и занятыми вместо службы любовными упражнениями. Но лет так на десять-пятнадцать поране. Если уж сам неслабый Пушкин, оставаясь к середине 30-х все больше в вакууме одиночества, тосковал по ушедшим летам. Как вспоминают, выбрасывал дикие выходки, свойственные разгулу собственной эпохи, щеголяя презрением. «Пушкин как будто дорожил последними отголосками беззаветного удальства, видя в них последние проявления заживо схороненной самобытности жизни». Что уж тут про Лермонтова…

И именно Пушкин (он, в общем, самый из названных внимательный и чуткий человек) смертью своей, чтоб только спасти, отправляет Лермонтова на Кавказ. Указывая ему перстом на холодные и призрачные вершины, Пушкин понимал, единственно где взбалмошный Лермонтов мог бы найти отдохновение своей мятежной душе. С самим собой-то всё ему было, в общем, понятно.

Лермонтов едет. Впрочем, впечатлительный поэт уже бывал на Кавказе в детстве, и ему самому нравится свободный кавказский стиль и воздух. И поначалу все идет по пушкинскому плану. Еще легенда Ермолова вьется над Кавказом. Лермонтов находит там уцелевших декабристов. Собрание самобытного общества вольнодумных и свободных людей со своей странной формой благородства. И первый в пути – разжалованный князь Александр Одоевский, ближайший друг Грибоедова. Они проводят время вместе, много говорят и легко сдруживаются. Тут же Лермонтов дерзит подвернувшемуся Белинскому, тот ему тогда чужой человек, впрочем, и позже чуть ближе: разночинец – не барин, не ровня. Далее наш герой попадает под командование генерала Вольховского, тоже грибоедовского знакомого и пушкинского однокашника, первого выпускника Лицея. Умный Вольховский внимателен к Лермонтову и относится к тому с пониманием – чтоб простили, чтоб выжил. Лермонтов счастлив, он вздохнул. Родственники, возглавляемые бабушкой, быстро выручают ребенка с Кавказа. Однако он домой не торопится. Гостит у князя Чавчавадзе в Цинандали. И вот вам фокус. По слухам, сватается к Ниночке. А на ком же ему, простите, еще жениться?

Вернулся в Петербург ни с чем. И снова рвется его мятущаяся душа. Отсюда и все его демонические проказы, пленником, даже заложником которых стал. И тут уж совсем он нарывается, не собираясь даже сдерживаться. Потому что весь смысл, уж так вышло, оставлен там. Он неугомонен. Он хочет. Он готов платить. Получить очередную кавказскую командировку не составило лишнего труда.

Отъезд его был скор, а дела в Петербурге не закончены. Потому, проведя осеннее время в кавказских экспедициях, зимой он возвращается в отпуск в Петербург. А мальчик он серьезный и грамотный. И также с хорошим вкусом. Человек. Почему и сохраняет абсолютную чистоту жанра. Вот Лермонтов снова в сборах.

Перед последним отъездом он знакомится с Натальей Николаевной Пушкиной. Теперь она производит на него впечатление. Он примиряется с ней. Обещает впредь быть только в числе ее почитателей. Затем он отправляется к знаменитой гадалке Кирхгоф, где до него уже побывали Пушкин с Грибоедовым. Получает от нее извещение о своей смерти. После с чистым сердцем твердит всем вокруг с навязчивой настойчивостью о погибели, как это делал в свое время Грибоедов. И вот уже прибывает на Кавказ и между вальсами, вином и полковыми анекдотами получает картель. По пути к месту дуэли, играючи, рассказывает своему другу и секунданту Михаилу Глебову о том, что набросал-де планы больших романов. Угадали – о чем? Об Ермолове, Тифлисе, Грибоедове и Персии. «Сашка» – про Одоевского, Пушкина и Грибоедова уже записан. Ну, дальше все известно.

Умирая, Пушкин пытался, из последних сил пытался дотянуть до 30 января, дня, когда не стало Грибоедова, ну, чтоб хотя бы в один день. Но покинул этот мир накануне – 29-го. Теперь уже, таким необычным способом пытаясь того предупредить. Ведь именно 29-го Грибоедов мог и должен был покинуть Тегеран, но не покинул. И тогда 15 июля Лермонтов, еще не искушенный в брачных церемониях, а потому презиравший их, так и не дождавшись спутницы, нетерпеливо бросился в кавказскую пропасть за своим кольцом. Пятнадцатого, накануне того дня, когда Ниночка стала женой Грибоедову[3]. Чтоб никогда не узнать об этом.

Страшно поднять глаза на Ниночку. Бог сжалился и не позволил ей стать суть роковой женщиной, потому что живая женщина вряд ли способна такое снести. Но ведь Он и не дал ей другого – она могла стать матерью детей двух чистых гениев. Но не стала.

На этом фамилии Грибоедова и Лермонтова закончились. Род их был закрыт и запечатан. Такой вот Божий промысел.

И только к Пушкину были снисходительны.

Бесприютный Пушкин

Ну, вот снова не расскажем ничего новенького, потому как – опять про Пушкина. Куда ни кинь, все упираемся в это благодатное место. И вот в экспозиции Исторического музея, в одной из витрин, где показывают ювелирные изделия, обнаруживается забавная вещица – браслет, вполне симпатичный, но весьма скромненький. Украшен вставками желтого топаза, сердолика и хрусталя. Подобных много бывало. А примечательность его в том, что на всех камнях вырезаны варианты герба рода Олениных, то есть браслет этот принадлежал одной из знаменитых семей первой половины XIX века. Хотя, как знать, была ли нам так подробно известна эта фамилия и даже глава ее, славный папенька Алексей Николаевич Оленин, который долгие годы директорствовал в Публичной библиотеке и президентствовал в Академии художеств? Он, незаменимый секретарь Государственного совета и член многих комитетов и комиссий, имел и другие разнообразные таланты. А также знаменитый салон в Петербурге и дачу в Приютине, собиравшие весь цвет столицы. И все ж возможно, если б не Пушкин, который высветил для нас из небытия многие личности и тот же – весь цвет Петербурга, знали бы подробно Алексея Николаевича Оленина только специалисты в своем узком кругу.

Нарядный портрет Оленина, нам известный, нарисован советской пушкинистикой. Из чьей руки и идеализированный Пушкин выходил эталоном поведения, которое частенько не было безупречным в действительности. Не имеются в виду для нас здесь, конечно, его поэтические практики, не всегда симпатичные, впрочем, тому, царскому правительству. Вот и румяный образ Алексея Николаевича не так ясен, в смысле – чист.

На волне восторженных отзывов современников закрепилась за Олениным и устойчивая легенда про то, что чуть не он был прообразом знаменитого Митрофанушки в «Недоросле» Дениса Ивановича Фонвизина. Князь Петр Андреевич Вяземский, работавший над книгой «Фон-Визин», во избежание наветов, осторожно сообщает, что «в сей комедии так много действительности, что провинциальные предания именуют еще и ныне несколько лиц, будто служивших подлинниками автору. (…) Вероятно, предание ложное, но и в самых ложных преданиях есть некоторый отголосок истины». Допустим к честной заслуге Оленина, что выведенный сатирою, он мигом взялся за ум, развил дарования, сделавшись одним из образованных людей эпохи. А приютинский и петербургский его салоны, со слов знаменитого мемуариста Филиппа Филипповича Вигеля, сочетали в себе все приятности европейской жизни «с простотой, с обычаями русской старины» и собирали всё лучшее от литературы, науки и искусства своего времени. Каких только имен не находим мы в почетном списке посетителей. Карамзин, Крылов и Жуковский. Озеров, Львов и Державин. Батюшков и Гнедич. Пушкин, Грибоедов и князь Вяземский. Брюллов, Кипренский и Уткин. И все это правда.

По общему признанию, украшением салона была супруга Алексея Николаевича Оленина Елизавета Марковна, урожденная Полторацкая. Вот что запомнил граф Сергей Семенович Уваров: «Образец женских добродетелей, нежнейшая из матерей, примерная жена, одаренная умом ясным и кротким нравом, она оживляла и одушевляла общество в своем доме». А Вигель добавляет портрет вот какими наблюдениями: «Часто, лежа на широком диване, окруженная посетителями, видимо мучаясь, умела она улыбаться гостям… Ей хотелось, чтобы все у неё были веселы и довольны. И желание её беспрестанно выполнялось». Речь Вигеля, однако, представляется весьма двусмысленной и не приводит в восторг воображение. На современный слух, хозяйка знаменитого оленинского дома выглядит слегка чванливой.

Сам Оленин человек был, безусловно, просвещенный, но весьма осторожный проимперский деятель, развивавший дела по мере либеральной допустимости Александра I. Тысячеискусником прозвал его и сам тот император. А искусничал Оленин, по тому же Вигелю, во все, и николаевские годы тоже, «в сильных при дворе», был «чрезвычайно уступчив в сношениях с ними», однако делал это, «не изменяя чести».

Кроме восхитительных характеристик Оленина, хорошо всем нам известных, стоит приметить и негативные отзывы, которые для многих могут стать откровениями. Их тоже довольно. Более всех ненавидел Оленина барон Модест Андреевич Корф, однокашник Пушкина, затем крупный государственный чиновник. Он высказывал самые резкие суждения, называя того мелким и пустым, «отчаянной ничтожностью». Заметил, что Оленин «любил собирать у себя литераторов более из тщеславия, чем по вкусу к литературным занятиям». Говорил, что это был «человек в высшей степени отрицательный, с какими-то опрокинутыми понятиями и суждениями о вещах, без энергии, без рассудительности, тем более без ума». Беспрестанно повторял барон и то, к чему были у него верные основания, потому как он сменил именно Оленина на посту директора Публичной библиотеки, что не так блестяще была организована работа в книгохранилище, как это отменно представлялось. Николай Иванович Тургенев определял Оленина тарабарщиком и шутом и говаривал, что «в маленьком теле маленькая душа». Известно, что Алексей Николаевич был очень маленького роста и, когда сидел на стуле, будто бы ножки его даже не доставали и до полу. Оленин походил на детскую игрушку casse-noisete, и в обществе его кликали щелкунчиком. На этом дефекте отыгрались почти все современники. «Чрезмерно сокращенная особа», – иронизировал Вигель. «Лилипут», – поддерживал его барон Корф. Степану Петровичу Жихареву Алексей Николаевич показался «маленьким и очень проворным человечком». Князь Вяземский шутил о каком-то портрете Оленина, что художник, должно быть, был ленив, потому как немного труда стоило написать его и во весь рост.

В этом деле не остался не занятым и Пушкин. В «Путешествии Онегина» обнаруживаются «нулек на ножках» и «пролаз, о двух ногах нулек горбатый…» Для полной узнаваемости портрета поэт ставит в конце стиха оленинскую монограмму, которой тот подписывал свои рисунки.

Озлобленность Пушкина, в свое время вхожего в семью и дружного с нею, тут вызвана не только тем, что он сватался за дочь Оленина Анну Алексеевну и остался «с оленьими рогами», как шутила остроумная Екатерина Николаевна Ушакова, поклонником которой также числился Пушкин. Такие отказы, наверное, неприятны и обижают каждого мужчину. Но тут находились доводы и посильнее. Если кто забыл, подпись Алексея Николаевича Оленина, как члена Государственного совета, стоит в интересном протоколе от 28 июня 1828 года. В нем означено, что по результатам следственной комиссии над Пушкиным учреждался секретный надзор. Дело тогда шло о «Гаврилиаде» и доставило Пушкину многие хлопоты. Интересно, что выпустили Пушкина из-под надзора одновременно с Федором Михайловичем Достоевским только в 1875 году. А до этого славного момента бюрократическая машина зорко за ним приглядывала.

Всё это, усиление надзора, происходило почти что в те самые дни, когда поэт ухаживал за Анной Алексеевной и князь Вяземский находил в Приютине «Пушкина с его любовными гримасами», а «девицу Оленину довольно бойкой штучкой».

Позже Пушкин даже не захочет предоставлять Публичной библиотеке свои произведения, что Оленин принял за правило литераторам.

Оленин же не придет на отпевание Пушкина, что выходило совершенно чудовищным для просвещенного интеллектуала того времени.

Существует несколько предположений, почему Пушкину была дана отставка, а по правилам времени, если жениху отказано в невесте, то он не может и ездить в самый дом. Выходило, что поэт уже сделался уволенным от дома. И сам Пушкин определяет себя точно бесприютным. Князь Вяземский шутит на этот счет: «Разве тебя более в Приютино не пускают?…» Впрочем, дом Олениных всё ж еще доступен Пушкину, первому поэту России. Да, он уж и не так охоч, а собирается покинуть столицу для деревни. Если «достанет решимости».

Такие меры к Пушкину, в смысле его устранение, предприняты, как кажется, в первую очередь по настроению родителей невесты. Известно, что жена Оленина не была в восторге от такого соискателя. Ей был подробно известен рассеянный образ жизни Пушкина и многие его проделки – кутежи и волокитство, потому как приходилась она родной теткой знаменитой Анне Петровне Керн. К слову скажем, что и сама Анна Алексеевна не горела ожиданием этого счастливого супружества. Через годы она объяснила любопытствующим родственникам главные причины тогдашнего решения – «он был велтопаух (вертопрах), не имел никакого положения в обществе и, наконец, il n’était pas riche (он не был богат)». Правда бывает порой цинична, и о чувствах здесь ни слова. Притом 19-летняя Оленина почти 30-летнего Пушкина, как кажется, еще и слегка побаивалась. Мигом почуял это и чувствительный Пушкин и мягко на это намекнул.

Тебя страшит любви признанье,

Письмо любви ты разорвешь,

Но стихотворное посланье

С улыбкой нежною прочтешь.

А вот и предугаданный им ответ: «Там был Пушкин (…) довольно скромен, и я даже с ним говорила и перестала бояться, чтоб не соврал чего в сантиментальном роде».

Безусловно, Олениной льстили пушкинские ухаживания, как внимание «самого интересного человека своего времени, отличавшегося на литературном поприще». Это ее слова. Всё ж ценила она его как великого поэта. Однако не оставляет ощущение, что эти мнения высказывает она вслед за завсегдатаями папенькиного салона и собственно своим отцом.

Про влюбленность Пушкина в Анну Алексеевну многое говорено, и в первую очередь, его собственными стихами. А вот каков был встречный план?

Красавица. Фрейлина. Амазонка. – Любила верховую езду и стреляла из лука.

Ей сделали посвящения кроме Пушкина также Иван Иванович Козлов, Николай Иванович Гнедич, Михаил Юрьевич Лермонтов. Очень любил ее дедушка Крылов.

Вообще девицы того времени были капризны, взбалмошны и сумасбродны. Оленина – также. Но не обладала именно она, как кажется, отвагой свободы, самостоятельностью взглядов и твердостью. Как ее ближайшая подруга, первая невеста Петербурга, графиня Ольга Павловна Строганова, которая убежала из дома и против воли матери обвенчалась в сельской церкви с офицером Кавалергардского полка графом Павлом Карловичем Ферзеном. Эта шумная история, в которую вмешался даже император Николай I, имела большую огласку и, говорят, легла в основу «Метели» Ивана Петровича Белкина. Ольга проявила недюжинную волю, вызывающе вела себя во время следствия, не побоялась гнева императора и поехала за мужем, высланным из Петербурга в армию. Все это Анна Алексеевна последовательно осуждает в своем Дневнике.

Проглядывается в тех же зарисовках и неумеренное самолюбование.

Претенциозно представляет она себе своего жениха, тщательно перебирая претендентов. Среди прочих наблюдаются молодой дипломат Николай Дмитриевич Киселев (университетский приятель Николая Михайловича Языкова и знакомец Александра Сергеевича Грибоедова по Туркманчайским переговорам) и отставной офицер барон Александр Казимирович Мейендорф. Здесь есть и некий неведомый нам Александр Петрович Краевский и известный Пушкин. Последние двое признаны не самыми годными. При всем том: «Я уверена, что буду счастлива». Замуж Оленина вышла, однако, поздно, в 32 года за невыдающегося полковника лейб-гвардии Гусарского полка Федора Александровича Андро – внебрачного сына французского эмигранта, новороссийского бессарабского генерал-губернатора, графа Александра Федоровича Андро де Ланжерона.

Портрет Анны Алексеевны, выходящий из ее Дневника, выглядит как-то не объемно. Плоский портрет. И Пушкин, посомневавшись, в «Евгении Онегине» все же вывел всю ее светскую пошлость.

Annette Olenine тут была,

Уж так жеманна, так мала!..

Так бестолкова, так писклива,

Что вся была в отца и мать…

Тут Лиза Лосина была,

Уж так жеманна, так мала,

Так неопрятна, так писклива,

Что поневоле каждый гость

Предполагал в ней ум и злость.

Все эти колкости он оставил всё ж в черновике. Думается, из некоторого уважения к даме.

Не забыл Пушкин поместить Оленину и в свой донжуанский список. Анна Алексеевна стоит предпоследней в первой, главной части списка, сочиненного в альбом к Елизавете Николаевне Ушаковой, и намекающего на амурные истории поэта. После Олениной триумфально завершает пушкинский любовный ряд Наталья Николаевна Гончарова.

Нашлись у Пушкина и слова восхищения несостоявшейся невестой, в которых он предпочитает оленинские глаза даже глазам знаменитой Александры Осиповны Россет.

Она мила – скажу меж нами —

Придворных витязей гроза,

И можно с южными звездами

Сравнить, особенно стихами,

Ее черкесские глаза,

Она владеет ими смело,

Они горят огня живей;

Но, сам признайся, то ли дело

Глаза Олениной моей!

Какой задумчивый в них гений,

И сколько детской простоты,

И сколько томных выражений,

И сколько неги и мечты!..

Потупит их с улыбкой Леля —

В них скромных граций торжество;

Поднимет – ангел Рафаэля

Так созерцает божество.

Однако и за это свое откровение получает мгновенную выволочку. Анна Алексеевна впадает в истеричное возбуждение от того, что Пушкин посмел назвать ее своей. То есть «глаза Олениной моей!» Его же «Олениной моей» могло означать то, что он попросту рассекретил свое отношение к ней. И она всё ж, видно, была ханжа. Впрочем, вскоре Пушкину станет это всё одно.

А пока что обеих дамочек – Оленину и Россет Пушкин, шутя с любовью, поминает еще в одной стихотворной реплике, посвятив ее третьей, Анне Ивановне Вульф.

За Netty сердцем я летаю

В Твери, в Москве —

И R и О позабываю

Для N и W.

По всему сказанному Анна Алексеевна, безусловно, удивительным образом походила на мать. Да и что мы можем требовать от молоденькой девушки, балованной вниманием и существующей правилами света?

Девичьи ее записи приоткрывают тайну отношений с Пушкиным, которых, в общем-то, с ее стороны и не существовало. На поверку лишь только самодовольно-ревностные нотки, когда Оленина ставит под сомнение саму пушкинскую влюбленность в нее, переадресовывая его возвышенное внимание графине Аграфене Федоровне Закревской. «Он влюблен в Закревскую и все об ней толкует, чтоб заставить меня ревновать, но при том тихим голосом прибавляет мне нежности». Может, и так. Поэт вообще был влюбчив, и это его правило – не совершеннейшая новость.

Сам Пушкин, как кажется, был бы сильно разочарован, если б заглянул в оленинский Дневник. И даже неприятно удивлен. Пожалуй, бежал бы без оглядки, как ошпаренный. Но он не имел привычки читать чужие секреты. Мы же не так щепетильны в этом деле.

«Бог, даровав ему Гений единственный, не наградил его привлекательною наружностью. Лицо его было выразительно, конечно, но некоторая злоба и насмешливость затмевала тот ум, которой виден был в голубых или, лучше сказать, стеклянных глазах его. Арапский профиль, заимствованный от поколения матери, не украшал лица его, да и прибавьте к тому ужасные бокембарды, растрепанные волосы, ногти как когти, маленький рост, жеманство в манерах, дерзкий взор на женщин, которых он отличал своей любовью, странность нрава природного и принужденного и неограниченное самолюбие – вот все достоинства телесные и душевные, которые свет придавал Русскому Поэту 19 столетия». Таков зарисованный ею его портрет. Но этого кажется мало.

«Говорили ещё, что он дурной сын, но в семейных делах невозможно знать; что он распутный человек, да к похвале всей молодежи, они почти все таковы. И так всё, что Анета могла сказать после короткого знакомства, есть то, что он умён, иногда любезен, очень ревнив, несносно самолюбив и неделикатен».

Или вот еще пассаж. О главном.

«Среди странностей поэта была особенная страсть к маленьким ножкам, о которых он в одной из своих поэм признавался, что они значат для него более, чем сама красота. Анета соединяла со сносной внешностью две вещи: у неё были глаза, которые порой бывали хороши, порой простоваты, но её нога была действительно очень мала, и почти никто из молодых особ высшего света не мог надеть её туфель». Забавно, Оленина не без претензии пишет о себе в третьем лице. Впрочем, она же здесь сочинительница. Сочиняет свой роман.

Но и Пушкин не отмалчивается – на предмет нашумевших маленьких ножек как минимум. Вот что припомнилось Анне Петровне Керн: «В это время он очень усердно ухаживал за одной особой, к которой были написаны стихи: „Город пышный, город бедный…“ и „Пред ней, задумавшись, стою…“ Несмотря, однако ж, на чувство, которое проглядывает в этих прелестных стихах, он никогда не говорил об ней с нежностию и однажды, рассуждая о маленьких ножках, сказал: „Вот, например, у ней вот какие маленькие ножки, да чёрт ли в них?“».

Да, что, и по правде если говорить, с удивительным легкомыслием проморгать Пушкина могли многие из нас. К тому он в действительности отличался взбалмошным поведением и нравом, не всегда симпатичными девичьей скромности.

При том же воображение Олениной занято в то время иными лицами. И вот Анна Алексеевна проговаривается о своей сильной склонности к князю Алексею Яковлевичу Лобанову-Ростовскому. Мундиры и эполеты красными мальчиками в глазах завораживали даже будто бы вполне продвинутых женщин. Знаменитая мемуаристка графиня Дарья Федоровна Фикельмон, вообще склонная выделять в свете мужчин более женщин, называет князя самым модным и красивым при дворе, примечая изысканность во всем его облике: «Среди здешних мужчин самое интересное, на мой взгляд, лицо у князя Алексиса Лобанова, лицо цивилизованного сармата, на котором сквозь изящество и любезность проглядывают черты свирепого и независимого дикаря». Из Дневника ее видно, что князь был и большой затейник и умел со вкусом развлечь (завлечь) женщину, почему, по общему мнению, он, несомненно, оказывается «среди модных мужчин, которых отличают и предпочитают элегантные светские дамы».

Любопытно и то, что Фикельмон, ревностно сообщая нам и о первых красавицах Петербурга, среди которых числилась и она сама, ни словом не поминает Анну Оленину, хотя по всему подтанцовывали обе в одном кругу и с одними кавалерами. Да и всю семью она определяет людьми «умными, но незанимательными». Пушкина же Фикельмон находит очаровательным и совершенно непретенциозным, любезным, остроумным и «полным воодушевления и веселости в разговоре» при всей известной некрасоте лица его и «дикости». Оленина, в свою очередь, Фикельмон выделила и определила ее очень милой.

Существуют любопытные, правда, более позднего времени, воспоминания Софьи Николаевны Карамзиной, из которых выходило, что Оленина не была глубокомысленной особой. Также Карамзина советует той не важничать и вести себя попроще. Не станем увлекаться здесь язвительным пикированием дам за мужское предпочтение, сочащееся из многих воспоминаний и дружественной переписки. Вполне возможно, Карамзина излишне строга и принимает известную веселость характера Олениной за ветреность. Впрочем, Софья Николаевна была сама ханжа поболе всякого, что очевидно из многих обстоятельств. В частности, из ее известных нам наблюдений Пушкина в своем салоне зимой 1837 года, помещенных в письма к брату.

Внимание Олениной к Лобанову-Ростовскому безнадежно. Она понимает это, и князь исчезает из ее Дневника.

Зато является другой персонаж. Это молодой красавец-сибиряк. «Любезный Герой сего дня был милый Алексей Петрович Чечурин (…) Он победил всех женщин, восхитил всех мужчин и посмеялся над многими». Молодой человек вроде бы даже влюблен в нее, как заметила ей мать. Она ж слегка увлечена. «Я не любовь к нему имела, но то неизъяснимое чувство, которое имеешь ко всему прелестному и достойному. Он был мой идеал в существе. Он имел то чистое, непорочное чувство чести, которое непонятно для наших молодых людей…» Мы прекрасно понимаем, она б не пошла никогда за безвестного провинциала, но привязанность ее в этом именно случае выросла не из пустого места, что весьма здесь симпатично в Анне Алексеевне. И вот почему.

Чечурин оказался в Петербурге проездом по пути на турецкую кампанию. А прибыл «он из Сибири, с границ Китая, был в Чите, видел всех». Речь здесь идет о декабристах, мы так это понимаем. Ведь молодой казак сопровождал в инспекторской поездке гражданского губернатора Иркутска Ивана Богдановича Цейдлера, посетившего в 1828 году Читинский острог.

Семью Олениных связывала с участниками событий декабря 1825 и личная привязанность, и личная дружба. Почему положение их в Сибири беспокоило и вызывало сочувствие. Всё это описано в ее Дневнике очень мутно из-за понятных опасений, но вызывает известное уважение. Однако рядом развернуто целое полотно, из которого выходило, что при личной даже к ним симпатии виновники были виновниками и все их действия и идеи не одобрялись. Без сомнения, озвучена здесь не только позиция отца. Устами Олениных гласило «общественное мненье».

Узнаем мы и интересную деталь. У Чечурина хранился «кусок руды серебряной, на которой было написано "Юноше несравненному"», вещь для него драгоценная. Можно положить, что получил он эту диковину от кого-то из ссыльных декабристов во время посещения Читинского острога.

Здесь нас поджидает еще один сюрприз. Сюрприз с браслетом, если кто про него еще не забыл. Из переписки Олениной и Чечурина, которую она фрагментарно приводит в Дневнике, следует, что, покинув гостеприимный оленинский дом, он прислал ей в память браслет. Была обещана пара. – «Вчера же получила я пакет от Алексея Петровича, в нем был один браслет, другого он не успел кончить. Письмецо было в сих словах: «Я дожидался проволоки до 4 часов. Видно мне должно кончить их после войны»». Известно и то, что Чечурин на браслете что-то выцарапывал.

Тут интересно, сам ли Чечурин сделал присланный браслет? Почему и нет? Многие в то время были известными рукодельниками – те же декабристы в Сибири. Вспомним выкованные из кандалов Николаем и Михаилом Александровичами Бестужевыми знаменитые кольца-чугунки. Отчего б не овладеть ювелирным искусством и сибирскому казаку? Драгоценных и полудрагоценных камней и металлов за Уралом имелось изрядное количество, что-то он мог, кстати, и привезти с собой в Петербург. Да и вообще вполне допустимо такое необычное увлечение – во глубине сибирских руд долгими зимними вечерами.

Возможно и другое. Чечурин заказывал браслеты ювелиру, но не дождался окончания работы, тот не успел кончить.

Сильным преувеличением будет положить, что именно этот браслет, тот, что мы приметили в музее, прислал в подарок Олениной казак Чечурин. (Кстати, дальнейшие их отношения, как и его биография, неизвестны.)

Припомним здесь, жизнь колец, брошей, браслетов и других ювелирных излишеств не была долговечна. В то время за них и не держались, как нынче крепко хранят фамильные ценности, а часто надоевшие попросту переделывали в более модные. Камни извлекали, металл переплавляли и заказывали новое изделие. В результате у потомков обнаруживаются лишь украшения со старыми камнями в новых формах. Семейные реликвии распылялись в светском пространстве также и приданым или подарками женихов. Ювелирка имела бытовое, а не культурное значение. Если не считать здесь отдельных усердных почитателей ценностей, как семья князей Юсуповых. В ее закромах собирались вещи не только великолепные, но и исторические, связанные с выдающимися личностями или событиями. Так же российские императоры, вероятно, соревновавшиеся в этом деле именно с князьями Юсуповыми, но все ж не всякий раз у них выигрывавшие, отправляли в Эрмитаж или Оружейную палату на хранение уникальные украшения и ценнейшие исторические реликвии. Последние, благодаря этому, только для нашего любования и сохранились.

А вот и Пушкин здесь также не остался в стороне. Он наполнил свои знаменитые перстни силой талисмана, очень ими дорожил и переделывать, как видно, никогда не собирался. Впоследствии его друзья – Василий Андреевич Жуковский, Владимир Иванович Даль, княгиня Мария Николаевна Волконская (Раевская) – сохранили эти, его, реликвии в своих семьях. Два пушкинских перстня и сегодня показывают в музее на Мойке в Петербурге.

Не все были так памятливы. Почему и выходит, что до нас дошло так немного – как вещей времени, так и исторических. Князь Петр Андреевич Вяземский, как всегда, очень внятно определил это общее место: «Во всяком случае, мы русские – не антикварии и небережливы в отношении к семейным мебели, утварям, портретам предков. Мы привыкли и любим заживать с нынешнего текущего дня».

А вот наш браслет сохранился в семье. В небезызвестной семье Олениных. А раз так – им дорожили. По каким-то причинам он имел значение, историю. И если это и не та история, в которой молодой красавец-казак Алексей Петрович Чечурин проездом на турецкую кампанию из Сибири, наведавшись там в Читинский острог к декабристам, прислал браслет в память красавице Анне Алексеевне Олениной, несостоявшейся невесте Пушкина, то это всё ж ее браслет. Она носила его, и влюбленный поэт, возможно, наблюдал его на ее тонком запястье.

Не станем оспаривать, браслетов у молодой и модной девицы было довольно. Но рассыпанные временем, они остались неведомы нам. И вот только именно этот чудесным образом наведался напомнить былое.

И Пушкина, конечно, тоже.

Камень хитрый и воинственный

Русская история знаменитого бриллианта «Санси» началась в 1830 году в Париже – скандалом. Сам же «Санси» и его легенда явились в древней Индии еще задолго до того – тихо и почти без всяких происшествий.

В Х-XI веках люди были любознательными и любили поездить, мир поглядеть. Ну а чтоб как-то отбить затраты, слегка приторговывали в основном экзотическими товарами, что оставались после одаривания многочисленных родственников. Такие путешественники назывались купцами. И очень любили купцы Индию – за пряности, шелка и драгоценности.

Один из самых крутых маршрутов проходил мимо глубоченного ущелья, откуда эти самые путешественники, ну, только потому, что по пути, доставали порой крупные прозрачные камни пригоршнями. Почему-то именно такие камни очень высоко ценились. Ущелье между тем окружали скалы, и вниз спуститься было совершенно невозможно. Технология добычи камней была удивительной. Освежеванные жирные бараньи туши сбрасывали вниз. Алмаз, заметим, тот удивительный камень, который в силу своего химического строения как-то особенно прилипает к жиру. Так вот, люди ждали, когда прилетят стервятники на мясо. Затем надо было ловко сбить птицу палками или камнями и отлепить от бараньего жира камушки. Самое любопытное, много позже оказалось, что никаких естественных залежей в ущелье нет и никогда не бывало. Просто туда сваливались неаккуратные путники, что следовали мимо, уже нагрузившись каменьями. Оттуда и достали как-то караванщики один очень большой камушек.

Первым известным владельцем «Санси» был Карл Смелый, который получил его в середине XV века, и тогда камень не был еще «Санси». Правда, до того почти 500 лет индийские владыки (турки и персы, впрочем, тоже) настойчиво вырезали за него свои династии – слишком был он красив и велик. И назывался камень просто Адамасом, что в переводе означает – неодолимый, несокрушимый. Кому ж не хочется быть таковым? Тогда наш Адамас весил около 100 карат. Но алмаз – камень хоть и хрупкий, но самый твердый. Понадобились поколения ювелиров и камнерезов, сотни лет и десятки тысяч проб и попыток, наблюдений и поисков, чтобы научиться гранить алмаз. И первым это сделал именно придворный ювелир герцога Бургундии Карла Смелого. Неизвестно, кто и как доставил алмаз в Европу, но известно, что в 1475 году Адамас был огранен и превратился в тот самый бриллиант, которому суждена была легендарная судьба. При огранке Адамас потерял едва ли не половину своего веса и тянул теперь только на 55,23 карата. Его природная овально-грушевидная форма была сохранена.

Считалось, что алмаз хранит жизнь, власть и имущество, а также – что сражение выиграет именно тот, у кого больше алмаз-талисман. Люди тогда любили повоевать. Хозяин Адамаса герцог Бургундии, он же Карл Смелый, был воинственным господином и беззаветно верил в охранную силу камней. Поэтому герцог приказал вставить алмаз в свой боевой шлем и смело шел на врага. Не зря его прозвали Смелым. Враги приметили – вдруг Карл стал предпочитать единоборчество, из которого всегда выходил победителем, хотя и вызывал самого сильного и ловкого соперника. На самом деле это была целая тактическая выдумка и весьма ловкая, кстати. Герцог был, конечно, хорошим воином, однако не так уж и легкомыслен. А и даже чересчур смекалист для вояки. Выходя на ристалище, он всегда вставал перед противником против солнца. И к немалому удивлению зрителей вдруг начинал кричать и мотать головой. Блеск бриллианта в шлеме ослеплял соперника, тот терял ориентацию и пропускал смертельный удар. Но даже Адамас не спас герцога. Войско Карла Смелого было разгромлено при Нанси в 1477 году, а сам он убит. Выпавший из шлема камень подобрал мародер – многие гуляли по полю брани в надежде поживиться. Смешно представить, но солдат пользовался камнем как огнивом. Считая его, вероятно, очень красивым, он загнал необычный камень священнику за одну монету. Тот не менее радостно перепродал никчемную вещицу, нажив монет аж целых две. Камень быстро перемещался из рук в руки. В конце концов португальский король Альфонс Африканский завладел им также за бесценок. Но от безденежья и он продал безделушку анониму. И только через столетие камень оказывается в надежных руках Никола де Арле, барона де Моль, сеньора де Санси. Самовлюбленный барон подарил камню свое имя.

Всю жизнь посол, умный и ловкий, Санси с приличествующей случаю торжественностью объявил, что дарит бриллиант королю Франции. По другой версии Санси все-таки продал реликвию своему коронованному другу – королю Генриху III. Смерть последнего сделала хозяином бриллианта Генриха IV.

Так или иначе, но «Санси» продолжил искать приключения. Жива романтическая легенда, как слуга Санси вез «Санси» – либо в подарок королю, либо уже от короля к ростовщику, чтоб выручить денег на солдат-наемников. В пути слуга был убит и ограблен. Когда обнаружили тело, Санси не поверил, что «Санси» пропал, слишком уж он доверял своему преданному слуге и рассудил, что тот что-то выдумал перед смертью, чтоб спасти камень. Он приказал вскрыть тело. Камень обнаружился в желудке слуги, имя которого так и не донесло до нас время. Но не спас «Санси» и нового царственного хозяина, французского короля. В мае 1610 года фанатик-католик Франсуа Равальяк убил Генриха IV. Спустя несколько лет «Санси» купил английский король Яков I. И бриллиант снова отправился известной дорогой – гулять по рукам ростовщиков.

После 1657 года «Санси» приобрел легендарный кардинал Джулио Мазарини, ставший прообразом героя романов Александра Дюма. Кроме камней и женщин кардинал был большой любитель интеллектуальных карточных игр. И даже придумал одну из них – «Нос». Игра известна до сих пор, а вот новое имя «Мазарини I», придуманное для «Санси» кардиналом, не прижилось. «Санси» навсегда остался «Санси».

Людовик XIV, «Король Солнце» носил «Санси» в аграфе застежки на шляпе. Людовика XV венчали на престол короной, в которую был вставлен «Санси». Людовик XVI, как свидетельствовали, тоже неоднократно любовался великолепием «Санси», прежде чем кончить жизнь на гильотине в кровавые дни французской революции в 1793 году. А королевские богатства исчезли из хранилища.

Пришедший к власти Наполеон шуток не любил, а любил золото и бриллианты. К тому же ему нужны были деньги для своих бесчисленных авантюр и военных кампаний. Он приказал найти сокровища Бурбонов. Удивительно, но многое удалось вернуть в его владетельные руки. Но в новых закромах родины «Санси» не оказалось.

Наполеон знал толк в красоте не меньше, чем все его предшественники голубых кровей. Кроме того, он верил не только в свои полководческие таланты и храбрость французского солдата, но и в магическую силу камней, которую они передают владельцу. Его уверенность подкреплялась собственным опытом. Один из бриллиантов французской короны «Питт-Регент» (тот знаменитый, что нашел один из туземцев в Индии и вывез, вставив камень в рану на ноге, которую распорол кинжалом) Наполеон вправил в эфес собственной шпаги. В 1799 году Бонапарт совершил вполне рискованный поступок – вынул камень и заложил. На полученные средства он осуществил переворот, позволивший ему стать первым консулом Франции. Алмаз был снова выкуплен и вставлен обратно. Через несколько лет Наполеон провозгласил себя императором и со шпагой больше не расставался. В Европе говорили, что после смерти Наполеона «Питт-Регент» пропал. При этом знаменитый бриллиант хранится в Лувре и по сей день. Может, это государственная тайна?

Однако Наполеон не забывал и об исчезнувшем «Санси». С настойчивостью он искал его повсюду. А слухи доходили, что бриллиант появлялся то здесь, то там. Но никак не представал он пред светлыми очами великого Наполеона. Наполеон не отступал. Он будто связывал с ним свое будущее. Его люди прочесали всю Францию, всю Европу. Агенты, переодеваясь то женщинами, то священниками, посетили все знаменитые аукционы, камней продавалось множество и даже крупных, и даже цветных, и даже уникальных, но «Санси» как ни бывало. Бриллиант будто играл с Наполеоном в свою игру.

Наполеон был в ярости. «Санси» не найден.

«Санси» смертельной красоты

Сокрушительная новость повергла в шок французское общество в 1830 году – знаменитый бриллиант «Санси» приобрел русский миллионер заводчик Павел Николаевич Демидов. И за сколько? – всего за 500 тысяч франков! Легендарный «Санси» три столетия не покидал Франции, был ее достоянием и державным символом, залитым кровью французских королей. Ему ни войны, ни революции были не страшны. И даже – был такой момент, во время наполеоновских эскапад, когда он считался «утраченным», но и это дела не меняло. Словом, где-то «отрытый» Демидовым и ставший его собственностью «Санси» не должен покидать пределов Франции, считало возмущенное общество. Русского миллионера обвинили и в покупке краденого. В дело включились закон и правосудие.

Павел Николаевич Демидов был правнуком Никиты Демидовича Антуфьева. – Оружейных дел мастер, сын тульского кузнеца и сподвижник Петра I, от него же получивший дворянство в 1720 году и фамилию Демидов. От Никиты пошел знаменитый род, и в XIX веке Павел Николаевич Демидов уже имел все звания, почести, регалии и отличия Российской империи. Он прославился не только несметным богатством, уральскими заводами, что работали на российский и европейский рынки, но благотворительностью и просветительством. Кстати, именно Павел Николаевич учредил Демидовскую премию, которая существует и по сей день. Именно он запустил на Урале первый русский паровоз Черепанова. Демидовы были знаменитыми собирателями и ценителями искусства. Брату Павла Анатолию мы обязаны явлением шедевра «Последний день Помпеи». Он заказал (и выкупил за огромные деньги, говорили, 40 тысяч франков) Карлу Павловичу Брюллову это полотно. А потом преподнес императору этот скромный дар.

Вся демидовская семья, однако, отличалась большой экстравагантностью. И Павел Николаевич был немалым оригиналом, порой находил нестандартные решения и совершал необычные поступки. Например, в бытность свою губернатором Курска он выплачивал чиновникам дополнительное жалованье из собственных средств, чтоб те только взятки не брали. А во время эпидемии холеры в губернии не ждал милостей от императорского бюджета и строил больницы на свои деньги.

Итак, получив скандал во Франции, Павел Николаевич Демидов и не намеревался отказываться от этой фантастической сделки. Он нанял лучшего адвоката и приказал ему затягивать дело. А дело осложнялось тем, что предыдущий владелец «Санси» не желал обнаруживаться в таких щепетильных обстоятельствах. Разбирательство тянулось четыре года. Наконец бывшая хозяйка бриллианта явилась в суд. Это была дама исключительного положения – Мария-Каролина-Фердинанда-Луиза, дочь короля Сицилии Франциска I, вдова герцога Беррийского принадлежала к старшей линии Бурбонов. Она заявила, что «Санси» подарил ее бабушке король Франции, который был ее любовником. Непонятно, какие документы могли доказать этот очаровательный факт, но какие-то, судя по всему, нашлись. Может, герцогиня просто присягнула на Библии и сделку признали законной.

Однако если верить в Библию и бабушку, то простая математическая операция представит нам неожиданный вывод. Людовик XVI никак не мог любоваться «Санси», как гласит легенда. Камня тогда уже попросту не было у французской короны и во французской казне, что захватили революционеры. И он никак не мог вернуться к Наполеону, по приказу которого были найдены все сокровища Бурбонов. Кроме «Санси». И этот факт вполне укладывается в исторический контекст.

Поговаривали, правда, что чистосердечное признание герцогини Беррийской стоило Павлу Демидову еще 150 тысяч франков. Так или иначе, в 1835 году Франция вынуждена была отступиться от державной реликвии. Законный хозяин «Санси» посмеивался.

Теперь «Санси» стал русским и требовал к чему-то особого приложения. И вот уже бомба разорвалась в Петербурге. Правда, на этот раз нарушение в общественном спокойствии было романтическим. Богач Демидов намерился жениться на красавице Авроре Шернваль. По Петербургу пошли слухи, что дело не обошлось без симпатии и личного участия императора Николая I и его супруги Александры Федоровны. Вполне возможно, ведь баронесса Шернваль находилась фрейлиной при дворе. И судьба ее вызывала доброе сочувствие.

Аврора вообще была фантастической женщиной. Вы будете смеяться, но в честь нее назван крейсер «Аврора», тот самый корабль революции, из пушки которого пальнули по Зимнему в 1917 году. Вернее, крейсер назвали в честь парусного фрегата «Аврора», прославившегося при обороне Камчатки в 1854 году. Так вот именно тот 44-пушечный фрегат, построенный в середине 30-х XIX века на Охтинской верфи, и был именован в честь нашей Авроры. Но это не главное.

Впервые баронесса Аврора Карловна Шернваль фон Вален, по национальности шведка, дочь выборгского губернатора, явилась в свет 16-летней девушкой в 1824 году. Тогда ей посвятил свои первые стихи влюбленный Евгений Баратынский, сосланный в Гельсингфорс (ныне Хельсинки). Ее отчим, вероятно, не очень доверяя русским дворянам, выстроившимся в очередь за Авророй, в чем был по-своему прав, нашел ей жениха из местной знати. Однако перед свадьбой тот неожиданно скончался. Тогда из всех поклонников она предпочла небезызвестного Александра Алексеевича Муханова, приятеля Пушкина, Баратынского, князя Вяземского и далее по списку – все те же. Он был страстно влюблен в нее, она обожала его, не видя ни одного недостатка, которых было множество и главный – ветреность. Он все был влюблен, но все не женился, мечась между Москвой и Петербургом, друзьями, Авророй и картами. Словом, Муханов матросил эту удивительную красавицу несколько лет. Она беззаветно верила. Родители Аврорины ругались, что выросла, мол, романтическая дура. За это время ее младшая сестра Эмилия Карловна блестяще вышла замуж за графа Владимира Алексеевича Мусина-Пушкина и переехала в Петербург, куда быстренько залучила и свою сестру. Аврора, все мечтавшая о Муханове, была принята фрейлиной ко двору. Ей было уже 23. И тут-то о ней снова вспомнил Муханов, ставший литератором, полковником и камергером. Свадьбу наконец назначили, когда Авроре шел уже 26-й год. Однако жених скончался в день венчания. Говорили, что на мальчишнике, который устраивали все женихи России накануне свадьбы, он якобы простудился. Вероятно, напился холодного шампанского и умер от горячки. Была и другая версия, будто бы на том же мальчишнике вышел конфликт, возможно, даже из-за карточных фокусов, и дело разрешилось трагической дуэлью. Общество было в шоке, все принялись сочувствовать Авроре, называя «роковой красавицей» и за глаза поговаривая, что вот уже помер и второй жених.

Поклонники принялись сторониться «смертельной красавицы». Похоже, что действительно не без участия императорской семьи, по высочайшему повелению, так сказать, решили ее следующую свадьбу – с Павлом Демидовым. Ей было 28, он на 10 лет старше. Надо отдать должное прямоте жениха, он сразу изложил жесткие условия их совместного проживания: она по возможности поменьше открывает рот и как можно реже появляется в гостиной. Аврора покорно пошла за Демидова. Ей было все равно.

В день свадьбы Павел Николаевич преподнес невесте платиновую шкатулку, скорее это был даже ларец, с драгоценностями. Среди которых и главный «залог любви» – бриллиант с голубиное яйцо и весом почти 55 с половиной карат стоимостью миллион ассигнациями, что составляло зарплату рабочих всех его заводов за пять лет. Это был «Санси».

Аврора была красавицей тихой и скромной и никак не воевала с признанными красотками Петербурга за первенство. Главные боевые действия тем временем разворачивались между Пушкиной – ее сестрой Эмилией Карловной (в Эмилию был влюблен князь Петр Андреевич Вяземский, а юный Лермонтов сочинил ей и стихи) и Пушкиной – Натальей Николаевной. За схваткой пристально следили мужья. Двор развлекался. Многие знатоки и любители прекрасного отдавали предпочтение первой. Только сама Аврора ни с кем не соревновалась – для чего? Ей это было неинтересно. На балах она появлялась в подчеркнуто скромных нарядах. Украшений почти не носила. Почти. На черной гимназической бархотке на шее ее порой болтался знаменитый «Санси», а иной раз изящный крест всего из пяти крупных камней. Ее современники написали нам, что каждый камень того креста стоил петербургского особняка в центре города. Только и всего. «Аврора, как это просто все…», – шутил император, известно, любивший все самое простое, наблюдая целый квартал своего имперского Петербурга, размещенный на прекрасной груди Авроры Карловны Демидовой. Что ж ему еще оставалось?

Аврора была к тому же не робкого десятка. Как-то после очередного приема она, решив пройтись до дома, отпустила карету. Тут же привязался к ней прохожий с комплиментами. Она тихо шутила в ответ. Когда гуляющие подошли к ее дому, она позвонила. А жила Аврора на Большой Морской во дворце, который из двух соединенных домов построил для нее Павел Николаевич. Провожатый опешил и со словами: «Вы здесь живете?» – кинулся бежать. «Куда же вы? – крикнула ему вслед смеющаяся Аврора. – Я собиралась представить вас мужу!» Что шутник не приметил в обычной горожанке первую светскую красавицу, приписывается лишь скромности и простоте ее одежд.

Впрочем, поначалу общество не покидало впечатление, что Демидов просто купил себе жену. Не отказывая ей ни в чем, хотя она немногого просила, все было у нее с избытком, он вел себя не вполне деликатно. Характер его был очень взбалмошный. В довершение благополучия муж всегда решал, какую книгу ей читать перед сном, что есть на обед и как одеться во дворец.

Но вдруг Павел Николаевич обнаружил себя влюбленным до безумия в собственную жену. Он забыл игорные дома, всех прелестниц и друзей. Истинное счастье почтило их дом. Страсти его добавило рождение сына Павла. Но даже деньги не властны над судьбой, которая опять обманула влюбившуюся в мужа Аврору и беззаветно полюбившего ее Павла. Прожив с Авророй в радости четыре года, Павел Николаевич умер от тяжелой болезни на руках любимой женщины. Она удалилась из света и несколько лет не снимала траура.

Впрочем, Аврора продолжала заниматься не только благотворительностью, но и делами демидовских заводов, оставленных ей ушедшим мужем. Она ездила на Урал, следила за производством, поддерживала нововведения и развивала новые технологии, строила больницы и школы. Свет был в изумлении, первая красавица России стала первой заводчицей. Но заводчица Аврора уже не мечтала о счастии и любви, она посвятила себя сыну. А чудо вдруг снова ее приметило. На одном из вечеров во время знаменитой мазурки «Аврора», которую, кстати, писавший музыку граф Михаил Юрьевич Виельгорский сочинил в ее честь, Андрей Карамзин, сын великого историографа Николая Михайловича Карамзина, сделал ей предложение, которое с радостью было принято. Федор Иванович Тютчев благословил их брак. Ей было 38, ему – 32. Любопытно, что ради Авроры Андрей оставил знаменитую писательницу, «нашу Жорж Занд» и «русскую Сафо» графиню Евдокию Петровну Ростопчину, с которой у него был бурный роман. Кстати, у Ростопчиной от Карамзина было две дочери, которые воспитывались за границей. Аврора же легко сошла со своего класса при дворе – из тайной советницы (тайным советником был Павел Демидов) стала поручицей. Для нее существовала только любовь. Андрей вскоре вышел в отставку и помогал любимой супруге в управлении демидовскими богатствами.

«Санси» по-прежнему освещал Аврору. Как-то во время приема в Париже, который навестила счастливая чета, граф де Морни, увидав на шее Авроры огромный бриллиант, обеспокоился – веревочка показалась ему слишком ненадежной. Она развязала ее и попросила графа спрятать в кармане жилета камень, о котором благополучно забыла. Через несколько дней граф сделал ей визит, но явился без камня. Он тоже подзабыл о бриллианте. Рассеянная жизнь, рассеянные люди. Но тут он в ужасе кинулся домой и узнал от прислуги, что жилет утром сдан в стирку. Граф сам лично помчался к прачке. На пороге прачечной сидели дети и играли в бабки с камушком, который ослеплял прохожих. Что и говорить, с такими вещицами всегда что-нибудь приключается, не обязательно даже кровавое, но всегда драматическое, а порой смешное.

Восемь лет Карамзины были счастливы. Восемь лет общество любовалось их браком. Начавшаяся Крымская война вновь возбудила российский патриотизм. Андрей Карамзин снова надел военный мундир. В мае 1854 года он был убит в бесславном сражении в Малой Валахии. Аврора становилась просто уже «черной вдовой» не только в глазах света, но собственных и, оставаясь роскошной красавицей, более не искушала судьбу.

В ее семье бытовала легенда, что над ней висит проклятье. – Старую колдунью-гадалку не пустили в дом, когда ее мать разрешалась от бремени. И та якобы прокляла родившееся дитя. Аврора же до последнего дня своего не признавала, что жизнь ее сложилась несчастливо. Она знала, что ее любили четверо мужчин, которые простились с жизнью, будучи уверенными, что она их любит так же страстно.

В 1875 году Аврора Демидова-Карамзина навсегда переселилась в Финляндию. Ей суждено было пережить двух своих женихов, двух мужей, брата, сестер, единственного сына, прожившего 46 лет, и двух его жен. (Кстати, первая – красавица Мария Мещерская была возлюбленной великого князя Александра Александровича, будущего императора Александра III, до его женитьбы на Марии Федоровне.) Она наблюдала царствование пяти императоров: от Александра I до Николая II. И погибла в 1902 году, на 94-м году жизни. Легенда гласит, что выбросившись из окна горящего дома. Необязательно этому верить.

С тех пор флер тайны долгие годы снова окутывал «Санси». Ходили слухи, что Аврора Карловна передала его Карамзиным, что маловероятно. Почти полвека она прожила после Андрея и была способна присмотреть за камнем сама. Скорее всего, драгоценность хранилась в ее семье. У Авроры Карловны было три внука и три внучки. Одну назвали в честь бабушки – Авророй. Аврора Демидова-Карагеоргиевич была исключительной красавицей, и считается, что именно она наследовала «Санси». В 1969 году сын Авроры-второй, принц Павел Югославский, устроил в Нью-Йорке распродажу фамильных демидовских ценностей. В это же время знаменитый актер Ричард Бартон купил для своей жены Элизабет Тейлор за 1 миллион 100 тысяч долларов кольцо с огромным бриллиантом, который был так велик, что актриса не могла согнуть палец. Все решили, что это и был «Санси». Однако камень Тейлор отличается от классического «Санси» по весу.

Существует и другая версия. В 1867 году «Санси» демонстрировался на Всемирной выставке в Париже и больше в Россию не возвратился. Якобы тогда еще сын Авроры Павел продал камень американскому миллионеру Астору, и камень якобы по сей день находится в собрании Асторов. Подтвердить этот факт довольно трудно – коллекционеры не обязаны докладывать публике, даже любознательной, о своих сокровищах и информировать о том, что, где и у кого они покупают или кому продают.

Так или иначе, «Санси» сегодня хранится во Франции в закромах Лувра, там, куда так желал получить его Наполеон.

Державное благородство

На самом деле большая жизнь складывается из мелочей – записочек, рисунков, случайно оставшихся шуток, фраз и анекдотов, из таких маленьких и неприметных бантиков, булавочек, каблучков и ленточек, книжек и нот. И выглядывает вдруг из-за бронзовых истуканов, проступает настоящее и живое. Так, как все было на самом деле.

Жизнь императорской фамилии во все времена была не сладкой. Семьи эти существовали в особо жестком, четко определенном регламенте. Что и говорить – вечный церемониал.

Но к Александру (III) Александровичу Романову и его близким такие понятия применительны особо. И тому были причиной несколько известных обстоятельств. Главное, конечно, трагическая гибель императора Александра (II) Николаевича, после которой его сын Александр взошел на престол и стал Третьим. Зверское убийство не только произвело смятение в душах его и близких. Семья была вынуждена быстро менять правила жизни и почти мгновенно переехала в менее опасную Гатчину, которая практически и стала на долгие годы императорской резиденцией.

Сам Александр Александрович не был цесаревичем, то есть не должен был наследовать престол. Воспитывался наследником его старший брат Николай Александрович, который был помолвлен с дочерью датского короля Кристиана IX, принцессой Марией-Софией-Фредерикой-Дагмар, но умер в 22 года от тяжелой болезни – так и не женившись и не короновавшись. Однако трагические, на первый взгляд, повороты судьбы приносят иной раз удивительную удачу. Между молодыми людьми – Александром и Дагмарой родилась необыкновенная симпатия, которая и стала и любовью, и залогом счастливой их семейной жизни.

Неизгладимое впечатление на Александра, который наследником уже стал, и его супругу Марию Федоровну, которой стала в России Дагмара, произвела женитьба державного отца на княжне Екатерине Михайловне Долгоруковой (Юрьевской) почти сразу после смерти матери императрицы Марии Александровны. Много лет при живой императрице Екатерина Михайловна была гражданской женой императора. Он признал и внебрачных детей, которые, к слову сказать, в свое время могли объявиться наследниками российского престола. Император демонстративно представил светлейшую княгиню Юрьевскую ко двору, и это было уже более чем вызовом. Семья Александра Александровича не принимала эту связь и демонстративно дистанцировалась от отца в первую очередь. Тут, конечно, надо признать мужество Александра II, который, несмотря и вопреки всему совершил такой неординарный для императорской традиции поступок. И, пожалуй, даже восхититься. Но сейчас не об этом.

Испытания сплачивают, как известно. Вероятно, именно по всему этому и стала семья Александра III особо и подчеркнуто дружной и любящей. Может быть, с такими личными обстоятельствами связана мягкость, доверительность и лояльность во взглядах и в поступках. И в отношении наследника Николая Александровича в первую очередь. Какая б из династий благословила брак, даже влюбленного наследника, с не очень здоровой принцессой, а именно: Аликс-Викторией-Еленой-Луизой-Беатрис (в православии Александрой Федоровной), что не гарантировал полноценного потомства?

Тем временем император Александр III в семье был абсолютно счастлив. И, пожалуй, единственный из всей романовской династии. Именно эта чета после многовекового перерыва вернула во дворец порядок совместного ночного почивания супругов. В последний раз в семье Романовых такое (совместное почивание) наблюдалось только во времена Петра I – в Летнем его дворце в Летнем же саду супруги имели огромную кровать и камин у ее подножия.

Можно уверенно утверждать, что семья Александра Александровича жила очень дружно. Зимой в Гатчине все катались на коньках, ходили на лыжах. Увлечены были и рыбалкой, и Мария Федоровна на зависть детям всегда приносила на кухню самый большой улов. В моде была охота, и император ходил с рогатиной на медведя, как и многие его предки. В Гатчинском дворце постоянно разыгрывались самодеятельные спектакли, особо популярны были танцы. Не отсюда ли вышла страсть юного цесаревича Николая к балеринам вообще, и в частности, к знаменитой чаровнице всего романовского рода Матильде Феликсовне Кшесинской? Порой в Гатчине устраивались мистификации и магические сеансы, что тоже в свои годы отразилось на семейном быту уже императора Николая II и его супруги Александры Федоровны, впавшей под влияние Распутина. Вероятно, именно эта повышенная мягкость, уступчивость, воспитанная с детства в семье, привела к отречению императора Николая II от престола в 1917 году, что немыслимо было бы приложить к любой другой фигуре российского императора и императрицы, самостоятельно правящих на российском престоле.

Но все это известно. А ведь было же, наверное, у императора Александра Александровича, в его семье и что-то скрытое, какая тайна неведомая? Только по вещам и милым безделицам иной раз и возможно докопаться. Ну, хотя бы предположить.

Вот, например, элегантные карманные часы. Заказаны в подарок Александру III его родственниками – семьей герцогов Альтенбургских. Под прозрачной хрустальной крышечкой помещен императорский портрет, и лицо Александра из-под нее просматривается. По всему, вещица заказана неспроста.

Древние считали, что хрусталь – это особо чистая окаменевшая вода. Поэтому использовали его для успокоения – хрустальные предметы перекладывали в ладонях. Хрусталь действовал сильнее холода. К тому же во все времена он считался магическим камнем. Знаменитые гадатели заказывали себе специальные шары из хрусталя, который мастера шлифовали, придавая уникальную форму. Такие шары были красивы и ценны, и стоили они безумных денег. Крышка у наших императорских часов – кабошоном, получается полусфера. В круглых прозрачных поверхностях будто фокусировалось будущее. А выпуклый хрусталь усиливал провидение, что для власть имущего может иметь особое значение. Сверху же на крышке из драгоценных цветных камней – рубинов и изумрудов – выложена… муха. И в ней, конечно, весь подвох. Если закрыть крышечку, то император (портрет в смысле) получается – под мухой. Таким необычным образом родственники изящно намекали на то, что их Александр, он же российский император, попросту любил выпить. Так, и что? Кто ж из русских не любит выпить? Прям не русские какие получаются и тем более не императоры. Словом, не русские цари. И Александр Александрович сам к этой русской слабости, судя по всему, относился с юмором. Не только к своей, но и верноподданных – к ним даже терпимо, а порой и снисходительно. До нас дошли прелестные анекдоты времен царствования Александра III, подтверждающие наши подозрения.

Современники в восхищении часто описывали такой чудесный случай. Некий солдат Орешкин напился в кабаке и принялся буянить. Его пытались угомонить, адресуя к портрету императора, что висел на стене. Бравый солдат разбушевался еще больше: «Плевал я на вашего государя императора!» Тут его арестовали и завели дело об оскорблении Его Императорского Величества. Бумаги попали к Александру. Прочтя, он распорядился: «Дело прекратить, Орешкина освободить, впредь моих портретов в кабаках не вешать, передать Орешкину, что я на него тоже плевал».

Конфузы приключались и с царскими генералами. Известный многими чудачествами престарелый генерал-адъютант Михаил Иванович Драгомиров, прославившийся во время Русско-турецкой войны, а также сделавшись центральным персонажем картины Ильи Ефимовича Репина про запорожцев, что пишут к турецкому султану, – тоже сумел отличиться. У высшего военного состава в царской России было принято телеграммами поздравлять императора с именинами 30 августа. Драгомиров запамятовал и спохватился лишь 3 сентября. Что ж было ему делать? Подумав, он сочинил такой текст: «Третий день пьем здоровье вашего величества. Драгомиров». Александр лишь усмехнулся и отбил ответ: «Пора и кончить. Александр».

Вот оно вам – державное благородство. Вот такой вот был человек.

Послесловие

Кстати, часы с собственным портретом Александр III в подарок так никогда и не получил. Они хранились у герцогов Альтенбургских. Теперь их представляет Эрмитаж.

Сколько русских «Перегрин»?

Сколько бы великолепных жемчужин ни претендовало на обладание легендарным названием «Перегрина», единственная значилась жемчужиной царицы Клеопатры и княгини Зинаиды Юсуповой. – В это, по крайней мере, свято верила вся княжеская семья.

Установлено, однако, что владели Юсуповы не менее прекрасной «Пелегриной». Созвучные жемчужины часто путали и наблюдатели, и их счастливые обладатели. Был в России и еще один претендент на владение реликвией. В русских источниках – мемуарах и письмах, где речь ведется об этих диковинках, именуются они именно «Перегринами». Мы никак не можем перекроить чужие записки. И, следуя частным воспоминаниям, поведаем историю русских «Перегрин», которые таковыми не являлись. Это позволит нам воскресить и другие любопытные факты и истории.

Княгиня Зинаида Юсупова была великолепной женщиной. Во всех отношениях. Старинный род, несметные богатства, добытые предками. Образование и воспитание безупречны. Она вышла замуж за гвардейского офицера по собственному желанию, основанному на любви. И ради своего избранника отказалась от множества весьма выгодных предложений, в том числе и августейших особ. Пожертвовала привычками и привязанностями, лишила себя многого, в чем могла бы найти радость. Император, учитывая заслуги Юсуповых перед российским престолом и то, что Зинаида Николаевна была последней в роду и единственной наследницей титула и богатств, позволил принять княжество и фамилию ее мужу графу Феликсу Феликсовичу Сумарокову-Эльстону, тоже человеку не последнему в российском обществе. К тому же поговаривали, что его отец был внебрачным сыном прусского короля Фридриха Вильгельма IV.

Может, играла роль восточная кровь Юсуповых, но почти все они были страстными любителями драгоценностей и точно все знали толк в красоте. Выражалось это порой в весьма причудливых формах. У самого, пожалуй, прославленного Юсупова – Николая Борисовича, екатерининского, павловского, александровского и николаевского вельможи, а также прадедушки княгини Зинаиды, даже рыбки в прудах, что украшали знаменитую усадьбу Архангельское, имели в жабрах по золотой серьге. Недаром такого знатока роскоши и изящества назначили первым директором Эрмитажа, а потом Главноуправляющим мастерской Оружейной палаты.

Юсуповы и у себя дома собрали невероятное количество уникальных ювелирных украшений. Яхонтовая сокровищница закладывалась во времена хана Юсуфа, правителя Ногайской орды, по случаю «друга и брата» Ивана Грозного. (Титул русских князей Юсуповы получили от царя Федора Иоанновича. Тогда же крестились.) Богатством своим эта коллекция соперничала с императорской – Всея Руси, и, по свидетельствам современников и признанию самих Романовых, могла даже превосходить последнюю. Юсуповы скапливали не только золото-бриллианты, но и другие изумительные вещи. Их вкусу и щедрой страсти к собирательству ныне обязаны своими уникальными коллекциями многие крупнейшие российские музеи – Эрмитаж, Русский, Изобразительных искусств, Оружейная палата. Любое воображение и сегодня поражает дворец Юсуповых в Петербурге, который нынче доступен как музей. Хотя это только лишь маленькая толика тех роскошеств и богатств, что наполняли его во времена проживания хозяев.

Сын княгини Зинаиды Феликс Феликсович Юсупов, князь, он же граф Сумароков-Эльстон, вспоминал, что в комнатах его матушки располагались в большом количестве старинные горки (шкафчики) изысканной работы, наполненные снизу доверху драгоценностями. По преимуществу камни хранились в больших хрустальных кубках. Двери ее гостиной всегда открывались для друзей, которые в полной мере могли насладиться всей этой необыкновенной красотой.

Комната Феликсова отца также не пустовала. Мальчик частенько доставал из какой-нибудь горки очередную редкость. Любил он катать, как шарики, по столу крупные жемчужины. Но более всего ему нравились Венера из цельного сапфира, рубиновый Будда и бронзовый негр с корзиной бриллиантов.

Сам же Феликс был изрядный шалун и вообще не без странностей. Он любил переодеваться в женское платье и украшать себя матушкиными бриллиантами. В таком необычном виде Феликс часто появлялся в светском обществе и становился неузнаваем. Но однажды знакомые угадали-таки его по юсуповским драгоценностям: таких роскошеств попросту ни у кого не было, и спутать их было ни с чем нельзя. Разразился скандал. Но это другая история.

Как ни странно, сама княгиня Зинаида драгоценности не любила вовсе и надевала их крайне редко, в особых случаях. Целым испытанием становилось для нее посещение императорских приемов в Зимнем. Дворцовый этикет требовал, чтобы приглашенная великосветская знать являлась туда во всей красе, увешанная и увитая фамильными драгоценностями. Подданные должны были выглядеть роскошно. И Зинаида Николаевна вынуждена была соглашаться. В такие дни платье княгини напоминало непробиваемый панцирь, сооруженный из драгоценных металлов и камней, которые слепили глаза. Феликс припоминал, что однажды слуга их, молодой араб Али, пал ниц, увидав княгиню в парадном платье. Он принял ее за божество. Того хуже было самой княгине. Сокровища давили на грудь и не способствовали свободному дыханию. К тому же вся парадная коллекция имела немалый вес. Удавалось с трудом двигаться. Даже голову держать высоко было ей нелегко под тяжестью увесистой диадемы.

Коллекцию ювелирных украшений Юсуповых максимально расширила супруга Николая Борисовича Татьяна Васильевна (в девичестве Энгельгардт, одна из племянниц князя Потемкина). Она приобрела в собрание бриллиант «Полярная звезда», бриллианты французской короны, драгоценности королевы Неаполитанской и наконец, «Перегрину», жемчужину испанских королей, якобы принадлежавшую некогда самой Клеопатре. Вторую, парную ей, по легенде, Клеопатра растворила в стакане вина, когда соревновалась в самолюбии и честолюбии с Антонием.

Известно, что в России до Юсуповых у «Перегрины» как будто был еще один владелец. В начале XIX века жемчужина якобы принадлежала Зою Павловичу Зосиме. Этот греческий купец всю жизнь прожил в России и кроме успешной торговли занимался книгоиздательством, благотворительностью, поддерживал развитие наук. Страстью и его было собирательство. По признанию современников, именно у него был лучший в Европе минц-кабинет, где он хранил уникальнейшие медали и монеты. Собрал он и потрясающую коллекцию жемчужин. Свою «Перегрину» Зосима показывал известному издателю и собирателю Павлу Петровичу Свиньину, который сравнил ее с первой одалиской турецкого султана. «Зосима хранит свое сокровище в трех ящичках, помещенных один в другом. Первый украшен драгоценными каменьями, другой – серебряный, а третий, в котором она лежит, есть уже сама по себе дорогая морская диадема, оправленная в золото с выпуклым стеклом, – писал Свиньин в «Отечественных записках». – Ничто в свете не может уподобиться ея белизне, сравниться с округлостию и правильностию ея форм». И далее: «Сия жемчужина весом 28 карат и куплена… – вот тут являются странные неувязки, – …куплена в Ливорно одним из братьев Зосимы у шкипера, приехавшего из Индии…» (?) А где же тогда Клеопатра и куда подевались испанские короли? Вот это вопрос… Не мог же уважаемый коллекционер назвать историческим именем «Перегрина» новую жемчужину? Однако в России может случиться что угодно. И даже две «Перегрины». Но вероятней, что здесь надо было просто скрыть имя предыдущего владельца или жемчужина попала в коллекцию каким-нибудь необычным путем. Общеизвестно, что коллекционеры – общество весьма своеобычное, и не всегда они щепетильны в способах получения уникальных экземпляров в свои собрания.

Между тем об уникальных зосимовских сокровищах в своей переписке с братом Константином, главным российским почтмейстером, упоминает знаменитый светский стряпчий Александр Булгаков. По слухам, еще в 1824 году Зой Павлович на свою коллекцию якобы сделал завещание, которым собирался передать ее государю. Однако сам Булгаков в это не очень-то верил. Умер Зой Зосима в 1827 году в Греческом Николаевском монастыре в Москве, где и жил в последние годы. Судьба уникальной его коллекции так и осталась неизвестной.

Юсуповы же указывают, что их «Перегрина» после Клеопатры с XVI века принадлежала испанской королевской короне. Откуда она попала в юсуповскую коллекцию, также остается неизвестным. Если же сопоставить даты, то очень вероятно – как раз от Зосимы.

Однако в 1935-м на выставке в Лондоне, где представлялись русские ювелирные изделия, еще один человек, герцог Эберкорн, владевший также великолепной жемчужиной, счел, что именно его и есть знаменитая «Перегрина». При сравнении вышло, что жемчужины имеют разную форму, вес и величину. Феликс Юсупов вспоминал, что для очистки совести сходил в библиотеку Британского музея и посмотрел ювелирные справочники. В описании оказалось, что приметы и вес «Перегрины» короля Филиппа совпадают именно с юсуповской, а не с эберкорновской.

Легенда легендой, тем более семейная, а справочник справочником. Вот тут-то и могло в легенду прокрасться лукавство. «Перегрина» – жемчужина Филиппа II, а «Пелегрина» – Филиппа IV. Но обе они – испанской короны. Габариты, так сказать, своей жемчужины Феликс, вероятно, сравнивал с «Пелегрной», они и совпали. Впрочем, князь и граф мог не заметить по невниманию или рассеянности «подвоха» с нумерацией испанских королей. К тому же «Пелегрина», доставшаяся с приданым Людовику XIV, пропала из королевской кладовой со многими другими реликвиями во время французской революции. В свое время драгоценности тщательно разыскивал Наполеон. Полагают, Татьяна Васильевна Юсупова приобрела жемчужину в 1826 году. Покупка краденого, конечно, непривлекательный поступок, но что же делать, если хочется? Почему и могли скрыть «Пелегрину» под созвучным именем.

Жемчуг – удивительный камень, органического происхождения. И вообще можно ли назвать его камнем, но входит он в высшую категорию драгоценных камней и очень ценен. Жемчуг рождается в результате того, что перламутром обтягиваются песчинки и камушки, попадающие в раковину моллюсков. Поэтому он бывает разных форм и расцветок, в зависимости от предмета, попавшего внутрь раковины, и состава воды, где этот моллюск со своей раковиной проживал. Черный жемчуг в мире признан самым красивым, хотя, наверное, это дело вкуса.

Понятно, что жемчуг водится везде, где водятся моллюски в раковинах. Лучшим считается извлеченный со дна Персидского залива. В России много жемчуга добывалось в Балтийском и Белом морях, а также в Черном море, в районе Кафы, то есть Феодосии. Однако известны случаи, что его находили и в подмосковных водоемах.

В Средние века жемчуг называли слезами морских дев, окаменелым лунным светом. И подозревали через него влияние потусторонних сил. С этими поверьями связаны разночтения, считать ли жемчуг камнем – счастливым или несчастливым. Многие убеждены, что жемчуг – к слезам, а увидеть его во сне, так просто к горю великому. Другие говорят обратное, ведь не зря же называют людей с чистой и светлой душой жемчужными душами, а счастливый и радостный смех – жемчужным.

Стоит напомнить – в Европе верили, что именно жемчуг являлся залогом супружеского счастья. Он будто влечет к эротизму, влюбленности, страсти, что немудрено, потому как сама Афродита родилась в морской пене, как и жемчуг – в воде.

А на Востоке он был символом владык, знаком мудрости и красноречия, покровителем добрых нравов и искусств. Надо бы прислушаться к компромиссному мнению третьих, которые считают, что если носить жемчуг в комплекте и когда его очень много, дурные темные силы перестают им владеть, и он становится камнем радости. Верно, эти третьи – ювелиры, которым выгодно сбыть побольше украшений.

В России жемчуг был особенно почитаем, и его очень любили использовать дамы в своих украшениях. Он назывался и девичьим камнем, и камнем невест. Это связано с тем, что девушки наши, те, что на выданье, даже из высшего света, долгими зимними вечерами занимались рукоделием и расшивали, часто жемчугом, одежду, украшали им церковную утварь. Наша церковь также считает жемчуг камнем верности и целомудрия, вечной красоты и вечной юности. И таким образом благословляет жемчуг нести владельцу здоровье и красоту.

Вспомним, что жемчуг происхождения органического, поэтому остро реагирует на всевозможные органические соединения, и в первую очередь – на косметические средства. От них он болеет, темнеет и даже умирает. Однако старый жемчуг живет очень долго. Объяснение может быть естественным, просто те, старые красавицы, носившие его, были красивы естественной красотой.

Специалисты отпускают жемчугу максимум 250 лет жизни. Но если «Перегриной» владела сама Клеопатра… Получается совсем другая, фантастическая цифра. Однако если это все же легенда и Клеопатра ею не владела, то все равно выходит, что юсуповская «Перегрина» тоже зажилась, если хозяевами ее числились известные испанские короли.

Заметим к слову, и сегодня в музеях встречается множество экспонатов, украшенных жемчугом, возраст которых значительно превышает отмеренный строгими экспертами. Впрочем, когда жизнь хорошая, и живут долго. А может, для жемчуга нашли уже эликсир бессмертия?

Свою «Перегрину», пожалуй, единственную из всех драгоценностей, очень любила княгиня Зинаида Юсупова. Она считала ее талисманом. И уже за границей, находясь в стесненных обстоятельствах, отказывалась даже закладывать жемчужину, не только продавать. И это, пожалуй, единственный пример столь щепетильного отношения этих князей к изящным редкостям.

Неясно на самом деле, верили ли сами Юсуповы в мистическую тайну множества своих камней. Все, что они имели, носить было – не переносить. Скорее они ценили красоту и уникальность. И даже сама Зинаида Николаевна, пренебрегая ярким блеском камней, все же расширяла фамильную коллекцию. Она купила великолепную черную жемчужину у великой княгини Елизаветы Федоровны. Та распродавала все драгоценности после гибели мужа – великого князя и московского генерал-губернатора Сергея Александровича, убиенного революционерами в феврале 1905 года. Затем великая княгиня занялась благотворительностью и удалилась в монастырь. Черную жемчужину эту подарил в свое время свояченице (Елизавета Федоровна была старшей сестрой императрицы Александры Федоровны) император Николай II. И примолвил, что теперь у нее есть жемчужина не хуже, чем у Зинаиды Юсуповой. (Вот, Романовы всё же соревновались с Юсуповыми.)

В конце концов Феликс Юсупов женился на великой княжне Ирине Романовой – по взаимному чувству. Ирина была дочерью великого князя Александра Михайловича. Кстати, двор долго не мог пойти на этот брак, и его решила вдовствующая императрица Мария Федоровна, которая пользовалась непререкаемым авторитетом в романовской семье. Ирина для Феликса отказалась от претензий на престол, подписав положенные бумаги. Много позже в эмиграции державные родственники не раз предлагали Феликсу высказать свои права на российскую корону, которые он формально имел. Феликс не был честолюбив.

1917 год застал Юсуповых в Крыму. Спасли только то, что имели при себе. К примеру, колье Екатерины II – ожерелье из розового жемчуга в несколько нитей, перехваченных большим рубином в бриллиантовой осыпи. Ожерелье из черного жемчуга и бриллиантовые серьги Марии-Антуанетты. Кстати, когда Юсуповы пытались продать драгоценности Марии-Антуанетты в Европе, никто не хотел брать, боялись повторить ее судьбу. (Глупости! Ирина венчалась с Феликсом в кружевной фате Марии-Антуанетты, и супруги прожили вместе долгую и счастливую жизнь.) Среди спасенного обнаружились также и миниатюры в бриллиантовой осыпи, табакерки с эмалью, боги и идолы – бронзовые или из цельных рубинов и сапфиров, восточные кинжалы с рукоятями из самоцветов. Да и нечему здесь удивляться, Юсуповы обычно возили украшения в саквояжах, когда отправлялись куда-нибудь. Даже на прогулку.

Феликс ездил еще в Петербург, пытаясь вернуть хоть что-нибудь. Вывез двух Рембрандтов и немного фамильных украшений спрятал под лесенкой в московском доме – знаменитых Волковых палатах. Тайник этот в советское время нашли рабочие, когда ремонтировали эту лесенку, и клад был передан государству.

Мы уже говорили, что в трудные времена Юсуповым приходилось расставаться со своими украшениями. В Европе вещи шли плохо, и чтоб взять хорошие деньги, Феликсу с Ириной пришлось поехать в Америку и устроить там выставку-продажу. При выходе с парохода драгоценности задержала таможня, и по Нью-Йорку мигом разошелся слух о том, что это императорские сокровища и они украдены. Представить, что кто-то в России мог быть состоятельнее самого российского императора, американцам, мало знавшим (и знающим) географию и историю, не представлялось возможным. Случился и еще один курьез. Самому Феликсу не хотели разрешать сойти с корабля на сушу. Американцы вовремя вспомнили историю с убийством Григория Распутина, в котором он принимал участие, и объясняли, что по американским законам убийцам въезд в Америку запрещен. И князю Юсупову графу Сумарокову-Эльстону пришлось долго доказывать, что он не убийца-профессионал.

Так или иначе, уникальные драгоценности Юсуповых сейчас украшают крупнейшие музеи мира и находятся во многих частных коллекциях. Однако как знать, может, что-то еще и хранится в России в каком-нибудь тайнике. Ведь найденный под лестницей клад, что поминал Феликс Феликсович Юсупов, лишь малая толика фамильных юсуповских богатств, которыми были наполнены целые шкафы в гостиной его матушки княгини Зинаиды Николаевны. А лестниц и домов, где можно было спрятать и слона, в России у Феликса, как известно, было множество. Просто про другие он ничего такого необычного не припомнил. Да и с какой стати? А про ту лестницу поведал в мемуарах лишь потому, что уже всё под ней было давно найдено.

За что написана «Анна Каренина»

Что вам сказать про Льва Николаевича Толстого? Очень скромный по всему был человек. Не простой. Но скромный. И свой легендарный аскетизм порой выражал весьма экстравагантными способами. Частенько граф, отдыхая от пера, распахивал окрестные усадьбе поля, и праздные путешественники, заставая его за сохой, не всегда признавали в нем барина и великого писателя.

Положение графа тем временем было незавидным. Прошли веселые времена, когда под карточный долг писались «Казаки». Теперь семья, ее благополучие требовали постоянного материального обеспечения. Надо новую мебель в дом, – считает жена Софья Андреевна. И правда, старая пришла в негодность. Вот вам и предыстория явления «Анны Карениной». И кто знает, может, именно соха вырезывала в голове гения самые изумительные откровения и честные признания, которые и ложились на бумагу. Но вовсе не хотелось возвращаться ему к рабочему столу. Ну, пожалуй, еще кружок по полю на забаву путешественников. И лошадь шла.

Как и многие, Толстой сочинял, не всегда ведомый вдохновением. Вернее, именно им ведомый, но вдохновение это рождалось не только возвышенными чувствами и высокими помыслами, а под спудом бытовых проблем, и подпитывалось банальными семейными нуждами. Но об этом как-то не принято говорить.

Тем временем Софья Андреевна тоже знала свою работу. Кроме детей и хозяйства, которые всегда поддерживались в образцовом порядке, были у нее и другие поразительные, но малозаметные труды. Ежедневно, до глубокой ночи она переписывала начисто, что сочинял ее супруг в течение дня. Называла работу эту ужасно скучной и тяжелой, потому только, что с отчаянием понимала: эта же, но сильно почерканная рукопись в следующую ночь попадет снова к ней в руки. И нужно будет начинать все сызнова: разбирать неразборчивый почерк мужа и переписывать начисто. Известно, что некоторые главы многочисленных романов переписывались полностью по десять раз. И вот усердие и преданность Софьи Андреевны были особо отмечены мужем – с гонорара за «Анну Каренину» им покупается не только мебель. Лев Николаевич с благодарностью преподносит супруге кольцо. Очень скромное, с рубином и двумя бриллиантами, купленное в обычном ювелирном магазине. В семье кольцо сразу прозвали «Анна Каренина». Рубин – не только залог счастья и долголетия. Он придает владельцу духовные силы и способствует совершению подвига. И это последнее свойство, согласимся, весьма точное определение положения Софьи Андреевны рядом с графом.

В конце жизни, в 1919 году, Софья Андреевна передала это кольцо (а также платиновый браслет Марии Николаевны Толстой-Волконской, матери мужа) двум Танечкам – своей дочери Татьяне Львовне Сухотиной и ее 14-летней дочке Татьяне Михайловне.

Татьяна Львовна была первым хранителем Ясной Поляны, которая стала музеем-заповедником после революции. В 1920 году она переехала в Москву, где активно занималась сохранением усадьбы в Хамовниках и организацией музея Толстого на Пречистенке, который и возглавляла с 1923 года. В 1925-м, весной, Татьяна Львовна Сухотина по протекции Анатолия Васильевича Луначарского отправилась в командировку в Европу – для чтения лекций о Толстом. С ней поехала и дочь. Вероятно, женщины и не предполагали, что уезжают из России навсегда, по крайней мере, именно Татьяна Львовна более всего боялась стать эмигранткой, о чем много писала и говорила. И здесь, конечно, надо понимать, Толстые, как и многие дворяне, попали в сумбур народной вольницы, а положение дворян было не то чтобы сомнительным, но несомненным. Жизнь дворянской семьи в советской России, несмотря и на то, что это уважаемая семья Толстого, могла сложиться по-всякому. Возможно, не помогла бы даже и охранная грамота, которой был Лев Николаевич Толстой.

В Европе жили скромно. За лекции платили немного. Но младшая Танечка, всегда увлекавшаяся театром, кинулась в него наконец с отчаянным восторгом. Она поступила в профессиональную труппу и с радостью необыкновенной всегда потом вспоминала то благостное время. Именно в театре познакомилась она и со своим будущим мужем доктором права Леонардо Альбертини, человеком чудесным и очень состоятельным. Он с энтузиазмом принялся устраивать жизнь новых родственников. Удивительно, но именно о материальной состоятельности жениха очень сожалела воспитанная в аскетизме Татьяна Львовна, которая нелегко переживала свое новое обеспеченное положение. Так или иначе, Татьяна Михайловна сделала блестящую партию, выйдя замуж еще и по любви, обеспечив себе душевное равновесие.

В силу разных обстоятельств только в 1975 году Татьяна Михайловна Альбертини посетила Советский Союз и потом приезжала на родину несколько раз. Она с благодарностью примечала, что сохранено все памятное и в московских домах, и в Ясной Поляне. Ей было известно, как тяжело пережили музеи Толстого войну, как на дома падали зажигалки, как спасались архивы и фонды, вывозимые на восток. Об этом писала Софья Андреевна Толстая-Есенина, которая в свои годы директорствовала в толстовских музеях. Рассказывают, что Татьяна Михайловна была потрясена трепетным отношением к своему деду, которое увидела. И по желанию матери, а также вдохновленная уже и собственным энтузиазмом, она передала в музей Толстого многочисленные архивы, дневники, семейную переписку. (Среди корреспондентов ее матери мы видим – Ромен Роллан, Андре Моруа, Бернард Шоу, Иван Бунин, Федор Шаляпин, Илья Репин…) И в семье, и в музее, конечно, придавали и придают главное значение именно этому духовному наследию. Но было и еще одно небольшое подношение – маленькое колечко с рубином и двумя бриллиантами, та самая «Анна Каренина» (передан в музей был и платиновый браслет матери писателя). Порой ведь и материальные вещи выводят истинную духовную связь. Снимая кольцо с пальца, Татьяна Михайловна объяснила, что это знак благодарности людям за сохранение памяти деда. Татьяна Михайловна вспоминала хлопоты и волнения, связанные именно с немногочисленными семейными украшениями. Их все время прятали, прятали, прятали… заворачивая в платочки и тряпочки и засовывая в самые укромные места. Сначала здесь – в Ясной, в Москве, потом в пути, затем в Европе, потому что только эти вещицы у них и оставались. И прятали… прятали… прятали…

Вспомним здесь, что Татьяна Львовна получила от Софьи Андреевны на все про все – браслет и колечко. (Обручальные кольца Льва Николаевича и Софьи Андреевны также хранятся в музее Толстого в Москве.)

Неужели ничего уж так и не осталось? Поверить в такое отсутствие драгоценных реликвий в семье Толстых, славных хранением традиций, практически невозможно. И такая реликвия нашлась.

Титульный перстень с камнем сердца

Традиционно в многодетных дворянских семьях был – старший в роде. Им после отца становился старший сын, затем, если у него не рождалось мальчиков или ветвь вообще пресекалась, старшинство переходило следующему брату, потом к его сыновьям и так далее. Чаще всего символическим атрибутом старшинства был перстень-печатка с гербом, который и передавался в семье от старшего к старшему.

Фамильная печатка Толстых из светлого золота с сердоликом, на котором вырезан фамильный герб. Подчеркнуто простой в ободковой оправе перстень сильно напоминает пушкинский, тот, что оказался у Марии Николаевны Раевской (Волконской). Хотя удивительного тут ничего нет. Как раз такого, скажем, фасона мужские кольца были очень популярны именно в первой четверти XIX века. Вспомним, что в особой моде тогда был и сердолик – камень сердца. Он привлекал теплым цветом, а также отличался мягкостью, по нему ювелиру легко было резать всякие знаки и сообщения. Недаром сердолик слыл камнем красноречия, и чего только не помещали на нем заказчики – разнообразные шутки, своеобразные заклинания и обращения к могущественным богам. Вырезывали частенько и всякие глупости, особенно отличались в посланиях страстные любовники. Такие камни уже становились сердечными амулетами. Самыми скромными из подобных картинок можно считать амурчиков, эротов, нимф или сердечки, подраненные стрелой. Словом, в то время умели пошалить. Впрочем, нередко на камень помещали и фамильные гербы, чтобы такой печаткой запечатывать бумаги и письма. Так и в нашем случае. На гербе Толстых щит и скрещенные сабля и стрела, продетая в кольцо ключа. Этот рисунок говорит о древности рода. Две борзые собаки, поддерживающие щит с двух сторон, предвещают скорый успех в делах.

Старшим в роде, кстати, не всегда был член семьи старший по возрасту. Так сейчас и у Толстых. Старший нынче – Петр Олегович Толстой (известный телеведущий). Он получил фамильную печатку после Никиты Ильича (отца Фёклы Толстой, тоже телеведущей), который наследовал ее от своего отца Ильи Ильича, сына Ильи Львовича Толстого. И тут всплывает любопытный факт – старшим в роде и владельцем перстня после Льва Николаевича должен был стать старший сын Сергей Львович, а потом, соответственно, его сын Сергей Сергеевич. Оба никогда не покидали России. Однако есть фотография 30-х годов XX века, сделанная в Белграде, на которой еще ребенок Никита Ильич (правнук Льва Николаевича по ветви сына Ильи) запечатлен с этим перстнем. Удивительно, как он оказался за границей? Тут могло существовать много причин, нам не всегда понятных. В семье полагают, что перстень был вывезен за границу как семейная реликвия – на всякий случай. Хотя русский граф по мановению большевистской палочки и стал на родине матерым человечищем, все одно у членов его семьи, оставшихся в России, и мы уже об этом говорили, не было никаких гарантий безопасности. Старшая ветвь Толстых – Сергея Львовича пресеклась, Сергей Сергеевич не имел детей. Пропускаем здесь семейную математику, сложную для постороннего наблюдателя. Судьба кольца просчитана – именно Петр Толстой теперь старший в роде Толстых.

Самому Льву Николаевичу перстень достался после старшего брата Николая Николаевича, а тому после отца Николая Ильича. В вопросах появления фамильного перстня нет единодушия. В семье полагают, скорее кольцо придумал дед Илья Андреевич, отличавшийся большей основательностью. Хотя, конечно, и творческое легкомыслие отца писателя могло привести к такому занятному соображению о создании фамильной реликвии.

Простая сама по себе история и чисто семейная. Так вот незатейливо от поколения к поколению, из рук в руки переходит, передается это простое кольцо. Никто его не похищал, не откупал, не добывал на поле боя или фронте любви. Но какая крепость фамилии.

И с некоторой печалью вспоминаешь пушкинское кольцо, которое должно, должно по всему и даже по завещанию Тургенева оказаться у Толстого для его дальнейших распоряжений в пользу следующего русского классика. Но в нарушение последней воли не передано было адресату душеприказчицей Полиной Виардо. И посему как-то грустишь, когда русская душа, русская судьба оказывается в руках не русских людей. Когда все были молоды и прекрасны

Марии Шверубович (Качаловой)

В начале прошлого века, как и в начале позапрошлого, не быть театралом было просто неприлично. В числе восторженных театральных почитателей – и простые граждане, и члены императорской семьи, и рядовая аристократия. В Москве гремел Художественный театр, и для москвичей любить театр означало лишь только – быть в МХТ, приближенным к его актерам. Поклонники и поклонницы блокировали театральные выходы, осаждали квартиры своих кумиров. Торговали носками и носовыми платками, украденными у актеров в гримерках.

Романтическое смятение наполняло и сами театры. Очень непростые отношения, например, сложились у премьера МХТ Василия Качалова с Александром Блоком. Василий Иванович обожал поэта, но Блок к Качалову относился сложно. Поэт был влюблен в актрису Художественного театра Волохову – очень красивую женщину, которой посвящена, кстати, «Снежная маска». А она, в свою очередь, симпатизировала Василию Ивановичу. Само сценическое имя – Волохова – явилось к ней не просто так. В одной из пьес героев звали Качалов и Волохов, и она взяла себе псевдоним, стала Волоховой. Блок, конечно, очень мучился. Как это его, гениального поэта, променяли на «актеришку»?

Сам же Василий Иванович был из семьи провинциального священника Шверубовича из Вильно. Один его брат стал генералом, другой сделался юристом, да и сам он поступил на юридический в Петербургский университет. К счастью, его отец, несмотря на свой духовный сан, был вполне широких взглядов и сквозь пальцы глядел на увлечение сына Василия лицедейством, приговаривая для друзей, что тот «пошел по ученой части». В конце концов Василий учебу бросил и стал играть в театре в провинции и очень успешно, кстати.

Не будем пересказывать весьма драматическую историю отношений Качалова со Станиславским, которая закончилась знаменитым восклицанием последнего: «Это чудо, вы наш!» Расскажем другое. Еще совсем молодой Василий Шверубович пришел к провинциальному антрепренеру, тот дал работу, но попросил, чтобы актер выдумал себе псевдоним, потому как фамилия его – Шверубович – незвучная какая-то. Радостный Василий вышел на улицу и купил у разносчика газету, развернул и увидел помещенный в ней некролог о том, что скончался некий Василий Иванович Качалов. Так Василий Иванович Качалов для русской сцены родился.

При всей своей внутренней скромности Качалов, конечно, был мужчина с шиком. В те годы публичные люди – выглядели, что называется. Одеваться умели и любили. А за внешним видом своих актеров приглядывал лично Станиславский и порой даже делал замечания. Да и куда же девать искрометную легкость стиля? Словом, все были молоды и прекрасны. Качалов же числился кумиром всей Москвы, ее женской половины так уж точно.

Интересно, что история оставила нам и имена некоторых жарких его поклонниц и даже их образы. Восхититесь! – Генриетта Леопольдовна Гиршман. Портрет кисти Валентина Серова.

Серов был другом Качалова. И хотя нет ни одного портрета Василия Ивановича, писанного художником, существуют два карандашных эскиза, один из которых находится нынче в Третьяковской галерее, а другой – в семье Качалова. Так вот, Серов был влюблен в красавицу Гиршман. Эта приязнь была известна. Но чтоб догадаться, необязательно было и подслушивать общие толки. Можно только лишь глянуть на ее портрет – великолепная женщина, которая и сама знала себе великолепную цену. Серов же поместил себя на полотне с ее портретом – скромно отраженным в зеркале за спиной красавицы. И кажется, будто он тайно подглядывает за ней в чуть, осторожно приоткрытую дверь. Согласимся, не с каждой женщиной мужчина готов войти в вечность.

Генриетта Леопольдовна Гиршман была не только красавицей, но и очень состоятельной женщиной, что придавало ей немалой уверенности. Вместе с мужем в своем особняке у Красных Ворот они собрали уникальную коллекцию русской живописи, мебели, предметов декоративно-прикладного искусства. Ей восхищались и писали ее портреты Константин Сомов, Филипп Малявин, Леонид Пастернак и даже Зинаида Серебрякова. Словом, Генриетта Леопольдовна пользовалась невероятным успехом, в мужском обществе – особенно. Но именно великому актеру Качалову оказывала все знаки внимания. Вместе они пили чай в гостиных своих домов, прогуливались, посещали выставки, где Генриетта Леопольдовна частенько делала недешевые покупки, ресторации, танцы и, конечно, ходили в театр. Куда ж без театра? Только Василий Иванович ходил на сцену, Генриетта Леопольдовна – в зрительный зал. А во время голода, в войну – Первую мировую, естественно, она присылала к нему на квартиру фантастические коньяки и вина, изысканные деликатесы, сладости, фрукты. Словом, отношения были не лишены романтики.

В революцию семья Гиршманов эмигрировала и на вывезенные средства в Париже открыла несколько антикварных и ювелирных магазинов. МХАТ выезжал на гастроли за границу, только в 20-е годы в Париже русские звезды были дважды. И там, конечно, виделись со старыми знакомыми, друзьями, им было что вспомнить. В последний раз Генриетта Леопольдовна и Василий Иванович встретились в 1937 году, будучи уже людьми немолодыми. Тогда она и вручила Качалову золотое кольцо с темно-синим лазуритом. Лазурит – древний амулет и всегда считался залогом подлинной дружбы и искренней преданности, а также избавлял от меланхолии. Перстень скромный, с овальным камнем и завитушками в оправе.

Василий Иванович надел его на мизинец, который украшают кольцами влюбленные.

Кольцо императрицы для рязанского крестьянина

Лидии Архиповой

В жизни многих известных писателей остается множество загадок даже в наши, кажется, просвещенные дни. Бывает, и случаются открытия, когда вдруг слухи становятся реальностью, а мифы фактом.

Еще в школе хороший учитель рассказывает своим ученикам легенду о кольце с изумрудом, которое Сергей Есенин якобы получил от императрицы Александры Федоровны. Об этом писал и сам поэт. Но дальше увлекательной истории дело не шло. Никто никогда не подтвердил и не опровергнул реального существования есенинского перстня. Словом, его будто не бывало.

Действительно, Сергей Есенин встречался с императрицей и читал ей стихи в 1916 году. Шла Первая мировая война, он был призван в армию и, вероятно, только хлопотами доброжелателей не попал на фронт, а попал в запасной батальон и с апреля числился «санитаром в Царскосельском военно-санитарном поезде № 143 Ея Императорского Величества Государыни императрицы Александры Федоровны». Кстати, в том же, 1916 году Есенин посещал Марфо-Мариинскую обитель в Москве и встречался с великой княгиней Елизаветой Федоровной. Она подарила ему Евангелие из своей личной библиотеки и икону Преподобного Сергия Радонежского. Эти мемориальные вещи находятся в музее поэта в Константинове.

Санитар Есенин много ездит по делам службы, перевозит раненых – в Крым, Киев, Конотоп. И вот 22 июля Есенин приглашен на концерт в царскосельский лазарет по случаю именин вдовствующей императрицы Марии Федоровны и великой княжны Марии Николаевны. Там он читает свою «Русь». Императрица, записано в мемуарах поэта, «после прочтения моих стихов сказала, что стихи мои красивые, но очень грустные. Я ответил ей, что такова вся Россия».

Есенин был пожалован золотыми часами, которые до него не дошли, а осели в кармане некоего полковника Ломана, организатора вечера и, по слухам, покровителя поэта. И перстнем с изумрудом. Известно, что императоры по благоволению поощряли подданных перстнями с бриллиантами. Такие получили в свое время, к примеру, Николай Карамзин за «Историю государства Российского», Николай Гнедич за перевод «Илиады», Василий Жуковский – за вклад вообще и за воспитание цесаревича, в частности. Императрицы, вероятно, использовали перстни с камнями попроще.

Понятно, что после революции хвастаться царским подарком стало небезопасно. И Есенин просто хранил его – как память и навряд ли куда его надевал. Впрочем, украшений поэт, судя по всему, вообще не носил. Единственное упоминание, якобы видели у Есенина перстень с сердоликом на одном из вечеров в начале 1925 года, когда он читал стихи из «Персидских мотивов». Перстень был похож на пушкинский и надет был, как и Пушкин носил, на большой палец. Это воспоминание более похоже на творческий вымысел – так порой видится то, что хочется, но чего не было на самом деле. Нет более свидетельств, чтобы кто-то когда-либо видел у Есенина – сердоликовое ли кольцо, императорское ли с изумрудом, да и вообще какое другое. Мы не находим его и запечатленным на фотографиях поэта. Папироска в руках есть, трубка, а вот колец на пальцах нету. Есенин был известным франтом. Приобрел и научился носить трость, бабочку, цилиндр, но не привычку носить кольца. Не видел он в этом своей эстетики.

Хотя весь Серебряный век прошел под знаком самоцветов и мог бы называться Сердоликовым. Камни не только носили, но прославляли и воспевали на все лады все поэты времени. Пожалуй, только Есенин не посвятил своих строк чарующим минералам. И не оценил их красоты, не поверил в их великую силу. Все ездили к Максимилиану Волошину в Коктебель, который стал образом и стилем эпохи. Все, но не Есенин. Он хотя и жил во времени Серебряного века, но как бы параллельно, и не составил ему славу. Как единичный гений Есенин составил славу только себе и никому более.

Словом, с 1916 года никто изумрудного перстня у Есенина не видел и ничего не слышал. И вот несколько лет назад есенинский изумруд явился в Константинове. На золотом кольце, где обычно ставится проба, сохранилась императорская корона – клеймо мастеров царского двора. Камень – кабошон. Это простейший способ огранки. «Кабош» в переводе с французского – «башка». Камню придается выпуклая форма без граней. Вообще-то огранка кабошон используется часто для не очень чистых камней. И с нашим случился такой же конфуз. После экспертизы вышло, что зеленый минерал не что иное, как хризопраз, камень тоже красивый, да изумруд ценнее будет. Но кто ж его тогда проверял на руке императрицы? Да и не все ли нам теперь равно? Вещица-то все одно историческая.

О кольце и его обретении подробно рассказала Лидия Архипова, бывшая главным хранителем в музее в Константинове.

В мае 1924 года Сергей Есенин приехал в Константиново. Он отправился в Клепики, где когда-то учился, показаться в блеске славы. Но дошел только до села Кобылинка, там жила его 20-летняя троюродная сестра Маша Конотопова. И тут он узнал, что неожиданно попал на свадьбу, сестра выходила замуж. К случаю оказалось у него то изумрудное колечко. И на счастье и в память об этой встрече сделал Есенин сестре своей такой подарок – перстень от императрицы.

Марья Ивановна Конотопова прожила долгую жизнь, и все годы хранилось в маленькой рязанской деревушке в секрете есенинское колечко. В 1993 году она связалась с музеем и, рассказав эту историю, выразила желание отдать перстень в Константиново. Долго проводилась экспертиза, атрибуция. Почитатели поэта и коллекционеры предлагали большие деньги за это удивительное кольцо, но она продала его все-таки в музей. Надо сказать, что за небольшие деньги – цена килограммов трех-четырех стерляди примерно такая же тогда была. Да что и говорить, в 80-е годы, например, 4 рукописные есенинских строфы стоили всего 250 рублей. Автограф Максимилиана Волошина – 3 рубля. А Саши Черного – 1 рубль. Такова госцена русского таланта.

Русские Джеймсы Бонды

В конце XIX – XX века на Москву накинулись русские меценаты, просто какое-то наблюдалось столпотворение русских меценатов в Москве. И всё купцы. Дворянское сословие, как в свое время боярское, к этому времени уже сильно помельчало. Пошло на убыль, так сказать. Купцы же, вышедшие часто из крепостных, в третьем-четвертом поколении уже люди весьма просвещенные и даже продвинутые. Увлеченные отечественной историей и культурой благотворители и собиратели. Свою коммерческую деятельность и получение немаленьких денег от нее рассматривали они только лишь как возможность жить жизнью возвышенной и духовной. Вот так и случился на рубеже веков в Москве расцвет наук и художеств.

Павел Михайлович Третьяков кладет начало Третьяковской галерее. Козьма Терентьевич Солдатёнков делает не менее грандиозное собрание русской живописи, которое в свое время тоже пополнит Третьяковку. Сергей Иванович Щукин создает великолепную галерею французских художников нового направления. Петр Иванович Щукин хранит бережно всю русскую старину. Михаил Васильевич Сабашников преуспевает в издании некоммерческой научной литературы. С именем Саввы Тимофеевича Морозова связано основание знаменитого Художественного театра. Савва Иванович Мамонтов организовывает Новую оперу. А если учесть, что Мамонтовых было несколько, как и Морозовых, но кроме того еще имелись Рябушинские, Носовы, Гиршманы, Харитоненко… И куда это все девать, скажите, пожалуйста? В общем, и впрямь бум какой-то.

И в первых рядах всеобщего культурного смятения купцы Бахрушины. Алексей Петрович собрал крупнейшую историческую библиотеку. А его двоюродный брат, Алексей Александрович, организовал знаменитый литературно-театральный музей. Как вспоминают, с юности он отличался некоторой эксцентричностью. Во всем, и в малом даже, желал он быть оригинальным – котелок носил чуть меньшего размера, чем другие, трость же – чуть потолще.

Любопытно, что начало крупнейшему театральному собранию Бахрушина положил весьма курьезный факт. Поспорил как-то Алексей Александрович с братом о смысле собирательства и заявил, что в коллекциях не могут находиться случайно купленные у антикваров забавные побрякушки, но только вещи, историю которых знаешь сам, нашел, выкопал, доискался. За каждым предметом должна быть история и человек. С этого дня все театральное потекло рекой в бахрушинский дом. Впрочем, и Москва была тогда раздольем для собирателей – Никольский тупик, Варварские ворота, легендарная Сухаревка. Генетически прижимистые в быту купцы, и Бахрушин тому особый пример, жили в основном очень скромно, но не скупились на редкостные приобретения. Известно его великолепное сожаление: «Ах, если бы собрать все деньги, которые я в свое время истратил на обеды, ужины и другие глупости, сколько бы я смог на них приобрести замечательных вещей для музея!» Вещи и впрямь шли к нему в руки, как ручные. Буквально за два года, к 1894-му, меморий накопилось столько, что он посмел представить своим приятелям приличную коллекцию. Те оценили ее очень высоко, даже пришли в восхищение. Вскоре и сами знаменитости, приняв значение задумки, начали отдавать и завещать Бахрушину свои вещи и бумаги.

Про Бахрушина тем временем по Москве гуляли всякие истории. Шутили, что он скупает пуговицы со штанов Мочалова и подтяжки Щепкина. Заметили еще, что после смерти какой-либо театральной знаменитости в дом сразу после гробовщика являлся Бахрушин. Кто знает, коллекционеры и впрямь все с сумасшедшинкой. Так или иначе, собирались у Бахрушина и неожиданные предметы. Например, коллекция старинных зрительных трубочек и театральных биноклей. Сам он признавался, что, зная наизусть строки «Евгения Онегина» про «трубки модных знатоков из лож и кресельных рядов», всегда недоумевал, как те выглядели на самом деле. Еще вся Москва долго смеялась над страстным интересом Бахрушина к балетным туфелькам. В его собрании было их множество – от Марии Тальони до Анны Павловой. Однако коллекция оказалась бесценной для специалистов. Именно по этим, так сказать, экспонатам сегодня удалось восстановить историю развития техники танца в России.

Традиционно театралы очень почитали своих кумиров и изощрялись в способах демонстрации внимания. В конце XVIII века, к примеру, на сцену бросали кошельки с деньгами, но деньги кидать вскоре запретили и в кошельки стали вкладывать драгоценности. Известно знаменитое подношение почитателями бриллиантовой диадемы Екатерине Семеновне Семеновой. Поклонники в складчину покупали примам дорогие подарки, чаще золотые украшения. Бахрушин же взял за правило одаривать всех без исключения кордебалетных танцовщиц Большого театра – в день ежегодного бенефиса. Дорогие сувениры доставались даже девушкам, изображавшим вазы у фонтана. Балерины получали от него золотые жетоны. На каждом присутствовали инициалы или монограмма «АБ» (Алексей Бахрушин) и дата. На тыльной стороне выгравирована фамилия и инициалы владелицы. На одном жетоне была изображена театральная маска, на другом Большой театр, третий имел форму лиры. Есть жетон с ножкой Тальони. В 1902 году жетоны изготовила фирма Фаберже, самая крупная (и дорогая) ювелирная компания, которая работала по заказу императорского дома. Каждая вещь была уникальна, и иметь Фаберже было очень престижно. Но, как в любом добром деле, здесь не обошлось и без конфуза. Итак, ювелир Фаберже по рисунку самого Бахрушина изготовил 180 золотых жетонов с дамскими ножками, то есть ножками балерины ниже пояса. Газеты запестрили шутливыми заметками. Журналисты высмеивали балеринок, что, мол, голова в этом деле не нужна и так далее. Балеринки надули губки. Почему-то и поклонники Терпсихоры сочли себя обиженными. Бахрушин только оправдывался. Резюме газетчиков было вполне веселым – в следующий раз подноси жетоны, но непременно с головой, хотя бы и с пустой. Однако в таком поступке кто-то приметил и иной смысл. Якобы Бахрушин заказал на жетон конкретные ножки, сам же их и изобразил на рисунке. Если бы показать еще и голову, все точно узнали бы оригинал. На личности же переходить не было резона. Может, и так все было на самом деле, но многие годы после этого случая Алексей Александрович по-прежнему одаривал танцовщиц подобными сувенирами. В музее его имени в Москве и теперь хранится браслет балерины Другашевой с жетонами, полученными от Бахрушина с 1901 по 1910 год.

Продолжал Бахрушин заниматься и своей коллекцией, которую разместил в собственном доме, что возвел на Лужнецкой улице. Но вскоре и этот особняк не вмещал все собранные сокровища, которые назывались теперь литературно-театральным музеем. Обслуживать собрание уже не хватало возможностей. Кстати, многие коллекционеры в те годы норовили сдать все свое с любовью накопленное изящное в общественное пользование. Для людей же всё. Прямо выстроилась целая очередь из желающих. Так и Бахрушин решил передать музей городу. И тут… встретил неожиданные препятствия. Чиновники ведь во все времена одинаковы, и они дружно отмахивались от дарителя, как от назойливой мухи, приговаривая: «Что вы?! Мы с третьяковским и солдатенковским собраниями достаточно горя хлебнули. А тут вы еще с вашим! Увольте, Христа ради!..» Заявление, согласимся, и сегодня выглядит просто издевательством. Кстати, и князь Феликс Феликсович Юсупов, вовсе не собиравшийся жертвовать кому-либо свои Волковы палаты (с разрешения хозяев осмотреть богатые интерьеры дворца мог каждый желающий), также отмечал наплевательское отношение властей к археологическим и архитектурным памятникам Москвы и журил их полную слепоту.

Так или иначе, путем хитрых интриг Бахрушину удалось привлечь интерес великого князя, а по совместительству эстета и поэта, Константина Константиновича, который возглавлял Императорскую Академию наук. И дело двинулось. В 1913 году состоялась торжественная передача литературно-театрального музея Российской Академии наук.

После революции Алексей Александрович Бахрушин не покинул своего собрания. «Там царь Кощей над златом чахнет», – это вот точно про Бахрушина. Когда Ленин решал, что делать с музеем и его владельцем, Луначарский убедил его, что Бахрушин никогда не уйдет от своего детища и никогда не окажется нелояльным. Так Бахрушин был назначен пожизненным хранителем и директором собственного музея. И даже улицу, где он находился (и находится), переименовали в улицу Бахрушина. Дом этот и впрямь необыкновенно хорош.

Вообще, самыми роскошными особняками (мы ими и сегодня любуемся) застроили Москву именно купцы, которые были экзальтированны и умели почудить. К примеру, 24-летний Арсений Абрамович Морозов построил и подарил знаменитый дом на Воздвиженке, тот, что весь в ракушках и экзотических растениях, своей возлюбленной некоей Коншиной. И заслужил знаменитую реплику своей матери Варвары Алексеевны: «Раньше одна я знала, что ты дурак, а теперь вся Москва будет знать». Новоявленная хозяйка и после скоропостижной гибели покровителя владела домом по завещанию, и самые знатные юристы так и не смогли вернуть его в семью Морозовых.

Из другого роскошного особняка в Большом Знаменском переулке Сергей Иванович Щукин пугал всю культурную Москву своим собранием импрессионистов. В три ряда на стенах висели там полотна Гогена, Ван Гога, Дега, Матисса, Моне, Пикассо… Рассказывали, что Илья Ефимович Репин зашел как-то к Щукину на огонек и, увидев сборище этих уродов, в ужасе бежал.

Романтическое сближение Саввы Тимофеевича Морозова с актрисой Марией Федоровной Андреевой дало ему творческий импульс не только на создание (и строительство) знаменитого Художественного театра. Под влиянием ее и Максима Горького Савва Тимофеевич пожертвовал большевикам значительную часть своего состояния, а его Машенька стала гражданской женой Алексея Максимовича. Нельзя умолчать и о том, что знаменитый (и один из самых роскошных особняков Москвы) «домик Горького» на Малой Никитской, где проживал великий советский писатель уже в советское время, купец и благотворитель Степан Павлович Рябушинский навряд ли строил именно для него.

И что ж мы имеем в сухом остатке? А то, что не менее оригинально этим чудакам аукнулось уже и наше время. Всем известно, Галерея носит имя Третьякова. Театральный музей – Бахрушина. А вот на Ярославском направлении курсирует электропоезд повышенной комфортности – ЭД4МК-0089, который зовут (официальное название) «Савва Мамонтов». А небо над Кубинкой рассекает СУ-24 «Арсений Морозов», бортовой номер 07. Прямо Джеймс Бонд какой-то. Да и кто такой, в общем-то, этот Джеймс рядом с нашими? А?

Текст написан и опубликован

Андрею Битову

С тщанием и любовью собирались случаи и эпизоды, открывались новые мемории, писались заметки, составившие книгу.

Пока старинные истории складывались в сюжеты, оказалось, памятные вещи явились и у нас самих. И нам самим уже есть что порассказать. И кого вспомнить.

В Петрозаводск нас с Андреем Георгиевичем Битовым позвали поэт Марат Васильевич Тарасов, старейшина карельской литературы, и тогда молодой писатель Дмитрий Новиков. Мы подружились с Новиковым после того, как он совершенно заслуженно получил Новую Пушкинскую премию, а Андрей Георгиевич руководил ее Советом.

Поехали.

Были литературные встречи, выступления. Народу, кстати, собиралась тьма, вполне заинтересованного. Но хотелось еще и вкусить карельского, так сказать, раздолья, грозившего многими впечатлениями.

Чудесным образом мы застали еще «в живых» удивительную Успенскую церковь, деревянную, под Кондопогой. Успели взглянуть, повезло. Вскоре какой-то сумасшедший подросток поджег ее. И все. Она просто дотла сгорела.

Валаам принимал нас батюшкой Мефодием, одним из движителей возрождения острова и монастыря. Прекрасный македонец встретил литературную группу в своем кабинете рюмкой хорошего коньяку. Блеснув опытным глазом, он мигом заценил наши достоинства и пригласил на обед.

Оказавшись в трапезной, мы нашли там монастырский хор – закусывать сделалось как-то неудобно. Однако вышло, что как раз очень правильным делом считается здравицы и тосты произносить в минуты, когда звучат духовные песнопения, о чем не могли и догадываться такие неофиты, как мы. Батюшка деликатно разъяснил, что именно под божественные звуки небо раскрывается и там нас лучше слышно. Вот как! При таких обстоятельствах благостные беседы покатились весело.

– Вот, батюшка. Не кажется ли вам, – лукаво, метнув взор в мою сторону, – что вас здесь сильно провоцируют?

– Андрей Георгиевич… – шаловливо, но открыто улыбаясь, – А может быть, уже и пришло время меня хоть как-то скомпрометировать? Как вы думаете?

Смеялись.

Невозможно было оторваться от этих двух красавцев – монаха и писателя.

Тем временем от пристани отчаливал кораблик, что должен был нас доставить на материк. Батюшка величаво остановил нашу запоздалую суету.

– Что ж мы теперь прервем наше собеседование прекрасное? – молвил он. Но когда, по его подсчетам, пришло время для этого прерыва, благосклонно отпустил нас из монастыря, не поскупившись и патриаршим катером для такого благостного дела.

Вот такой оказался человек. Дай Бог ему всякого терпения.

Предались мы восторгам у водопада Кивач, известного нынче и школьнику из поэтического его «воспетия» Гаврилой Романовичем Державиным, который, верно, частенько посещал это тогда укромное местечко во времена своего губернаторствования в северной провинции и жительствования в Петрозаводске. Теперь здесь сонмище туристов.

У Кивача на сувенирном развале Андрей Георгиевич купил колечко – в память о посещении места. Кто не знал, Битов очень любил кольца и одно время таскал с собой в свои многочисленные поездки немаленький кожаный мешочек, набитый украшениями. Эти безделки он собирал по блошиным рынкам, которые очень жаловал и откуда в его копилку попадали не только кольца, но всякие забавные вещички и поделки. Они громоздились потом дома на полочках и иной раз передавались гостям – подарки выходили всегда со смыслом.

Частенько Андрей Георгиевич извлекал из кожаного мешочка любезное в тот момент кольцо и надевал на палец, подходящий кольцу по размеру.

Руки он имел необыкновенной красоты, чувственной, физиологической. С ногтями вида звериного, но прелести – неотразимой. Ногти пользовались отдельным его вниманием – им даже делался маникюр, в том смысле, что доверялась стрижка специально обученному человеку.

Кивачское кольцо – кажется металлическим. Сделано из какого-то, наверное, сплава с крестообразными узорами. Ошлифовано и отсвечивает отраженным зеленовато-синеватым блеском. Кольцо меняет оттенок – становится зеленоватым или синеватым – в зависимости от цвета костюма или настроения глаз.

В Петрозаводске предались мы и утехам чревоугодия, что сообщила нам местная кухня неподразимая. Ряпушки, лососи, сиги, калитки (пирожки), рыбники (пироги), ягоды (брусника, костяника, морошка…), грибы (белые, белые и… черные грузди, рыжики…) – в ассортименте, главное по чуйке выйти на этот «ассортимент».

Что-то нас как-то Карелия приметила. И вот накушанные деликатесами и впечатленные красотами, мы с Андреем Георгиевичем чуть было не пропустили поезд, отправлявшийся с вокзала – согласно расписанию. Резво гнались за вагоном под зажигательную песню «Долго будет Карелия сниться», которая радостно провожает в Москву всех дорогих гостей.

Добравшись-таки до купе и отдышавшись, налили по рюмке коньяку. Не замедлила развязаться беседа, сопутствующая привычно поездкам. У нас же – обыкновенно про Пушкина и Ко.

С Пушкиным, как кажется, Андрей Георгиевич крепко дружил. Трепетно относился и к пушкинскому времени, и к пушкинскому окружению, с которым все ж не так был короток, но любопытствовал.

Битов никогда не числил себя пушкинистом, к чему его притягивают всячески, но не очень искренне. Но знал и понимал он более и точнее всякого энциклопедиста.

Просто у академических ученых и доморощенных изыскателей разный уровень ответственности. – Этой новости от меня он хлопал в ладоши и подпрыгивал, как Пушкин, – ему нравилась такая безответственность. Андрей Георгиевич полагал за этим и другое – доверительность героев к энтузиасту зарождает товарищеские отношения между ними и являет правдивость и достоверность. Его терпели.

Не считал Битов себя и профессиональным писателем, полагая, что настоящую русскую литературу сделали и делают только любители, на что неустанно и твердо указывал в своих текстах и непраздных разговорах.

В собеседованиях, которые бесконечно любил, Андрей Георгиевич не экономил слова, выкладывал сокровенное, не опасаясь, что кто-то стырит и вынесет вон – размышлизма все одно не хватило бы. Слушал всегда участливо. Ставил вопросы – он был очень любознательным. На глупость раздражался чудовищно. Ценил счастливые догадки, не ревновал, напротив, радовался зачаткам просветления и легко следовал за чужим воображением.

Иной раз даже восхищался какой-нибудь затеей, что, по правде сказать, происходило нечасто. Главным выдумщиком был он сам. Не стану поминать про многие его проекты, издательские и музыкальные, и воздвигнутые памятники, о них изрядно говорено – это общее место многих вспоминателей, которые порой еще и грешат недостоверностью.

Но вот нечастый мемуар. Как-то во время круиза по Средиземноморью вздумал Андрей Георгиевич показать Пушкину его родину, и когда лайнер двигался «под небом Африки моей», добыл буквально из плавок портрет Александра Сергеевича и направил взгляд того на берег близкий. А знаменитый барабанщик Владимир Тарасов тем временем бил в бубен туземные гимны. Есть фотография. – Юрий Рост успел щелкнуть «птичкой».

Так вот. На борту поезда «Карелия», мы опять там, затеялся разговор о Бестужеве-Марлинском, Александре Александровиче, декабристе, романисте, человеке затейливой судьбы, что в то время очень занимала автора.

Поводом для раздумий сделалась интрига вокруг гибели Бестужева на Кавказе в июне 1837 года во время высадки десанта на мысе Адлер. Тело его не было найдено после боя. И была ли гибель? – вопрошал автор вслед за устойчивой легендой, которая объявляла, что Александр Александрович ушел в горы и сроднился с местными жителями.

Известные обстоятельства того происшествия подробно были представлены чуткому слушателю в не обычном ученом порядке. Не превращая повествование в околонаучную статью или публицистическую заметку, изложим все ж дело в коротких словах.

Вокруг того исчезновения – Бестужева-Марлинского – возникали разнообразные слухи. Документов – ни что погиб, ни что ушел – не существует. Подозреваем, что они и не явятся в будущих веках.

Чтобы свести концы с концами, пришлось восстанавливать причудливые приключения, всегда сопутствовавшие Бестужеву. Как герой-любовник и успешный литератор сделался героем декабря 1825 года? Не был казнен? Получил только поселение в Якутске, наказание, не совместное с его заслугами на Сенатской площади? А в 1829 году он уже прибыл солдатом на Кавказ. Где крепко подружился с недоверчивыми горцами и сделался для них Искандер-беком, – так на восточных языках звучит имя Александр. Искандером в Персии, кстати, звался и Грибоедов. Искандер – на Востоке всегда христианин. На Кавказе Искандер – всегда русский.

Несмотря на наглядное мужество и отвагу, его истовые попытки выслужить чин, чтоб выйти законно в отставку, заняться сочинительсвом и зажить вольной жизнью, затерявшись на просторах родины, никак не удавались.

Писать Бестужеву, однако, не воспрещалось, как и публиковаться в крупных столичных изданиях, что, безусловно, облегчало его душевное и материальное положение. Он сделался кумиром читателей под именем Марлинского. Многим, несомненно, было известно, кто этот чудесным образом явившийся романист.

За Бестужева перед самодержцем как-то вдруг вступился даже граф Михаил Семенович Воронцов, полагая, что надо бы дать развиваться дарованию в более комфортных условиях. Этих инициатив император не поддержал – не Бестужеву-де заниматься сочинительством. Вот Марлинский – другое дело. Будто это два разных человека, и с обоими император, однако, был коротко знаком.

Вообще, у Николая Павловича зародились какие-то своеобычные отношения с движителями декабря – он зорко за ними приглядывал, не выпуская из виду ни единого, где бы кто ни помещался.

Победивший император поддержал финансово семью Кондратия Рылеева после потери кормильца. Ежегодно 14 декабря заказывал панихиду об упокоении и молебен о здравии участников драмы. Отсылал ссыльным в Сибирь чай и табак на свой счет. Кого-то выпускал оттуда, облегчая участь, кого-то зажимал сильнее прежнего – по неведомым причинам и обстоятельствам. Михаила Сергеевича Лунина из Сибири заслали даже далее Сибири – в Акатуй, где тот в тишине был удавлен шелковым платочком, что по восточным понятиям убийством не является, потому как кровь не пролилась. А Марии Казимировне Юшневской, последовавшей в ссылку за мужем Алексеем Петровичем, после его внезапной кончины в 1844 году запретили покидать место поселения, будто она сама была в подозрении и наказании.

Наконец получил Бестужев унтер-офицера, затем прапорщика. И добыл новый мундир и эполеты. И все искал отставки у царя, который все игрался, будто кошка с мышкой.

Гибель Пушкина на дуэли, о которой на Кавказе узнали в конце февраля 1837 года, сразила его. Александр Александрович заказывает панихиду «за убиенных боляр Александра и Александра», Пушкина и Грибоедова, которую служили на могиле последнего. Слушал, рыдая, будто молитву на другую жизнь – для самого себя.

С Андреем Георгиевичем мы размышляли об этом положении Бестужева-Марлинского, и обстоятельства находили сходными с пушкинскими, когда тот также по высокому соизволению проживал в Михайловском в ссылке в 1824-26 годах.

Пушкин всеми средствами пытался оттуда вырваться. Не для того даже, чтобы просто уехать, а для того, что ущемлена свобода. Свобода собственных возможностей. То есть Пушкина раздражает не столько место его пребывания, но сама ситуация, которая диктуется вопреки собственной воле. Однако положения Пушкина и Бестужева будто бы вывернуты. Вернее, финал вывернут наизнанку. Если Пушкин, остановленный легендарным зайцем, не едет в Петербург в самоволку в декабре 1825 года. – Обозрев пейзаж и поразмыслив, он решается в нем остаться. Минуя Сенатскую площадь, ссылку и Сибирь. То Бестужев, находясь уже на выселках, бежит их и растворяется в кавказском пейзаже.

Он вырвался и победил в негласном соревновании с царем, переиграв последнего.

Предупредительно черкнул и нам на прощание несколько поразительных строк в своем Духовном завещании, что составил 7 июня 1837 года, в день своей славной гибели. – «…Прошу благословения у матери, целую родных, всем добрым людям привет русского. Александр Бестужев».

Что тут скажешь?

Беспредельная вера автора в живучесть Бестужева понравилась Андрею Георгиевичу. Он какими-то неведомыми чувствами безошибочно узнавал правду – даже в делах давно минувших дней, скажем – прозорливо видел прошлое.

– Обещай, что все не закончится обыкновенной говорильней, и ты напишешь эту историю. Вот. Залог твоего слова.

Андрей Георгиевич снял с мизинца кивачское кольцо, которое пришлось на палец большой будущему автору.

Текст написан и опубликован[4].

Послесловие

Кольцо надеваю. Теперь уже в память об Андрее Георгиевиче.

И недостает всего-то только улыбки лукавой, взгляда ироничного и голоса его – с хрипотцой.

После послесловия

Александр Бестужев-Марлинский. 1835 год.

Жажда славы есть потребность любви за гробом. Слава есть любовь настоящего к минувшему, любовь тем чистейшая, что она бескорыстна и справедлива, тем более дивная, что она оживляет своим дыханием пылинки пепла в искры вдохновения и рассыпает их с лучезарных крыльев своих в души потомков, как семена всего прекрасного, доброго и высокого. Чувствуете ли вы, сколько отрадной поэзии в этом томлении, в этой страсти человека к отдаленной, но дорогой взаимности не знаемых им поколений, родственных ему только по душе? сколько святыни в неподкупном поклонении этих поколений памяти человека, от которого они уже не ждут ничего, кроме примера? И почему знать: может, эта живая, электрическая вязь, соединяющая мир прошлого с миром грядущего, скуется до самого неба и каждый раз, когда провидение допускает дальних потомков прибавить несколько колец достойных подвигов или высоких мыслей к этой цепи воспоминания прежних достойных подвигов и прежних светлых открытий, – может быть, говорю я, эфирная часть умерших виновников, зачателей всего этого, где бы ни витала она, чувствует сладостное потрясение, венчающее и на земле райский миг творения.

Благодарность

И еще надо соблюсти обязательную формальность, смягчив ее искренней душевностью. Поблагодарить всех милых людей, кто откликнулся на просьбы автора и помог в создании книги, наши музеи, не только как хранилища уникальных ценностей, но сообщества добрых людей: Всероссийский музей А. С. Пушкина (и лично Сергея Некрасова), Музей-заповедник «Михайловское» (и лично Георгия Василевича), Государственный музей А. С. Пушкина (и лично Евгения Богатырева), Музей Л. Н. Толстого в Москве (и лично Наталью Калинину), Музей-заповедник «Гатчина» (и лично Ирину Жилину), Театральный музей имени А. А. Бахрушина (и лично Бориса Любимова и Светлану Семиколенову), Государственный Литературный музей (и лично Алексея Невского), а также лично Павла Басинского, Владимира и Петра Толстых.

И отдать дань памяти главному хранителю Музея-заповедника «Константиново» Лидии Архиповой, внучке Василия Качалова Марии Шверубович, писателю и другу Андрею Битову. Список литературы

Бахрушин А. Ю. Воспоминания. М.: Художественная литература, 1994.

Башуцкий А. П. Убийство графа Милорадовича (Рассказ его адъютанта) // Исторический вестник. 1908. Том 111. № 1.

Бурцев А. К., Гуськова Т. В. Драгоценные камни: Красота, долговечность, редкость, магия, легенды, жизнь. М.: ПРИМАТ, 1992.

Валаев Р. Г. Алмаз – камень хрупкий. Новеллы о драгоценных камнях, рассказы. Киев: Радянський письменник, 1977.

Веневитинов Д. В. Стихотворения. Проза. М.: Наука, 1980. (Серия «Литературные памятники»).

Вересаев В. В. Пушкин в жизни. М.: Московский рабочий, 1984.

Владимирский Б.С. Камни: тайны и таинства. СПб: Паритет, 1995.

Вяземский П. А. Фон-Визин / Полное собрание сочинений князя П. А. Вяземского. Т. 5. СПб: Издание графа С. Д. Шереметева, 1880.

Вяземский П. А. Старая записная книжка. Л.: Издательство писателей в Ленинграде, 1927.

Герцен А. И. Былое и думы: в 3 т. М.: Художественная литература, 1973.

Глинка С. Н. Из записок о 1812 годе (Очерки Бородинского сражения). М.: Директ-Медиа, 2010.

Грибоедов А. С. Сочинения. М.: Художественная литература, 1988.

Записки А. П. Ермолова. 1798–1826 гг. М.: Высшая школа, 1991.

Забозлаева Т. Б. Драгоценности в русской культуре XVIII–XX веков. СПб: Искусство-СПб, 2003.

Барон Модест Корф. Записки. М.: Захаров, 2003.

Крашенинников А. Ф. О реальности основы сюжета повести Н. В. Гоголя «Нос» // Вопросы литературы. 2001 г. № 5.

Лесков Н. С. Граф Михаил Андреевич Милорадович / Собрание сочинений. Т. 10. М.: Государственное издательство художественной литературы, 1957.

Неизвестный Толстой. Из архивов России и США. М.: ТЕХНА-2, 1994.

Оленина А. А. Дневник. Воспоминания. СПб: Академический проект, 1999.

Остафьевский архив князей Вяземских. СПб: Издание графа С. Д. Шереметева, 1899–1913.

Полунина Н. М., Фролов А. И. Коллекционеры старой Москвы. М.: Независимая газета, 1997.

Пушкин А. С. Письма: в 3 т. М.: Захаров, 2006.

Пыляев М. И. Старая Москва. СПб: Паритет, 2005.

Русские поэты XVIII–XIX века: антология: в 2 т. М.-Л.: Детская литература, 1940, 1941.

Рожнова Т. М. Северная Аврора / Нева. 1997. № 9.

Солнце нашей поэзии. М.: Правда, 1989.

Стоун Д. Все о драгоценных камнях / пер. с английского. СПб: Кристалл, 2004.

Февчук Л. П. Личные вещи А. С. Пушкина. Л.: Советский художник, 1968.

Ферсман А. Е. Очерки по истории камня: в 2 т. М.: Издательство АН СССР, 1954, 1961.

Ферсман А. Е. Рассказы о самоцветах. М.: Издательство АН СССР, 1961.

Долли Фикельмон. Дневник 1829–1837 // Весь пушкинский Петербург. М.: Минувшее, 2009.

Шубинский С. Н. Исторические очерки и рассказы. М.: Московский рабочий, 1995.

Эйдельман Н. Я. Герцен против самодержавия. Секретная политическая история России XVIII и XIX веков и Вольная печать. М.: Мысль, 1984.

Князь Юсупов Ф. Ф. Мемуары. М.: Захаров, 2005.

110 шедевров Бахрушинского музея. Театральный музей имени А. А. Бахрушина. М.: ГЦТМ им. А. А. Бахрушина, 2004. Список репродукций картин, размещенных в иллюстративной вкладке

1. Художник англо-голландской школы. Портрет сэра Фрэнсиса Дрейка. Конец XVI – начало XVII в. (фрагмент)

2. Неизвестный автор. Портрет Елизаветы I, королевы Англии

3. Тропинин В. А. Портрет Пушкина Александра Сергеевича. 1827

4. Кипренский О. А. Анна Алексеевна Оленина. 1828

5. Уткин Н. И. Портрет Президента Академии художеств А. Н. Оленина. 1936

6. Доу Д. Портрет императрицы Марии Федоровны. 1820-е

7. Бойт Ч. Петр Великий. 1717

8. Хлебовский С. Ассамблея при дворе Петра Великого. 1858 (фрагмент)

9. Доу Д. Милорадович Михаил Андреевич. Около 1819–1821

10. Рабильяр И. Портрет Александра Сергеевича Грибоедова

11. Бергер Ф. Хозрев Мирза. 1829

12. Бенвенути П. Принцесса Зинаида Александровна Волконская. 1815 (фрагмент)

13. Соколов П. Ф. Портрет Д. В. Веневитинова. 1827

14. Жерар Ф. Императрица Жозефина Богарне, сидящая на троне. 1808 (фрагмент)

15. Давид Ж. Л. Император Наполеон в своем рабочем кабинете. 1814 (фрагмент)

16. Серов В. А. Портрет Генриетты Гиршман. У туалетного стола. 1907 (фрагмент)

17. Веденецкий П. П. Портрет Павла Николаевича Демидова. 1841 (фрагмент)

18. Брюллов К. Портрет княгини Авроры Демидовой. 1837 (фрагмент)

19. Фламенг Ф. Портрет княгини З. Н. Юсуповой. 1894 (фрагмент)

20. Бестужев Н. А. Александр Александрович Бестужев (Марлинский). 1823–1824

Иллюстрации

Примечания

1

«Потом пронесся слух, что не на Невском проспекте, а в Таврическом саду прогуливается нос майора Ковалева, что будто он давно уже там; что когда еще проживал там Хосрев-Мирза, то очень удивился этой странной игре природы». Н. В. Гоголь, повесть «Нос».

Вернуться

2

Свайка – народная игра с использованием стержня и кольца.

Вернуться

3

16 июля 1828 года Александр Грибоедов сделал предложение княжне Нине Чавчавадзе и получил согласие.

Вернуться

4

Не трогайте руками декабристов, или Задачка перемещающихся тел / Октябрь. 2010. № 5. Тайна фамилии Искандера. Околоисторическая гипотеза / Новая газета. № 26. 6–11 марта 2013.

Вернуться