Annotation

В книге рассказывается об известных путешествиях на плотах: одиночном путешествии Уильяма Уиллиса, который дважды пересекал Тихий океан, экспедициях Тура Хейердала на «Кон-Тики» и «Ра», рекордной экспедиции на бальсовом плоту «Ла Вальса» в 1970 году и других. Участники экспедиций, проявившие необычайную смелость и мужество, доказали свои научные идеи исторического, географического, этнографического и медицинского характера.

Анджей Урбаньчик

Предисловие

Плот — история, строение, мореходные качества

История мореплавания на плотах

Строение плота

Экипаж на плоту

Первый плот пересекает океан

На бальсовом плоту через Тихий океан

Добровольный потерпевший

Через океан с котом и попугаем

На плоту через Северную Атлантику

«Таити-Нуи» против «Кон-Тики»

Снова «Таити-Нуи»

В третий раз не миновать

На плоту через Атлантику

Трагический рейс Лекомба

Возраст не преграда

На запад, к Австралии!

В поисках приключений

На тростниковом плоту через океан

Преодоление Атлантики

Рекорд рекордов: 160 дней — 10 000 морских миль

notes

1

2

3

4

5

Анджей Урбаньчик
НЕВЕРОЯТНЫЕ ПУТЕШЕСТВИЯ

Предисловие

«Невероятные путешествия» представляют собой хронологическую летопись экспедиций на плотах, осуществленных в течение последних ста лет: от первого зарегистрированного перехода через Атлантический океан в 1867 году, совершенного американцем Джоном Майксом на плоту «Несравненный», до экспедиции «Ла Вальса» в 1970 году, на котором Альсар Виталь вместе с товарищами прошел «без остановок» огромное расстояние от Южной Америки до Австралии — 10000 миль за 160 дней.

В работе над «Невероятными путешествиями» мною использована обширная литература, в частности, публикации отдельных мореплавателей. Из них взята большая часть данных: даты, параметры, перечни и частично иллюстрации. Некоторые материалы принадлежат частным собраниям и не были еще опубликованы. Использованы также материалы из польских и зарубежных периодических изданий.

Много ценных материалов было получено в библиотеках и музеях.

Сравнивая данные различных источников, я встретился, как это обычно бывает, со множеством неточностей и расхождений, в связи с чем, особенно при цитировании, возникали значительные трудности. В таких случаях я стремился к максимальному уточнению фактов и использовал наиболее правдоподобные цифровые данные.

Поскольку поиск исходных материалов оказался нелегким делом, а порой они вообще отсутствовали, я вынужден был посвятить некоторым экспедициям значительно меньше места, чем они того заслуживают. Это касается, в частности, рейса плота «Несравненный» и «Кантута I».

К тому же в истории путешествий на плотах, как, собственно, и в других подобных предприятиях, объективная оценка представляет для автора немало трудностей, если вообще возможна. Ведь степень известности, популярности той или иной экспедиции нередко является, к сожалению, следствием таких факторов, как способность рекламировать, финансовые возможности ее организатора или же сезонные потребности в сенсации.

Ознакомившись с описанными в этой книге путешествиями, читатели сами, очевидно, лучше оценят подвиги, совершенные на протяжении последних ста лет экипажами, которые насчитывали от одного человека (Уильям Уиллис, Ренэ Лекомб) до восьми (экспедиция на «Ра II») и в которых принимали участие мореплаватели в возрасте от 21 до 71 года. Они совершали плавание в разных водах, в различное время года. Для двоих эти путешествия оказались последними дорогами в их жизни.

Книга рассказывает о любви к приключениям и жажде познаний, описывает зачастую немыслимо рискованные экспедиции людей с «неистовыми сердцами». Также как и путешествия мореплавателей-одиночек, о которых идет речь в книге «Одинокие рейсы», все эти экспедиции имеют нечто общее при всем их различии.

Считаю для себя приятным долгом выразить сердечную благодарность всем, кто оказал мне помощь во время работы над «Невероятными путешествиями».

Калифорния, 1974 г.

Плот — история, строение, мореходные качества

История мореплавания на плотах

Один из немногих фактов в долгом споре об истории мореплавания не вызывает сомнений: плот был первым судном, на котором человек отправился путешествовать, бросив вызов водной стихии. Как современный трансатлантический лайнер, оснащенный стабилизаторами колебаний, телевизорами, крытыми бассейнами, фонотеками и кинозалами с фильмами (не всегда позволительными на материке), так и атомные подводные суда с целым арсеналом дьявольского снаряжения (не будем здесь уточнять, какого именно) являются в конечном итоге ответвлениями от общего ствола, корни которого теряются во мраке истории, — от плота.

Для нас сейчас не столь важно, как давно это произошло (вероятно, 25 тысяч лет назад), важен лишь сам факт и его последствия. Доисторический человек, внимательный наблюдатель, видел, как во время наводнений на уносимых бурным течением деревьях плыли, спасаясь от смерти, звери. Он, наверное, пытался «ходить по воде», став на поваленный ствол дерева, с помощью которого можно было без опасений преодолеть узкую речушку. Наконец кто-то, чье имя не только не сохранилось, но, вероятно, и не существовало, уселся на плывущий ствол, оттолкнулся ногами от дна и… поплыл.

Так родилось первое судно. Через несколько столетий оно позволило открыть остальные три части света, развить торговлю, а в связи с этим двинуть вперед технику, заселить континенты, прокладывать телеграфный кабель, утолять голод благодаря использованию биологических богатств моря. Без водного транспорта цивилизация запоздала бы на сотни лет…

Плавание верхом на одном стволе не было ни легким, ни безопасным. Два соединенных между собой ствола составили новый этап в истории мореплавания, и предшествовавший этому период, возможно, был более долгим, чем вся последующая эволюция.

Наконец, пришла очередь весла (отражения и замещения человеческой руки) — одного из наиболее долго-живущих изобретений всех времен: около 10 тысяч лет в первоначальной форме.

Из плота — медлительного и неудобного — творческая мысль человека создала модель весельной лодки (более родственна плоту двухкорпус-ная лодка — катамаран и ему подобные). Археологические находки позволяют определить возраст весельных лодок в несколько десятков тысяч лет.

Затем был изобретен ларус. Под парусом ходили как суда, так и плоты, эволюция которых шла дальше независимо от развития их «потомства». Парус был изобретен около пяти тысяч лет назад, однако исследования Флиндерс Петрик, произведенные в Фаюме, свидетельствуют о том, что он был известен уже около 10 тысяч лет назад. На акватории, где берет начало история мореплавания — Средиземном море и близлежащих реках, — плоты под парусами появились (как и на побережьях Южной Америки) в большом количестве.

Парусники, поначалу небольшие и неуклюжие, благодаря изобретению руля и киля превратились в мощные, быстроходные парусные суда, которые в средние века достигали всех побережий мира. Непревзойденными мастерами плавания под парусами считались викинги, лодки которых достигли Америки задолго до Колумба, а также полинезийцы — последние, пользуясь парусниками, колонизировали острова бескрайнего Тихого океана, совершая беспрецедентную по своим масштабам экспансию.

От парусников произошло паровое судно. Сначала появилось парусно-па-ровое судно, в котором первая тяга играла все меньшую роль, в то время как вторая набирала силу, став впоследствии «могильщиком» парусников. Наконец, появились двигатель внутреннего сгорания, паровая турбина и атомный реактор.

Так выглядит изложенная чрезвычайно бегло история судостроения, вся многочисленная генерация которого — включая рыболовные траулеры, парусные яхты и гигантские авианосцы — берет свое начало от невзрачного плота…

Кстати, как же обстоит дело с плотом в наше время? Плот все еще существует. Он используется наряду с парусными лодками как средство транспортировки и связи в таких странах, как Тайвань, Вьетнам, Китай, Бразилия, и на всем просторе Тихого океана. А в последнее время, как и яхты, он пережил своего рода ренессанс. Со времени первой знаменитой экспедиции Тура Хейердала на плоту «Кон-Тики» в далекое плавание отправилось по крайней мере два с половиной десятка последователей.

Строение плота

Самой существенной особенностью плота является его непотопляемость. Залитые водой лодка, судно или корабль тонут, а плот — нет. Ведь он удерживается на плаву благодаря тому, что удельный вес материала, из которого он сделан, меньше удельного веса воды.

Именно это существенное свойство — непотопляемость было причиной того, что в период второй мировой войны всюду начали применять плоты как весьма дешевое и надежное средство спасения. Самые распространенные виды спасательного плота: плот, выполненный из легкого искусственного материала, плот пневматический и плот металлический (прямоугольник из спаянных металлических трубок). Материал для постройки плота подбирают обычно исходя из удельного веса и, скажем, исторического опыта (Хейер-дал — бальсовая древесина, папирус) или же останавливают свой выбор на том материале, который легче добыть и использовать при сооружении плота в той или иной конкретной ситуации (Уиллис — стальные трубки); в качестве исходных могут служить и особые предпосылки (Бомбар — надувной плот типа спасательного).

Египетский тростниковый плот (3 тыс. лет до н.э.)

В зависимости от численности экипажа рассчитывается необходимое максимальное водоизмещение плота, как произведение объема материалов и разности удельных весов. Простейшее правило — минимум одна тонна водоизмещения на каждого человека. В зависимости от запланированной трассы вычисляется дополнительное водоизмещение — для запасов воды, продовольствия, основного и специального снаряжения.

Корпус проектируют тогда, когда имеется необходимый объем материала. Размеры, как правило, зависят от нужного водоизмещения и от характера строительного материала, обладающего часто прерывистой структурой (например, стволы деревьев). Учитываются также длина и высота волн, под воздействием которых будет находиться плот.

Не вдаваясь в подробности расчетов, можно принять, что минимальные размеры океанского плота составляют 10 метров в длину и 5 метров в ширину. Водоизмещение — 5 тонн. Поверхность паруса, необходимая для движения такого плота, составляет 30 квадратных метров. Приведенные данные позволяют вычислить величину поверхности бокового сопротивления (кили) и руля. В то же время размеры и масса плота являются исходными данными для определения диаметра канатов, которыми будут скреплены бревна, сечения поперечных балок и т. п.

Но следует сказать, что лишь исключительно осторожные руководствовались подобными рассуждениями и расчетами. Большинство оценивало конструкцию на глаз: строили, исправляли, если возникала необходимость, и… плыли.

Плот средневековых инков (по Хуану Уллоа)

Экипаж на плоту

Плот, помимо своих бесспорных достоинств, из которых самыми существенными являются непотопляемость и устойчивость, имеет и недостатки. Он медлителен — скорость его не превышает трех узлов (не считая дрейфа по течению). Его мореходные качества невелики : плавание в галфвинде — это все, что удается получить, разумеется, если плот сконструирован правильно.

В наше время — после тысячелетий эксплуатации — плоты все еще широко используются в хозяйственно отсталых странах для перевозки товаров, людей или для нужд рыболовства. И все же это лишь пережиток прошлого, грустный курьез наших дней. Когда речь заходит о современных плотах, прежде всего приходят на ум спасательные плоты: металлические, пластиковые и пневматические. Внедрение их в широкую практику было огромным шагом вперед в развитии морской спасательной службы. Благодаря им были сохранены тысячи жизней. Не меньше людей обязаны жизнью таким смелым исследователям, как, скажем, Ален Бомбар, неоднократно шедших на очень большой риск в поисках путей спасения потерпевших кораблекрушение, которые могут оказаться в открытом океане без еды и питья.

Возрождение морских экспедиций на плотах, начало которому положил Хейердал своим путешествием на «Кон-Тики», отнюдь не случайно. Есть нечто общее в широком интересе, который неизменно вызывают такого рода экспедиции.

Разумеется, плавание на плоту имеет немало ограничений, совершается медленно, связано с неудобствами, а значит, требует от экипажа отличного здоровья; в связи со спецификой плавания его можно осуществлять только по определенным трассам, всегда с ветром и течением, лишь с небольшими отклонениями.

Используемый в наше время тростниковый плот (озеро Титикано)

Два первых упрека — медлительность и отсутствие удобств, — быть может, вовсе и не заслуживают того, чтобы называть их недостатками. Ведь на плоту не только пересекают океаны, на нем еще и живут. Такого богатства наблюдений и впечатлений, какое мы встречаем в книгах Хейердала, Уилли-са или Бишопа, не найти ни у нашумевшего мореплавателя «интеллектуала» Жерболя, ни у профессиональных «сухопутных» писателей, как, например, Манри. Тот, кто хочет наблюдать океан, ощутить его «вкус» и не боится трудностей, выберет плот; тот, кто спешит, может воспользоваться самолетом. Ограниченные мореходные качества плота являются в самом деле серьезным недостатком, однако они лишь количественно отличаются от подобных (только меньших) ограничений, свойственных каждому судну, особенно парусному…

Опасно ли плавание на плоту? Разумеется. Настолько же, насколько опасно в большей или меньшей степени любое плавание. Известны три смертельных случая, два из них — в деталях: Бишоп и Лекомб погибли во время высадки на скалистое побережье, что всегда сопряжено с большим риском независимо от того, на чем совершается плавание. Однако не будем забегать вперед; в книге объяснены и прокомментированы основные причины гибели этих мореплавателей.

Миллионы людей во всем мире оставляют в воскресенье свой «форд» или «Москвич» (а если не могут, то хотят это сделать) и отыскивают полоску воды, не загрязненной соседним заводом, производящим серную кислоту, чтобы, если посчастливится, нырнуть на головокружительную глубину в 1,5 метра и дернуть за хвост, даст бог, пока еще не радиоактивного рака. Ибо природу ничто не заменит…

А если кому-то некогда, тогда как? Тогда вперед, решительно и быстро. Океаном, как и Лувром, можно восторгаться целыми месяцами, а можно обойтись и 30 минутами.

Первый плот пересекает океан

«Несравненный» — Джон Майке

Романтические путешествия на плотах представляют собой отдельную главу в истории мореплавания. Пионером этих экспедиций называют Тура Хейердала, который благодаря своему рейсу, а точнее, написанной в итоге прекрасной книге «Путешествие на „Кон-Тики“, завоевал огромную популярность и приобрел немалые денежные средства, на которые смог продолжить свои научные исследования.

В действительности первый рейс на плоту, носивший спортивный характер, был осуществлен сто лет назад. Из архивных подшивок еженедельника «The London— Illustrated News» можно узнать, что в 1867 году, то есть в период, когда дальние рейсы были еще делом будущего, в Соединенных Штатах родилась безумная, как казалось, идея пересечь Атлантику на небольшом надувном плоту. Этот «транспорт», считавшийся в то время абсолютным курьезом, вызывал огромные сомнения не своими качествами или размерами, а надувной конструкцией. Не следует забывать, что в то время еще не было известно надувное колесо (автомобилю предстояло появиться на свет лишь в 1886 году), и минуло 90 лет, прежде чем д-р Бомбар удивил мир рейсом своего «Еретика». Резину тогда употребляли в основном в виде резинок для стирания… Никто не мог предвидеть, как резиновый плот перенесет длительное воздействие морской воды.

Три смелых моряка: Джон Майке — капитан, Джордж Миллер и Джерри Маллен, все трое американцы, отважились доверить свои жизни собственноручно построенному плоту, который должен был перенести их из Нью-Йорка в Англию через бурные воды Атлантического океана. «Несравненный» («Нонпарель») состоял из трех изготовленных из резины индейских «сигар» диаметром 75 сантиметров и длиной 7,7 метра, которые представляли собой цилиндры с коническими — уменьшающими сопротивление — концами. Они удерживались вместе деревянной рамой, к которой цилиндры были прикреплены растительными канатами. На раме размещалась палуба из досок 6X3 метра, и экипаж мог свободно передвигаться по значительной части плота.

Две мачты — семи— и шестиметровая, — основания которых крепились к брусьям рамы, были фиксированы тремя парами винтов каждая. На своих мачтах и бушприте «Несравненный» нес три паруса люгерного типа, употребляемых рыбаками западного побережья Англии. Общая парусность составляла около 30 квадратных метров.

В качестве помещения для экипажа — трудно найти этому подходящее название — посредине палубы была установлена небольшая брезентовая палатка, в которой моряки могли найти убежище от холода и водяных брызг.

Целью рейса было доказать, что надувной плот плывет надежно и быстро в самых трудных условиях, следовательно, им можно пользоваться как спасательным средством.

Плот «Несравненный»

За несколько дней перед стартом, который произвел вполне понятную сенсацию, «Несравненный» снабдили скромными запасами продовольствия, изрядным количеством пресной воды, мехом для пополнения воздуха в поплавках, а также подручным комплектом для ремонта повреждений резиновой оболочки.

4 июня 1867 года трое отважных под прощальные приветствия толпы жителей Нью-Йорка подняли паруса и направили нос плота на восток. Легкий бриз наполнил полотно, и плот хоть и несколько неуклюже, но уверенно начал отдаляться от берега.

«Первые две недели рейса были сущим адом», — заявил позднее экипаж. В течение этого времени непостоянные ветры и возникающие на мелководье высокие волны семь раз возвращали «Несравненный» к суше. Происходило это из-за очень небольшого бокового сопротивления плота. То были моменты трудных испытаний, и Джон Майке неоднократно задумывался, не лучше ли отказаться от этого рискованного предприятия, которое с самого начала складывалось неудачно.

Каждый моряк понимает, что сконструированный таким образом плот имеет весьма ограниченные возможности. Если даже при полном ветре он хорошо держит курс, на что способен в таком случае любой дрейфующий предмет, то эта способность пропадает при бакштаге. Ибо уже при галфвинде снос настолько значителен, что поддержание курса становится нереальным.

Майке, Миллер и Маллен час за часом, день за днем упорно боролись с дрейфом:, противодействуя ему тем, что вставляли между поплавками доски, которые должны были играть роль своеобразных выдвижных килей. Наконец Нептун вознаградил их навигационные добродетели. Ветер переменился на северо-западный и западно-северозападный. «Несравненный» впервые доказал, что заслуживает свое название. Прекратилась тягостная и однообразная болтанка на волнах, и плот с расправленными парусами двинулся к лежащим за три тысячи миль берегам Англии.

Навигационное оснащение «Несравненного» действительно было весьма скромным — не имея даже хронометра, моряки удовлетворялись измерением высоты солнца во время кульминации, что позволяло определять географическую широту и делать поправки к курсу, чтобы держаться зоны благоприятных ветров. Таким образом, Европу они не могли пропустить, а преодоление разделяющего их расстояния было лишь вопросом времени…

Плот держался прекрасно на длинной океанской волне и даже при сильном ветре палуба и экипаж оставались сухими.

Позднее это путешествие было названо в прессе путешествием веры; действительно, весь рейс держался на вере в то, что как ветры, которые в ту пору в Северной Атлантике часто бывают переменчивы, так и транспорт оправдают надежды моряков. В не меньшей степени это касалось и самого материала — резины, о сопротивляемости которой длительному воздействию морской воды тогда было мало чтс известно.

Однако судьба, вначале такая суровая, смилостивилась, и маленькие плот за месяц прошел половину пути Запас питьевой воды полностью удовлетворял потребности экипажа из трех человек, которые более всего жаждали тепла. Что же касается быстро таявшего запаса продуктов, то его пополняли многочисленные суда, попадавшиеся им по пути, причем многие из них останавливались и оделяли доблестных моря ков не только продуктами, но и подар-ками. Одним из неожиданных «презентов» было несколько чаек — они расстались с кораблем, который до тех пор сопровождали, чтобы возвратиться в Европу вместе с «Несравненным»… Экипаж плота, хоть и не провозглашая этого вслух, готовился уже приветствовать желанную сушу. Ибо все мучительно переносили холод Атлантики, обладая одним-единственным источником тепла — керосиновым фонарем. О том, что это не были «первые попавшиеся» люди с берега, свидетельствует один факт: получив от экипажа встреченного ими корабля курицу, они отнеслись к ней, как к пассажиру, привязали для безопасности веревкой за ногу и благополучно прибыли с ней — живой и здоровой — в Саутгемптон.

«Несравненный» вошел в порт Саутгемптона 25 июля в окружении своих чаек, признанных моряками полноправными членами экипажа.

Плот пересек Северную Атлантику за 51 день (включая восемь дней плохой погоды). На его дощатой палубе стояли три загорелых, заросших и счастливых человека, а также несколько бочонков, в которых плескалось 30 галлонов оставшейся пресной воды, а на бизань-мачте реяли звезды и полосы американского флага. Возможность пересечь океан на миниатюрном плоту стала фактом. Организатор и капитан Джон Майке добился своего, приведя «Несравненный» в Европу. Сборы за посещение плота позволили выплатить вознаграждение двум морякам экипажа и попутешествовать по Европе.

Резиновый плот не привел в восторг консервативных англичан. Впрочем, во всем мире на протяжении еще многих лет упорно пользовались спасательными шлюпками. Только технический прогресс, который сделал возможным изготовление сборных надувных плотов, революционизировал и морскую спасательную службу. Но это случилось лишь в середине следующего столетия.

Итак, безумно смелое путешествие Майкса и его двух товарищей не сыграло роли в важной проблеме спасения человеческих жизней на море, однако оно открыло длинный перечень океанских рейсов на плотах, предпринятых, правда, на много десятилетий позднее, но явившихся по духу его продолжением. Со времени, когда «Несравненный» храбро боролся со стихией Северной Атлантики, миновал уже целый век. Сегодня, когда не только имена моряков, но и сам их подвиг преданы забвению, стоит вспомнить о них и воздать им должное.

На бальсовом плоту через Тихий океан

«Кон-Тики» — Тур Хейердал

6 октября 1914 года хлопок пробки, вылетевшей из бутылки шампанского, оповестил, не столько мир, сколько соседей маленькой квартиры в деревянном домике на улице Стенхетен номер 7, о рождении Тура Хейердала, которому тридцать лет спустя предстояло удивить мир.

Маленький Тур Хейердал был живым, разумным ребенком хрупкого телосложения. Доказательством его необычных интересов и буйной фантазии, а также несомненных художественных способностей является репродуцированный в биографии пера Джекоби под названием «Сеньор Кон-Тики» рисунок семилетнего Тура, в котором воплотились мечты мальчика: дом на сваях на берегу покрытого буйной растительностью острова южных широт.

Биография Хейердала полна поразительных контрастов. Мы узнаем, что он играл в футбол, «как мазила», а на занятиях физкультуры был слабаком, в этношениях с девушками — несмел, так и не научился танцевать. Но достаточно взглянуть на фотографию, где Хейердал снят рядом с огромной собакой на фоне снеговой хижины, в которой он проводил зимние каникулы, чтобы составить несколько иное представление. Быть может, он был несмел в отношениях с девушками, но тем не менее ему подарили свою любовь две незаурядные женщины, которые без колебаний пошли с ним по жизни.

Интерес к естествознанию и географии он проявлял еще в молодости. Много читал, немало путешествовал по родной Норвегии. Большая настойчивость, подлинная увлеченность и, что не менее важно, хорошие материальные условия в родном доме способствовали тому, что эти интересы превратились со временем в цель и смысл его жизни. Хейердал всегда охотно говорил о своем детстве, о матери, которая непременно хотела сделать из него ученого в классическом смысле этого слова, и об отце, от которого он унаследовал склонность к путешествиям, спорту, риску.

Университет в Осло, в который он поступил в 1933 году, чтобы по желанию родителей изучать зоологию, вызывал у него скуку, как и у Алисой — прелестной девушки, объекта воздыханий Тура, пока в один прекрасный день она не отправила родителям письмо с лаконичным сообщением: «Дорогие мама и отец, я познакомилась с молодым человеком по имени Тур Хейердал. Он просил меня стать его женой, я ответила — „да“. Вынуждена прервать свои занятия, т. к. уезжаю с ним на Маркизские острова в Тихом океане…»

Свадьба состоялась на рождество 1936 года, отъезд — вскоре после нее. Зоологический факультет Хейердал так и не закончил, а с того времени, что он прервал занятия, минуло 40 лет.

Полсвета проплывает Хейердал с не менее сумасбродной, чем он сам, девушкой (все это путешествие финансировал Хейердал — старший — зажиточный пивовар), чтобы добраться до затерянного среди бескрайних просторов Тихого океана клочка суши — острова Фату-Хива.

В Полинезии, этом сказочном раю, Хейердал впервые сталкивается с проблемами этнографии. Он начинает с коллекционирования статуэток, божков и других остатков материальной культуры древнейшей цивилизации.

Молодые живут, как некогда нарисовал Тур, в небольшой хижине на сваях, которую он собственноручно возвел на берегу океана в тени огромных пальм. Питаются тем, что предлагает океан и лес.

Хейердал целыми днями слушал захватывающие повествования старого Теи Тетуа, рассказывавшего об истории своих царственных предков, перед которыми он преклонялся. Именно от него Тур услышал легенду о великом боге Тики, который много веков назад привел предков Теи Тетуа на острова Тихого океана из далекой страны, лежащей на востоке за океаном… Тогда, собственно, Хейердала осенила мысль, что высящиеся на острове каменные изображения бога Тики поразительно похожи на гигантские статуи, которые остались от древних цивилизаций Южной Америки. В течение этого года жизни на берегу океана он все более укреплялся в мысли, что беспрерывно дующий с востока пассат мог нести суда древних путешественников только в одном, а именно западном направлении…

Обстоятельный анализ и сравнение древних культур Полинезии и Перу: узелкового письма, мифологии, памятников материальной культуры народов, населявших их в давние времена, — поддерживали и укрепляли первоначальную догадку, пока, наконец, не добавился последний штрих — перуанская легенда о том же боге Кон-Тики, который, будучи побежден врагами, бежал, достиг побережья Тихого океана и вместе со своими приближенными отплыл куда-то на запад.

Хейердал почти три года корпел над книгами, приобретая такие познания в области антропологии, археологии и этнографии, что мог бы претендовать на университетские дипломы.

Исследования, которыми он занимался в США, были в самом разгаре, когда разразилась вторая мировая война и вскоре гитлеровцы вторглись в Норвегию.

Для Хейердала настали тяжкие дни. Именно тогда он сдавал экзамен на умение жить. У него не было ни денег, ни крова, ни друзей. Чтобы содержать жену и сына, не имеющий специальности чужестранец вынужден был приняться за изнурительную, губительную для здоровья и опасную для жизни работу. Он выдержал все, вскоре даже начал преуспевать. Но оккупация родины фашистами не могла оставить равнодушным молодого норвежца. Он поступает в распоряжение норвежских вооруженных сил и становится солдатом десантных войск. Конечно, будни казармы не имели ничего общего с романтикой. Мытье полов, чистка обуви, форсированные марши, пока Марс, бог войны, предложит что-нибудь более подходящее, чем кропотливое, ежедневное выстукивание морзянки на курсах радиосвязи.

Занятия в школе парашютистов уже разжигают воображение. Тур Хей-ердал вместе с Кнутом Хаугландом — будущим участником рейса на «Кон-Тики» — мечтает о подвигах на оккупированной родине, но Хейердала направляют в Финмаркен — северную провинцию Норвегии, граничащую с СССР, для сотрудничества с наступающей с востока Советской Армией. Затем — конвои в Мурманск, из которых каждый мог оказаться последним.

Все эти события способствуют закалке молодого норвежца, и когда после демобилизации он возвращается в Осло, чтобы встретить приезжающую из США жену, та не узнает его, настолько он повзрослел и возмужал. Ведь ему шел «уже» 32-й год.

Хейердал возобновляет прерванные войной научные исследования, разрабатывая свою, никому еще не известную теорию миграции примитивных народов через просторы Тихого океана, и испытывает бессильную злость, когда никто не хочет серьезно отнестись к этой теории.

Для того чтобы отделаться от Хейердала, выдвинут, по мнению специалистов, сокрушительный аргумент: концепция, дескать, нереальная, поскольку ни инки, ни другие древние народы Южной Америки не имели в своем распоряжении морских судов для перевозки людей и товаров. В порыве самозащиты Тур бросает вызов: у них были плоты, а то, что на плоту — вопреки вашему, уважаемые господа, убеждению — можно пересечь океан, он докажет на личном примере.

В 1946 году Хейердал нашел в библиотеке отчеты о путешествиях первых европейцев, побывавших на западном побережье Южной Америки. В них имелись наброски и описания индейских плотов из бальсового дерева. Эти плоты имели один четырехугольный парус на рее, нечто вроде выдвижных килей, а также длинное рулевое весло на корме, следовательно, были управляемы.

Первые анализы течений и ветров южной части Тихого океана свидетельствовали о том, что рейс плота от побережий Перу до архипелага Туамоту должен продлиться около 100 дней. Однако, по мнению специалистов, следовало считаться с возможностью вдвое более длительного путешествия. Хейердал все же верил, что плавание будет продолжаться 97 дней — согласно его вычислениям, это был самый сжатый срок.

Вскоре к Туру присоединился первый товарищ, Герман Ватсингер. Он был таким же «сухопутным крабом», что и Хейердал, и проходил в Соединенных Штатах инженерную практику. Герман рассчитывал провести во время рекса исследования и измерения волн и течений. Хейердал намеревался укомплектовать экипаж из шести человек. С этим не было особых трудностей. Замысел осуществить рискованную экспедицию на доисторическом плоту через Тихий океан был настолько захватывающим, что каждый, кому Хейердал предлагал принять в ней участие, немедленно присоединялся к экипажу, без колебаний расставаясь с семьей, бизнесом или карьерой.

Кнут Хаугланд был товарищем Хейердала по оружию: бесстрашный подпольщик из норвежского движения Сопротивления, он с одинаковой легкостью управлялся как со взрывчаткой, так и с коротковолновым радиопередатчиком. Обладающий неизменным чувством юмора, ловкий, как кот, Кнут был готов к решительным действиям в любую минуту. Давним другом, еще с войны, был и Торстейн Робю — прекрасный лыжник, парашютист, задира и тоже радиотехник (благодаря его сообщениям британские бомбардировщики потопили гитлеровский линкор «Тир-пиц»). Пятым был Эрик Хессельберг — по чистой случайности единственный моряк в этой компании, кроме того, художник, певец и бродяга со строптивым характером. Хейердал знал его с мальчишеских лет. Шестое место оставалось вакантным.

Началась кропотливая подготовка.

Чтобы добыть легкие, как пробка, бальсовые бревна, необходимо было лететь в далекие Перу и Эквадор. Поскольку гипотеза Хейердала опиралась на предположение, что доисторические жители этих территорий заселили острова Тихого океана, правительства обеих стран проявили доброжелательное понимание и обещали оказать экспедиции помощь и поддержку.

В начале 1947 года начались поиски строительного материала. Это оказалось нелегким делом. Война уничтожила немало леса — древесина бальсы применялась в строительстве самолетов. И теперь крупные бальсовые деревья невозможно было найти на побережье, следовало отправляться в глубь страны. А тут еще начался сезон дождей, превращающих джунгли в непроходимую топь. «Приезжайте в Эквадор через шесть месяцев», — советовали авторитетные местные жители.

Из-за сезонных особенностей ветров и течений в Тихом океане экспедицию следовало начать не позднее первых чисел марта, чтобы использовать наиболее благоприятное для плавания время.

Однако Хейердал не капитулировал. Чтобы оказаться поближе к джунглям, он вместе с Германом Ватсингером вылетел на маленьком самолете, который совершил посадку в Кито — городке, бывшем некогда столицей горных индейцев и расположенном на горном плато в Андах. Но и тут ситуация была невеселой. Размокшие джунгли, дикое бездорожье, профессиональные охотники за головами (дефицитным товаром на черном рынке)… Хейердал и Ватсин-гер отправляются на «виллисе» в Ки-ведо, вооруженные на всякий случай парабеллумом. То застревая в трясине, то объезжая горные пропасти, они добираются до большой плантации бальсы, где их уже ожидают. Теперь предстоят поиски деревьев нужного размера. Разыскав их, Хейердал рассчитывал сплавить стволы по реке к океану. День за днем пробираясь по дремучему лесу в потоках тропического ливня, они переживают такие приключения, которых иным хватило бы на всю жизнь.

Наконец были срублены 12 огромных деревьев, со стволов ободрали кору, подогнали их под нужные размеры, а затем с помощью лошадей и трактора доставили на берег реки» После спуска на воду из них составили два плота. Сплавленные к океану, они были затем погружены на судно, которое перевезло их в Кальяо, на место строительства. В дни, предшествовавшие его началу, к ним присоединился шестой и последний участник экспедиции—Бенгт Даниельссон, шведский этнолог, которому хватило смелости стать членом экипажа, состоявшего из пяти норвежцев.

Началось сооружение плота. Неугомонный Хейердал нашел для этого идеальное место — военно-морскую верфь. Более того, он получил помощь ее мастерских, где были профессиональные плотники и парусных дел мастера. Девять самых толстых бревен, заостренных на концах, составили корпус плота. Их скрепили канатами толщиной в 30 миллиметров, проложенными в глубокие пазы. Самое длинное центральное бревно имело 14 метров в длину. Сверху уложили, поперек основных, более тонкие стволы бальсы — девять штук, с интервалами в один метр. Все вместе было соединено 300 канатами.

Бамбуковую палубу устелили циновками из бамбуковых волокон. Посередине плота, ближе к корме, установили небольшой домик из бамбукового тростника, покрытого банановыми листьями. Затем была установлена мачта в виде буквы «А» (позже ее возьмут на вооружение почти все экспедиции); изготовленная из чрезвычайно твердого мангрового дерева, она по прочности не уступала металлической. Большой парус, прикрепленный к бамбуковой рее, должен был обеспечить как можно большую скорость, необходимую для того, чтобы успеть достигнуть архипелага Туамоту, прежде чем пропитывающиеся водой бревна начнут погружаться в океан; для уменьшения дрейфа установили кили — шесть сосновых досок полуметровой ширины, которые можно было опускать в воду на глубину 1,5 метра; уложенные вокруг бортов тонкие стволы бальсы заменяли релинг. Вся конструкция была почти точной копией древних плотов, плававших вдоль побережья Перу и Эквадора.

На нем хватило места для всевозможного оборудования, оснащения, продовольствия. Хейердал пишет, что экипаж и строители очень гордились произведением своих рук. Специалисты же были иного мнения. «Когда мы сопоставили все замечания знатоков, оказалось, что нет ни одного куска каната, узла или ствола, который не приведет к нашей гибели в море. Держали пари на высокие суммы, сколько дней продержится наш плот, а некий легкомысленный морской атташе обещал угощать виски всех членов экипажа до конца жизни, если они живыми доберутся до островов Океании».

Строительство плота затягивалось. Но вот наконец все было готово и назначена дата отплытия.

27 апреля на плоту взвился норвежский флаг. Набережные усеяли толпы людей, среди которых было немало знатных сановников. В честь инкского бога солнца плоту дали имя «Кон-Тики». На следующий день под приветствия еще больших толп и крики взятого на палубу попугая большое буксирное судно вывело плот в океан. С самого начала не обошлось без приключений. В возникшей суматохе часть экипажа не могла добраться до плота, который, невзирая на протесты Хейердала, был выпровожен из порта. Опоздавших привезли позднее на шлюпке.

«Кон-Тики» шел за буксиром, упираясь и ныряя носом в волны; вода пенилась на палубе. Трос лопнул, и прошло немало времени, пока снова возобновилось буксирование, которое продолжалось всю ночь. Огни побережья исчезли за кормой, а океанские волны со все большей силой обрушивались на плот. Когда взошло солнце, берега Перу были закрыты мглой. Длинные, спокойные волны с небольшими гривами плавно поднимали плот, не заливая его палубы. Было очень холодно.

Наконец буксирование закончено. Хейердал вместе с двумя членами экипажа поплыл на резиновой динги к буксиру, где состоялась официальная регистрация исходного положения и последняя церемония прощания. «Кон-Тики» находился в 50 морских милях на северо-запад от Кальяо. Буксир повернул обратно и вскоре скрылся за горизонтом. Экипаж остался один— на один с океаном…

При легком южном бризе был поднят парус, на котором под порывами ветра гневно хмурилось изображение бога Кон-Тики. Брошенный в воду кусок дерева спокойно колыхался возле борта, незначительно перемещаясь к корме. Это выглядело довольно мрачно. Чтобы не впасть в совершенную апатию, экипаж принялся наводить порядок на плоту, поскольку многие вещи были брошены в спешке как попало. Бенгт приготовил какао, и настроение несколько исправилось. Если бы еще плот хотел плыть! Взвешивая все возможности, не исключали и использование весел…

Наконец пришел ветер. Он задул с юго-запада, быстро набирая силу. Парус наполнился, и плот двинулся вперед. В его движении не замечалось спешки, но шел он вперед деловито. Брошенные в воду предметы быстро оставались за кормой. «Вперед, на запад!» — кричали члены экипажа.

Единственной проблемой было удержание плота по курсу. Как пишет Хейер-дал, последние «инструкторы» плавания на плотах вымерли сотни лет назад, так что получалось не очень гладко. Плот часто поворачивался бортом к волне, парус хлопал, а зеленые водяные громадины ударяли в борт, заливая палубу. Три человека боролись с парусом, в то время как трое других силились удержать шестиметровое рулевое весло, сделанное из мангрового дерева. Приходилось напрягать все силы, чтобы постоянно держать плот кормой к ветру и волне. Тем временем сила ветра все возрастала. После полудня набегающие с востока большие волны начали наступать на плот, который среди беспредельности вод казался экипажу маленьким и беззащитным. Только теперь все полностью осознали, что возврата нет, что плот и океан начали поединок, который будет продолжаться до окончания рейса. Поняли, что их жизнь на протяжении многих недель будет зависеть от того, сумеет ли плот удержаться на поверхности океана. А пассат нес «Кон-Тики» все дальше в его просторы. Мосты были сожжены. Теперь экипаж должен был, согласно гипотезе Хейердала, позволить нести себя ветрам и течениям на запад, к Полинезии…

Все с облегчением созерцали, как «Кон-Тики» взбирается на набегающие валы, чтобы затем спокойно соскользнуть по их склонам. И все же натиск волн был настолько силен, что два человека не могли удержать рулевое весло. Не помогало подтягивание системы тросов, крепящих весло; заливаемые соленой водой штурвальные тяжело работали, выбиваясь из сил.

С наступлением ночи волны стали еще выше. Экипаж цеплялся за плот, с тревогой ожидая, что какая-нибудь из огромных водяных гор вот-вот обрушится на него. Однако безотказный «Кон-Тики» каждый раз благополучно взбирался на громоздящиеся валы. Привязанные канатами штурвальные беспрерывно проверяли курс, поглядывая на установленный на ящике шлюпочный компас.

Работали напряженно, и лишь когда приближались особенно громадные волны, оставляли весло и изо всех сил цеплялись за бамбуковую хижину; а когда массы воды, с грохотом налетающие со стороны кормы, исчезали меж бревен и сплывали через борта плота, все тотчас бросались к веслу, чтобы вернуть плот на курс, прежде чем нахлынет следующая волна. Около полуночи были замечены отличительные огни судна, плывущего на север. То же самое повторилось тремя часами позже. Сигналы, подаваемые с плота, не были все же замечены, и корабли ушли своим курсом. Как потом оказалось, то были единственные встреченные ими суда; следующие они увидели только по другую сторону океана.

Первые дни и ночи были тяжелой школой мореплавания, превратившей «сухопутных крабов» в настоящих «морских волков». Три часа вахты и три часа сна попеременно — как в круговороте. Возле руля каждый мускул был напряжен до предела. Если от усталости уже не хватало сил толкать весло, рулевые переходили на другую сторону и начинали его тянуть. Когда же плечи и грудь начинали нестерпимо болеть от ударов, рулевой поворачивался к веслу спиной и налегал ею, получая дополнительный набор синяков. Вторая ночь была еще хуже, никто не выдерживал трех часов убийственного напряжения возле руля в потоках ледяной воды. Поэтому назначались двухчасовые вахты, а когда неистовство океана стало невозможно выдержать на протяжении и этого времени, вахту сократили до одного часа, по истечении которого вахтенный без сил сваливался на полу хижины, чтобы забыться сном на считанные десятки минут. Первые трое суток были беспрерывной борьбой за поддержание курса «Кон-Тики». Это было тяжелое испытание для всех шестерых членов экипажа, среди которых труднее всего приходилось Кнуту: страдая от морской болезни, он лежал в углу хижины, освобожденный от всех обязанностей.

На третью ночь шторм начал затихать. Однако перед самым рассветом запоздалая волна, ударив неожиданно по плоту, повернула его боком. Парус начал бить по бамбуковому домику, и все спавшие члены экипажа вынуждены были, вскочив на ноги, броситься выправлять курс плота и спасать раскиданное снаряжение и припасы. Во время этого аврала двое, получив в темноте удар парусом, едва не вылетели за борт.

Однако океан, как бы отступив перед мужеством моряков, признал себя побежденным. Ветер стих, и волны стали уменьшаться. Опасаясь, что шторм может возобновиться, было решено использовать время затишья для восстановления сил измученного, вконец обессилевшего экипажа; вахты были отменены, парус спущен, и все улеглись в хижине. Плот повернулся боком к волнам и начал брать их, как бочка.

Разбуженный криками попугая, который с прекращением шторма почувствовал себя лучше, экипаж обнаружил, что волны, хоть и по-прежнему высокие, катят значительно спокойнее. Ветра не стало, и в лучах солнца все выглядело весело и безмятежно. Как пишет Хейердал, ни он, ни его товарищи тогда не знали, что пережили самое тяжкое во всем рейсе испытание. Лишь позднее был открыт «гениальный и простой метод управления плотом по способу инков». Заключался он в смене наветренности (или подветренности) путем перемещения килей — способ, известный сегодня каждому моряку.

В полдень по солнцу было определено положение. Оказалось, что плот, удалившийся от суши на 100 миль, течением Гумбольдта значительно снесло на север. Это был тревожный факт; дрейфуя на север, плот легко мог попасть в коварные вихревые течения, блуждающие в районе Галапагосских островов. Завладев «Кон-Тики», они, закрыли бы ему дорогу к Полинезии. В сложившейся ситуации задачей номер один стало поддерживать направление как можно более на запад.

В тот же самый день Кнут, который наконец оправился от мучительной морской болезни, начал эксперименты с антеннами, которые запускались с помощью воздушного шара или змея. Вскоре в хижине раздались позывные морской радиостанции Лимы. Экипажу было сообщено, что самолет американского посольства вылетел на поиски плота, чтобы выяснить, как «Кон-Тики» справляется с океаном. Затем удалось установить непосредственную связь с самолетом. Однако, несмотря на длительные поиски, он не нашел плота, местонахождение которого было определено не очень точно.

Последующие дни прошли опять в борьбе с океаном. Просто счастье, что значительно более низкие волны, набегавшие с юго-востока, косо ударяли по бакборту, не создавая рулевому особых хлопот. Плот плыл теперь без акробатических выкрутасов, держа курс, вопреки усилиям экипажа, на северо-запад, к Галапагосским островам. «Кон-Тики» легко преодолевал в сутки 50—60 миль. Рекордом была 71 миля! Ежедневно наносимые на карту координаты складывались в линию, зловеще нацеленную на Галапагосский архипелаг. Невзирая на это, экипаж не падал духом. Минула неделя, и плот, вопреки предсказаниям, не рассыпался, не был разбит волнами, не оказался слишком тяжелым, чтобы идти под парусом. Шестеро мореплавателей прониклись таким уважением к плоту, что совершенно исчез страх перед океаном и был забыт кошмар первых дней.

К сожалению, оставалось некоторое беспокойство, которое подтверждало пессимистические предсказания: бревна все больше впитывали воду. Оторванные с их поверхности и брошенные в воду обломки бальсы медленно погружались в пучины океана. Однако дело не представлялось совсем безнадежным: как подсчитали бортовые специалисты, «Кон-Тики» исчезнет под водой как раз тогда, когда его нос достигнет островов Туамоту. Если же находящийся внутри стволов древесный сок будет препятствовать вбиранию воды, они не лишатся «почвы под ногами».

В этой ситуации экипаж тревожило еще одно — прочность канатов. Сказывались колебательные движения волн — колоды все же шевелились словно живые, непрерывно дергая и перемещая тросы. По ночам, когда члены экипажа отдыхали в хижине, из-под плетеного настила до них доносились скрипы и стоны канатов, а бревна под напором волн перемещались то вверх, то вниз, причем весь настил тревожно вибрировал.

Плот, при сооружении которого не были использованы ни гвозди, ни оковка, был пластичной конструкцией. В этом и заключалось его преимущество. Как поддающаяся напору ветра мачта, так и корпус, приспособленный в определенной мере к характеру и длине волн, давали возможность двигаться дальше, не опасаясь разрушительного воздействия стихии. Ежедневно с утра подвергался тщательной проверке каждый узел — канаты пока держались превосходно.

На восьмой день плавания океан успокоился. Цвет воды из зеленого стал голубым. Одновременно дрейф «Кон-Тики» на север уменьшился, а это означало, что плот вырывается из объятий течения Гумбольдта и выходит в открытый океан. Это означало также и то, что экспедиции не грозит фиаско в самом начале пути.

С первого дня рейса плот сопровождало множество рыб — от акул до сардин. Это давало гарантию, что экипажу не будет грозить голод, даже если случится что-либо непредвиденное с запасами продуктов. Кулинарные эксперименты начались с летающих рыб, которые падали на палубу плота, привлеченные светом фонаря. В жареном виде они имели превосходный вкус. Рекордный сбор их составил 23 штуки! Позже пришла очередь бонитов, тунцов, макрели и акул.

Самое большое ихтиологическое происшествие случилось с экипажем ночью, когда в темноте большая рыба оказалась в хижине, между спящими. Когда зажгли свет, выяснилось, что это какой-то неизвестный вид, напоминающий по форме угря (gempylus — обитающий на больших глубинах и известный доселе только по обнаруживаемым на берегу скелетам).

Плот, плывущий тихо и неторопливо, давал экипажу возможность знакомиться с морскими существами совсем иначе, чем это доступно морякам или яхтсменам. Рыбы, осьминоги, киты, дельфины — бесчисленное множество форм жизни демонстрировали свое разнообразие как в лучах солнца, так и при свете звезд.

«Кон-Тики» попал в поток южного экваториального течения и двигался в западном направлении на безопасном расстоянии (в 400 милях) от Галапагосского архипелага; явным свидетельством близости островов были огромные морские черепахи, навещавшие плот во время своих далеких прогулок.

Мореплаватели привыкли к необычным условиям жизни на уровне океанских вод. Теперь, после трудностей первой недели, казалось, что все заботы безвозвратно канули в прошлое. Неделя, как не видно и следа суши или хотя бы силуэта судна, не замечено даже самого маленького предмета, имеющего отношение к цивилизованному миру, проблемы которого стали для них далекими и чужими. Жизнь среди волн, в полной гармонии с природой, давала незабываемые ощущения покоя и свободы. Несомый течением и подталкиваемый пассатом, «Кон-Тики» плыл к далекой Полинезии путем древних мореходов. Бородатый рулевой Бенгт без усилий держал рулевое весло. Свободные от вахты члены экипажа сидели на палубе с книгами в руках. Тор-стейн и Кнут, как обычно, возились с радиостанцией или в те дни, когда особенно везло, разговаривали с далекой сушей. Герман в соответствии с первоначальными планами пытался справиться со своими метеорологическими и гидрографическими приборами, размещенными на мачте, в воде или в привязанной к плоту резиновой динги. Эрик в полдень становился на ящик с секстаном в руке и производил измерение географических координат. Хейердал чаще всего занимался бортовым журналом или, при хорошей погоде, кинокамерой.

Экипаж проводил различные эксперименты: например, в жаркие дни выпивали большое количество воды, что не утоляло жажду, в то время как добавление к пресной воде 20 — 40 процентов морской, содержащей необходимые организму соли, позволяло утолить жажду несколькими стаканами воды в день.

Плавание по безбрежным просторам Тихого океана совсем не было монотонным. В отчете об экспедиции Хейердал приводит восхитительные описания жизни океана, перемежая их рассказами о доисторических морских переходах древних народов.

Поиски «острова Кон-Тики», указанного в лоции небольшого подводного рифа, были прекрасным поводом для маневрирования. Именно тогда экипаж понял действие килей. Утверждения древних испанских историков, что инки управляли плотами с помощью килей, как оказалось, соответствовали истине. (Любой моряк будет немало удивлен, узнав, что это явление не смогла объяснить группа экспертов, которых Хейердал запрашивал перед рейсом.) Действие килей очень интересно описано в книге Хейердала «Путешествие на „Кон-Тики“.

Экипаж мог теперь ограничить использование рулевого весла, больше манипулируя килями.

На 45-й день плавания «Кон-Тики» прошел половину пути, достигнув 108° западной долготы. До побережья Америки было свыше двух тысяч морских миль, столько же до Полинезии. А ближайшая суша — остров Пасхи — находилась в 600 милях южнее.

Рейс, в успех которого, кроме членов экипажа, мало кто верил, проходил благополучно, и плот, который, по мнению специалистов, должен был развалиться уже по истечении двух недель, проходил каждый день около 50 миль.

По ночам экипаж отдыхал в бамбуновой хижине, все еще сохранявшей запах древесины и свежих листьев, несколько низковатой — для уменьшения сопротивления ветру — и не очень просторной (2,5X4,2 метра), но всегда уютной и удобной. Изнутри огромные валы Тихого океана не казались такими грозными, а в обрамлении дверей выглядели почти как на киноэкране.

«Неважно, был ли это 1947 год до или после нашей эры. Мы знали, что живем, и ощущали это с небывалой остротой. Мы понимали также, что до наступления нашей эры техники люди жили более полной жизнью, чем теперь. Время, казалось, перестало существовать; все настоящее и имеющее значение было сегодня таким же, как когда-то и как будет всегда. Мы как бы растворились в пространстве и истории, в бесконечной, сплошной тьме, под мириадами звезд. Перед нами, во мраке, „Кон-Тики“ поднимался на волнах, чтобы через мгновение снова исчезнуть за черной массой воды, вздымающейся между нами и плотом. Лунный свет создавал вокруг какую-то особую атмосферу. Большие, блестящие от воды бревна, покрытые водорослями, четырехугольные, черные как ночь контуры паруса викингов, нахохленная бамбуковая хижина, которую освещал желтый свет парафинового фонаря, — все это напоминало скорее картину из приключенческого романа, чем из реальной действительности. Время от времени плот исчезал за черными валами, потом появлялся снова, вырисовываясь резким силуэтом на фоне звезд, а издалека набегали сверкающие потоки воды».

Рейс на примитивном плоту утвердил Хейердала во мнении, что нельзя рассматривать водные пространства как изолирующий элемент. Отдельные культуры развивались не обособленно, они являлись звеньями большой цепи мировой цивилизации. Уже тогда Хейердал подчеркивал, что цивилизации Центральной и Южной Америки возникли там, где течения Атлантического океана достигают районов пустынь или джунглей. Оттуда началась экспедиция на тростниковом плоту «Ра», которую мужественный норвежец осуществил через 20 лет…

Миновав 110° западной долготы, «Кон-Тики» вошел в полинезийскую океаническую область. Остров Пасхи начал теперь отдаляться все более на восток. Никто из членов экипажа уже не сомневался в успехе экспедиции.

Почти двухмесячное плавание на плоту подтверждало хорошие мореходные качества этого примитивного судна. К тому же нельзя забывать, что это была первая реконструкция древних плотов, обслуживаемая людьми, которые приобретали опыт и квалификацию во время самого путешествия. Именно тогда произошло и единственное за все время их плавания грустное происшествие. Попугай, взятый в океан согласно морской традиции, быстро сделался хорошим моряком. После первых трудных дней, проведенных им в клетке, которая бешено раскачивалась под потолком хижины, когда океан успокоился, попугай смог прогуливаться по всему плоту, перегибаться за борт, наблюдая акул, выполнять акробатические трюки на такелаже или выкидывать всякие коленца, например, самое невинное — перегрызть антенну в то время, когда с большим трудом удалось установить связь с сушей. Поначалу его языком был испанский, однако позднее он перешел на норвежские проклятия, которыми щедро сыпал Торстейн. Увы, после двух месяцев плавания попугая смыло за борт большой волной, когда он слезал по штагу с мачты. Его не удалось даже рассмотреть в воде, а останавливать плот было невозможно: если что-либо оказывалось за бортом, то пропадало навсегда.

В безбрежном океане

Любопытно, как складывалось сосуществование доисторического плота и разнообразнейших современных приборов. Поначалу жизнь у обоих радистов была нелегкой: обслуживание рации, размещенной на уровне океана и часто орошаемой волнами, было трудной задачей. Не меньше хлопот доставляла антенна. Когда пытались поднять ее в воздух с помощью змея, она падала вместе с ним в океан (кстати, весьма заблуждаются те, кто считает, что подобные антенны пригодны для спасательных шлюпок и плотов), фиаско терпели обычно и попытки запустить антенну с помощью шара. К этому следует добавить и трудности, связанные с плаванием в мертвой радиозоне, прикрытой цепью Анд. Когда же «Кон-Тики» вышел из нее, а радиоантенна была подвешена между мачтами, дух Кон-Тики и дух Маркони зажили в согласии. Пользуясь посредничеством коротковолновиков-радиолюбителей, а когда везло, связываясь и непосредственно с нужной радиостанцией, Кнут и Торстейн разговаривали со всем миром, в том числе и с родной Норвегией. Для шестиваттной радиостанции, антенна которой лишь на несколько футов возвышалась над уровнем океана, это был немалый подвиг. Видимо, тут не обошлось без покровительства бога Кон-Тики.

В частности, любопытный случай произошел в связи с увлечением Эрика. Будучи страстным фотографом, он взял с собой необходимые для проявления отснятого материала химикалии, но когда сделал первую пробу, то оказалось, что обработанные ими пленки покрыты пятнами и морщинами. Поскольку ближайшее пособие по лабораторной технике находилось на расстоянии каких-нибудь нескольких тысяч миль, позывные радиостанции «Кон-Тики» — «LI2B»—снова полетели в эфир, и вскоре из Голливуда— самого подходящего источника для получения советов по поводу съемок фильмов — пришел ответ, предостерегавший от употребления растворов с температурой выше 16°С. Опущенный за борт термометр показал 27° С… Герман, специалист в области холодильной техники, пользуясь баллоном со сжатым углекислым газом, который служил для надувания резиновой лодки, за несколько минут изготовил большой кусок льда. После этого фотоэксперименты Эрика дали прекрасные результаты.

В начале июня погода начала портиться, все чаще шквальный ветер приносил дожди. Пока плот плыл в экваториальном течении, пассат дул с юго-востока, а позже отклонился к востоку. Снова набегавшие с кормы волны начали наведываться в хижину.

10 июня «Кон-Тики» находился на самом северном отрезке гигантской дуги, по которой проходила трасса, достигнув 6°19/ южной широты. Появились опасения, что плот может, минуя архипелаг Маркизских островов, поплыть в безбрежье пустынного океана. Остались позади те золотые дни, когда ветер, дующий постоянно в одном направлении, позволял экипажу забывать, кому выпала рулевая вахта. Весло было укреплено с помощью канатов, и только ночью один из мореплавателей нес на палубе вахту. Однако «Кон-Тики» не миновал Маркизских островов. Ветер, как по заказу, задул с северо-востока, направляя плот по кривой на юг. Так прошел июнь.

2 июля на смену легкому бризу, который дул несколько дней, пришел сильный ветер, разволновавший спокойный до тех пор океан. «Кон-Тики» упорно, несмотря на значительную осадку, шел своим курсом. В ту ночь у него была максимальная скорость: измеряемая временем, за которое щепка проплывала от носа до кормы, она составляла одну длину за 6 секунд, тогда как обычно это время равнялось 12—18 секундам. (Те, кого это интересует, легко могут вычислить скорость плота, учитывая, что длина борта «Кон-Тики» составляла 9 метров.) В ту же ночь на плот обрушились необычайно высокие волны, которые совершенно заслоняли поле обзора. Первая из них налетела с кормы, как огромная стена, и подняла плот высоко над гребнями других волн. С минуту она несла «Кон-Тики», после чего прокатилась под носом, задрав его кверху. Хейердал, который стоял как раз у руля, держал плот кормой в направлении движения волн, но как только она пошла вниз, следующая мощная волна подняла плот, как и предыдущая, надломившись на его корме и заливая ее потоками воды. Плот теперь повернуло бортом к волне, парус начал хлопать, и «Кон-Тики» совершенно невозможно было выправить. Третий вал обрушился на плот, и Хейердалу не оставалось ничего другого, как ухватиться за что попало, задерживая дыхание. Казалось, плот, заливаемый водоворотами воды и пены, взлетает в воздух. Наконец, баль-совые бревна снова очутились на поверхности, чтобы на этот раз плавно соскользнуть по пологому скату волны. Хейердал мог теперь ясно видеть три больших вала, идущих на запад.

Третья волна нанесла сильный удар по бамбуковой хижине, спавшие в ней люди насквозь промокли, палубный настил был разодран, а часть запасов смыта за борт. Очевидно, громадные водяные валы возникли в результате тектонических движений морского дна, которые случаются в том районе.

Через два дня пассат совсем утих, и на небе показалась черная, тяжелая гряда туч, наползавших с юга. Надвигался шторм. После временного затишья появился ветер, внезапно меняющий направление, что доставило немало хлопот рулевым. Помимо того что больших усилий стоило постоянно поворачивать корму плота к ветру, парус так хлопал, что вызывал опасения, как бы весь такелаж не разлетелся на куски.

Внезапно ветер ударил с юга, быстро превращаясь в стремительный вихрь, который, по мере того как черные тучи сгущались над плотом, перешел в штормовой ветер. Поразительно быстро волны выросли до высоты пять метров, а некоторые достигали восьмиметровой высоты. Когда плот опускался в их впадины, верхушки волн находились на уровне мачт. Экипаж быстро спустил парус и принайтовил все незакрепленные предметы, наблюдая одновременно, как побелел вокруг вспененный океан. Вскоре ветер начал сбивать гребни волн, которые вздымались на такую высоту, что сильно ограничивали видимость. Внезапный ливень, хлеставший почти горизонтальными, сносимыми вихрем шквалами, окончательно скрыл все за своей завесой. Сильнейший шторм бушевал вокруг «Кон-Тики», который, гонимый ветром, взлетал над волнами так, что возникало ощущение захватывающей езды.

Рулевым, разумеется, приходилось трудно, тем более что волны шли с небольшим интервалом, и едва одна уходила из-под носа «Кон-Тики», как следующая уже атаковала выныривавшую из воды корму.

Экипаж подсчитал, что при плавании по спокойному океану, когда промежуток между волнами составлял 7 секунд, через корму плота переливалось за сутки 200 тонн воды, в то время как при шторме, когда волны набрасывались на «Кон-Тики» каждые 5 секунд, за сутки это количество равнялось 10 000 тонн. Если волны надламывались на корме, рулевого заливало по пояс, и он должен был крепко держаться, чтобы его не увлек с палубы водоворот. С максимальной интенсивностью шторм бушевал целые сутки, затем несколько поутих, зато еще более усилился дождь.

Плот снова держал курс на запад, плывя в окружении множества рыб — тунцов, макрели, бонитов, ведущих борьбу не на жизнь, а на смерть с акулами. Тунцы и золотая макрель, плывущие целыми косяками, сражались между собой, густо окрашивая воду кровью. Экипаж тоже начал охоту: забрасываемый за борт крючок немедленно хватали акулы средних размеров, и несколько таких хищников были втянуты на палубу. Наконец поймали огромного тунца, с которым на палубе какое-то время шла ожесточенная борьба, пока общими усилиями не удалось его одолеть. Очевидно, кровь убитых рыб привлекала все новые стаи хищников, так как на протяжении нескольких дней плот сопровождало множество акул. Мясо акул годилось для употребления в пищу, если было вымочено в морской воде 24 часа. Но при обилии тунцов и макрели в этом не было крайней необходимости.

Две последующие недели прошли спокойно, плот плыл на юго-запад. Затем ветер спал; стало душно, а когда экипаж увидел подтягивавшиеся с юга черные, грозные тучи, не осталось сомнений, что надвигается очередной шторм. Энергичный Герман, страстный метеоролог, готовый даже во время урагана взобраться на мачту, чтобы произвести измерения, констатировал, что скорость ветра доходит до 16 метров в секунду — это соответствовало 7° по шкале Бофорта.

Именно тогда произошел самый драматический эпизод во всей экспедиции. Пытаясь схватить увлеченный ветром спальный мешок, Герман споткнулся и вылетел за борт. Члены экипажа услышали слабые призывы на помощь и увидели в волнах голову моряка, которая все более отдалялась. С криком «человек за бортом!» все бросились за спасательным снаряжением. Было ясно, что хоть Герман и прекрасный пловец, он не имеет никаких шансов добраться до плота. Тор-стейн кинулся за канатом, которым привязывали спасательный плот при спуске на воду, но трос, конечно же (в этот единственный раз), запутался по всей длине. Брошенный в воду спасательный пояс вихрь швырнул обратно на плот. Тем временем Герман был уже далеко за рулевым веслом. Прикладывая отчаянные усилия, чтобы догнать «Кон-Тики», он сознавал, что минуты его сочтены. С отчаяния решили было спустись надувную лодку с двумя людьми, хоть без каната она не смогла бы возвратиться к плоту.

Прежде чем собрались столкнуть за борт этот понтон, Кнут схватил спасательный пояс и, прыгнув в воду, поплыл к Герману. Через минуту оба держались за спасательный пояс, трос которого стали быстро выбирать на «Кон-Тики». Чуть позже Кнут рассказывал, что у него потемнело в глазах, когда, плывя к Герману, он заметил за его спиной черный плавник акулы, который, как ему тут же объяснили, был вздувшимся углом снесенного в воду спального мешка — виновника всего случившегося. Но товарищи, подтрунивающие над испугом Кнута, затихли, увидев, как мгновением позже спальник вдруг исчез под водой, увлеченный крупной рыбой.

Тем временем ветер приобрел уже штормовую силу, и с наступлением темноты огромные волны снова начали ударять по плоту. Памятуя о недавнем происшествии, моряки выпустили за корму длинный трос с прикрепленным к нему спасательным поясом. Если бы кто-то опять упал в воду, у него было бы несравненно больше шансов на спасение. Ветер дул с такой силой, что казалось, снесет хижину, которую для надежности прикрыли брезентом и прикрепили канатами к палубе. Пять дней и ночей шторм то ослабевал, то усиливался, нанося по плоту такие удары, что стволы перемещались вверх и вниз, как клавиши. Так проходили часы и дни. Лишь на пятый день черные тучи ушли на запад и небо прояснилось.

Два последних шторма были тяжелым испытанием для «Кон-Тики». Соединяющие стволы канаты, которые немилосердно трепала каждая волна, глубоко врезались в бальсовые бревна. Кили свободно провисали, ударяясь о стволы, так как крепящие их канаты были сорваны. Шторм порвал парус, сломал рулевое весло и еще больше повредил хижину. Правда, плот прошел уже почти всю трансокеаническую трассу, тем не менее его ждало еще немало трудных минут. Экипаж энергично взялся за ремонт. Рулевое весло укрепили рейками из мангрового дерева, парус починили, и изображение бога Кон-Тики снова гордо смотрело вперед; канаты, разумеется, те, до которых удалось добраться, были подтянуты. Опасения, что очередной шторм может серьезно угрожать плоту, развеялись.

После двенадцати недель плавания плот проходил между архипелагом Маркизских островов, лежащим с правого борта, и островами Туамоту — с противоположной стороны. До ближайшего из Маркизских островов было по меньшей мере 300 миль, а ближайшего из Туамоту — около 500 миль. В такой ситуации стало очевидно, что гонимый восточными ветрами плот будет двигаться по ветру и течению на запад и, скорее всего, встретит на своем пути один из островов северной части Туамоту — в этом районе океан густо усеян островами кораллового происхождения. Птицы — вестники земли — посещали плот вот уже две недели, даже тогда, когда от суши его отделяла еще 1000 миль. Чем более приближалась Полинезия, тем чаще прилетали стаи фрегатов, а потом появились и глупыши. Экипаж с радостью приветствовал посланцев земли, по которой моряки уже начали тосковать после почти трехмесячной борьбы с океаном.

Подходя к Полинезии, «Кон-Тики» пытался вначале достичь острова Фату-Хива — того самого, на котором много лет назад зародился у Хейерда-ла интерес к этнографии. Пользуясь попутным ветром, в течение трех суток мореплаватели плыли на северо-запад, надеясь добраться до этого маленького, гористого островка, заселенного людьми, которые помнят легенды о боге Кон-Тики. Увы, ветер повернул на север, решив, таким образом, выбор пути. Гонимый ветром плот поворачивал все более влево на юг, пока не вышел за пределы экваториального течения, попав в зону непостоянных течений. Вдобавок ветер совсем затих, движение плота в течение целых суток сводилось лишь к дрейфу. Однако просьбы и угрозы экипажа были, очевидно, услышаны, и на следующий день «Кон-Тики» снова двинулся вперед.

Приближался финал большого перехода. Северная часть архипелага Туамоту с каждым днем становилась все ближе, и оттуда прилетали стаи морских птиц, теперь постоянно сопровождавших плот. Вскоре экипаж мог наблюдать на горизонте облака — вестники далекой суши. Подобные столбу дыма, эти облака возникают под влиянием солнечных лучей, которые разогревают землю и вызывают движение вверх потоков теплого, влажного воздуха, конденсирующегося затем в холодных слоях атмосферы.

Было принято решение направить плот к одному из таких облаков, лежащему по курсу плота. После 92 суток плавания, на рассвете 30 июля Герман спустился с мачты по веревочному трапу, извещая товарищей о том, что видит сушу. В красноватом свете заходящего солнца из воды вставали контуры острова. К сожалению, ветер не позволял держать курс на него, плот же ночью сбился с курса из-за постоянно меняющихся течений. Несмотря на это, были предприняты попытки добраться до лежащего всего в нескольких милях острова. По вычислениям Эрика, это был остров Пука-Пука, форпост архипелага. «Кон-Тики» прошел так близко от него, что экипажу видны были растущие вдоль пляжа деревья. (Как пишет Хейердал, наконец было получено неопровержимое доказательство, что плот действительно двигался на протяжении минувших трех месяцев.) Над побережьем поднялся столб дыма — жители острова заметили плот и, не отдавая себе отчета в том, насколько ограничены его возможности маневрирования, сигнализировали о своем присутствии. Около восьми часов утра остров стал исчезать за кормой, и только ветер приносил еще с него запах листьев и дыма.

На следующее утро снова были замечены два облака над горизонтом. Скорее всего они указывали местонахождение островов Фангахина и Анга-тау. Курс был взят на лежавший с подветренного борта Ангатау. Плот плыл под легким ветром, а мореплаватели строили планы, связанные со скорым окончанием путешествия. Погода стояла прекрасная, рулевое весло было укреплено так, что «Кон-Тики» в течение трех суток плыл самоуправляемо, в потоке благоприятного течения.

4 июля опять была замечена суша, на этот раз точно по курсу. Когда взошло солнце и контуры острова стали хорошо видны, были подняты флаги, придавшие плоту официальный вид. После завтрака взялись за рулевое весло, стараясь найти самое безопасное место для причаливания. Вскоре уже можно было различить отдельные деревья, вырисовывающиеся на фоне леса. Также ясно была видна полоса прибоя, где океанские волны с грохотом разбивались о риф, массив которого заслонял остров с востока. По мере того как плот приближался к рифу, все явственнее становились зловещие буруны, окаймлявшие почти весь остров. Плот направили к его южной части, где кончалась полоса кипящей воды. Это направление давало надежду, что «Кон-Тики» сможет войти в мелководье, где найдет подходящее место для якорной стоянки.

В полдень можно было разглядеть на песчаном берегу коралловые обломки, а в бинокль — даже парящих над деревьями птиц. Двумя часами позже плот начал проходить прибой, плывя параллельно береговой линии острова. Два человека орудовали рулевым веслом, в то время как Эрик с высоты кухонного ящика давал им точные указания. Наблюдатель на мачте внимательно высматривал проход в рифе, который позволил бы ввести плот в лагуну. Увы, в кольце рифа невозможно было найти никакого прохода. Плот, меняя галсы, то приближался, то отдалялся от коварной кипени. Эрик маневрировал мастерски. Любой ценой необходимо было найти место для причаливания. Час за часом проходили без результата. Остров манил экипаж прозрачной лагуной и кокосовыми пальмами, которые покачивались на ветру, но дорога к вымечтанному раю оставалась закрытой. Весь день длилось маневрирование зигзагами, нелегкое хотя бы потому, что «Кон-Тики» мог держать курс едва в 20° к ветру (речь идет, разумеется, об угле, измеряемом с кормы). Остров выглядел так соблазнительно. Не оставалось сомнений, что «Кон-Тики» достиг Полинезии. Любопытно, что день, когда «Кон-Тики» подошел к Ангатау, был 97-м днем путешествия — именно таким сроком Хейердал оптимистически оценил длительность путешествия во время своего пребывания в минувшем году в Нью-Йорке.

В шесть часов после полудня, когда казалось, что войти в лагуну, невзирая на все попытки, не удастся, на берегу появились два человека, которые стали спускать на воду пирогу. Гребцы быстро добрались до рифа и проплыли через него в совсем неожиданном месте. Вскоре полинезийская пирога приблизилась к плоту, и гребцы перебрались на его палубу. Один из туземцев протянул Хейердалу руку и с улыбкой сказал по-английски: «Добрый вечер!» Это было единственное, что он знал на чужом языке. «Анга-тау?»— спросил Хейердал, указывая на остров. «Х'Ангатау», — ответил туземец. После долгих перипетий Хейердалу удалось объяснить, что он хочет непременно причалить к острову. Туземцы посоветовали… включить мотор. Наконец разочарованные полинезийцы отплыли.

Спустились сумерки. Экипаж предпринимал отчаянные усилия удержать плот вблизи острова с помощью весел. Неожиданно в полной темноте подплыли четыре пироги, готовые оказать помощь и провести плот через риф. Экипаж «Кон-Тики», доверяя уменью туземцев, был убежден, что этой же ночью окажется на берегу. Канаты, брошенные с «Кон-Тики», быстро укрепили на корме каждой пироги, и вся «флотилия» двинулась вперед. К ним присоединился Кнут, гребя в резиновой лодке. Экипаж плота, не щадя сил, помогал веслами. На острове туземцы разожгли костер, указывая место причаливания. В темноте не видно было буксирующих плот лодок, разносились лишь боевые песни полинезийцев, неутомимо идущих вперед. К ним присоединялся время от времени Кнут, напевая по-норвежски «Мы смело идем вперед», в ответ на что экипаж плота затянул «Младенец, младенец Тома Брауна имел прыщик на носу»— это была как бы малая репетиция перед планируемым в селении празднеством. Продолжалось состязание с восточным ветром, который до сих пор был верным союзником смельчаков. Стойкие гребцы не давали снести себя в океан, ветер же, в свою очередь, не позволял им приблизиться ни на дюйм к острову. По истечении трех часов победу одержал ветер. Плот начало сносить на запад. Взвесив все «за» и «против», решили, что Кнут поплывет на остров в сопровождении вождя туземцев, чтобы завербовать больше гребцов. При этом возникали всяческие недоразумения из-за языкового барьера.

По мере того как «Кон-Тики» отдалялся от острова, ветер становился все сильнее; в то же время убывали силы гребцов, но борьба продолжалась, необходимо было притормозить дрейф до возвращения Кнута с подмогой. Оставшиеся полинезийцы, обеспокоенные все большим отдалением от острова, решили возвратиться на берег. Их одарили сигаретами и передали записку, содержавшую инструкцию для Кнута: «Возьми с собой двух туземцев в пироге, а резиновую лодку веди на буксире. Не возвращайся в динги один». «Кон-Тики» остался наедине с океаном, а экипаж более критически взвешивал свои шансы добраться до острова. Продолжали подавать световые сигналы, которые должны были указать Кнуту дорогу, но когда он не возвратился к десяти часам, угасла надежда увидеться вообще в ближайшее время. Все же решили подавать сигналы всю ночь.

В половине одиннадцатого из темноты неожиданно появились три пироги, и Кнут с шестью туземцами взобрался на палубу. О буксировке, конечно, не могло быть и речи, но все радовались тому, что нашелся Кнут. У него было немало хлопот, прежде чем удалось вырваться с острова. Местные жители всячески старались задержать Кнута, полагая, что экипаж «Кон-Тики» сможет каким-то чудесным образом привести к острову самостоятельно свое полное всевозможных богатств судно. Находясь один среди туземцев, Кнут вынужден был употребить весь дар красноречия, жестов и даже силы, прежде чем ему удалось, отказавшись от предлагаемых ему соблазнов, уговорить туземцев доставить его на плот.

Об организации помощи не могло быть и речи, поскольку на острове располагали лишь теми четырьмя лодками, которые подходили к «Кон-Тики».

На следующий день остров исчез за горизонтом. «Кон-Тики» плыл к рифам, окружающим острова Рароиа и Такуме. Они представляли собой растянувшуюся без малого на 50 миль преграду. На протяжении трех дней плавания, несмотря на все усилия экипажа, достичь их не удалось. В последнюю ночь ветер переменился и понес плот к Такуме. Когда стало очевидным, что здесь рейс закончится, экипаж начал готовиться к высадке на риф. Договорились, что в момент столкновения «Кон-Тики» с рифом каждый моряк будет изо всех сил держаться плота. Была приготовлена резиновая лодка, в которой разместили продукты, баллоны с водой, аптечку и водонепроницаемый радиопередатчик. Был приготовлен также канат с поплавком, который, будучи наверняка вынесен через полосу прибоя к берегу, мог пригодиться для эвакуации экипажа.

На рассвете сто первого дня путешествия с мачты была замечена цепь небольших, поросших пальмами островов. Очевидно, они лежали уже за рифом Рароиа. Плот, вероятно, снесло в сторону северным течением. Острова быстро приближались. Функции были распределены, и каждый, таким образом, имел точно обозначенный круг обязанностей. Ветер гнал плот к рифу, который можно было узнать по бурлящей кипени разбивающихся о его массив волн. На палубе закончились последние приготовления. Ценные вещи — кинопленки, дневники и документы — были упакованы в непромокаемые мешки. Каюту снова накрыли брезентом и перевязали канатами. Перерезали все веревки, крепившие кили, которые не без труда удалось вытащить из их щелей, после чего уменьшилась осадка плота. Приготовили также временный якорь, наполнив пустые баллоны из-под воды тяжелыми батареями питания радиопередатчика и добавив к этому связанные крестом бревна из мангрового дерева. Весь экипаж одел спасательные пояса и обувь. Тем временем плот дрейфовал на запад, а мореплаватели, собранные и сосредоточенные, ожидали, как будут дальше развиваться события. Коротковолновый радиопередатчик по-прежнему поддерживал постоянную связь с радиолюбителем на Раротонге. Наконец наступил ожидаемый момент. Вот последние записи из бортового журнала: «9 ч. 45 м. Теперь ветер снослт нас в направлении предпоследнего островка, который виднеется за рифом. Нам уже явственно виден весь коралловый риф, он выглядит как стена с белыми и красными вкраплениями, которая, куда ни взглянешь, высится из воды перед цепью островов. Вдоль всего рифа белая, пенящаяся линия прибоя, которая взметается к небу. Бенгт подкрепляет нас горячей едой — последней перед великим событием! На рифе лежит как будто остов судна. Мы находимся уже так близко, что можем различить очертания других островов по ту сторону лагуны.

9 ч. 50 м. Мы уже совсем близко. Дрейфуем вдоль рифа. Осталось 100 метров. Торстейн разговаривает с радистом на Раротонге. Все готово. Мне пора уже упаковывать журнал. Настроение у всех бодрое. Ситуация, похоже, грозная, но мы справимся».

Яростно грохочет прибой. В 10 часов брошен якорь, который зацепился за дно, и «Кон-Тики» разворачивается кормой к бурунам. Тем временем Торстейн все еще разговаривает с Раротонгой. Он договаривается, что Раротонга будет ежечасно выходить на связь. Если через 36 часов известия с острова не поступят, Раротонга должна уведомить норвежское посольство в Вашингтоне. Последние слова, переданные с плота, звучали так: «Все в порядке. Осталось 50 метров. Идем вперед. До встречи в эфире».

Радисты упаковали радиостанцию и выбежали на палубу. Волны вздымались все выше, бросая плот как игрушку. Члены экипажа были наготове, все держались за такелаж, только Эрик находился в каюте — искал ботинки.

Когда корма плота нырнула в пену прибоя, был перерезан якорный канат и «Кон-Тики» стремительно рванулся на риф, треща и вибрируя. Кто-то кричал. Внезапно движение плота прекратилось, и через мгновение волны начали обрушиваться на палубу «Кон-Тики», который застрял на коралловых глыбах. «Держаться!»— кричали все, и было ясно, что только в этом спасение.

Океан грохотал и ревел, мощные удары громадных валов разрушали плот. Когда прокатилась очередная волна, обнаружилось, что каюта разбита, мачта поломана и упала на крышу домика, такелаж свисал по бокам. Волна сорвала бамбуковый настил, вдребезги разбила рулевое весло и раздробила доски, которыми был обшит нос.

Временами каждому из членов экипажа казалось, что он единственный оставшийся в живых человек.

Постепенно у людей стали убывать силы. Однако плот, продвигаясь через полосу прибоя, все глубже садился на риф, что защищало его от набегающих волн. В какой-то момент Кнут соскочил на коралловый выступ, держа конец лежавшего на корме троса. Между двумя ударами волн он проскочил в более безопасное место. Теперь волнение стало меньшим, все по очереди сообщали о себе. Эрик выбрался из полуразрушенной каюты, где пережил ад прибоя без особых хлопот. Оказалось, что хижина была самым безопасным убежищем. Бенгт с трудом держался на ногах — падающая мачта ударила его прямо по голове. Все перескакивали теперь на риф, в то время как океан загонял на него плот все дальше и дальше.

Сразу же взялись за работу. С помощью резиновой лодки с плота эвакуировали все самые необходимые вещи. Подальше на рифе сложили радиостанцию, провиант и бутыли с водой. Продолжался отлив, и экипажу в течение нескольких часов не грозила никакая опасность. Внутри рифа, на расстоянии каких-нибудь нескольких сотен метров, находился небольшой поросший пальмами островок. Он выглядел, по словам Хейердала, как большая зеленая корзина, полная цветов. «Кон-Тики» превратился в развалину, но девять бальсовых бревен остались целы.

Короткое путешествие через голубые воды лагуны — и шесть человек, повалившись на песчаный берег, запустили руки в горячий белый песок.

Экспедиция была завершена.

Трудно вообразить более прекрасное место для этой шестерки отважных, которые сто дней прожили среди океанских волн. Кокосовые пальмы, увешанные спелыми орехами, нагретые солнцем скалы и буйная растительность — именно об этом они мечтали во время долгого путешествия.

Осталось сделать лишь одно: связаться с Раротонгой и сообщить миру об успешном завершении экспедиции, одной из самых замечательных в истории мореплавания. Однако осуществить это было непросто. Время текло быстро, а залитый во время прохождения полосы прибоя радиопередатчик никак не удавалось наладить. Вскоре уже только минуты оставались до момента, когда Гал — радиолюбитель с Раротонги — должен был привести в действие спасательный вариант. Буквально в последнее мгновение случайно удалось установить контакт с радиолюбителем в Канаде, но тот не хотел верить сообщению, передаваемому Торстейном, считая, что все это штучки коллеги с соседней улицы.

Наконец, после невероятного напряжения, невзирая на то, что передатчик работал кое-как, весть об удачном окончании рейса достигла Раротонги, Оттуда через Таити и радиостанции Америки, а также Австралии она облетела мир: радио, телевизионные экраны, газетные полосы сообщили о счастливом завершении экспедиции, в успех которой никто не верил и которая до сих пор остается самой популярной, самой романтической и увлекательной.

Вопреки распространенному мнению, Хейердал не был первым современным мореплавателем, который отважился плыть на плоту. Но он первый решился использовать деревянный плот на океанских просторах. Необычайный успех его экспедиции объясняется в большой степени тем, что сам Хейердал обладает редким набором качеств: он отважен, смело идет на риск, верит в удачу, сочетая при этом увлеченность романтика с трезвым научным подходом и способностями организатора. Однако и этого может оказаться недостаточно для торжества дела. Нужно еще немного везения, а оно, похоже, неизменный спутник Хейердала.

За сто один день плавания «Кон-Тики» прошел огромный путь — почти 5000 миль. Наименьший суточный переход составлял 9 миль, наибольший — 71 милю, средний —42,5 мили. Рейс убедительно засвидетельствовал, что бальсовая древесина — прекрасный материал для плота, которому предстоит находиться в плавании три месяца (если принять во внимание, что стволы сплавлялись по реке, кроме того находились в воде во время строительства плота, верхний предел использования бальсы составляет шесть месяцев).

Изрядно потрепанный и поврежденный прибоем плот был переправлен на судне в далекую Норвегию и там помещен в морской музей в Осло рядом с такими реликвиями, как «Фрам» Нансена, на котором Амундсен отправился покорять Южный полюс, и тысячелетней давности корабль викингов. Разумеется, Хейердал не избежал ошибок как при сооружении «Кон-Тики», так и во время самой экспедиции. Однако их оказалось совсем немного.

Непосредственно с экспедицией были связаны и два других крупных успеха молодого норвежца. Книга «Путешествие на „Кон-Тики“ стала бестселлером, завоевавшим наибольшую популярность в мире. Она была переведена более чем на два десятка языков, издана в пяти миллионах экземпляров. Огромным успехом пользовался и фильм об этой экспедиции, который был награжден премией „Оскара“.

Что же касается поднятых Хейер-далом этнографических проблем, то рейс «Кон-Тики» неопровержимо доказал, что вопреки бытовавшему предположению за сотни лет до Колумба люди могли пересекать бескрайние океанские просторы на небольших примитивных судах. Когда это происходило, в каких направлениях и каковы были результаты тех миграций, все еще неясно.

Экспедиция «Кон-Тики»— блестя-1 щий образец увлекательнейшего и рискованного морского путешествия, а Хейердал и его товарищи заслуженно стали популярнейшими героями на всех пяти континентах, особенно среди молодежи. От рейса «Кон-Тики» берут начало все последующие экспедиции на плотах, в том числе Уильяма Уил-лиса и Эрика Бишопа.

Добровольный потерпевший

«Еретик» — Ален Бомбар

Ален Бомбар в противоположност ь другим мореплавателям не отправился в океан, чтобы узнать далекие края, завоевать славу, получить удовлетворение от поединка со стихией. 28-летний французский врач, занимающийся проблемами максимальной выносливости человеческого организма в случаях лишения его необходимых для развития условий, решил разработать методы, позволяющие ограничить смертность во время морских катастроф.

Каждый год (данные за 50-е годы), как пишет Бомбар в предисловии к своей книге, в море погибает 200 000 человек, из них 50 000— уже после того, как их подобрали в море. 90 процентов потерпевших кораблекрушение умирают в течение первых трех дней после катастрофы, когда еще не может быть и речи о смерти от недоедания или отсутствия воды. В подобных случаях, по мнению Бомбара, смерть наступает главным образом по причинам психологическим, а не физиологическим: люди умирают не от голода или жажды, а от страха перед ними. Поэтому исследователь считал, что помощь потерпевшим может оказать вера в возможность прожить много дней в море даже тогда, когда человек не располагает достаточным количеством пищи и питья.

Откуда взяться пище, если ее нет на спасательном плоту, шлюпке или другом спасательном средстве, если ее не доставит самолет или же спасательное судно, уведомленное о катастрофе?

Ответ Бомбара был прост: ее следует взять в море. Рыбы и планктон содержат все компоненты, необходимые для нормального функционирования организма. А чтобы предотвратить обезвоживание организма, можно употреблять морскую воду, конечно, небольшими дозами.

В подтверждение справедливости своих предпосылок и в надежде на то, что непосредственный эксперимент убедит многочисленных противников, Бомбар решил осуществить несколько пробных рейсов на небольшом надувном спасательном плоту. Последним экспериментом, который мог подействовать на воображение моряков значительно сильнее, чем любые научно обоснованные выводы, должен был стать рейс через океан без каких бы то ни было запасов пищи, осуществленный по маршруту каравелл Христофора Колумба: Испания — Канарские острова — Антильские острова.

Как выяснилось позднее, несмотря на атмосферу доброжелательности, которой Бомбар был окружен в лаборатории Океанографического музея в Монако, никто не принимал всерьез исследований молодого врача.

После всяких перипетий Бомбару удалось собрать снаряжение для первой пробы в Средиземном море. Надувной плот «Еретик» имел вид подковы, длина которой составляла 4,6 метра, а ширина —1,9 метра. Он не имел ни одной металлической части и состоял из четырех отдельных резиновых резервуаров, наполненных воздухом. Дно было плоское, укрепленное деревянным остовом. Реевый парус поверхностью около трех квадратных метров, а также два киля делали возможным плавание в галфвинде.

Технические и организационные трудности не позволили оснастить «Еретик» надежной радиоаппаратурой, зато многочисленные, вынюхивающие сенсацию, а быть может, и трагедию репортеры прибыли в сверхкомплекте. 25 мая 1952 года «Еретик» стартовал из Монте-Карло. На борту маленького, покачивавшегося на небольшой волне плота находились два человека, отважившихся рискнуть собственной жизнью ради спасения жизни других людей: Ален Бомбар и Герберт Пал-мер. Плот, о котором эксперты сказали, что он не годится даже для плавания в прибрежной зоне, вышел в море.

Две недели плавания в водах Средиземного моря, в течение которых единственной пищей были выловленные рыбы, а напитком — морская вода и выжатый из рыб сок, подтвердили в принципе предположения Бомбара. «Еретик» прекрасно себя зарекомендовал и прошел долгий, почти соответствующий запланированному, путь от Монако до Болеарских островов, стойко перенося удары высоких волн.

Ален Бомбар считал, что теперь можно приступить к атлантическому эксперименту. Увы, разного рода осложнения едва не привели к провалу всего плана. Однако благодаря железной настойчивости Бомбар преодолел все и всяческие препятствия. Недоверчивое отношение многих людей к экспериментам Бомбара в лаконичной форме определено им самим: «…я двинулся в путь с целью доказать, что в море можно прожить без запасов продовольствия и без дипломов».

Покинутый товарищем, сопровождавшим его прежде и отказавшимся от участия в океанической экспедиции, Бомбар решил отправиться в одиночку: как он пишет, другого выхода, собственно, не было. Если бы отказался и он, это сочли бы (и как же не справедливо) доказательством несостоятельности его теорий и гипотез.

На новом и потому недостаточно оснащенном плоту — таких же размеров и конструкции, что и предыдущий, — он выходит в океан через Гибралтарский пролив. Размышляя, куда следует плыть, он решается на первый отрезок пути — до Касабланки. Пользуясь северным ветром, Бомбар плывет на юго-запад. Попутно берется изучать основы навигации. Так проходит пятница 15 августа. Сидя в маленьком понтоне, «потерпевший кораблекрушение» с успехом ловит рыбу и проводит физиологические исследования. Тем не менее чувство одиночества становится ощутимым. На следующий день «Еретик» замечен рыболовным судном. Держась берегов, Бомбар плывет первоначальным курсом, учится определять путь по звездам, сравнивая полученные результаты с теми, которые дают наблюдения за наземными ориентирами. Все складывается удачно, и после плавания в благоприятных условиях 20 августа «Еретик» приходит в Касабланку, где мореплавателя встречают сердечными приветствиями.

24 августа, в воскресенье, начинается следующий, теперь уже более длинный, этап пути — к Канарским островам. С каждым днем все дальше от суши, все сильнее страх перед могуществом Атлантики.

Бомбар продолжает с успехом ловить рыб, он может поймать их больше, чем способен съесть. После шести дней плавания, 29 августа, сильный штормовой ветер поднимает большую волну, Бомбар бросает плавучий якорь, и «Еретик» понемногу дрейфует на юг. Мореплаватель постепенно привыкает есть сырую рыбу, а вода Атлантики, по его мнению, менее соленая, чем в Средиземном море, и прекрасно утоляет жажду. Экипажам встреченных им судов не удалось уговорить «потерпевшего» нарушить однообразную диету. Во вторник, 2 сентября, после 10 дней плавания «Еретик» достиг Гран-Канарии. Бомбар пишет, что это расстояние Жерболь прошел за 14 дней, Ле Тумелин — за 12, а Энн Дэвисон за 29 дней. Это не означало, что «Еретик» обладал особыми «гоночными» качествами, однако доказывало, что при благоприятных ветрах он способен плыть быстро. Кроме того, даже при большой волне плот оставался сухим и безопасным, давая мореплавателю возможность расслабиться психически. Все это уменьшало страх перед Атлантикой. Благодаря вполне успешному завершению первой части рейса многие влиятельные лица изменили свое отношение к экспедиции и оказали Бомбару покровительство и помощь.

После полуторамесячного пребывания в Лае-Пальмасе, прерванного лишь короткой поездкой в Париж, чтобы увидеться с новорожденной дочерью, Бомбар отправился в Атлантический океан.

19 октября «Еретик» в сопровождении флотилии яхт и моторных лодок выходит из порта и берет курс на юго-запад. Прощаясь с Бомбаром, команда испанского фрегата торжественно выстраивается на борту, салютуя в его честь.

Наконец мореплаватель остается наедине с океаном. Согласно первоначальному намерению он будет держать курс к островам Зеленого Мыса. Первые два дня при полном отсутствии ветра «Еретик» дрейфует на юг. Бом-бара донимает жара. Чтобы не допустить обезвоживания организма, он систематически пьет морскую воду. Появляется ветер, который быстро достигает штормовой силы. Волны начинают заливать плот, и мореплаватель вынужден беспрерывно вычерпывать воду.

«Каждая догоняющая нас волна ударяла со всей силой в кормовую доску, и океан тут же снова нас заливал, делая смешными, ненужными и безнадежными усилия предыдущих десяти или пятнадцати минут. Сейчас мне трудно представить себе, каким образом, совершенно промокший, я мог выдержать все это в течение двух часов, ибо потребовалось именно два часа такого труда, прежде чем мне удалось добиться полного всплытия лодки. Потерпевший, будь всегда упрямей, чем море, и ты победишь!»

Приобретенный опыт учит теперь Бомбара, что если он хочет удержаться на поверхности океана, то должен вовремя опускать парус и ставить плот на плавучий якорь. Однако стихия имеет в своем распоряжении много способов испытывать отважных. На следующий, пятый день рейса Бомбар вынужден заняться ремонтом порванного паруса. Прежде чем он успел закончить работу, ветер срывает с мачты поднятый на ней новый парус и уносит его.

25 октября одинокий мореплаватель ловит первую рыбу временным гарпуном. Из ее скелета Бомбар делает отличный крючок для удочки (этот эксперимент должен был доказать, что можно самому сделать удочку).

В Средиземном море и возле побережья Африки «Еретику» встречались многочисленные суда. Большинство из них вообще не замечало небольшой резиновый плот. Трудно рассчитывать на то, что будешь замечен плывущими кораблями, если не имеешь специальных сигнальных средств, замечает Бомбар. Следующий вывод касается одежды: если нет сухой, то следует оставить на себе промокшую одежду — все же это позволит уменьшить потери тепла.

Очередная неделя начинается праздником: Бомбару исполняется в тот день 28 лет. Судьба посылает ему подарок — птицу, которая кинулась на наживу, подвешенную на крючке удочки. Мясо ее, съеденное в сыром виде, оказалось превосходным.

«Волны, однако, высоки и несут белые гребни; это море показывает в улыбке зубы — совсем как жестокий ребенок. Перед детьми скрывают свой страх. Так и я скрываю свой испуг, поднимая заштопанный парус. Едва набрал не ахти какую скорость — начался лов. Вокруг меня показываются большие зеленые и голубые пятна. Это рыбы, которые пока очень недоверчивы и никак не хотят подойти поближе. При малейшем моем движении они поспешно отплывают, ныряя и исчезая в глубине. Необходимо все же найти какой-то способ их ловить. Целый день я посвящаю тому, чтобы нужным образом согнуть конец моего ножа. Делаю это осторожно, чтобы не сломать его, пользуясь плоским веслом вместо наковальни. Затем с помощью тонкого тросика укрепляю рукоятку ножа на конце весла, чтобы попытаться наконец поразить этим импровизированным гарпуном первую же рыбу, которая приблизится на соответствующее расстояние. На лодке всякие предметы могут заменить веревку: галстук, шнурки для ботинок, пояс, тросик… У каждого потерпевшего найдется по крайней мере один из этих предметов. Для меня важно не применять ничего из так называемых emergensyfishingkits[1], так как в большинстве случаев в распоряжении потерпевших нет таких комплектов. Вот почему я должен был использовать для ловли рыб такие предметы, которые обычно имеются на борту. В это время, к большому моему удивлению, над головой у меня пролетело несколько птиц. Я был убежден, что с той минуты, как потеряю из виду сушу, уже не увижу их. Еще одно предубеждение «сухопутных крабов»! Не было ни одного дня, чтобы я не видел птиц. Казалось, одна из них особенно ко мне привязалась: ежедневно в течение всего плавания она прилетала часа в четыре, чтобы описать над «Еретиком» хотя бы несколько кругов».

28 октября случилось на первый взгляд мелкое происшествие, сыгравшее тем не менее опасную роль в дальнейшем: лопнул браслет часов, и Бомбар прикрепил их английской булавкой к свитеру. Однако в таком положении автоматические часы часто останавливались. Вскоре Бомбар совершенно потерял представление о точном времени. Уже сориентировавшись в специфике ситуации потерпевшего, мореплаватель составляет распорядок дня. Он намерен ложиться и вставать с солнцем. Утром будет собирать летающих рыб, если они упадут на плот, и, позавтракав ими, займется ловлей рыб на удочку. Потом — осмотр плота: ведь резиновая ткань очень легко протирается. Получасовая гимнастика для сохранения работоспособности мышц. Вылавливание планктона для получения минимума витаминов. В полдень — измерение высоты солнца. В четырнадцать часов медицинские исследования: давления крови, температуры и т. п., а также метеорологические измерения. Затем отдых, во время которого можно послушать музыку, почитать. Перед заходом солнца снова физиологические исследования и подведение итогов дня, запись наблюдений.

Поначалу Бомбару досаждала теснота на плоту и невозможность принять удобную позу. Однако постепенно он стал привыкать и к этому неудобству.

29 октября он впервые, по его собственным словам, начинает осознавать рискованность положения, в котором оказался. Одинокий, беспомощный, затерянный среди просторов океана, он плывет по воле ветров и волн.

Проходят дни, на теле мореплавателя появляются мелкие экземы. Но он решает, для соблюдения аутентичности ситуации потерпевшего, употребить лекарства лишь в крайнем случае.

30 октября Бомбар, имея уже позади 11 дней пребывания в океане, оценивает оптимистично, что его рейс продлится еще 23 дня (в действительности он продолжался еще 54 дня).

1 ноября, ошибочно считая, что находится на 20° северной широты, он поворачивает направо и берет курс на юг. Этого курса он будет придерживаться почти до конца путешествия. По мере отдаления от суши уменьшается количество птиц и рыб. Однако двух часов лова ежедневно хватает, чтобы обеспечить достаточное количество пищи.

На следующий день мореплаватель оказывается на краю гибели. Случайно соскальзывает с плота надувная подушка, и он замечает это лишь тогда, когда она находится за несколько сотен метров от плота.

«Я спустил парус, выбросил плавучий якорь и, нырнув, пустился в погоню за своей потерей. Плаваю я хорошо, поэтому догнал ее в несколько минут. Каково же было мое изумление, когда, желая возвратиться к лодке, я заметил, что она удаляется от меня и мне никак не удается сократить разделяющее нас расстояние. Плавучий якорь, как парашют после приземления, сложился плоским флажком. Ничто уже не тормозило дрейфа. Я был уверен, что усталость одолеет меня раньше, чем позволит догнать беглеца… Еще немного — и „Еретик“ поплыл бы дальше без меня.

В 1951 году я переплыл Ла-Манш; находясь в лучшей форме, я плыл тогда 21 час. Как долго выдержу теперь, ослабленный неполноценным питанием и отсутствием физической подготовки? Я бросил подушку на произвол судьбы и, стараясь изо всех сил, поплыл кролем. Думаю, что никогда еще мне не доводилось плыть с такой скоростью, даже тогда, когда в Лае-Пальмасе я состязался с господином Буато— моим отцом. Сначала мне удалось сократить расстояние, отделяющее меня от плота, но потом на некоторое время наши скорости сравнялись. В какой-то момент я заметил, что скорость «Еретика» вдруг уменьшилась; я догнал его и с трудом взобрался на борт; оказалось, что тросики плавучего якоря каким-то чудом распутались. Я был истощен до предела, морально и физически, и поклялся себе, что это было последнее купание в моем путешествии».

3 ноября мореплаватель замечает проплывающее вдали судно, с которого, однако, плот не замечают, и корабль быстро отдаляется. Радиоприемник работает все слабее, а постоянный умеренный ветер по-прежнему наполняет парус «Еретика», давая основание надеяться на своевременное окончание рейса. Тем временем визиты акул становятся все более частыми. Когда они слишком назойливы, Бомбар отгоняет их ударом весла по воде. Кроме периодически появляющихся акул, плот постоянно сопровождает множество рыб. Мореплаватель, не имея особых хлопот с их ловлей, посмеивается мысленно над теми, кто утверждал, что в открытом море поймать рыбу невозможно.

9 ноября ветер начинает усиливаться, и «Еретик» набирает скорость, как считает Бомбар, до трех узлов. Заштопанный парус пока что прекрасно выдерживает напор ветра.

Ночью волна залила плот, чуть не перевернув его. Бомбар терпеливо выбирает воду до полного осушения плота. Однако страх перед возможностью опрокинуться, который мореплаватель испытывал с самого начала, опять возвращается. «Все больше боюсь этого», — записывает он на следующий день.

11 ноября идет проливной дождь, радостно приветствуемый мореплавателем. Сок из рыб, хоть и избавлял Бом-бара от необходимости пить морскую воду, но не мог заменить вкуса воды. Мореплаватель смыл с тела осадок солей, напился досыта и собрал 15 литров в резервуар. Это была первая за 20 дней порция пресной воды. Однако состояние здоровья мореплавателя было удовлетворительным. С того времени и до конца путешествия он уже не ощущал нехватки воды, ее запасы пополнялись дождем.

Океан не дает передохнуть одинокому человеку. Вскоре за бортом появляется рыба-меч и беспрерывно сопровождает плот в течение 12 часов; такое соседство несомненно представляет собой опасность для тонких резиновых оболочек «Еретика». Не прекращающийся дождь, который начинает буквально затоплять плот, позволяет собрать запас воды на целый месяц,

Океан становится очень бурным; качка, вызывающая опасения за устойчивость «Еретика», не дает Бомбару возможности заснуть. Усталость порождает депрессию. Продолжающиеся визиты рыбы-меч, которых мореплаватель особенно побаивается, усиливают напряжение. Над плотом все время летают птицы, которые, как будто предвещая близость суши, тем не менее раздражают, вызывая напрасные иллюзии.

С половины ноября депрессия начинает углубляться. Промокший от дождя и брызг, измотанный жестокой трепкой волн, с опухшим языком и телом, покрытым экземой, не видя солнца и не зная даже приблизительно своего положения, Бомбар с возрастающим нетерпением ожидает приближения суши, веря, что конец путешествия уже близок.

Появляется обессиливающая слабость, истощение. Все чаще возникают боли и сыпь на коже. Одинокий человек не знает (быть может, это уберегло его от гибели), что находится сразу же за островами Зеленого Мыса, а впереди еще почти 2000 миль океана.

Ныряя с подстраховкой, мореплаватель тщательно исследовал дно плота; оно было не в наилучшем состоянии: на нем осело множество моллюсков, которые, как опасался Бомбар, могли повредить резиновую оболочку.

16 ноября минуло четыре недели плавания. Все еще прилетает много птиц, возвещающих, как он считает, близость Антильских островов; поэтому мореплаватель уверен, что ему осталось всего лишь восемь дней одиночества.

Так проходят следующие дни — тяжелые, мучительные, полные надежд. Все признаки, особенно характерные птицы, которые согласно инструкции для потерпевших кораблекрушение должны свидетельствовать о близости суши, говорят о том, что «Еретик» пересек океан. В действительности же Бомбар прошел только полпути.

Подводит вся книжная информация — как зоологическая, метеорологическая, так и мореходная. Преисполненный чувства горечи, больной человек начинает сожалеть, что решился на опасный эксперимент. Наступает декабрь. Океан по-прежнему пустынен…

5 декабря. Находясь в подавленном состоянии из-за отсутствия ветра, измученный почти 50 днями исключительно трудных условий, к чему он не был готов, Бомбар пишет в отчаянии: «Если „Еретик“ доплывет, а я буду мертв, прошу лишь об одном: пусть кто-нибудь от моего имени даст пощечину автору книги для потерпевших кораблекрушение. Она вполне годится для того, чтобы убить веру и присутствие духа у несчастного, который стал бы черпать из нее сведения. Согласно книге, большое количество птиц фрегатов означает, что земля находится на расстоянии около ста миль. Так вот, я видел некоторое количество этих птиц еще неделю назад, и с тех пор прошел уже около 300 миль». Бомбар ошибался, он не знал, что от суши его отделяет почти 1000 миль!

Резиновый плот Бомбара

6 декабря Бомбар записывает: «Мой эксперимент имеет ценность в пределах 50 дней, потом он превышает человеческие силы. И все же моя смерть не должна лишать надежды потерпевших кораблекрушение…»

Каждый день одинокий мореплаватель видит птиц. По этим признакам он должен был достичь суши еще две недели назад. В отчаянии он рассуждает: «Чтобы дойти до Канарских островов, мне понадобилось 11 дней. Теперь, когда предстояло пройти расстояние в 5 раз длиннее, я должен был потратить на это 55 дней, значит, мне осталось еще 5 дней…»

10 декабря. 52 суток в океане один, без пропитания, в маленьком резиновом плоту. Около 10 часов утра Бомбар, поначалу не веря собственным глазам, различает невдалеке судно. С помощью зеркальца он обращает на себя внимание и через несколько минут видит людей!

Первые вопросы касаются его местонахождения. «49°50' восточной долготы», — отвечают с корабля. У мореплавателя подкашиваются ноги. Он находится на 600 миль восточнее, чем предполагал.

Его первая непроизвольная мысль — отказаться от продолжения эксперимента, тем более что капитан судна предлагает забрать его вместе со всем снаряжением. Однако на смену ей приходят сомнения. Тот факт, что он не переплыл Атлантический океан, снизит всю ценность эксперимента. Бомбар совершает над собой усилие, пожалуй, наибольшее за весь рейс. «Нет, — сообщает он, — я плыву дальше!»

Приняв ванну и скромно позавтракав (оппоненты будут упрекать его в этом до конца жизни, как будто один прием нормальной пищи за 65 дней рейса мог иметь какое-либо значение), мореплаватель покидает комфортабельное судно и переходит на свой плот.

Он подсчитывает, что его рейс продлится еще 20 дней. Местонахождение уже известно. После пояснений капитана он понял причины ошибки в определении своего положения.

Приободренный, с отрегулированными наконец часами и новыми батареями для радиоприемника, получив уверенность в бесспорности того факта, что фрегаты удаляются от берегов не на 100, а на 1500 миль, он смело плывет дальше. Пища, которую он принял на судне, на удивление, не вызвала никаких досадных гастрических последствий, но стала причиной возобновления мучительного чувства голода. С каждым куском сырой рыбы перед глазами вставало видение — покрытый белоснежной скатертью стол на судне, уставленный множеством кушаний.

Через двенадцать дней после встречи с первым судном Бомбар задерживает второе, прося сообщить на Барбадос и Мартинику о своем приближении. Положение, вычисленное Бомбаром, на этот раз оказывается правильным.

С наступлением ночи мореплаватель замечает отраженный от туч свет маяка. Суша близка! С чувством огромного облегчения Бомбар начинает готовиться к высадке на Барбадос. Когда восходит солнце, мореплаватель с радостью убеждается, что до суши осталось лишь несколько миль. Плывя вдоль берега, он высматривает подходящее для высадки место. Вскоре к «Еретику» подплывают рыбацкие лодки. Когда плот подходит к берегу, толпа собравшихся там туземцев вытягивает его на песок.

Экспедиция завершилась 22 декабря, после 65 дней плавания в океане. Мужественный мореплаватель сходит на сушу с ощущением, что она покачивается под его ногами.

Комиссия в составе полицейского и местной учительницы удостоверяет, что неприкосновенный запас продуктов, находившийся на борту «Еретика», остался нетронутым. Какую же нужно иметь для этого силу воли! Бомбара ожидает теперь не менее трудная задача — обуздать чувство голода и не навредить истощенному организму.

Настали дни отдыха. Мореплавателя буквально засыпают телеграммами и телефонными звонками. Вскоре он возвращается самолетом во Францию, где его приветствуют так, как он того заслуживал.

В течение длившегося 65 дней рейса Бомбар потерял 25 килограммов веса, у него развилось сильное малокровие, но он выдержал и доказал свою правоту. Правда, результаты последних исследовании привели к отказу от рекомендаций потерпевшим кораблекрушение пить морскую воду. Однако остальные выводы Вомбара остаются вполне актуальными и ежегодно способствуют сохранению многих человеческих жизней.

Через океан с котом и попугаем

«Семь маленьких, сестер» — Уильям Уиллис

Уильям Уиллис родился 19 августа 1893 года в Гамбурге. Отец его был по национальности немец, мать чешка. С детства он интересовался всем, что было связано с морем. Первое путешествие он осуществил в 1908 году — ему тогда исполнилось всего лишь 15 лет, — нанявшись, чтобы подработать, на парусное судно «Генриетта», которое плыло в Санта-Росалию (на берегу Калифорнийского залива в Мексике). Из Санта-Росалии на английском судне «Бермунда» он поплыл в Южную Америку, а затем в родной Гамбург.

Почти годичное путешествие не погасило жажды приключений у шестнадцатилетнего юнги. Он отправляется в Галвестон в Техасе, вербуется там и остается работать. В течение трех лет, надрываясь от непосильного труда, он экономил каждый цент, пока не смог, наконец, скопить достаточно денег, чтобы в 1912 году привезти в США мать и трех младших братьев.

В 1920 году он переехал в Сан-Франциско. Работал, экономил, совершенствовался и читал днем и ночью. Вот как вспоминает об этом периоде сам Уиллис в одной из своих книг:

«Я много раз пересекал континент. Вынужден был работать во всех штатах — от Аляски до Мексики, от Калифорнии до атлантического побережья. Раздетый по пояс, работал с лопатой или топором в руках, рубил гигантские деревья в лесах северо-запада, разгружал тысячи судов, собирал урожаи на бескрайних полях от Сан-Хосе до Дакоты. Возводил буровые вышки, когда в Техасе вспыхнула нефтяная лихорадка.

Работал в поте лица. Это глубоко врезалось в мою память. Но я всегда возвращался к морю…»

Уиллис провел на море много лет и пережил тысячу приключений. Огибал на крупных парусных судах мыс Горн, в шторм и ураганы, в безнадежной тишине океана без страха смотрел в глаза любой опасности.

Трудно даже просто перечислить все профессии этого удивительного человека. Он был охотником на Аляске, лесорубом, фельдшером, рабочим-металлистом, докером, дорожным обходчиком, а также автором нескольких поэтических сборников.

Все, что связано с личностью Уильяма Уиллиса, который дважды — в шестидесятилетнем и семидесятилетнем возрасте — отправлялся в одиночку на плоту, чтобы пересечь Тихий океан, а на семьдесят пятом году жизни трижды бросал вызов Атлантическому океану, неизменно ассоциируется с риском, отвагой и победами.

Не менее важной чертой его характера, чертой, по вине которой, несмотря на совершенные подвиги, он оставался почти неизвестным, была необычайная скромность.

Сейчас, когда его уже нет среди нас, когда Капитан Больших Морей принял вечную вахту, он остается в нашей памяти одним из несгибаемых мореплавателей-одиночек. Таких, как Блекберн, Слокум или Пиджин.

Когда Уильям Уиллис решился наконец осуществить мечты своей молодости, ему шел уже 62-й год. В таком возрасте люди обычно удовлетворяются пенсией и ищут покоя, отдыха. Иначе было с Уиллисом, который, несмотря на то, что всю свою жизнь тяжело работал и переплыл почти все моря и океаны мира, отнюдь не собирался отдыхать или поддаваться апатии.

Уиллиса буквально заворожил рейс «Кон-Тики». Быть может, он сам вынашивал идею воспользоваться плотом, чтобы пересечь океан, но Хейердал опередил его. Сам он никогда не говорил об этом, но многое указывает на то, что все было именно так. В то время он плавал моряком на углевозе «Чарльстон».

В 1953 году Уильям Уиллис принял бесповоротное решение совершить океаническую экспедицию на плоту. Все спрашивали его: «Зачем? Ведь это безрассудно». А Уиллис попросту любил море и, кроме того, считал, что мужчина должен постоянно испытывать себя в самых трудных условиях.

Уиллис, кроме жажды приключений, видел в своей экспедиции и практическую цель. Он считал, что его рейс, подобно экспедиции Алена Бомбара на «Еретике», позволит проделать ценные наблюдения, которые помогут разработать инструкции для потерпевших кораблекрушение.

Первую победу Уиллис одержал еще на материке: ему удалось убедить своих ближайших друзей, и прежде всего жену, в реальности намеченного им огромного предприятия.

Сама по себе трасса, как и выбор плота, не вызывали особых возражений. Всех беспокоило то, что Уиллис твердо решил осуществить это большое путешествие — пройти 10 000 миль — в одиночку. Напрасно шестидесятилетнему мореплавателю напоминали о том, что экипаж «Кон-Тики» из шести человек с трудом справлялся с задачей поддержания курса плота, хоть все это были молодые, сильные люди. Уиллис заупрямился, и его друзьям не оставалось ничего другого, как помочь в приготовлениях, чтобы, соответственно оборудовав и оснастив плот, обеспечить Уилли-су как можно большую безопасность во время рейса.

С невероятной для его возраста энергией Уиллис взялся за организацию необычной экспедиции. В январе 1954 года он вылетел из Нью-Йорка в Южную Америку, чтобы в далеком Эквадоре, в Гуаякиле, начать строительство плота.

На протяжении двух месяцев Уиллис бродил по лесам Эквадора, облетал их на самолете в поисках соответствующих деревьев бальсы. К сожалению, ему не удалось найти деревья диаметром ствола в один метр, которые он хотел использовать для постройки плота.

Добывание стройматериала было не единственной заботой Уиллиса. Действуя в принципе в одиночку, он должен был заботиться об обеспечении необходимых денежных средств, улаживать десятки порой весьма обременительных формальностей, комплектовать снаряжение и т. п.

Началось сооружение плота — дело далеко не простое, если принять во внимание, что одно бальсовое бревно весило более тонны.

После многих дискуссий и конструктивных изменений окончательный вариант плота выглядел так.

Семь больших бальсовых бревен были уложены параллельно и связаны ма-нильскими канатами диаметром в 4 сантиметра. Для того чтобы сделать прочнее всю конструкцию, поперек были уложены три мангровых ствола — очень твердого тропического дерева, которые, в свою очередь, покрыли бревнами бальсы диаметром около 50 сантиметров. Сложенную таким образом основу укрепили канатами диаметром 2,5 сантиметра и покрыли настилом из бамбуковой плетенки. Вокруг плота в качестве фальшборта укрепили четыре бальсовых ствола. Самая трудная часть работы была позади. Окончательные размеры плота составляли в длину 10 метров, в ширину 6 метров. Это было произведение фантазии, воображения, настойчивости и труда.

В мае неутомимый Уиллис приступил к оснащению плота. Он отдавал себе отчет в том, что при одиночном плавании использование рулевого весла невозможно, поэтому заменил его обычным навесным штурвалом. Подобное новшество он ввел и в парусном оснащении. Видя, что применение одного лишь реевого паруса, как это было на «Кон-Тики», не обеспечивает плоту особой маневренности, он решился снабдить его второй, установленной на корме, мачтой с бермудским вооружением. Главная мачта имела высоту 9 метров и была выполнена из двух мангровых стволов, нижние концы которых упирались в борта плота, верхние же перекрещивались, что давало возможность укрепить рею главного паруса. Кормовая одноствольная мачта имела высоту 6 метров. Общая парусность, включая и кливер, установленный на двойном бушприте длиной в 4 метра, составляла 50 квадратных метров.

Уиллис просто-таки излучал радость. По мере того как продвигалось строительство плота, росли воодушевление и силы мореплавателя, казалось, он молодеет на глазах. Еще до старта можно было предвидеть, что его плот во многих отношениях превзойдет «Кон-Тики» Хейердала, и прежде всего — в скорости.

Под личным наблюдением Уиллиса на палубе был сооружен домик площадью в 6 квадратных метров и высотою 2 метра, предназначенный служить убежищем для мореплавателя, складом снаряжения и продовольствия.

Плот был уже почти готов, когда Уиллис, изучив карты течений, изменил свои планы. Опасаясь, что плот не сможет преодолеть Перуанское течение, влияние которого простирается вплоть до Галапагосских островов, он решил начать свое плавание с Кальяо, лежащего в 700 милях южнее. Ведь оттуда начинал свою экспедицию Хейердал, достигший острова Рароиа в Полинезии, следовательно, система течений тут должна быть чрезвычайно благоприятной.

В сложившейся ситуации не было иного выхода, как погрузить плот вместе со снаряжением на корабль и перевезти в Кальяо.

Насколько навигационное снаряжение плота не вызывало возражений, настолько выбор продовольственных запасов казался спорным. Уиллис, как приверженец системы йогов, не употреблял мяса и поэтому не взял мясных продуктов. Зато обеспечил себя овощными консервами, банками с фруктовым соком и молоком, молоком порошковым, ячменной мукой, нерафинированным тростниковым сахаром, а также, что вызывало особые возражения, канигуа —сушеным и молотым зерном злака, произрастающего в Андах на головокружительной высоте, которым якобы воины древних инков подкреплялись перед битвами.

Воду Уиллис поместил под настилом в металлических бидонах, которые для предохранения от коррозии были покрыты толстым слоем краски.

Чтобы уменьшить дрейф, возникающий при плавании в галфвинде, Уиллис по примеру перуанских мореходов, столетия назад использовавших на плотах кили, соорудил добротный деревянный киль. Это была доска из мангровой древесины толщиной 6 сантиметров, длиной 5,5 метра и шириной 0,6 метра.

Плот совершил пробный рейс, в котором приняла участие жена Уиллиса. Результатом этого рейса было подтверждение хороших мореходных качеств плота, а также решение… сократить намеченную ранее трассу рейса Кальяо — Австралия до Кальяо — Самоа. Причиной последнего были настойчивые просьбы госпожи Уиллис.

Когда наступила минута торжественного присвоения плоту названия, Уиллис в честь семи огромных бальсовых стволов, которые должны были нести его в океан, решил назвать плот «Семь маленьких сестер».

Тут же перед стартом на борт плота были препровождены как полноправные члены экипажа большая черная как ночь, но весьма благочестивая кошка Мики и пестрый злющий попугай Экки.

Днем 24 июня 1954 года почти все жители Кальяо прибыли в порт, чтобы поглазеть на десятиметровый плот, на котором шестидесятилетний человек намеревался переплыть чуть ли не весь Тихий океан.

Этот человек, которого пресса попеременно называла то «героем», то «безумцем», вел себя чрезвычайно непринужденно, когда на глазах у толпы пытался разнять дерущихся на борту плота членов экипажа — кошку и попугая.

Звучат прощальные приветствия, и военно-морской буксир «Сан-Мартин» выводит «Семь маленьких сестер» из порта.

Спускаются сумерки. Буксируемый плот плывет все дальше на запад.

Впереди — 6000 миль океана. За какое время небольшой плот сможет пройти это расстояние? Как он сам перенесет одиночество в течение долгих недель? А вдруг заболеет, станет слабым или упадет за борт?

Все это в мечтах выглядело иначе. В действительности Уиллиса ждала тяжелая борьба. Но не к этому ли он стремился — «к постоянному контакту с океаном»? Ведь жаждал же он «непосредственной схватки»?

Первые дни проходят в непрерывной работе: необходимом налаживании, ремонте и усовершенствовании оснащения, но прежде всего Уиллис учится управлять плотом. Потому что даже такой прекрасный штурвальный, как он, проводивший парусные суда около мыса Горн, с трудом управляется с тяжелым и неповоротливым плотом. Первые измерения координат показывают, что сильное в этом районе течение Гумбольдта сносит «Семь маленьких сестер» на север. В последний день июня плот, пройдя 500 миль, находится приблизительно в положении 8°17' южной широты и 82°20' западной долготы.

Холодное течение Гумбольдта было причиной того, что Уиллис одевал столько теплых вещей, сколько мог на себя натянуть, и, несмотря на это, во время ночных вахт мучительно мерз. К счастью, керосинка позволяла разогреть чашку кофе, иногда находилось несколько минут, чтобы соорудить скромную трапезу — кашу из ложки муки канигуа, замешанной на воде. Немало людей верило в то, что такая пища была для инков источником неиссякаемых сил. Нерафинированный сахар служил приправой и вместе с тем способствовал быстрому восстановлению сил.

Погода с самого начала рейса была не наилучшей. Высокие зеленые валы накатывали на плот, беспрерывно тормоша его, но каждый раз ему удавалось взобраться на их вершину. Вокруг абсолютно пустынно, ни следа какого-нибудь судна.

Уиллис заметил, что уже на протяжении нескольких дней имеет постоянного попутчика за бортом. Это была красивая, крупная акула, которая не отставала от плота, плывя то рядом, то под ним. Мореплаватель привык к ней и назвал Длинным Томом…

Уиллис был заядлым рыболовом и скромные запасы продовольствия собирался пополнять рыбной ловлей. Утром того дня он спустил за борт канатик с большим крючком, на котором в качестве приманки была насажена летающая рыба. Внезапно последовал резкий рывок — и канат выскользнул из рук Уиллиса; однако он успел схватиться за его конец и постепенно, метр за метром стал вытягивать. По натяжению каната он пришел к выводу, что поймал акулу. Действительно, двухметровый хищник вскоре метался возле борта. В конце концов ему удалось почти полностью вытащить акулу на палубу. Но тут он неожиданно потерял равновесие на скользкой поверхности и упал в воду. Последнее, что он запомнил, прежде чем погрузиться в воду, был вид страшной пасти уже несколько дней сопровождавшей его огромной акулы: то был Длинный Том.

«Когда моя голова показалась над водой, плот был уже довольно далеко. Я окинул его взглядом и мгновенно оценил ситуацию. Возвышаясь над голубым океаном с надутыми ветром парусами, золотой плот, товарищ облаков, удалялся наперегонки с ними без меня…

Это был конец. Я начал лихорадочно плыть, но скоро остыл. К чему эти бесполезные усилия? И в этот момент я заметил, что на моей правой руке остался намотан канатик, точнее его стальной конец с крючком. Другой конец был укреплен на поперечном бревне плота.

Я отчаянно вцепился в этот стальной тросик, потом ухватился за сам канат, который натянулся, буксируя меня в воде. Итак, у меня были шансы выбраться. Если канат выдержит, можно будет возвратиться на борт. Тем временем плот несся, как яхта, волоча меня за собой.

Перебирая руками канатик, я продвигался вдоль него все ближе к «Семи маленьким сестрам». Только бы выдержал! Это был старый, изношенный канат, подаренный мне одним шкипером тунцеловного судна в Кальяо.

Еще шестьдесят метров! Хватит ли у меня сил, подтягиваясь, преодолеть это расстояние? Плот плыл быстро, волнение было умеренным. Одежда, шерстяные носки, сапоги — все тянуло меня в глубину…

Пораненная левая рука оставляла кровавую полосу, окрашивая воду вокруг и отмечая пурпуром мой след. Куда девался Длинный Том? Я задавал себе этот вопрос, думая одновременно и о других чудищах, замеченных вчера, которым достаточно было раз хлопнуть пастью, чтобы отхватить мне ноги.

Я перевернулся на спину, чтобы немного отдохнуть. Сказал себе: никаких рывков, хорошенько осмотреться, прежде чем сделать следующее движение. Нужно следить за канатом, натягивающимся в такт движениям плота.

Никаких рывков. Тянуть осторожно, как будто ведешь рыбу. Нужно плыть, работая ногами, чтобы уменьшить нагрузку на канат. Перехватывая его руками, не форсировать темпа. Снова перевернуться на спину, чтобы передохнуть, и потом взяться за дело, не глядя на плот…

Перехват за перехватом, еще небольшая передышка. Левая рука онемела; работай ногами, Уилл, не переставай двигаться вперед. Поднятый волною плот высился надо мной. Прежде чем соскользнуть с волны, он застыл на мгновение. Напряжение канатика ослабело. Я быстро воспользовался этим. Продвигаться вперед. Спокойно.

Я добрался до очень изношенной части канатика, перетертого в этом месте больше чем наполовину. На борту у меня были новехонькие канаты, купленные в Нью-Йорке, но что толку думать о них сейчас…

Внезапно я почувствовал себя ужасно тяжелым, но не мог отпустить канат, чтобы избавиться от свитеров и фланелевой рубашки, ведь левой, покалеченной рукой я и пошевельнуть не мог.

Еще раз позволил себе отдохнуть, при этом я был так близок к моей цели, что слышал, как ударяют в нее волны и вода плещется меж бревен. Прошел еще один, очень ветхий участок каната. Но ведь выдержал же он тяжесть акулы. Теперь канат шел наискось вверх, к кормовым, поперечным бревнам, до которых было всего лишь несколько метров. Я быстро ухватился за край металлического рулевого пера, потом за его цепь и стал пядь за пядью подтягиваться на край бревен туда, откуда был стянут акулой. Спасен! Я лег неподвижно на живот, отдыхая на омываемом волнами, покрытом водорослями бревне. Кружилась голова. Плот сделал поворот, и я почувствовал, что он развернулся в обратном направлении. Ухватившись за цепь руля, я взобрался на палубу. Мики была уже возле меня…»

Уиллис отдохнул, сшил покалеченную руку, подкрепился кофе и записал происшествие в бортовой журнал.

Через три недели после старта, 15 июля, наступил переломный момент в экспедиции. В тот день плот достиг 3° южной широты и, попав в поток южно-экваториального течения, двинулся под порывами пассата на запад, к Самоа.

Вычисленная долгота составляла 93° 30' W. Только теперь перед «Семью маленькими сестрами» открылись безбрежные просторы океана с его обилием дельфинов, летающих рыб и кружащих над плотом птиц с далеких Галапагосских островов.

Летающие рыбы обогатили скромное меню мореплавателя и стали чуть ли не единственной пищей для Мики.

С той минуты, что плот оставил порт, его курс не пересекло ни одно судно. Начало сказываться одиноче-стьэ…

Уиллис взял с собой на плот несколько книг, подаренных друзьями, однако никогда не читал их. Если погода была скверной, он все время проводил на палубе, напряженно работая. Если же океан был тих и белые облака медленно проплывали над его голубыми просторами — созерцание их было для мореплавателя наилучшим отдыхом.

На следующий день, 16 июля, ветер стал крепчать. Уиллис не покидал штурвала часами, вслушиваясь в свист вихря и грохот ударяющих по плоту волн. Лишь иногда мчался на нос возиться с парусами — то была чрезвычайно тяжелая борьба, ибо плавание на плоту, более сложное, чем на яхте, требует по крайней мере нескольких пар рук.

А океан все пытался смыть с палу бы тщательно закрепленные предметы. Ко всему еще добавлялись заботы о клетке с попугаем, мяукающей кошке и обессиливающая усталость. Так проходили дни и ночи: в напряжении нервов и мышц, в непрерывной борьбе с превратностями стихии. Наконец шторм утих…

На первом этапе путешествия связь с сушей не была столь необходимой. Но когда остались позади Галапагосские острова, функционирование радиопередатчика стало для Уиллиса вопросом жизни или смерти. Мореплаватель весьма экономно распоряжался запасами, и то, что он был вынужден ограничиться сырыми продуктами — обе керосинки не хотели работать, — не пошло ему на пользу. Правда, вначале организм Уиллиса хорошо переносил трудности, в том числе скудное питание, но вскоре напомнил о своих потребностях. В один из дней Уиллис почувствовал внезапную боль в области желудка, боль, которая не уменьшалась в течение часов и была необычайно острой. Не помогали никакие лекарства. Уиллис лежал, стонал от ужасной боли и никак не мог доискаться причины недомогания. Боль нарастала, и единственное, что ему оставалось, это регулярно проглатывать порцию соды. Кроме болей, не было никаких иных симптомов заболевания. Наступила ночь, холод которой не принес ожидаемого облегчения. Ветер усилился, и плот самостоятельно плыл на запад — одинокий, вдали от судоходных линий, с опущенным гротом, неся только фок и бизань…

Последним усилием воли мореплаватель дотащился до радиопередатчика и отправил в эфир отчаянный призыв: «SOS, SOS, SOS, …мои координаты… 3° 36' южной широты и 95° 31' восточной долготы. SOS, SOS, SOS… я 7 HTAS…».

«Семь маленьких сестер» Уильяма Уиллиса

Однако никто не спешил на помощь, и Уиллис в течение нескольких дней лежал в полубессознательном состоянии, ожидая смерти или избавления, в то время как плот был предоставлен воле волн и ветра… Не пришло ни то ни другое.

Почувствовав себя лучше, он снова включил передатчик, чтобы аннулировать просьбу о помощи: «Семь маленьких сестер»— всем, всем, всем. В помощи не нуждаюсь, все в порядке, все в порядке…»

Но и это сообщение, как и все предыдущие и последующие, никто не услышал.

Когда к мореплавателю настолько вернулись силы, что он смог встать на ноги и войти в домик, то увидел лицо глядящего на него старика, изборожденное сетью морщин и искривленное гримасой боли. Это было его собственное отражение в зеркале.

Прошло еще много часов, прежде чем он смог поднять главный парус, но плавание в океане не позволяет отдыхать; если он хотел благополучно закончить свое путешествие, то должен был успеть завершить его до того, как наступит пора ураганов. Снова началось настоящее плавание.

Понемногу, буквально по кусочку, Уиллис пробовал свои кушанья — из муки, сахара, овощей: он боялся возобновления болей, которые мучили его столько дней и ночей. Но все свидетельствовало об удовлетворительном состоянии здоровья. Вскоре он мог уже есть, как и раньше, сырых летающих рыб, которых хватало каждый день.

Одинокий человек на плоту не имел ни минуты передышки. Едва успел он прийти в себя после тяжкой болезни, как его уже ожидали новые трудности.

В тот день океан был бурным, а небо покрыто тучами. Плот бросало на волнах. Висящий на дверях домика календарь показывал 6 августа. Прошло уже шесть недель с тех пор, как «Семь маленьких сестер» вышли в путь из Кальяо. Вскоре после восхода солнца Уиллис сделал тревожное открытие: лежащие между вальсовыми бревнами бидоны с пресной водой были совершенно пусты. Очевидно, соленая вода повредила их, невзирая на предохранительный слой краски. С отчаянием доставал он один резервуар за другим — пусто, пусто, снова пусто. Он тщательно осмотрел все бидоны. Из них удалось добыть жалкие остатки воды — каких-нибудь 15 литров. Он разлил их по всяким пустым сосудам, какие только нашлись на плоту, а когда их не хватило, опорожнил для этого даже несколько бутылок рома. Собранного запаса воды при максимальной экономности расходования должно было хватить на месяц: положение еще не трагическое. Мореплаватель мог рассчитывать на дождевую воду, сок из рыб и в крайнем случае — на сокращение трассы до 4500 миль и высадку по примеру «Кон-Тики» на Маркизских островах.

Вначале Уиллис рассчитывал на 200-дневное путешествие с запасом воды в 450 литров. В настоящее время, по прошествии 45 дней, осталось 90 чашек воды. Впереди все еще всякие опасности, например, он может потерять паруса. Пожалуй, придется изменить курс и направиться к Маркизским островам…

Во всяком случае, воду следует экономить, пить понемногу. Но даже это не поможет растянуть ее на все путешествие. И вдруг пришла в голову мысль: морская вода, он будет пить соленую воду.

Плот сопровождали теперь прилетающие с Галапагосских островов птицы, которым удавалось преодолевать сотни миль воздушных дорог. Величественно и спокойно паря над плотом, они вносили некоторое разнообразие в монотонные будни рейса. Длинный Том, который чуть ли не с самого начала упорно плыл за плотом и рассеянности которого Уиллис был обязан жизнью, по-прежнему сопровождал путешественника. Кроме того, рядом или под «Семью маленькими сестрами» плыло всегда несколько его приятелей.

Ситуация казалась катастрофической. Чтобы достичь ближайшей суши — Маркизских островов, — надо пройти еще 1600 морских миль. В полдень он определил положение плота: 5° 31' южной широты и 114° 10' западной долготы. Вскоре Уиллис обнаружил, что неприкосновенный запас, тщательно упакованный в картонные коробки, тоже уничтожен. Соленая вода разъела жестяные банки, и содержимое их уже не годилось к употреблению. Выбрасывая все это за борт, он испытывал досаду и сожаление.

Снова потянулись однообразные, полные забот и усталости будни; долгие, холодные ночные часы, а днем — нескончаемый зной экваториального солнца, иссушающего организм до крайнего предела. Одиночество и однообразие приводили к тому, что Уиллис терял чувство времени. Не раз он задавался вопросом, сколько же длится его плавание: неделю, месяц или год? Бели и поглядывал на календарь, то делал это лишь исходя из нужд навигации. «Я жил как бы вне времени», — писал он позже.

«Семь маленьких сестер» проходили по 60, 70, а иногда и 90 миль в сутки. Уиллис упорно боролся за каждую милю, никогда не упускал случая поставить дополнительные паруса, если только он представлялся. Знал, что каждый день приближает время ураганов, с которыми ему не совладать.

22 августа. Два месяца плавания! «Семь маленьких сестер» покрыли уже расстояние в 3000 миль, но по меньшей мере еще столько же лежало впереди. Погода по-прежнему была хорошей, только с юго-запада набегали волны, очевидно рожденные далеким штормом. Жизнь на плоту шла своим обычным чередом. Вахта у руля, заботы о парусе, навигация. Длинный Том все еще держится поблизости от плота, с которого на него иронически поглядывает Мики. Уиллис здоров, хоть вынужден ограничиваться лишь чащкой воды ежедневно, употребляемой преимущественно в виде кофе, и столько же морской воды, выпиваемой чуть ли не торжественно.

29 августа. 3500 морских миль за кормой! Плот приближается к Маркизским островам, еще день, два — и они будут рядом. Одинокий мореплаватель решает, не прерывая рейса, плыть дальше. Он привык к морской воде, рассчитывает на дождь, преодолел психологически самый трудный период первых дней, когда пришлось внезапно сократить дневной рацион воды.

Уиллис приобрел громадный опыт в управлении плотом, несмотря на то что нелегко было орудовать большим гротом под порывами крепчавшего пассата. Каждый день он около часа посвящал маневрированию килями, чтобы обеспечить плоту наибольший суточный пробег. Обычно несколько килей он устанавливал перед мачтой и несколько — на корме.

Миновав Маркизские острова, Уиллис собирался повернуть несколько южнее и плыть по прямой к Самоа.

Последний день августа прошел спокойно, но вечером небо затянули тучи и ветер стал свежеть. С наступлением ночи плот уже поднимался на огромных волнах. Брызги обдавали мореплавателя с ног до головы, однако, съежившись возле руля, он старался поддерживать курс, борясь со штормом и сильным желанием спать.

На рассвете багровое солнце взошло среди тяжелых туч, что было несомненным признаком ухудшения погоды.

Вечером солнце заходит опять в окружении багровых туч. Ночь наступает так быстро, как это бывает лишь в тропиках. Слышится только мрачное завывание ветра, сквозь который пробивается плот с зарифленным!и парусами. В какие-то моменты управлять им становится совершенно невозможно, однако благодаря надежности конструкции бальсовые бревна успешно одолевают самые большие волны; только их гребни заливают палубу, время от времени попадая и на крышу домика.

Уиллис с утра борется со штормом, стараясь преодолеть наваливающуюся на него сонливость. Все сильнее становится желание стащить вниз разодранные штормом паруса, забраться в домик и, не снимая одежды, рухнуть на койку.

Тем временем океан все больше неистовствует. Огромные волны швыряют «Семь маленьких сестер», грозя их перевернуть. Ветер гнет мачту, на которой трепещут остатки оснастки. Уиллис имеет сейчас достаточно времени, чтобы мысленно возвратиться к тем дням, когда при сооружении плота взвешивал и обдумывал каждый элемент его конструкции; он полагается на «Семь маленьких сестер», веря, что они его не подведут. Временами, когда неодолимая усталость грозит свалить его с ног, одинокий человек, борясь с океаном, обращается к возносящим его над бездной семи бальсовым стволам, призывая их к борьбе или выражая им свое одобрение.

Наступает очередной рассвет: как и вчера, тучи обрамлены зловещим пурпуром. Не остается сомнений — шторм продлится. Когда светает. Уиллис может наглядно убедиться, как высоки волны. Сколько хватает глаз ветер гонит громадные стеклянные горы. Прозрачные, светло-голубые, они мчатся с невиданной скоростью. И к своему удивлению, в пенящейся вокруг плота воде мореплаватель иногда различает тела акул, с поразительным упорством следующих за плотом…

Временами особенно огромные волны грозят обрушиться на палубу и смыть все, что на ней находится, за борт. Но каждый раз «Семь маленьких сестер», вибрируя креплениями и поскрипывая такелажем, храбро вскарабкиваются на крутой склон, чтобы минутой позже начать головокружительный спуск вниз. И так на протяжении бесконечно долгих часов…

Когда океан немного поутих, Уиллис взялся снимать паруса, затем покормил вымокшего попугая и чихающую кошку.

Керосинки давно уже не работали, да и запасы топлива вытекли в море, так что мореплаватель был лишен возможности приготовить себе теплую пищу. Время от времени он съедал несколько ложек ячменной муки и сахара, заливая их смесью соленой и пресной воды.

Уиллису предстояло справиться с нелегкой работой — устранить нанесенные штормом повреждения. Он сидел на ящичке с компасом у ног — для контроля за курсом — и шов за швом, шов за швом, иногда для разнообразия немного поработав ножницами, чинил изорванные ветром паруса. Плот монотонно покачивался на все еще высокой волне, медленно продвигаясь вперед при уменьшенной парусности. Уиллис трудился без передышки, лишь изредка подкрепляясь чашкой кофе. После полудня, пользуясь тем, что распогодилось, мореплаватель определил положение «Семи маленьких сестер».

На 75-й день рейса (5 сентября) координаты плота были 6° 28' южной широты и 142° 40' западной долготы. Дневной пробег —42 мили. Уиллис был счастлив: «Семь маленьких сестер» пересекли 40-й меридиан, на котором в архипелаге Маркизских островов лежит остров Рароиа. С этой минуты пройденный им путь все более превышал трассу «Кон-Тики».

У мореплавателя были все основания испытывать удовлетворение. Ведь он проплыл в одиночку 4500 морских миль, преодоление которых доставило немало хлопот экипажу из шести человек, а он к тому же потратил на это на 28 дней меньше. Уиллис подсчитал, что если бы у него был на борту еще хотя бы один человек, который мог управлять плотом в то время, когда он сам вынужден был отдыхать или заниматься ремонтом, то время, необходимое для прохождения трассы Кальяо — Маркизские острова, сократилось бы еще на 14 дней.

Это достижение было результатом лучшей конструкции плота и плавания в пору более сильных ветров. Последнее требовало от одинокого мореплавателя особенно больших усилий.

Маркизские острова оставались все дальше за бортом. Плот пересекал сейчас район океана, часто навещаемый шквалами и бурями. Все больше давали о себе знать трудности почти трехмесячного плавания. Постепенно убывали силы, хоть Уиллис не хотел в этом признаваться даже самому себе. Быть может, сказывалась близость суши. Ведь достаточно было чуть раньше повернуть штурвал влево, чтобы назавтра оказаться на одном из Маркизских островов, среди людей и покоя…

Но упорный мореплаватель шел вперед. До сих пор у него был лишь один смертельный враг — приближающаяся пора ураганов, теперь же прибавился еще один — плот начал постепенно оседать. Почти с каждым днем семь бальсовых бревен, медленно, но неумолимо все больше погружались в океан. Кроме этих двух опасностей существовала еще одна постоянная угроза: подходили к концу и без того скудные запасы пресной воды. Несмотря на достигнутые в плавании успехи, Уиллис отдавал себе отчет в том, что рейс «Семи маленьких сестер» давно уже перестал быть романтическим путешествием в поисках приключений, превращаясь в драматическое соревнование — что покажется раньше: желанные острова Самоа или дно пустых посудин, в которых оставалось всего лишь несколько литров воды.

Уиллис невольно попал в положение затерянного в безбрежном океане потерпевшего кораблекрушение. Он вынужден пить морскую воду, выжимать еок из рыб и стараться уловить парусами каждое дуновение пассата, приближающее его к суше. Порой ему приходится рисковать, не зарифляя паруса во время сильных ветров, хоть таким образом он подвергает плот опасности потерять мачты, а это предрешило бы его судьбу.

Наконец небо смилостивилось над Уиллисом: одна из бурь, которые до сих пор ни разу не сопровождались осадками, приносит дождь. Плот заливает потоками воды, Уиллис как на зло в это время не может сдвинуться с места и оставить штурвал. К счастью, при кратковременном спаде силы ветра ему удается заскочить в домик и вынести на палубу всю посуду, которая имеется в его распоряжении. Теперь он спасен. Несколько позже ветер утихает и мореплаватель получает возможность воспользоваться дождем еще и для того, чтобы наконец искупаться в пресной воде.

Наступил период, в . котором порывистые ветры перемежались с упорными затишьями. Он длился несколько дней. А затем пришли столь необходимые Уиллису постоянные и мощные ветры. «Семь маленьких сестер» направлялись теперь прямо к Самоа.

9 сентября во время ремонта поврежденного такелажа (на высоте 5 метров над палубой) Уиллис потерял равновесие и свалился вниз — на палубный настил. И на этот раз необычайная выносливость этого шестидесятилетнего человека помогла ему выйти живым из переделки, которую наверняка выдержали бы немногие из его ровесников.

Лежа на палубе, Уиллис, когда к нему на какое-то время возвращалось сознание, отмечал, что неуправляемый плот все же сохраняет правильный курс. Мучила навязчивая мысль, что надо непременно зачеркнуть день в календаре, чтобы не сбиться со счета. Но слабость не позволяла сдвинуться с места, а здравый смысл подсказывал, что это следует отложить. Однако верх взяло чувство самодисциплины: моряк дополз-таки до домика и перечеркнул роковой день.

Ночью он то засыпал, то впадал в беспамятство; боли в спине, голове и апатия вынуждали бездействовать. Но на следующий день Уиллис почувствовал себя настолько лучше, что произвел измерения и определил местонахождение плота. Он двигался в нужном направлении и был в 1600 милях от Самоа. Прямо по курсу «Семи маленьких сестер», на расстоянии всего лишь около 300 миль лежал остров Флинт. Чтобы принять решение, стоит ли высаживаться на него, Уиллису оставалось еще несколько дней.

Снова потянулись однообразные будни; собранный запас дождевой воды понемногу исчерпывался, бревна все больше пропитывались водой, питание становилось все скуднее. Но Уиллис не сдавался, его железный организм благополучно справился с контузией, а недюжинная воля помогала переносить все превратности судьбы.

26 сентября «Семь маленьких сестер» отделяет от Самоа всего лишь 600 миль. Через две, самое большее три недели Уильям Уиллис будет на суше. Будет ли?

Время тянется нескончаемо; от постоянного высматривания земли болят глаза, все расплывается как в тумане. Мореплаватель настолько теряет остроту зрения, что не может уже ничего различить ни на карте, ни на компасе. Гигантский рейс подходит к концу, а Уиллис сидит в затемненном домике и лечит зрение, тем временем плот дрейфует с закрепленным рулем. Промывание глаз соленой водой не очень помогает: боль не проходит. Вдобавок ко всему снова наступает затишье. Плот движется очень медленно. Если 26 сентября суточный пробег, как и в предыдущие дни, составил 75 миль, то сейчас плот проходит в сутки едва 30 миль. 2 октября Уиллис убеждается, что почти полностью потерял зрение.

«Семь маленьких сестер» по очереди минуют атоллы Манихики, Тонга-рева, Суворова. За 100 дней плавания в океане Уиллис прошел огромную трассу в 6000 миль. До Самоа остается уже только 360 миль…

Долгий отдых в затемненном домике постепенно возвращает зрение к норме. Уиллис решает высадиться на восточном форпосте архипелага Самоа — острове Тау. 10 октября плот отделяет от него около 100 миль. Уиллис беспрерывно вызывает остров по радио, прося помощи при высадке. Однако он не получает ответа, а на горизонте, в который мореплаватель всматривается до рези в глазах, не видно ожидаемого судна. Уиллис не сомневается, что остров близок: ведь за последние сутки плот прошел 35 миль. На следующий день, как он и предвидел, с левого борта появляются вершины острова. Уиллис берет курс на них, продолжая передавать на частоте 4384 и 500 просьбу об оказании помощи, не будучи уверен, работает ли передатчик.

В тот день Уиллис пережил одно из очередных драматических приключений — он снова оказался за бортом, на этот раз по собственной воле. Все началось с плохого настроения кошки Мики: она мяукала и беспокойно металась по плоту. Быть может, как писал позже Уиллис, к ней опять задирался попугай Экки. Впрочем, предоставим слово Уиллису.

«Наконец пришел хороший ветер, однако довольно быстро он стал крепчать, затянутое тучами небо не позволило измерить высоту солнца в кульминации. Я занимался в домике навигационными вычислениями, как вдруг услышал душераздирающее мяуканье. Бросив карту и книги, я выбежал на палубу. Мики упала за борт. Волны тут же подхватили отчаянно мяукавшую кошку и начали сносить ее к корме, на расстоянии нескольких метров от плота. С того дня, как я сам упал за борт, у меня постоянно были наготове два конопляных каната, прикрепленных к плоту. Я только бросил взгляд на кошку, на скобу каната и прыгнул в воду. Через минуту отчаянно борющееся за жизнь животное уже было у меня в руках.

Мики немедленно взобралась мне на голову, вонзая когти глубоко в кожу под волосами. Держать ее, следовательно, не приходилось, так как было ясно, что ей ничего не сделается, если только уцелеет моя голова. Минутой позже, после недолгих усилий, я добрался до борта и, схватившись за ахтерштевень главной мачты, взобрался на палубу. Мики отряхнулась от воды и забилась в свой любимый уголок под брашпилем, где оставалась уже до конца дня».

12 октября в полдень плот находится в миле от острова Тау. Основательно потрепанные «Семь маленьких сестер», скрипя и вибрируя на каждой приличной волне, с реющими на мачтах флагами США, Эквадора, Перу и Великобритании, плывут на запад.

Уиллис вызывает Тау до тех пор, пока остров не остается за кормой сносимого течением плота. Поскольку Уиллис не заметил ни одного судна, катера или хотя бы яхты, которые могли бы отбуксировать его к берегу, он отказывается от намерения высадиться на Тау и начинает вызывать следующий остров — Тутуилу, но тоже безрезультатно. Теперь Уиллис опасается, что если не удастся доплыть до этого острова (после четырех месяцев плавания бревна сильно пропитались водой, плот глубоко погружен, и его способность маневрировать невелика); он будет вынужден продолжить путешествие, которое при отсутствии пищи, воды и при наличии шансов пройти мимо архипелага Самоа может закончиться трагически. Поэтому он решает доплыть до Тутуила или же другого острова в спасательной лодке.

13 октября Уиллис замечает Тутуи-лу на расстоянии 20 миль. Снова он настойчиво крутит ручку передатчика: «7HTAS 20 миль от Тутуилы, нуждаюсь в помощи при высадке. Уиллис». Никакого ответа. Плот плывет уже вблизи острова, но подходить к нему, принимая во внимание рифы и прибой, небезопасно…

Ночью он зажигает фонарь, освещая плот в надежде, что будет замечен. Напрасно. Сносимый течением плот несколько раз чуть не сталкивается с выступающими из воды рифами. Утром следующего дня, когда Тутуила остается за кормой, Уиллис решает взять курс на остров Уполу — он надеется достичь его завтра и высаживаться, невзирая на погоду. Он передает последнее сообщение и начинает переносить в лодку самые ценные вещи. И в этот момент совершенно неожиданно Уиллис замечает плывущее к нему патрульное судно. На палубе люди. Люди — после 115 дней одиночества! В ту же минуту мореплавателя охватывает обессиливающая усталость. Непрерывное напряжение, мобилизующее его силы в течение почти четырех месяцев, спадает. Уиллис вынужден ухватиться за мачту, чтобы не потерять равновесие. Патрульное судно «Мануа-Теле» подходит все ближе. Это происходит 14 октября в 11 часов.

— Как вы себя чувствуете, впервые за столько времени увидев людей? — спрашивают с палубы судна.

— Прекрасно, — отвечает мореплаватель, едва держась на ногах от слабости.

По спущенному на плот трапу сходят люди. Пожимают ему руки, похлопывают по плечу. Оказывается, ни одно из его радиосообщений не было принято. Уиллиса и плот считали погибшими. Только вчерашняя его передача была случайно услышана радиостанцией на Раротонге, за 700 миль от плота, и передана на Паго-Паго.

На следующий день Уиллис, которому не давали покоя, беспрерывно фотографируя и расспрашивая, был отбуксирован вместе с «Семью маленькими сестрами» в Паго-Паго, где мореплавателя ожидала торжественная встреча. Под аплодисменты собравшихся, держа под мышкой кота Мики, Уиллис ступил на землю — впервые после 115 таких долгих и трудных дней, в течение которых он и его надежный плот прошли 6700 миль над пучинами океана.

Пресса назвала экспедицию «Семи маленьких сестер» самым замечательным путешествием со времен Линдбер-га, а Уиллиса — самым крупным из мореплавателей-одиночек. Местные жители увенчали его цветами и присвоили ему звание Капитана Больших Морей. Плот был установлен перед правительственным зданием в Паго-Паго.

На плоту через Северную Атлантику

«Эгар II» — Анри Воду

24 мая 1956 года из порта Галифакс в Новой Шотландии был отбуксирован в открытый океан плот «Эгар II». На его борту — экипаж из четырех человек. У большинства провожающих, как и у падких на сенсацию зевак, сложилось твердое мнение по поводу судьбы экспедиции: опять из этого ничего не выйдет. Опять — потому что однажды этот же экипаж уже пытался пересечь Северную Атлантику, плывя из Канады в Европу. После 67 дней плавания плот «Эгар I» был тогда выброшен штормом на побережье Ньюфаундленда. Однако мореплаватели, наперекор безжалостной судьбе (ураган, который выбросил плот на сушу, был одним из самых мощных за много лет), убеждены, что на этот раз им повезет.

«Эгар II» движется на буксире со скоростью шесть узлов. Силуэты провожающих становятся все меньше. Плот минует волнорез, и наконец волны океана начинают ударять от носа, заливая палубу. 29-летний Анри Воду, организатор экспедиции, Гастон Ванакер, Map Модена и Хосе поглядывают на расстилающиеся вокруг просторы океана. Начинается путешествие, которое будет для них испытанием в борьбе с морем и собственной слабостью, долгой полосой невзгод и страданий, мучительного холода, страха перед волнами и голодом. Но они верят, что на этот раз отправились в путь из подходящего места и в подходящее время. В предыдущем походе неудачный выбор места старта стоил им разбитого плота и провала всей экспедиции, подготовка которой поглотила 7 тысяч долларов. Денежные затруднения серьезно отразились на второй экспедиции: трудно надлежащим образом оснастить плот, имея 600 долларов долга. Поэтому не удивительно, что кладовая пуста. На последние ссуды закуплено столько запасов, сколько удалось.

Нужно быть поистине отчаянным человеком, чтобы отважиться на длительное плавание в океане в принципе без продовольствия. Но что же им было делать? Вытащить плот на сушу, взяться за работу ради заработка и рассчитывать отправиться в путь в следующем году? Анри слишком хорошо знал, что такое решение обычно бывает для экспедиции последним. Потом следуют уже только воспоминания о великолепно задуманном, но не осуществленном путешествии.

50 килограммов картофеля, пять — муки, сухари из нарезанных шести буханок хлеба, 14 небольших банок говяжьей тушенки и три банки сосисок (в каждой только семь штук), немного приправ — и это все, весь запас продуктов на месяц путешествия для четырех здоровых мужчин и двух котов…

Нельзя обвинить их в неведении, так как год назад океан преподал им весьма серьезный урок, показав, на что он способен.

Во время буксирования несколько раз рвется трос. Наконец в 13.00 — последние слова прощания с близкими, и судно возвращается. Они остаются одни.

Сооруженный из восьми бревен, 10-метровый плот спокойно качается на волне. На двойной мачте — реевый парус в 10 квадратных метров, а сразу под ним плетеная хижина, служащая жильем, складом снаряжения, штурманской рубкой, кухней… Плот в целом построен прочно, старательно, хотя, очевидно из-за спешки, концы бревен обработаны недостаточно аккуратно. Благодаря тому что шесть поперечных бревен имеют почти такой же диаметр, как основные, палуба размещена достаточно высоко. Это гарантирует, по крайней мере в начальном периоде путешествия, прежде чем плот начнет намокать, относительно сухое плавание. За кормой — рулевое весло, на крыше — надувной спасательный плот, кроме того, радиостанция, основное навигационное снаряжение, небольшая аптечка и ничего более.

Впереди — по меньшей мере 3000 миль плавания; предполагается, что «Эгар II» пройдет их за два месяца. Важнейшая задача: держать курс на восток, не давая увлечь плот ответвлению Лабрадорского течения. Пока «Эгар II» не пройдет Ньюфаундленд, Анри не сможет сомкнуть глаз, так как неблагоприятные ветры угрожают разбить плот о скалистое побережье.

25 мая — первый день настоящего плавания. За кормой слева все еще видны берега Новой Шотландии, но плот бодро движется вперед. Экипаж наводит порядок на палубе и внутри домика, Анри составляет подробный список продуктов. Необходимо с первого же дня рационально расходовать имеющиеся небольшие запасы. Ежедневный пищевой рацион будет весьма скромным. В океане в тот день холодно, поэтому горячая еда состоит из чашки супа и вареного картофеля, к ним — два кусочка сушеного хлеба. Они еще не чувствуют голода, поглощены десятком разных дел и взбудоражены началом самостоятельного плавания. Что там еда! Самое важное, что они плывут.

Следующий день не приносит ничего необычного. Берега Новой Шотландии все еще близки, поэтому «Эгар II» берет несколько вправо, чтобы сохранить необходимую для безопасности дистанцию.

Третий день путешествия, 27 мая. Радиостанция «Эгара II» налаживает связь с островом Песков. Местная метеорологическая станция дает типичный для того района прогноз погоды: дождь, туман, скорость ветра 25 километров в час. Прогноз неточен, экипаж с беспокойством наблюдает, как ветер, скорость которого достигает 35 километров в час, гонит все более высокие волны. Укрываясь от потоков дождя, мореплаватели забираются в хижину. Увы, ненадолго. Приходится чинить мачту… В награду Map делит первую пачку сигарет, по пять штук на каждого. Следующий дележ состоится через неделю…

Только 30 мая, на шестой день путешествия, устанавливается хорошая погода. До сих пор средняя скорость — 30 миль в сутки. Очень хороший результат, как для плавания в прибрежных водах. Первое огорчение — Хосе плохо переносит плавание, возможно, через несколько дней привыкнет. Акклиматизация у каждого проходит по-своему.

В полдень положение плота —43°40' северной широты и 60°10' западной долготы. Экипаж отправляет бутылку с письмом: «Тот, кто найдет бутылку и перешлет на наш адрес, получит фотографию с автографом. Брошено в море 30 мая 1956 г.»

Незадолго перед полуночью Map, который стоит на вахте у руля, замечает слева по курсу свет. Он поднимает по тревоге весь экипаж. Не остается сомнений: «Эгар II» идет прямехонько на мыс острова Песков. А они-то считали, что опасный остров остался уже за кормой. В течение нескольких часов экипаж прилагает отчаянные усилия, маневрируя с помощью руля, паруса и весел, чтобы обойти злополучный мыс. На следующий день руководитель экспедиции Анри Воду записывает в бортовом журнале: «Наконец мы обогнули его — благодаря силе наших рук, прочности плота и тому, что, пожалуй, можно назвать провидением». Потом все складывается удачно. Достаточно лишь держать курс на запад (можно даже позволить себе дрейф в несколько градусов), чтобы миновать Нью-фаундленд.

Десятый день путешествия. Вдали виднеются рыболовные суда, возвращающиеся с мест лова. Установить с ними радиосвязь не удается. Возможно, влага попала в рацию. Погода неплохая, и плот отлично держится. Экипаж начинает ощущать последствия голодного пищевого рациона. Утешает лишь мысль, что осталось подождать до завтра, чтобы получить сигареты.

Одиннадцатый день рейса. Холод, сырость, туман. Не остается сомнений в том, что проявляются первые признаки истощения и, что самое худшее, каждое движение стоит немалых усилий. Крайне необходимо найти какой-то способ ловить рыбу. Если они не добьются успеха в рыбной ловле, не может быть и речи о том, чтобы доплыть до Европы.

5 июня. Двенадцатый день. Попытки поймать рыб по-прежнему безрезультатны. Уменьшен и без того голодный паек хлеба. Их ободряет лишь тот факт, что плот хорошо плывет и после почти двух недель рейса не получил никаких повреждений.

Тринадцатый день — 6 июня. Опять туман, видимости никакой. Кратковременные дожди дают им возможность собрать три литра пресной воды — примерно то количество, которое экипаж употребляет за день. Все еще не удалось поймать ни одной рыбы. Ничего удивительного, что самочувствие экипажа скверное. Хуже всего приходится Хосе, особая проблема — коты. Взятые в качестве талисмана, они превратились в сущее наказание: постоянно голодные, как и весь экипаж, они пронзительно мяучат, лишь только заслышат звяканье кастрюль или банок. Члены экипажа очень им сочувствуют, но вынуждены закрываться, чтобы приготовить еду и поесть. А ведь животные питаются лучше, чем люди…

Через два дня из-за отсутствия рыб — первая попытка поохотиться на птиц. Они кружат над удочкой с наживкой, клюют ее, но не проглатывают. День заканчивается голодным ужином, а птицы улетают на север. И все же «Эгар II» плывет вперед. За кормой осталось 500 миль. С левого борта плота находится самый южный на Ньюфаундленде мыс Рейс. Несколько выше — Сент-Джонс, город с прекрасными магазинами, ресторанами, просто домами, где столы уставлены разной едой…

Высокие атлантические волны легко поднимают плот, который спокойно скользит по их склонам. Анри записывает: «Я не знал, что даже в хорошую погоду (в предыдущем рейсе „Эгар“ беспрерывно сопровождала плохая погода) океан представляет собой водную пустыню, состоящую из долин и гор; выходит, мы не только мореплаватели, но и скалолазы». На восемнадцатый день плавания Хосе окончательно падает духом: трудности этих дней сделали свое дело — он уже не верит в успех экспедиции, энтузиазм и воодушевление пропали, он просит, чтобы при первой возможности его переправили на сушу или встречное судно. Первое отпадает ввиду того, что ближайшая суша, если плот будет сносить на юг, — Азорские острова, которые находятся от них за 1500 миль; или же Британские острова, лежащие за 2500 миль, если плот попадет во власть североатлантического течения. Члены экипажа переживают за Хосе — исхудавшего, молчаливого, попросту больного, хоть и сознают, что сами выглядят не лучше.

Итак, все зависит от силы духа. Экспедиция «Эгар II»— лишь очередной тому пример.

Плот проходит большую Ньюфаундлендскую банку, и появляется надежда, что он будет замечен одним из многочисленных здесь рыболовных судов. Экипаж настолько ослаблен, что, как записано в бортовом журнале 13 июня, на двадцатый день путешествия его члены вынуждены беспрерывно сменять друг друга на вахте у зонда при измерении глубины, хоть зонд весит всего лишь один килограмм.

Три недели со времени старта. Наконец становится тепло, легкий попутный ветер подталкивает плот вперед. К сожалению, Хосе чувствует себя все хуже. Вероятно, мыслями он уже на берегу — это определяет все…

Радио опять работает, вечером экипаж получает метеопрогнозы от коротковолновой любительской радиостанции на острове Сен-Пьер: туман, ветер западный, умеренный. Западный ветер — это то, о чем они ежедневно мечтают, а вот туман увеличивает опасность столкновения с каким-нибудь из тралящих судов. Располагая на выбор сырыми водорослями и картофельными очистками, экипаж отдает предпочтение последним. Сваренный из них суп на вкус отвратителен, но делает свое дело — создает иллюзию сытости.

Попутный, хоть и слабый, ветер дует недолго. Не проходит и двух дней, как он стихает и сменяется восточным. Парус свернут, но плот пятится под напором ветра и волн. Очень трудная ситуация: встречный ветер, совершенное отсутствие рыб, голод и полная подавленность Хосе. Он уже не может стоять вахту, лежит, по большей части спит и просыпается лишь для того, чтобы поесть. Следующий день проходит опять при встречном ветре.

Двадцать седьмой день плавания —20 июня. Наконец нечто новое. Почти штормовой ветер с запада, высокие волны набегают с кормы и поднимают плот, обдавая палубу фонтаном брызг. Скорость достигает трех узлов. Снова проблеск надежды. С наступлением дня «Эгар II» замечен рыболовным судном. Для большей уверенности экипаж выстреливает ракету, и в 7 часов 30 минут рыбачий бот подходит к плоту. Спущен парус. Капитан Уильяме Бейкер соглашается забрать больного. Вскоре присланная шлюпка увозит Анри и Хосе. Через час Хосе отплывает в Сент-Джонс — трудности океанического плавания оказались ему не под силу. Анри остается с двумя товарищами. Потеря друга повергает в еще большее уныние молчаливых мореплавателей. Миновал уже месяц, а они не прошли и тысячи миль, зато потеряли много сил, да и плот заметно погружается. Но люди не падают духом. Да здравствует капитан Бейкер! Пожертвованных им запасов хватит по меньшей мере на две недели. Как только плот отдалится от Ньюфаундленда, должны задуть более благоприятные ветры. А когда они попадут в поток североатлантического течения, то, как и рассчитывали, поплывут к Европе. Самое трудное испытание у них позади. Остается лишь плыть на восток, то есть вперед!

Через три дня, 22 июня, начинается шторм, на протяжении дня сила ветра все возрастает, а вечером он уже завывает в такелаже. Огромные волны подбрасывают плот, члены экипажа поглядывают друг на друга с беспокойством, а перепуганные коты мяучат в углу хижины. С наступлением ночи начинается сущий ад. Потоки воды заливают палубу, ежеминутно резкие удары сотрясают «Эгар II», ветер так гнет мачту, что кажется, будто минуты плота сочтены.

Сражаясь с перекатывающимися по каюте предметами, экипаж приводит в действие радиостанцию, чтобы держать связь с сушей. К счастью, это им легко удается. Разговор поднимает настроение, на далекой суше им желают удачи и выражают уверенность в том, что плот выдержит шторм.

Почти двое суток три друга — Ан-ри, Map и Гастон — просидели в маленьком помещении, сознавая смертельную опасность, которую несла каждая волна, и собственную беспомощность. За эти долгие часы они поняли, что все, происходившее на протяжении первого месяца плавания, было лишь небольшой пробой сил океанской стихии. Однако «Эгар II» выдержал бешеную атаку гигантских водяных валов.

Шторм утих, и мореплаватели облегченно вздохнули.

Тридцать второй день путешествия, 25 июня, — переломный в судьбе экспедиции. Ветер затих, и океан совершенно успокоился. В 8 часов утра Map поймал первую треску, причем пятикилограммовую! Через час на палубу ложится следующая. Потом еще одна и еще. Во время обильного обеда уже не надо запирать котов. Очевидно, плот пересекает район, изобилующий рыбой, и рыбацкое счастье улыбается мореплавателям. После 32 дней неудач!

Во второй половине дня мореплаватели снова пытаются охотиться на птиц, которые кружат около плота. Все-таки существует нечто, называемое везением: вечером три птицы, уже выпотрошенные, лежат в кладовой. Впервые за месяц они наедаются досыта, впервые имеют запас мяса, впервые действительно уверены, что доплывут.

На следующий день погода опять ухудшается. Плот испытывает качку на волнах, но движется вперед, а это самое главное.

Тридцать четвертый день плавания, 27 июня. Океан все же безжалостен: волна похищает ящик с консервами, полученными от капитана Бейкера. Теперь, когда везет с уловом, потеря с кулинарной точки зрения обидная, поскольку консервы содержали оврщи. Тем не менее голод уже не грозит экипажу.

Конец июня знаменуется тем, что за кормой остается первая тысяча миль.

Тридцать восьмой день рейса, воскресенье, 1 июля. Все еще держится сильная облачность, дожди, холод.

2 июля внезапное потепление. Замеры температуры воды показывают, что плот попал в Заливное течение — его северную зону с температурой 15°С. Тем не менее воздух стал значительно теплее. Другое дело, что экипаж «Этаpa II» — рассчитывал войти в Заливное течение не позднее половины июня. Анри преисполнен надежды, что теперь скорость плота возрастет. В однообразии будней рейса встреча с течением — большое событие.

Сороковой день рейса. Утром поднимается сильный ветер (скорость — до 50 км/ч), несущий потоки дождя. Когда порыв ветра срывает парус и швыряет его под плот, исчезает надежда на быстрое плавание. Гастон будит спящих после ночной вахты товарищей и с их помощью втаскивает парус на палубу. Предприятие это было весьма рискованным, если учесть, какие высокие волны атаковали плот. Однако потеря паруса была бы непоправимым бедствием. Тем временем сила ветра продолжает возрастать, и в полдень его скорость достигает уже 70 километров в час. Шторм. Все более высокие волны накатываются на плот, врываясь на палубу и бомбардируя домик. Плот плывет без паруса, переваливаясь с боку на бок под низким свинцовочерным небом. Внезапное падение барометра предвещает ухудшение погоды, а надвигающиеся громады черных туч тоже не сулят ничего хорошего.

Такая погода, особенно трудная для измученного экипажа, держится всю ночь и следующий день.

Только 4 июля вечером океан приобретает несколько иной вид. Рация, если учесть неблагоприятные условия работы, функционирует прекрасно. Мореплаватели налаживают связь с Сен-Пьером. Радиолюбитель, который уже много дней ежевечерне терпеливо ожидает в 18 часов сигналы «Эгара II», передает точное время и метеосводку. Кроме того, через его радиостанцию мореплаватели передают успокаивающие весточки своим близким и сообщения для прессы. Слышимость, однако, по мере того как увеличивается расстояние, становится все хуже. Вскоре «Эгар II» начнет вызывать Азорские острова.

Сорок второй день рейса, 5 июля. На рассвете стоящий на вахте Map замечает приближающийся корабль. Он плывет прямо на плот, принимая мореплавателей за потерпевших кораблекрушение. Когда он подходит к «Эгару II», оказывается, что это американский эсминец «Генерал Коллан».

Капитан сообщает мореплавателям точные координаты, а также снабжает их продуктами, которые тут же переправляют им на резиновой лодке. Запасов хватит на месяц. Корабль, забрав почту, отплывает, держа курс на Нью-Йорк. А мореплаватели, как пишет в своих воспоминаниях Анри Воду, священнодействуют, сооружая завтрак, который впервые за шесть недель состоит из свежего хлеба с изрядным количеством колбасы.

Запасы в «кладовой» — так мореплаватели называли помещение под палубой — явно поднимают настроение. Преданы забвению пережитые трудности, и все сходятся на том, что удовлетворены этими шестью неделями жизни между небом и водой. Самое важное, что даже в трудные минуты среди экипажа царит согласие, а это можно назвать исключительным везением, если принять во внимание, что коллектив был укомплектован при помощи объявления в газете. На палубе тепло, можно высушить промокшую одежду — плот плывет в мощном ответвлении Заливного течения. Оживляются даже унылые до сих пор коты: они взбираются на такелаж и выделывают невероятные трюки.

Сорок пятый день рейса, воскресенье. Опять сенсация! В два часа ночи, во время вахты Мара, проплывающее мимо судно опасно приближается к плоту, хоть на мачте ярко светит фонарь. К счастью, оказывается, что на корабле видят плот и, принимая его за тонущее судно, хотят оказать помощь. Это немецкое торговое судно. Убедившись, что на борту «Эгара II» все в порядке, оно отплывает. Весь день удерживается хорошая погода и везет с уловом. Экипаж чувствует себя хорошо. Лишь к вечеру внезапно падает барометр. Вскоре появляется сильный ветер, который приносит проливной дождь. Потоки воды попадают внутрь домика, промокший экипаж не может найти ни клочка сухого места. Гаснут все фонари. В полной темноте, на промокшем плоту, который треплют огромные волны, мореплаватели ожидают рассвета. Управление становится все более трудным. Но вера в плот, который выдержал уже столько штормов, придает им силы.

В течение всего дня океан все более неистовствует, белые гребни обрушиваются на палубу, швыряя людей на стены домика. Плот перестает слушаться руля и предоставлен целиком воле ветра и волн. Люди насилу удерживают в руках рулевое весло. Безнадежный, каторжный труд…

Шторм длится и всю следующую ночь, волны настолько высоки, что экипаж опасается, как бы какая-нибудь из них, переломившись в неподходящий момент, не снесла их жилье. Беспрерывно раздаются глухие удары — это громадные зеленые валы высотой до 12 метров, разбиваясь о борта, прокатываются под палубой. Чтобы облегчить плот, мореплаватели съедают давно отложенные на черный день запасы.

11 июля, третий день бушует океан. После полуночи шторм достигает апогея. Поскольку домик может быть сметен в любую минуту, мореплаватели привязывают к палубе радиостанцию, ящик с котами, а сами привязываются тросами к бревнам. Медленно тянутся страшные часы, заполненные ревом моря, завыванием ветра и ожиданием рассвета. «Пока мачта, парус и руль будут целы, мы не сдадимся…» — записывает Анри в бортовом журнале. Шторм продолжается и в течение следующих суток.

Только 12 июля океан начинает успокаиваться. Экипаж настолько измучен, что засыпает, не обращая уже ни на что внимания. Находясь посредине Атлантического океана, почти на уровне Азорских островов, «Эгар II» и на этот раз выдержал натиск разбушевавшейся стихии — одного из сильнейших штормов за все время рейса. Но ни сам изрядно потрепанный плот, ни выбившиеся из сил люди уже не были способны продолжать плавание в таких условиях.

13 июля. Пятидесятый день путешествия. Океан безмятежен, и «Эгар II» медленно плывет на восток. Прошлой ночью были замечены огни судна, которое, очевидно, разыскивало плот, получив его радиосигналы. Экипаж все еще не пришел в себя после трехсуточного шторма.

14 июля. Небольшое торжество: именины командира и французский национальный праздник одновременно. Экипаж отмечает это хоть и скромным, но все же праздничным обедом и несколькими партиями в шашки. Как по заказу, появляется стадо дельфинов и в течение нескольких часов эскортирует «Эгара II»— настоящий парад.

Так идут день за днем. Они никогда не поверили бы, что способны столько перенести. После двух месяцев плавания плот прошел лишь 2000 миль пути. Когда же они смогут достичь побережья Англии, на котором, очевидно, будут высаживаться? Через месяц, два, а может, и три? Они пережили уже все, что ожидали изведать в океане, даже больше. Их уже ничто не удивляет, и если они еще чего-нибудь хотят, то только быстрейшего завершения путешествия. Тем не менее они решают плыть вперед, какие бы трудности их ни ожидали.

Новое огорчение: болен Гастон. Его беспокоят боли в грудной клетке и удушье. Через несколько дней после шторма он потерял сознание. Что это — результат истощения или серьезное заболевание?

Опять серые, похожие один на другой, незапоминающиеся дни. Бортовой журнал все чаще светит пустыми местами. «Не о чем писать. Абсолютно не о чем», — констатирует Анри.

Гастон все еще чувствует себя плохо. Но он намерен плыть дальше так долго, как только это будет возможно. В день, когда принято это решение, судьба, которая в море бывает особенно строптивой, подвергает его тяжелому испытанию. «Эгар II» встречается с французским трансатлантическим лайнером «Либертэ», на палубе его сотни пассажиров с фотоаппаратами, сотни рук подняты в знак приветствия. Достаточно лишь крикнуть, чтобы оказаться на его борту, сесть за уставленный едой стол, получить врачебную помощь. Но Гастон отвергает предложения товарищей. «Либертэ» на малых оборотах, медленно опережает плот, направляясь к Европе. Им осталось около 800 миль. Выдержат.

Запасы продуктов кончаются. И, что еще хуже, не ловится рыба. Это тем более обидно, что в последние дни мореплаватели наблюдали проплывающих китов. Нет и воды: приходит очередь неприкосновенного запаса — дюжины банок с яблочным соком. Если они кончатся, а дождя не будет, останется лишь пить морскую воду. Все более ощущается влияние североатлантического течения: в начале августа «Эгар II» пересекает 20-й меридиан западной долготы.

Семьдесят второй день рейса. Опять невезение. Дующий с севера ветер сносит плот на юго-восток, а временами даже на юг. «Эгар II», который был уже в 300 милях от берегов Ирландии, начинает от них отдаляться. Если не удастся их достичь, плот снесет в направлении Бискайского залива, и окончание рейса может оказаться даже трагическим. Глубоко осевший плот становится все труднее управляемым, нет продуктов, воды, а экипаж сыт уже путешествием со всех точек зрения. Если будет шторм, для этих трех человек он может стать последним.

Воскресенье, 5 августа. Семьдесят третий день плавания. «Эгар II», несмотря на все, приближается к Европе. Океан снова становится бурным. Волны растут по мере того, как плот приближается к суше. «Самое время заканчивать наше путешествие, мы двигаемся, как автоматы, постепенно слабеет память. Давно уже готовим еду на морской воде».

Через два дня океан успокаивается, но, к сожалению, затихает и ветер. «Эгар II» оказывается в плену штиля, на расстоянии 250 миль от Ирландии.

Последние дни рейса являются тяжелым испытанием для экипажа. Бег-деятельность изводит людей. Они перечитали уже все книги и журналы, пересказали друг другу всякие случаи, происшествия, все шутки, которые знали. А плот почти что стоит на месте. Единственное разнообразие вносят коты, которые стали настоящими мореплавателями.

Семьдесят девятый день путешествия. На борту плота великое пиршество! Трое изголодавшихся людей с аппетитом уплетают хлеб, рыбу, фрукты, запивая их вином, — буквально как с неба упавший дар французского рыболовного катера, плывущего из Бретани.

После захода солнца экипаж «Эга-ра II» с огромной радостью наблюдает на востоке ряд белых огней: очевидно, это побережье Европы. Какое облегчение — всему конец. А может, это всего лишь огни кораблей?..

Опять два безветренных дня. На следующий день Анри с уверенностью заявляет, что путешествие закончено. «Эгар II» пересек Атлантический океан за 82 дня. Нужно любой ценой найти судно, которое добуксирует плот в ближайший порт. Суши, правда, еще не видно, но вычисления, а также множество судов на горизонте указывают на то, что плот находится у входа в пролив Ла-Манш.

Однако проходит еще два дня, тем не менее суши не видно. Они уже 85 дней находятся в океане.

17 августа внезапно налетает сильный ветер, который часто меняет направление. Волны перекатываются через палубу плота, появляется опасение, что неблагоприятные ветры могут вынести плот обратно в открытый океан.

В следующую ночь волна чуть не уносит Гастона. Он счастливо отделывается ушибами. Вода врывается в сильно потрепанный домик, заливая спальные мешки, давно уже поврежденную радиостанцию, мореплавателей и котов.

Восемьдесят седьмой день плавания. Воскресенье. Экипаж «Эгара II» готовит плот к высадке на сушу: за борт выбрасывают все лишнее, убирают в домике, чинят повреждения. Невероятное стечение обстоятельств — десятки судов ежедневно проходят мимо, но ни одно из них не замечает плота.

Еще двое суток «Эгар II» дрейфует, треплемый переменными ветрами, прежде чем 21 августа его наконец замечает голландское торговое судно, экипаж которого чрезвычайно удивлен, увидев необычных путешественников. Вскоре вызванные по радио из Фолмауса две моторные лодки берут плот на буксир и отводят его в порт.

Такова ирония судьбы: «Эгар II», не замечаемый в течение многих дней, внезапно стал объектом всеобщего внимания и интереса. До того как его ввели в порт, сообщенная радио и телевидением весть о необычайной экспедиции привела к тому, что «Эгар II» на последних милях эскортировало множество яхт, моторных и даже весельных лодок. Когда кавалькада достигла небольшого порта Фолмаус, мужественный экипаж приветствовали гудки сирен на всех судах и громкое «ура» многочисленных собравшихся там жителей города.

87 дней и ночей, испытывая голод и холод, плыли Анри Боду и его товарищи через северную часть Атлантического океана.

Сойдя на сушу, мореплаватели были условно арестованы местным полицейским за въезд без английской визы, после чего их под аплодисменты проводили в гостиницу для заслуженного отдыха. Там они заснули в удобных постелях, о которых мечтали в бесконечные холодные, сырые ночи. Коты согласно положению были отданы в карантин, откуда их похитил кто-то из энтузиастов экспедиции, оставив взамен чек, свидетельствовавший о том, что это был богатый человек.

Так закончилось почти трехмесячное путешествие стойких и мужественных людей, которые питались тем, что им предлагал океан, а также любезно предоставляли капитаны встреченных кораблей.

Плот размонтировали, перевезли в Канаду и поместили там в музей. Благополучно завершившийся рейс через безбрежные просторы Атлантического океана, проходивший в непосредственном поединке со слепыми силами природы, был воплощением всего того, о чем мечтали три отважных мореплавателя. A Map Модена много лет спустя снова отправился в океан, на этот раз Тихий — в самое длительное путешествие на плоту «Ла Бальса».

«Таити-Нуи» против «Кон-Тики»

«Таити-Нуи» — Эрик де Бишоп

Ему было тогда 65 лет, и он не считал, что это много. 65 лет, пестрых, как кинолента цветного фильма, изобилующего необыкновенными приключениями. Он сыграл так много ролей в спектакле, называемом жизнью, что и сам не был в состоянии все припомнить.

Эрик де Бишоп родился в 1891 году в городке Эр-сюр-ле-Ли на севере Франции. В ранней молодости его отправили учиться в духовную семинарию в надежде, что он станет священнослужителем. Но буйному темпераменту Эрика не соответствовал образ жизни, при котором дни похожи друг на друга, как бусинки в четках. 14-летним мальчишкой он покидает отцов-иезуитов и бежит на море. В тяжком труде во время многомесячных рейсов он познает его жестокость и очарование. Когда Эрик возвращается домой, родители находят разумное решение — отправляют его в мореходное училище, чтобы он получил образование гидролога.

Начало первой мировой войны предоставляет Эрику взлелеянную в мечтах возможность порвать с рутиной будней. Уйдя добровольцем во флот, он становится командиром тральщика; ему было тогда 24 года.

Вскоре тральщик был торпедирован немецкой подводной лодкой, а Эрика, который не умел плавать (и не научился до конца своих дней), спасло французское патрульное судно. Буйная фантазия при первой же оказии приводит жаждущего приключений юношу в только что созданную морскую авиацию. Эти удивительные перевоплощения легче понять, если учесть, что его отец был фламандским аристократом и имел титул барона, однако сам Эрик никогда не употреблял этот титул и вообще не вспоминал о своем аристократическом происхождении. «Свой парень!»

Молодой пилот по крайней мере не теряет контакта с морем, даже наоборот — делает его более тесным. Однажды его самолет, напоминающий летающую этажерку и наводящий страх не только на армию неприятеля, но и на с трудом удерживающего его в воздухе пилота, вынужден совершить посадку в волнах Средиземного моря — отказывает мотор. И в этот раз Эрика, родившегося под счастливой звездой, спасают (в общей сложности, он шесть раз спасался или был спасен от смерти в морских пучинах). В бессознательном состоянии пилота доставили в госпиталь, где он провел много месяцев.

В это же время Эрик вступил в брак. Переживания военных лет и другие, видимо, утолили мучившую его жажду приключений, так как послевоенные годы он провел на французской Ривьере, занимаясь весьма прозаическим делом — выращиванием цветов. Но цветочной идиллии приходит конец: как и некогда в юности, Бишоп внезапно бросает все. Он оставляет жену, детей, садится на пароход и отправляется в Китай, который в то время лихорадила гражданская война и чужеземная интервенция.

В течение многих лет он скитается, ведя жизнь, полную приключений, несколько раз отправляется в плавание по океану, терпит неудачи и лишения. Полинезия — край, который становится особенно дорогим его сердцу и куда он возвращается после очередных странствий, чтобы, набравшись сил, снова бросить вызов судьбе.

Он написал большую, глубоко научную книгу о навигации полинезийцев. В течение нескольких лет выполнял обязанности топографа на островах Тубуаи, Казалось, шестидесятилетний искатель приключений бросил, наконец, якорь в последней гавани. Однако он отправился навстречу самому большому и, увы, финальному приключению своей жизни.

В 1956 году он решил осуществить большой переход из Полинезии в Южную Америку и обратно — первое кругосветное путешествие на плоту.

Сам Бишоп так говорил о своей экспедиции:

«Мысль совершить плавание на плоту из Полинезии в Южную Америку и обратно впервые появилась у меня еще лет 30 назад. Это случилось тогда, когда увлекательнейшая проблема миграции народов Полинезии стала моей страстью. Я планировал такое путешествие со времени рейса из Гонолулу во Францию, вокруг мыса Доброй Надежды, на моем двойном каноэ „Кайми-лоа“. И только теперь рейс „Кон-Тики“ подстегнул меня, и я решил на 65-м году жизни, невзирая на возраст, взяться за дело».

В начале 1956 года начались приготовления в небольшом порту живописного острова Таити. Вскоре на территории морской базы было начато сооружение бамбукового корпуса плота из стволов диаметром около 20 сантиметров. Их соединяли деревянные рамы, скрепленные клиньями из твердой древесины аито. В носовой части стволы были отогнуты кверху под мягким углом. Строительство плота длилось почти четыре месяца, но при этом не жалели ни сил, ни канатов, чтобы он был прочным и «выдержал все», как говорил Бишоп. Это был массивный прямоугольник длиной 13,5 метра и шириной 4,8 метра. На нем была установлена каюта размером 3X5 метров, в которой находились двухэтажные койки для экипажа, кухня и радиорубка. Все было выполнено прочно и отделано в полинезийском стиле. Над палубой высились две мачты из эвкалиптовых стволов, связанных в виде буквы «А», высота их составляла 13 и 11 метров, что давало возможность ставить три паруса общей поверхностью около 50 квадратных метров. Предполагалось, что осадка плота после спуска на воду составит около 40 сантиметров. Система килей — quaras, на которые так рассчитывал Бишоп, должна была свести к минимуму дрейф и облегчить управление плотом.

Тем временем Бишоп комплектовал команду. Его правой рукой стал Мишель Брэн, 25-летний профессиональный моряк, хорошо знающий навигацию, метеорологию и радиотехнику. Вторым членом экипажа стал Фрэнсис Коуэн, рыбак-спортсмен, охотившийся на побережье Таити, неутомимый моряк и отзывчивый товарищ. Вскоре к ним присоединился брат Мишеля, Ален Брэн, тоже профессиональный моряк, бродяга и отважный мореплаватель.

Несколько позже к этому обществу добавился чилиец Хуанито Бугвено, который оказался на Таити случайно и не знал чем заняться. Как судовой механик Хуанито, по мнению Бишопа, мог пригодиться, поскольку на борту имелся двигатель внутреннего сгорания, который должен был приводить в действие генератор радиостанции «Таити-Нуи». Официально же Хуанито был зачислен поваром.

«Таити-Нуи» в Тихом, океане

В начале сентября состоялся торжественный спуск на воду. С соблюдением всех ритуальных процедур состоялось торжественное крещение плота, которому было дано имя «Таити-Нуи», что на языке полинезийцев означало «Большой Таити»— название главного острова Таити. Почти все было готово для старта, но Бишоп не спешил начинать великий переход, 5000-мильная трасса которого пролегала через южную часть Тихого океана. Он предполагал, что экспедиция продлится от трех до четырех месяцев.

Любопытно, что среди тех, кто, осматривая «Таити-Нуи» перед выходом в океан, высказывался о нем скептически, был и Тур Хейердал, который как раз возвращался после археологических раскопок с острова Пасхи. Однако Бишоп тогда развеял беспокойство членов экипажа, объяснив им (в общем это соответствовало истине), что Хейердал не является ни моряком, ни мореплавателем, следовательно, его мнение не авторитетно.

В первые дни октября (бамбуковый корпус тем временем все больше пропитывался водой) был совершен короткий пробный рейс, который показал, что плот хорошо держится на воде. Вскоре он был снабжен дополнительным комплектом парусов (основной был выполнен из плетеных мат по китайскому образцу), набором навигационных инструментов и приборов, радиостанцией, на которую Бишоп поглядывал с иронией, пневматическим спасательным плотом и рыболовным снаряжением. Запасы продовольствия состояли в основном из 50 килограммов риса, 50 килограммов муки, 50 килограммов сахара, 35 килограммов овощей и фруктов, преимущественно бананов, апельсинов и кокосов. Не было забыто и вино. Кроме того, сухари, пиво и прочее. Независимо от этих запасов перед самым отплытием друзья Бишопа сложили на палубе плота дюжину живых кур, живого поросенка и 200 кокосовых орехов…

8 ноября «Таити-Нуи» покидает Па-пеэте. Благодаря пестрому зверинцу на палубе, царящему на ней невероятному хаосу и массе цветов плот очень напоминает Ноев ковчег. Пять человек отправляются навстречу самому захватывающему в жизни приключению.

Корабль военного флота под аккомпанемент прощальных гудков и овации толпы выводит плот в океан.

Итак, плавание началось. Курс — на юго-восток. Теперь они могут надеяться лишь на собственные силы.

Увы, через два дня оказывается, что глубоко осевший плот плывет слишком медленно, к тому же неуправляем. Перед экипажем стоит выбор: выбросить часть продовольственных запасов, что наверняка рискованно и может оказаться безрезультатным, или же возвратиться. Бишоп решается на второе. И тут возникает первое осложнение: несмотря на то что кили опущены, плот не может повернуть против ветра. Вызванное по радио патрульное военное судно — то самое, что выводило их в открытый океан, — прибывает через 12 часов и отбуксировывает плот к южному побережью Таити. Там члены экипажа срезали несколько сотен бамбуковых стволов и, связав их в пучки, вдвинули под палубу плота. Это настолько увеличило плавучесть «Таити-Нуи», что, не расставаясь с продовольственными запасами, на этот раз он мог уже по-настоящему отправиться в путь.

К радости мореплавателей, с первого дня дул попутный ветер. День начинался на плоту в 6 часов утра, когда Хуанито, исполнявший обязанности повара, брался за приготовление еды для экипажа, котов и поросенка. Мишель, официальный помощник капитана, проводил навигационные измерения и обучал искусству навигации остальных членов команды; на нем лежала также обязанность поддерживать радиосвязь с Таити.

Сам Бишоп, доверяя способностям своих товарищей, предоставлял им полную свободу действий, ограничиваясь принятием принципиальных решений. Он часами просиживал за чтением книг, которых у него было множество, и вел записи в дневнике путешествия. Эрик любил выходить на палубу ночью, садился на скамеечку и, глядя на небо, предавался мечтам. Лишь утренний холод возвращал его в каюту.

Фрэнсис, следуя своим увлечениям, ловил рыб, накалывая их на гарпун, как только они приближались к плоту. Кроме того, он взял на себя обязанности парикмахера, заботясь о том, чтобы члены экипажа были всегда выбриты. А еще Фрэнсис играл на гитаре. Но он всегда был готов прийти на помощь своим товарищам.

Ален в свободное время целиком отдавался чтению журналов и книг, немалый запас которых он предусмотрительно захватил в дорогу. Много времени он проводил и с Хуанито, обучая его французскому языку.

Неделю они плыли при попутных ветрах, а затем ситуация несколько ухудшилась, так как задул сильный северо-восточный ветер. Курс «Таити-Нуи» еще более отклонился на юг, что было полезно, хоть и не вело прямо к цели. Дело в том, что на 40° южной широты господствуют сильные западные ветры, из-за чего этот район вполне заслуженно получил название «ревущих сороковых». Приближение к этой зоне бесспорно означало ускорение плавания.

Увы, когда в начале декабря плот оказался вблизи острова Тубуаи, который миновали 2 декабря, счастье изменило «Таити-Нуи». В течение многих дней плот пятился к острову Раиваваэ — тому самому, на котором Бишоп некогда два года проработал геодезистом. Этот дрейф не сулил ничего хорошего.

С самого начала рейса похоже было, что хоть плот и обладает хорошими мореходными качествами, но чрезвычайно неблагоприятные в этой части Тихого океана ветры и течения представляют собой труднопреодолимое препятствие.

Когда встречный ветер наконец утих, «Таити-Нуи» находился севернее Раи-ваваэ и вскоре замкнул круг у его западного побережья. Бишоп, который несмотря на свое стоическое терпение начал мучительно переживать неудачи рейса, часами не отрывал взгляда от клочка суши, который был когда-то его домом, пока вершины острова не скрылись за горизонтом.

11 декабря произошла встреча со шхуной «Тамара», с которой уже несколько дней поддерживалась радиосвязь. Капитан судна получил распоряжение от местных властей отбуксировать плот на Таити, если экипаж выразит такое желание. Бишоп поблагодарил, попросил пополнить запасы воды и вина, так как было уже совершенно ясно, что рейс продлится значительно дольше. Капитан исполнил просьбу, после чего судно отплыло. Фрэнсис и Мишель воспользовались встречей, чтобы с борта шхуны заснять несколько кадров для будущего фильма о «Таити-Нуи».

Несколькими днями позже плот прошел мимо острова Рапа, покидая архипелаг Тубуаи и прощаясь с Полинезией. Он находился тогда в 800 милях на юго-запад от Таити, пройдя около 1000 миль зигзагообразного пути. Начало было малообещающим. К счастью, как показал первый месяц, подбор команды был очень удачным. Каждый ее член обладал чувством товарищества и трудолюбием. Бишоп, за свою долгую жизнь встречавшийся во время плавания с самыми разными людьми, был удовлетворен и без усилий переносил невзгоды путешествия.

15 декабря, суббота. Ровно месяц со дня отплытия. Положение плота в полдень — 25°40' южной широты и 149°15' западной долготы. Видимо, неблагоприятные, преимущественно восточные ветры так отнесли назад «Таи-ти-Нуи», что он находился на том же меридиане, что и Таити, — таков был результат месячных усилий. Проложенный на карте путь, который прошел плот, представлял собой зигзагообразную кривую, отдельные отрезки которой заламывались под неожиданными углами.

В этой ситуации самым разумным было бы решение пройти на юг, на сороковые широты, в поисках постоянных западных ветров. Они сделали бы возможным ускорение плавания в направлении Южной Америки. Этот вопрос неоднократно дискутировался, однако Бишоп из соображений безопасности плота, которому могли угрожать штормовые ветры и высокие волны, противился принятию такого решения. Поэтому «Таити-Нуи» продолжал неторопливо плыть в запланированном направлении, хоть и не всегда самой кратчайшей дорогой. Временами ветер совершенно затихал, и тогда плот останавливался, сонно покачиваясь на мертвой зыби. Так, собственно, они встретили новый — 1957 год.

Постепенно мореплаватели начали испытывать усталость; единственное, что вносило разнообразие в их будни, — разговоры по радио с сушей. Голоса близких, слова ободрения секретаря экспедиции Карлоса Гарсия Паласиоса, а также просто вести из внешнего мира — все это поднимало их настроение.

Только тогда, когда плот отошел еще больше на юг, на 33° широты, появились постоянные западные ветры, и он поплыл на восток. Если бы это было сделано сразу, вероятно, они сэкономили бы несколько недель безнадежных блужданий, что несомненно имело бы значение для дальнейшей судьбы экспедиции.

31 января. Стоит чудесная погода, когда «Таити-Нуи» пересекает 127-й меридиан, двигаясь вдоль 34° южной широты. Океан безмятежен, тепло. Экипаж надеется, что за неделю плоту удастся благополучно миновать восточный форпост архипелага Туамоту. Затем они пройдут мимо острова Пасхи. Все это, по их предположениям, займет около месяца. Экипаж недоволен плаванием, которое хоть и ускорилось по сравнению с началом путешествия, но все еще не обещает скорого окончания экспедиции. Бишоп, однако, категорически не согласен с дальнейшим курсом на юг, опасаясь, что ураганные ветры «ревущих сороковых» могут уничтожить плот.

С того времени начинаются первые разногласия среди членов экипажа.

Хоть южная трасса и дает шансы быстрейшего продвижения вперед, однако на той широте, на которой согласился плыть Бишоп, преимущество западных ветров относительно, в то же время из-за дополнительного влияния встречных течений плот неоднократно не только сходил с трассы, но и пятился назад, делая петли.

Только 23 февраля, после ста дней плавания, «Таити-Нуи» пересек 117° западной долготы. Если считать весь пройденный путь, то им оставалось проплыть еще столько же, чтобы достичь берегов Южной Америки, разумеется, при условии, что вторая половина путешествия будет осуществляться не зигзагами, а по прямой.

Итак, впереди лежало еще 2500 миль. Бишоп терпеливо разъяснял экипажу, что «Таити-Нуи», проходивший на протяжении последних двух недель до

50 миль в сутки, будет плыть с еще большей скоростью, когда ветры по мере приближения зимы станут усиливаться. Как бы в подтверждение справедливости предвидений Бишопа, вскоре так задуло с запада, что плот, тревожно поскрипывая всеми креплениями, понесся на восток, подгоняемый завывающим в снастях ветром.

Но вскоре, как на зло, ветер исчез и наступил штиль. Поверхность океана разутюжилась, и «Таити-Нуи» остановился. Незаметно для глаза, но весьма значительно его сносило назад океанским течением, которое в этом районе направлялось на запад. Будучи опытными мореплавателями, члены экипажа отлично знали, чем закончится затишье, и потому воспользовались этим периодом, чтобы спешно укрепить расшатанные крепления, исправить, к счастью незначительные, повреждения плота и отдохнуть.

Ветра не пришлось долго ждать. Он задул со скоростью 40 миль в час, как раз с востока, поднимая высокую волну, которая внезапно атаковала плот. Бишоп, продолжая верить в возможности «Таити-Нуи», посоветовал опустить кили и попробовать закладывать галсы против ветра. Увы, из этого опять-таки ничего не вышло — плот сносило обратно на запад. Единственное, что оставалось, — сбросить паруса. Для того чтобы уменьшить снос, из нескольких брусьев и куска парусного полотна соорудили плавучий якорь Движение назад значительно уменьшилось.

8 марта ветер, который наконец сменил направление на северное, позволил плоту, после поднятия всех парусов, двинуться на юг, и через три дня «Таити-Нуи» оказался нь том же самом месте, которое пересек шестнадцать дней назад, 23 февраля, замкнув большую петлю. То была восьмая петля, сделанная плотом со времени отплытия с Таити. И опять перед мореплавателями лежали 2500 миль испытаний.

На следующий день — снова затишье. Без сомнения, готовилась новая неожиданность. С наступлением сумерек налетели первые порывы ветра, который внезапно стал крепчать. «А дует-то ведь на восток», — произнес Бишоп с торжествующей улыбкой, в которой, предназначенная экипажу, промелькнула тень иронии.

Опять настали спокойные дни — с точки зрения атмосферы на плоту. Ежедневно он проходил по меньшей мере 50 миль вперед. Хоть отклонения ветра были причиной того, что курс плоча колебался от северо-восточного к юго-восточному, тем не менее плот с каждым днем на несколько десятков миль приближался к Южной Америке. Пе путный ветер продержался целую неделю. Прекратились споры. Экипаж уверовал, что неудачи наконец-то позади.

Увы, через восемь дней, 21 марта, на этот раз без предостерегающего периода затишья, ветер, дувший с запада, перешел вдруг в южный, а затем в юго-восточный. Это был крах. Они предприняли несколько попыток идти как можно круче к ветру, но оказались не в состоянии воспрепятствовать дрейфу плота не север к лежащему в 1000 миль от них острову Пасхи. И снова люди па ли духом.

«Таити-Нуи» плыл почти прямо на север» как будто Южная Америка была тем единственным местом, к которому он не желал двигаться с самого начала путешествия.

Бишоп, терпение и спокойствие которого, казалось, превышали человеческие возможности, углубился в размышления о навигации, результатом которых было ничуть не удивительное в той ситуации заключение, что остров Пасхи открыли случайно к затем засе-лилг мореплаватели-полинезийцы, сбившиеся с курса не пути к Южной Америке.

Дрейф плота в направлении острова Пасхи подсказал мореплавателям новое решение. Поскольку состояние плота после четырех месяцев плавания в океане, в течение которых пройдена едва половина пути, все более ухудшалось, было бы разумнее плыть к этому острову, который в данный момент был ближайшей сушей, чтобы отремонтировать или даже перестроить плот, а быть может, и переждать период зимней непогоды.

Однако «Таити-Нуи» не суждено было вырваться из круговорота непредвиденных ситуаций. 3 апреля, когда до острова оставалось около 300 миль, снова задул попутный ветер и, хочешь не хочешь, пришлось плыть на восток, к Вальпараисо. После 140 дней плавания и нескольких недель блужданий в океане единственным выходом в тот момент оставалось плыть на восток. Даже те, кто до сих пор настаивал на том, чтобы, как вначале планировал Бишоп, плыть трудным, но быстрым путем «ревущих сороковых», понимали, что сейчас это было бы безумием.

Как бы в утешение с началом апреля (то же самое было в начале января) настал благоприятный период плавания. На протяжении нескольких недель, почти до середины мая, продержались ветры, дующие с запада. «Таити-Нуи» тяжело продвигался на восток.

Постепенно мореплаватели начали все глубже осознавать, что являются участниками рискованного состязания, ставка которого — жизнь. Ежедневно плот проходил от 30 до 50 миль, в то же время из его корпуса убывало несколько бесценных стволов бамбука. Таяли и запасы продовольствия. Какой процесс будет более быстрым, тот и решит судьбу экспедиции.

Во всяком случае, ситуация становилась все более серьезной…

26 апреля ознаменовано одной из тех немногих радостей, которые скрашивают серость будней, — командир флота из Папеэте присылает радиограмму: «Сердечно поздравляю с пересечением 100 меридиана. Так держать. Еще немного усилий, и вы будете на месте. Привет всем».

Воды все меньше. Последний дневной рацион составляет литр на душу; в основном он используется для приготовления на завтрак сока из концентратов и послеполуденного чая. Оставшихся 100 литров может хватить на 20 дней.

Однажды в конце апреля, когда члены экипажа с тревогой обсуждали проблему все более ощутимой нехватки воды, Бишоп проговорил с этакой типичной для него насмешливой улыбкой: «Почему вам так не хватает веры, разве вы не знаете, что она способна творить чудеса? Выставляйте на палубу все кастрюли и бутылки. Расстилайте брезент».

Можно ли не отнестись скептически к такому заявлению, если над головой — чистая лазурь небес? Но из уважения к командиру экипаж последовал его совету. В ту же ночь среди молний и грома с неба лились потоки дождя, который на долгое время обеспечил экипаж водой. Скорее всего — случайное совпадение, но Бишоп верил, что это один из целого ряда доводов в пользу его убежденности в главном: не следует бояться никакой опасности. И нет ничего удивительного в том, что он шел напролом с не всегда понятной членам его экипажа беспечностью.

С 6 мая держалась плохая погода, требовавшая от мореплавателей максимальных усилий. В первый же день, когда, оправдав все предзнаменования, налетел шторм, океан продемонстрировал, что он способен сделать с дающим все большую осадку плотом. Ночью на плот обрушилась налетевшая с кормы необычайно высокая волна. Фрэнсис, находившийся в этот момент на палубе, успел в последнюю минуту взобраться на мачту. В мгновение ока волна переломилась, накрыв плот по самую крышу каюты. Внезапно разбуженные, остальные члены экипажа увидели при свете электрического фонарика (подвесная керосиновая лампа погасла), что вода достигает уровня коек. «Похоже, тонем», — спокойно произнес Бишоп. В это трудно было сразу поверить. К счастью, через минуту они услышали радостные восклицания Фрэнсиса, который сообщил, что плот вынырнул из-под огромных масс воды, не получив серьезных повреждений.

Этот случай свидетельствовал о том, что плот уже не настолько хорошо держится на воде, как в минувшие месяцы, и, хоть он постепенно приближался к берегам Америки, трудная ситуация на его борту была в общем непоправимой.

Вдобавок ко всему заболел Бишоп, который насквозь промок на своей койке, когда волна залила весь плот. Высокая температура, затрудненное дыхание, слабость вынудили его внять настойчивым просьбам экипажа и отказаться от вахт, которые этот 66-летний человек регулярно нес на протяжении почти шести месяцев путешествия. Все средства, почерпнутые из имеющихся медицинских пособий, не давали результатов, состояние Бишопа никак не улучшалось.

Тем временем западный ветер, достигший штормовой силы, продолжал крепчать. Давно уже были убраны не только дополнительные, но и основные паруса. Начиная с 7 мая, когда был спущен небольшой фок, «Таити-Нуи» шел вперед без парусов, и его мачты вибрировали под напором ветра. Барометр по-прежнему падал. Невзирая на отсутствие парусов, из-за огромного натиска ветра плот, теряющий устойчивость, переваливался с боку на бок, причем крен доходил до 40°. Временами плот зарывался носом в воду так неожиданно и глубоко, что мореплаватели побаивались, как бы очередная огромная волна не перевернула его.

Все это с невиданным терпением переносил старый капитан. Хоть экипаж из четырех человек часто не был согласен с решениями Бишопа (особенно это касалось Мишеля Брэна, который был дипломированным капитаном), но, как и пристало хорошему коллективу, исполнял все его приказы, понимая, что любой раскол может быть губителен. Шторм повредил палубу вдоль левого борта и поломал одну из поперечных балок рамы, которая скрепляла плот. Когда буря несколько поутихла, экипажу удалось исправить повреждения и укрепить бамбуковые стволы, чтобы они не выпадали. Подгоняемый сильным попутным ветром, «Таити-Нуи» мчался вперед.

После полудня ветер неожиданно вновь стал усиливаться. При этом резко упала температура. Опыт подсказывал, что при существующем положении вещей самый разумный выход — убрать паруса и спрятаться в домике. Часом позже плот оказался во власти страшнейшего шторма; как впоследствии вспоминал Ален Брэн, то был самый грозный шторм из всех, которые ему довелось пережить за всю свою многолетнюю жизнь моряка.

18 мая Бишоп записывает: «Идем сквозь сильнейшие штормы, с катящимися на нас водяными горами и бешеными ветрами. „Таити-Нуи“ переносит удары хорошо или почти хорошо. Несколько крупных бамбуковых стволов — некоторые из них были проложены во всю длину плота, придавая ему соответствующую продольную устойчивость, — были вырваны и исчезли в пучине. При таком волнении в океане невозможно установить размеры повреждений; впоследствии это можно будет осуществить, осмотрев низ плота при нырянии. Штормы не могут длиться вечно. Разрушения тревожны, но в настоящий момент еще не означают поражение; однако они станут угрожающими, если плохая погода продержится дольше. Ночью ветер утих и океан стал безмятежно спокойным; какое-то времл мы думали, что боги в конце концов смилостивились над нами. Но с наступлением дня снова поднялся вете|,. С востока. Ха! Мы успокаивали друг друга тем, что это последняя атака ~ил природы, — будь они прокляты. Похоже, нам от них не избавиться и в дальнейшем; быть может, их удары будут еще более тяжкими. Мы храбримся друг перед другом, но когда остаемся одни и знаем, что нас никто не видит, лица вытягиваются и наступает апатия…

Ночью чилийское радио проинформировало нас, что вдоль побережья Чили бушует шторм такой силы, которая не отмечалась на протяжении 50 лет. Порты на островах Хуан-Фернандес закрыты, судоходство прекращено. Мы находились в центре этого шторма на бамбуковом плоту…»

В тот же день с плота была передана радиограмма, в которой Бишоп, в частности, сообщал: «…В данный момент наше положение позволяет достичь острова благодаря преобладающим тут ветрам. Необходимо присутствие поблизости судна, которое бы нас прибуксировало. Постарайся в кратчайший срок сориентироваться, что могут раздобыть твои и наши друзья. Не может ли чилийский флот установить с нами постоянную радиосвязь? Наша частота сейчас составляет 14.103, или 14.333 килоцикла, наши часы приема 02.00, 20.00 и 23.00 ГМТ . В остальном все в порядке. Сердечный привет. Эрик.» [2].

То были особенно трудные для Бишопа минуты: капитуляция у самых ворот победы, угроза потери плота, торжество презираемого им радио.

Так они шли к островам Хуан-Фернандес, под порывами ветра, который, раскачивая океан, поднимал высокие волны, нещадно трепавшие беспомощный плот. Лопались паруса, ломались кили. Когда один из них вытащили на палубу, он выглядел как пчелиные соты. Но в этих сотах не было меда, в них сидели сотни паразитов с мощными челюстями, которые дырявили древесину не хуже стального сверла.

Сомнительный эпилог путешествия, казалось, был предрешен. Они ожидали его под завывание холодного ветра, под потоками дождя, под треск ломающихся конструкций и вкус последних сухарей. И все же Бишоп, Мишель, Ален и Хуанито после 190 суток, проведенных в океане, были готовы к борьбе за успех экспедиции. Редко встречается подобное мужество и стойкость.

В течение дня 20 мая они продолжали ремонтировать плот и, пользуясь дующим с юга ветром, плыли в том направлении, откуда ожидали появления буксира: согласно радиосообщению он уже вышел в океан, чтобы оказать помощь плоту.

Однако лишь 22 мая (195-й день плавания), на рассвете, состоялась встреча с чилийским крейсером «Бакве дано». Тот факт, чте плот был найден с такой легкостью, следует приписать тщательности, с которой Бишоп проводил навигационные вычисления, а также тому, что радиостанция продолжа-ла действовать безотказно. Корабль немедленно спустил на воду шлюпку, которая двинулась к плоту. Первым ступил на его палубу человек со знаком Красного Креста на рукаве, второй ослепил команду вспышкой блице, третьим был офицер, который весьма удивился и, с трудом скрывая неудовольствие, присел к столу, за который пятеро свежевыбритых мужчин приглашали его на чашку кофе.

Вскоре Эрик де Бишоп вместе с Фрэнсисом и Мишелем отплыли на судно. Через два часа они возвратились с вином, сигаретами и продуктами. Бишопу удалось уговорить капитана крейсера, который собирался немедленно забрать на борт экипаж «Таити-Нуи», чтобы он взял их на буксир. С корабля был подан буксирный трос, который укрепили на плоту. К счастью, океан был спокоен, и «Бакведано», скорость которого составляла 20 узлов, с огромным трудом повел плот, стараясь не превышать трех узлов.

Росла надежда на спасение «Таити-Нуи». Назавтра, 24 мая, в океане поднялось волнение, плот, потрескивая, терял бамбуковые стволы, а вскоре оборвался буксирный трос. Капитан «Бак-вед ано» запросил Бишопа, есть ли смысл продолжать буксировку разваливающегося плота.

Весь экипаж единогласно был за продолжение. При подаче буксирного конца плот получил удар в борт, в результате чего была разбита вся его правая сторона. Из-за этого возник сильный крен, а волны, которые становились все больше, производили новые разрушения. Невзирая на это, буксирование продолжалось.

Утром 26 мая, в воскресенье, опять оборвался буксирный трос. Капитан корабля заявил, что не считает возможным продолжать буксирование, и предложил экипажу приготовиться покинуть «Таити-Нуи».

С тяжелым сердцем люди упаковывали свои немногочисленные личные вещи, в то время как корабль совершал маневры, чтобы подойти к плоту. Когда это удалось, с палубы «Бакведано» было брошено несколько канатов, и началась эвакуация экипажа. Эту мрачную сцену несколько оживили такие забавные ситуации, как, например, эвакуация свиньи, которую Хуанито для облегчения транспортировки напоил вином. Накинув спасательный пояс, ее втащили с помощью каната на палубу. С такой же заботливостью Хуанито засунул обоих котов в мешок и крепко держал под мышкой. Пользуясь моментами, когда волны высоко поднимали плот, члены экипажа сначала переправили Бишопа, а затем сами, совершая акробатические прыжки, преодолевали опасную зону, в то время как борт судна дробил остатки плота. Вскоре «Таити-Нуи» окончательно разрушился от ударов о борта крейсера.

Когда стали выбирать спасательные канаты, на конце одного из них болталась вырванная из плота силой океана деревянная швартовая свая с изображением головы полинезийского божка. «Я взял его осторожно в руки и нежно погладил, как старого, дорогого друга», — вспоминает Ален. Тогда он еще не знал, что после нескольких месяцев несравненно более тяжких испытаний он все же возвратится на плоту в далекую Полинезию, сохранив взятый некогда оттуда деревянный тотем.

Покинутый экипажем «Таити-Нуи», как бы покорившись судьбе, медленно погружался в океан, оставаясь все дальше за кормой плывущего к Вальпараисо крейсера.

Когда на следующий день после долгого сна, позволившего людям восстановить силы, вся четверка собралась в каюте Бишопа, обращаясь к ним, старый моряк произнес: «Ужасно обидно быть вынужденным сдаться, когда цель почти достигнута. Строительство нового плота продлится долго, поэтому у меня не будет претензий, если вы отправитесь по домам сразу же после прибытия в Вальпараисо. Я освобождаю вас от данного мне перед отплытием слова, что вы возвращайтесь со мной на плоту».

Разумеется, заявление Бишопа вызвало бурный протест. Экипаж гордился своим более чем 4000-мильным рейсом и не считал поражением неблагоприятное стечение обстоятельств. Более того, все собравшиеся горячо заверяли, что хотят сопровождать Бишопа на обратном пути, даже если подготовка к нему займет много времени. Вероятно, это смягчило чувство горечи, которое испытывал Бишоп. Он долго всматривался в лица своих товарищей, отношением которых на протяжении бесконечно трудного 199-дневного рейса он мог гордиться. Потом произнес дружеским тоном: «В таком случае начнем вместе сначала».

В связи с драматическими событиями последних дней плавания «Таити-Нуи», а также длящимся уже несколько месяцев ожиданием его прибытия интерес к экспедиции достиг в Чили наивысшего предела. В Вальпараисо, куда «Бакведано» пришел через два дня, несметные толпы людей заполнили порт.

Вскоре прибыли на моторном катере секретарь экспедиции Карлос Пала-сиос и французский консул. Личный катер начальника военно-морской базы перевез на берег членов экипажа «Таити-Нуи», выглядевших не очень представительно в своей порядком потрепанной одежде на фоне офицеров, сверкавших позолотой нашивок. Когда после проведенных в океане 202 дней пятеро мореплавателей сошли на берег, раздались овации многочисленных толп встречавших. Слышались возгласы «Да здравствует „Таити-Нуи“!», «Да здравствует Франция!». Военный оркестр сыграл «Марсельезу». Торжественная процессия проследовала в городскую ратушу Вальпараисо, где членов экипажа уже ожидал официальный приветственный комитет во главе с бургомистром.

«Мы построим новый плот», — заявили члены экапижа «Таити-Нуи» через два часа после того, как ступили на берег. На следующий день после прибытия в Чили мореплавателей посетил президент самого крупного в стране яхт-клуба, предложив широкую помощь, если только Бишоп захочет строить «Таити-Нуи II» на базе клубной верфи. Со всех сторон продолжали поступать предложения о помощи; не} было недостатка в советах и словах одобрения. Мореплаватели с жаром взялись за дело, преисполненные надежд получить реванш у океана.

Увы, злой рок, очевидно, все еще тяготел над экспедицией: Бишоп вскоре оказался в больнице, где было установлено, что у него двустороннее воспаление легких. Это означало, что потребуется несколько месяцев для восстановления здоровья. И, что еще хуже, он не мог написать обещанные многочисленным иллюстрированным журналам статьи. Итак, последовало еще и финансовое фиаско экспедиции. Правда, Бишоп заявил, что намерен добыть средства для строительства нового плота, написав книгу о путешествии «Таити-Нуи». Однако это означало, что рейс откладывается по крайней мере на несколько месяцев.

В этой неопределенной ситуации Мишель и Фрэнсис, которых призывали на Таити домашние дела, отказались от участия в обратном рейсе. Вскоре уехал и Хуанито, который с самого начала экспедиции был ее участником лишь в одну сторону. Таким образом Бишоп остался без плота, без денег и без экипажа, больной, хоть и в дружелюбной, но все же чужой стране. Однако несгибаемая воля этого исключительного человека и обаяние его личности оказались сильнее обстоятельств: несмотря ни на что, правда лишь через год, он все же поплыл на плоту к своей любимой Полинезии.

Снова «Таити-Нуи»

«Таити-Нуи» — Эрик де Бишоп

После двухсот дней, проведенных в океане, бросив тонущий «Таити-Нуи» и прервав путешествие всего лишь в нескольких сотнях миль от долгожданного побережья Чили, 66-летний Эрик де Бишоп все же был встречен в Вальпараисо восторженными приветствиями и с глубокой сердечностью, тем не менее его планы строительства нового плота и возвращения на нем в Полинезию оказались весьма проблематичными.

Двустороннее воспаление легких, пребывание в больнице, тот факт, что команда распалась, — все это не сулило надежд на скорое возобновление плавания. Однако Бишоп был человеком исключительно стойким и упорным. Он взялся писать книгу, как только смог подняться с постели. Книга должна была принести ему доход, который позволил бы подготовить новую экспедицию. Единственный оставшийся с ним член экипажа — Ален Брэн — тоже не терял времени даром. Благодаря его энергии, а также заявлению Бишопа, что новая экспедиция непременно состоится, гостеприимное Чили предложило материал для сооружения плота и рабочую силу. Ален на протяжении длительного рейса проявил разнообразнейшие способности, и Бишоп доверил ему проектирование и строительство «Таити-Нуи III».

В начале сентября 1957 года было решено, что, поскольку бальсовую древесину добыть трудно, лучше использовать древесину кипариса. Вскоре были срублены и доставлены 50 стволов толщиной 45 сантиметров, и Ален приступил к строительству плота. Он отказался от канатов, опасаясь, что они будут перетерты твердой древесиной, и скреплял бревна деревянными костылями. Таким образом из трех слоев бревен был сооружен корпус плота, пробитый костылями навылет. Палуба, мачты, домик были почти такие же, как на предыдущем плоту. Как символ верности первоначальной цели, на корме был укреплен случайно уцелевший обломок сваи «Таити-Нуи» с изображением полинезийского божка. Тем временем Бишоп работал над своей книгой. Действительно, экспедиция, как он сам говорил, досадила многим, тем не менее книга представляет собой превосходное описание необычного путешествия.

Вскоре Бишоп принял в команду молодого француза Жана Пелисси, океанографа, который принимал участие в двух арктических экспедициях. Он обладал немалой выдержкой и стойкостью — Чертами характера, отнюдь не лишними для человека, собирающегося отправиться в экспедицию на плоту. Следующим членом экипажа стал немецкий инженер Ганс Фишер. К сожалению, оба не могли принять участие в строительстве плота, так как до конца года были связаны контрактами. К счастью и великой радости Алена, неожиданно появился Хуанито Бугвено, энергичный повар с предыдущего плота. Он взялся помогать Алену с энтузиазмом, весело и был ему очень полезен. Многие люди бескорыстно помогали экспедиции. Особенно запомнился мореплавателям начальник станции в Конститусьон, приморской местности, где осуществлялось строительство. Это он познакомил Алена с таинственным миром радиосигналов на станционном телеграфе. Этот доброжелательный человек добыл всевозможные медикаменты, провиант, якоря, паруса и много другого снаряжения. Если бы не его бескорыстная помощь, как вспоминает Ален, строительство плота и приготовления длились бы вдвое дольше и стоили бы огромных денег.

В начале 1958 года работы были близки к завершению. Плот спустили на воду и приготовились двинуться в путь. Вскоре привезли целый грузовик оборудования для океанографических и метеорологических исследований Жана. Прибыл и он сам вместе с Гансом, который оказался славным человеком, но совершенно неприспособленным к тяготам морского путешествия. Оба новичка пришлись не по вкусу таким тертым калачам, как Ален и Хуанито. До сих пор непонятно, почему Бишоп отказал дюжине квалифицированных мореплавателей, добивавшихся участия в экспедиции, приняв вместо них этих двух новичков. Плот значительно осел под тяжестью большого количества снаряжения, тем не менее третий слой бревен выступал над поверхностью воды. И все же это вызывало тревогу.

Первый этап путешествия —» переход из Конститусьон вдоль побережья Чили и Перу к Кальяо — должен был послужить испытательным периодом для проверки мореходных качеств плота и устранения возможных недочетов. Предполагалось, что это расстояние — почти 2000 миль—«Таити-Нуи II» пройдет за 6 — 7 недель.

15 февраля на рассвете первые любопытствующие начали собираться в порту, который вскоре заполнился нескончаемыми толпами народа. Оркестр, разумеется, сыграл государственный гимн Чили и «Марсельезу». Несколько весельных лодок взяли на буксир «Таити-Нуи II» и под приветственные возгласы провожающих, размахивавших флажками, плот двинулся в океан.

Согласно решению Бишопа с самого начала путешествия плот, продвигаясь на север вдоль побережья Южной Америки, должен был плыть на расстоянии 200 миль от берега. Подобная тактика была избрана по той причине, что вблизи берегов течение Гумбольдта часто бывает весьма капризным, а ветры переменными. Кроме того, многочисленные суда представляют большую опасность для небольшого, плохо освещенного плота.

После пяти недель плавания, пройдя 1500 миль, экипаж плота заметил на горизонте вершины Анд. Отныне этот вид должен был постоянно им сопутствовать. Теперь они плыли в нескольких милях от суши, стараясь избежать течения, которое могло лишить их возможности попасть в Кальяо. Однако появилась другая опасность — плот могло выбросить на берег. Действительно, в один из этих дней лишь случайное прекращение ветра уберегло «Таити-Нуи II» от такого исхода.

Минуло ровно 40 дней плавания, и позади остались 1600 миль, когда на горизонте показался Кальяо. Вскоре патрульное судно взяло «Таити-Нуи II» на буксир, чтобы ввести его в порт. Тут же к ним присоединились моторные лодки с журналистами и энтузиастами мореплавания. Попав на борт плота, репортеры спешили получить интервью у членов экипажа. Бишоп с истинно французским юмором отвечал на далеко не всегда разумные вопросы.

Длительность рейса «Таити-Нуи II» на испытательном отрезке пути всего лишь на два дня превысила время плавания, вычисленное Бишопом. Плот вел себя прекрасно, опасения могло вызвать только его глубокое погружение. Однако мореплаватели считали, что это следствие первичного пропитывания деревянных конструкций водой, в дальнейшем же оно будет происходить намного медленнее.

Действительно, после тщательной проверки всего плота оказалось, что бревна пропитались водой всего лишь на два дюйма. Плот был в хорошем состоянии. Для большей уверенности добавила 12 четырехметровые бревен диаметром 20 сантиметров. Их крепили на корме, в пространстве между палубой и сооруженным из стволов кипариса корпусом. К железным бочкам для питьевой воды добавили четыре алюминиевых такой же емкости и 10 сорока-литровых алюминиевых резервуаров. Вначале их должны были использовать по прямому назначению а после опорожнения они могли служить поплавками, увеличивающими плавучесть плота. Это было предусмотрительным решением, поскольку Жан нагрузит плот очередными двумя ящиками с тяжелым океанографическим оборудованием.

Во время стоянки в Кальяо, когда приготовления к плаванию плота через океан возбуждали всеобщее любопытство, к экспедиции пытался присоединиться чешский мореплаватель, некий Эдвард Ингрис. В 1955 году он совершил трехмесячный рейс на плоту «Кантута». Его опыт наверняка пригодился бы, и Бишоп даже подумывал, не взять ли Ингриса вместо Жана, однако отказался от этого намерения, веря, что удастся забыть о всех раздорах предыдущей части пути.

В первых числах апреля начались последние приготовления, было пополнено снаряжение, закуплены новые запасы продовольствия, в том числе мясные консервы и 100 килограммов картофеля. Перед самым отплытием был приобретен генератор для радиостанции, а также проверена работа передатчиков. Оба были исправны.

13 апреля, в воскресенье, прощаясь с Кальяо, из которого отправлялись в путь и оба прославленных предшественника Бишопа — Хейердал и Уиллис — «Таити-Нуи II» был отбуксирован на 30 миль в океан, где, подхваченный течением Гумбольдта, двинулся на север. Одним из тех, кто прощался на берегу с мореплавателями, был Ингрис, который до последней минуты просил Бишопа взять его с собой.

Как к «Кон-Тики», который почти в то же время (28 апреля) начал свое нашумевшее путешествие, «Таити-Нуи II» с пятью членами команды на борту, миля за милей двигался к Полинезии.

С первой же минуты Бишоп и его товарищи вынуждены были держаться западной части стержня течения Гумбольдта, чтобы в нужное время свернуть вместе с экваториальным течением и обойти на безопасном расстоянии Галапагосский архипелаг. Плывя на северо-запад, даже больше на запад, плот через два дня прошел мимо скал Хор-мигаса и, гонимый попутным ветром, стал быстро отдаляться от суши.

Через неделю появилось множество рыб и цвет океанской воды стал голубым — «Таити-Нуи II» вошел в экваториальное течение. Настали дни изобилия: летающие рыбы падали на плот, привлеченные светом его фонаря, а макрель и бонитов ловили по заказу повара. Богатство океанской фауны делало окружение плота похожим на гигантский аквариум. Жан и Ганс радовались чудесной солнечной погоде и легким дуновениям пассата, с недоверием вспоминая рассказы мореплавателей об ужасах рейса на первом плоту.

Шли дни. «Таити-Нуи II» проходил за сутки 30, а иногда и больше миль, держась несколько ниже экватора, чтобы достичь Таити, миновав архипелаг Туамоту.

Избалованный спокойными условиями плавания, экипаж, к сожалению, отнесся небрежно к поддержанию радиосвязи с сушей. Еще перед выходом в океан было договорено, что два раза в неделю Ален будет устанавливать связь с радиолюбителями в Перу. Когда 17 апреля не удалось привести в действие двигатель агрегата, его оставили, забыв о радиостанции. Через месяц после отплытия из Кальяо была сделана еще одна попытка, тоже безрезультатная. Бишоп, относившийся с неприязнью к радио, торжествовал, и экипаж согласился с тем, что можно вполне обойтись без радиосвязи, поскольку в этих широтах плоту не грозят штормы.

Когда «Таити-Нуи II» пересек 90° географической долготы и миновал Галапагосские острова, океан стал более бурным и появились трудности в управлении плотом. 14 килей и руль требовали постоянного обслуживания, так что на долю вахтенных приходилось теперь немало работы.

На сорок пятый день путешествия, когда плот пересек 110° западной долготы, плывя всего на 3,5° ниже экватора, и прошел уже 2500 миль, состоялась встреча с американским судном «Пай-онир Стар», которое, направляясь прямо к Таити, догнало плот. По приказу капитана судно уменьшило ход и подошло к плоту; состоялся обмен приветствиями, и Бишоп попросил капитана передать на Таити, что на борту плота все в порядке.

Прошла первая половина рейса. Экипаж надеялся, что вторая часть плавания пройдет так же быстро и приятно. Пребывая в оптимистическом настроении, они подсчитали, что «Таити-Нуи II» достигнет острова-тезки 14 июня, то есть как раз на французский национальный праздник, который отмечается там торжественно и весело. Увы, плывя в океане на плоту, следует быть готовым ко всяким, самым неблагоприятным, поворотам судьбы.

На пятидесятый день путешествия, 31 мая, в воскресенье, попивая после обеда вино, члены экипажа весело обсуждали торжественную встречу в Па-пеэте. Как потом оказалось, то был последний спокойный день на борту «Таити-Нуи II».

С наступлением ночи ветер внезапно усилился, а когда взошло солнце, было замечено, что под напором ветра нос плота погружается в воду на 10 сантиметров. Тут же все ящики и тяжелые предметы были перенесены с передней части палубы на корму, однако это не улучшило устойчивости. Несмотря на это, экипаж был уверен, что если сократить парусность, то нос плота не будет так зарываться. Но поскольку ветер был попутный, решили воздержаться пока от этой меры, и плот несся на запад со скоростью, превышающей три узла.

В результате рискованного решения за сутки — с первого на второе июня — действительно было пройдено рекордное расстояние в 80 миль, и в последующие два дня скорость была такой же, но в ночь с четвертого на пятое июня, когда внезапно налетел шквальный ветер, перегруженный парусами «Таити-Нуи II» стал боком к волне, опасно накренившись. Встревоженный Бишоп выскочил на палубу и приказал немедленно сбросить паруса. В темноте и замешательстве, которое возникло на палубе, раздался крик: «Человек за бортом!»

«Разбрызгивая воду, я бросился как можно скорее на другую сторону палубы, — рассказывает Ален, — и чуть не сбил с ног Жана, который тщетно искал конец каната, чтобы использовать его для спасения упавшего в воду товарища. Вероятно, этот неуклюжий Ганс получил удар гротом и кувыркнулся за борт. Ветер дул со штормовой силой. Море ревело и шипело. Ситуация, в которой оказался Ганс, выглядела безнадежной, тем более что небо затянули тяжелые тучи и видимость была очень плохой. Я в отчаянии обшаривал взглядом бурлящие воды океана, которые сек штормовой ветер, а Жан, сыпя страшными проклятиями, распутывал найденный, наконец, канат.

Возле самых моих ног раздался звук, напоминающий стон, который заставил меня глянуть вниз. То Ганс из последних сил цеплялся за одно из бревен возле борта плота. Видимо, у него хватило соображения ухватиться за первый попавшийся предмет, когда он падал за борт. В следующее мгновение громадная волна обрушилась на плот, грозно встряхнув его. Скорее благодаря везению, чем умению, нам с Жаном удалось вытащить Ганса на палубу в тот момент, когда, исчерпав все силы, теряя сознание, он уже разжал руки. Придя в себя в каюте, он начал жаловаться на острую боль в ноге; к счастью, похоже было, что перелома нет. Мы дали ему сделать хороший глоток из последней бутылки виски и сами отпили из нее, чтобы поскорее забыть об этой неприятной истории. С некоторым опозданием грот был сброшен и заменен триселем, а когда поставили фок, плот стал значительно более управляемым».

Ветер несколько поутих, так что плавание было уже неопасным, и все же «Таити-Нуи II» проходил в течение каждых суток свыше 60 миль.

Был изготовлен новый руль вместо предыдущего, верхушка которого была повреждена. Он давал возможность управлять плотом более точно, что представлялось особенно важным для правильного поддержания курса, если экипаж хотел достичь родного порта. Самое время было покинуть приэкваториальные широты и пологой дугой плыть вниз, к Таити.

Тем временем ветры все чаще меняли направление, и только благодаря большим усилиям и постоянному маневрированию парусами удалось спуститься на несколько градусов к югу. Плот плыл хорошо, однако все более заметно погружался в океанские воды. Трудно поверить, что такие опытные мореплаватели, и прежде всего их капитан, не отдавали себе отчета в приближающейся опасности. В рассказе Алена Брэна об этом периоде есть описание симпатичной, огромной акулы, в длину превышающей размеры «Таити-Нуи II», которая, постоянно сопровождая его, как пишет Ален, доставляла экипажу «единственное, истинное развлечение».

Затем следует оглушающее, как удар обухом по голове, признание: в середине июня (то есть через несколько дней) пол в каюте был на 20 сантиметров покрыт водой. Сначала подняли повыше койки, а когда и это не помогло, перебрались на единственное сухое место — крышу каюты, поверхность которой составляла 3X4 метра. Вместо мучительной сырости теперь пришлось переносить дующие по ночам холодные ветры. Повторилась та же история, что и в предыдущем рейсе: измученный и истощенный Бишоп начал терять силы. К тому же не хватало питьевой воды.

На семидесятый день путешествия, 20 июня, Ален наконец понял, что, если не появятся по меньшей мере трехнедельные сильные и постоянные ветры, плот никогда не доплывет до Таити, но он уже знал, в отличие от предыдущей экспедиции, что при плавании в океане на такое чудо никогда нельзя рассчитывать.

Единственным выходом было взять курс на Маркизские острова, лежащие приблизительно в 500 милях. Плывя с небольшим парусным вооружением, поскольку о полном не могло быть и речи в связи с потерей плотом устойчивости, добраться туда можно было за две недели. Итак, ситуация еще не была трагической. К сожалению, через три дня установился юго-восточный ветер, от брасывая «Таити-Нуи II» с ведущего на юго-запад пути к Маркизским островам. Риск был велик. Если «Таити-Нуи II» минует их» то его, возможно, ожидает около 2000 миль дрейфа к архипелагу Самоа. О мизерной надеждой высадиться на один из безлюдных островов сбросили паруса, чтобы уменьшить снос, однако ежедневные измерения показывали, что, идя таким курсом, плот не достигнет Маркизских островов.

Так прошли дни 25, 26 и 27 июня. В последний и? этих дней во время ночного плавания плот внезапно частично потерям плавучесть, и вода начала переливаться черее верхнюю палубу. Когда распилили одно из бревен, оно оказалось совершенно изъеденным паразитами и, выброшенное за борт, тут же пошло ко дну.

Было установлено, что значительная часть снаряжения и провианта унесена водой.

Управление плотом превратилось теперь в чистую формальность, поскольку его корпус на метр был погружен в воду…

Экипаж обсудил безнадежную ситуацию, тщетно пытаясь найти выход. Мрачно настроенный Эрик де Бишоп попросил Алена принять на себя руководство, поскольку он сам измучен и болен. Это было безрадостное повышение, и Ален принял его только потому, что не видел другого выхода. С этого момента начался чрезвычайно трудный период экспедиции, в котором тесно переплелись надежды, сомнения и раздоры.

В связи с утратой части продовольственных запасов Жан, который согласился взять на себя в дальнейшем обязанности повара, вынужден был заняться ловлей рыбы. Делал он это с упорством и явно преуспевал.

В конце июня стало окончательно ясно, что «Таити-Нуи II» (вернее его остатки, поскольку лишь мачты и каюта возвышались над поверхностью океана) пройдет мимо Маркизских островов. Следовало приготовиться к долгому плаванию. Бишоп слабеющим голосом посоветовал увеличить грузоподъемность плота, ограничить дневной рацион воды. После дискуссии было решено сбросить часть бизань-мачты, чтобы увеличить устойчивость плота, и прикрепить ее к корпусу. Скрупулезный подсчет запасов дал ободряющий результат.

1 июля «Таити-Нуи II» после вось-мидесяти дней плавания прошел на расстоянии всего лишь 35 миль от самого северного из Маркизских островов. На следующий день ветер утих и люди изнемогали под палящими лучами солнца. Дневная порция воды составляла две чашки.

Через несколько таких же знойных дней, когда состояние здоровья Бишопа ухудшилось, было решено — с опозданием по меньшей мере на две недели — дать сигнал SOS. По счастливому стечению обстоятельств удалось привести в действие двигатель, однако передатчик не работал. В связи с этим была сделана попытка привести в действие телеграфный аппарат: многократно и терпеливо передавились сигналы SOS и координаты плота: 7° 20' южной широты и 141° 15' западной долготы. Вечером, когда Ален продолжал посылать призывы о помощи, плот потерял равновесие и накренился, однако его удалось выпрямить. Ален и Жан в течение всей ночи передавали сигналы SOS с крыши каюты.

Крены плота привели к тому, что внутренность каюты была совершенно разрушена; киноаппарат, секстан, личное снаряжение, а также измерительная аппаратура перекатывались в воде, которая хозяйничала в каюте. Два резервуара с водой открылись, и их содержимое было безвозвратно утрачено. На протяжении двух последующих ночей отчаявшийся Ален вместе с Жаном каждый час взывал о помощи. Увы, было совершенно ясно, что передатчик бездействует.

На все более погружающемся в океан плоту мрачные, подавленные люди взвешивали все, какие только приходили в голову, шансы и возможности.

Опять-таки самым удачным был совет Бишопа: выбросить за борт все ненужные предметы, срубить грот-мачту, уменьшить дневной рацион воды продуктов. И, о чудо! Когда была сброшена грот-мачта, носовая часть палубы показалась над поверхностью воды. Кроме того, по совету Бишопа в ту ночь, отказавшись от вахт, все легли спать, чтобы хоть сном восполнить иссякшие силы.

Для пополнения мизерного запаса воды Жан сконструировал оригинальную аппаратуру для дистилляции морской воды. Правда, получаемая вода имела неприятный привкус, но была пригодна к употреблению. Двадцать литров бензина позволили значительно увеличить ее запасы.

Несмотря на все эти усилия, ситуация по-прежнему оставалась безнадежной. Плот-развалина двигался медленно, а поставленный на небольшой мачте парус почти не позволял управлять плотом. Все члены экипажа испытывали мучительную жажду; палящее солнце днем и пронизывающий холод ночью лишали людей остатков сил. И все же они продолжали нести вахты, которые Ален считал лучшим средством против ослабления дисциплины. Однако день за днем отчаяние все более овладевало людьми, затерянными среди просторов Тихого океана. Каждый последующий день казался им еще труднее и мрачнее предыдущего.

13 июля члены экипажа с иронией вспоминают о предстоящем завтра — 14 июля — празднике. Таити находился в то время в 800 милях на юге, и ослабевшим людям трудно было поверить, что они когда-нибудь доберутся туда.

В какой-то момент Бишоп тихо произносит: «Поднимите на мачте флаг». Люди следуют его совету, считая, что он хочет укрепить их дух видом трехцветного французского флага.

На следующий день, как только рассвело, рулевой разбудил экипаж возгласом: «Судно!» Не далее чем в трех милях за кормой проходило крупное торговое судно, отчетливо вырисовываясь на светлеющем от восходящего солнца небе. Мореплаватели отчаянно размахивали руками, а Жан взобрался на мачту и сигналил флагом.

Но их так и не заметили.

Попытка сигнализировать дымом тоже оказалась безрезультатной: ветер сбивал его вниз. И в то время как экипаж «Таити-Нуи П», прибегнув к последнему средству — зеркальцам, все еще пытался обратить на себя внимание, судно медленно, продлевая горечь разочарования, уходило за горизонт.

В ночь с 16 на 17 июля вновь был поврежден руль, и плот вскоре лег боком на волну, качка стала настолько сильной, что люди с трудом удерживались на крыше каюты. Выход был один: нагрузить наветренный борт, чтобы не допустить опрокидывания плота. С огромным трудом переместили тяжелые предметы. Однако усилия были вознаграждены: палуба приняла горизонтальное положение, гарантируя безопасность на ближайший период времени. Плот совершенно потерял управляемость; чтобы удержать курс, приходилось беспрерывно пользоваться веслом.

Всю ночь и следующее утро измученные и павшие духом люди исправляли руль, но, как оказалось, при создавшемся положении от него было мало проку. Плот окончательно утратил маневренность и, следовательно, перестал быть парусным судном.

Вторая половина дня прошла в ссорах, взаимных упреках и поучениях. Среди отчаявшихся людей только слабеющий Бишоп и Ален были способны трезво мыслить. Единственное, что они смогли придумать в такой ситуации, это начать сооружение небольшого плота, на котором можно было бы предпринять рискованную, но дающую некоторые шансы на спасение попытку доплыть до какого-нибудь из островов, если таковой будет в дальнейшем замечен с остатков «Таити-Нуи П». Пока что до ближайших Каролинских остро-зов, лежащих на 10-й параллели, было по меньшей мере 300 миль, но при существующем курсе это расстояние увеличивалось.

Через несколько дней, несмотря на то что дистилляционный аппарат продолжал работать, чувство жажды стало очень мучительным. Безнадежность ситуации и ссоры членов экипажа, среди которых только двое — Бишоп и Ален — были единодушны, привели к такому состоянию, при котором, казалось, лишь быстрая смерть принесет избавление.

Еще раз оправдалась вера Бишопа в то, что никогда не следует отчаиваться: неожиданно пошел дождь. Сооруженное Гансом оригинальное приспособление позволило наполнить водой все пустые резервуары. Дождь был воспринят, как милость судьбы. Самое главное — он дал людям необходимую психологическую разрядку. Споры утихли.

Однако плот, и без того угрожающе неустойчивый, когда под дождем промокли немногочисленные личные вещи, сложенные на крыше каюты, да еще добавилась тяжесть сосудов с собранной водой, стал крениться то на одну, то на другую сторону. Чтобы не допустить катастрофы, экипаж вынужден был беспрерывно перебираться с одного края крыши на другой.

Бишоп настолько обессилел, что, не удержавшись, мог в любую минуту упасть в воду, что означало бы для него верную смерть. Члены экипажа проделали в крыше продольное отверстие, в котором подвесили постель Бишопа. Таким образом он был застрахован от падения за борт.

Главной причиной кренов плота было то, что в каюте перекатывались массы воды. Чтобы ликвидировать этот водяной таран, Ален и Бишоп решили, что нужно избавиться от стен, и вода будет свободно сплывать с палубы. Это был рискованный эксперимент.

«Таи-ти-Нуи II»

Когда разобрали стены, плот стал устойчивее, а крыша, к счастью, не обрушилась. Вскоре задул северо-восточный ветер, и развалина поплыла на юго-запад: появились шансы достичь островов Каролинского архипелага — Восток или Флинт. Парус был спущен, и начались невероятно мучительные переходы по крыше для компенсации кренов, и никто не знал, сколько это продлится.

Почти пять дней держалась штормовая погода, сверху людей безжалостно заливали потоки дождя. После ста дней пребывания в океане экипаж был настолько измучен, что инстинкт самосохранения притупился и люди, казалось, стали равнодушны к своей судьбе. Тяжело больной Бишоп был защищен от ливня натянутым над ним брезентом. В этой ситуации все, что экипаж мог для него сделать, это часто выжимать одежду…

Казалось, все варианты спасения были исчерпаны. Ничего путного более не приходило в голову измученным людям.

И опять пришел на помощь Бишоп.

Он посоветовал использовать срубленные мачты, которые предусмотрительно укрепили вдоль бортов, для сооружения выносов с поплавками наподобие тех, что имеются у полинезийских лодок-катамаранов. Мачты прикрепили отвесно к бортам плота, а на их концах приспособили пустые баллоны от газа. Плот снова приобрел устойчивость. Однако на всякий случай ночью два человека всегда были начеку, готовые в любой момент балластировать.

На следующий день выглянуло солнце, и Ален впервые за много дней определил местонахождение плота. Результат был тревожный. Острова Восток и Флинт они уже давно миновали на значительном расстоянии. Единственную надежду сулил небольшой атолл Старбак, от которого их отделяло 400 миль. Лучи солнца согрели людей и подняли настроение. Это, очевидно, помогло легче перенести и очередной удар — утверждение Бишопа, что за последние штормовые дни плот осел еще на 10 сантиметров.

Было 29 июля, сто девятый день путешествия.

И опять единственный выход заключался в том, чтобы освободиться от всего лишнего, кроме пищевых продуктов и навигационных приборов. Выбросили за борт якорь с цепью, восемь ящиков Жана с пробами воды и планктона — плоды полугодичной научной работы — и много других ценных предметов.

Бишоп указал на тяжелый генератор с передатчиком. Прежде чем швырнуть в океан и их, решили сделать последнюю попытку. Когда стемнело, передатчик установили на крыше, проверили антенну и влили в двигатель последние три литра бензина. Агрегат заработал.

Впервые с самого начала экспедиции показатель напряжения в антенне свидетельствовал, что радиостанция работает. Ален, преисполненный надежд, начал передавать: «SOS, SOS— просит помощи „Таити-Нуи II“. Мы тонем. SOS, SOS. Паши координаты…»

Призыв повторяли и в последующие два дня, но подтверждения о приеме не получили. Когда была израсходована последняя капля бензина, весь агрегат столкнули в океан.

Плавучесть плота улучшилась ненадолго. Через два дня после того как выбросили передатчик, плот стал тонуть. Началось отчаянное соревнование со временем. Увлекаемая течением и ветром развалина каждый день продвигалась на 25 миль в западном направлении, а тщательно вычерчиваемая трасса вела к спасительному атоллу Старбак.

Ален считал, что настало время приступить к сооружению небольшого, но удобного плота, который будет использован на последнем отрезке пути. Оказалось, у Бишопа давно уже имеется тщательно выполненный, продуманный эскиз. То был небольшой плот с выносами и неизменными поплавками — пустыми резервуарами от питьевой воды. Резервуары предполагалось уложить в три ряда: четыре большие бочки посредине, а меньшие — по бокам в виде поплавков, обеспечивающих устойчивость. Все это было соединено деревянными рамами и покрыто тонкими плитами. Проделанные расчеты показали, что спроектированное Бишопом судно вполне выдержит людей, запасы и необходимое снаряжение.

Было подобрано, хоть и с трудом, нужное количество бревен, но для этого требовалось разобрать «Таити-Нуи II». Пятидесяти погнутых гвоздей, которые были в их распоряжении, да еще найденной во время разборки и не бывшей в употреблении бухты каната, похоже, могло хватить для скрепления всех частей конструкции. Из инструментов остались тупой топор, нож и молоток.

Поскольку дорог был каждый час, люди, преисполненные энтузиазма (и на этот раз единодушного), готовы были немедленно приступить к делу. Однако Бишоп удержал их, заметив, что необходимо очень тщательно продумать детальный план действий. Это дало бы гарантию, что развалина не затонет раньше, чем родится «Таити-Нуи III».

Прежде всего следовало сделать рамы для внешних резервуаров, затем разместить там 40-литровые бочки, по пять с каждой стороны. Тогда можно будет спустить на воду новый плот. Экипаж немедленно переберется на новое сооружение; это позволит остаткам старого плота удержаться на поверхности достаточно долго, и можно будет извлечь четыре больших резервуара, которые затем будут размещены посредине малого плота.

Соответственно этому плану, разработанному полуживым капитаном, зки-таж приступил к приведению в порядок и демонтированию плота. Пришла пора избавиться и от личных вещей. Сидя на крыше каюты над раскрытыми чемоданами, люди поочередно выбрасывали в океан книги, рубашки, ботинки, костюмы… В этой сцене трагическое перемешалось с комическим.

Строительство корпуса нового плота оказалось трудным делом. Гвозди не хотели входить в мокрую древесину, тяжело давалось завязывание намокших канатов. Кроме того, высокая волна грозила унести за борт бревна и инструмент. Несмотря на все это, к вечеру были сделаны две рамы, что являлось немалым подвигом.

Так прошел радостный день 6 августа, породивший новые надежды и сплотивший экипаж.

Назавтра люди, выспавшись в течение спокойной ночи, снова приступили к делу. Была сооружена третья рама, свалена аварийная мачта, которая давала возможность плыть остаткам «Таити-Нуи II», и началось соединение рам поперечными перекладинами. Хуанито нырял под плот, чтобы освободить привязанные резервуары. Вскоре вытащили первый из них, который, к удивлению экипажа, оказался полон воды. Возникло даже предположение, что погружение плота является следствием повреждения резервуаров и заполнения их водой, но остальные были в отличном состоянии. Наступление темноты прервало работу на рискованном этапе, однако ночь прошла спокойно, без тревог.

На рассвете следующего дня работа продолжилась. Были извлечены оставшиеся резервуары и с помощью канатов прикреплены к рамам. Потом рамы соединили перекладинами, которыми послужили мачты «Таити-Нуи II». Дело продвигалось вперед, хоть временами люди работали по пояс в воде, в связи с чем простейшие действия превращались в трудные проблемы. Вечером 8 августа за удачу был поднят тост, благо при разборке плота нашли коньяк. Все считали, что это последняя ночь на «Таити-Нуи II» и назавтра все пятеро будут далеко от него.

Однако судьба, которая уже неделю так тяжело испытывала мореплавателей, приготовила новый сюрприз. Ночью ветер переменился на северовосточный и начал быстро усиливаться. Весь следующий день мореплаватели, вместо того чтобы заканчивать новый плот, судорожно цеплялись за крышу старого, в то время как волны трепали поплавки «Таити-Нуи III», грозя разорвать все крепления. Чтобы не утратить новый плот, который был последним шансом остаться в живых, экипаж был вынужден в определенный момент спуститься вниз и, проявляя акробатическую ловкость, спасать новое сооружение от похищения его волнами.

С наступлением ночи с 9 на 10 августа разразился ужасный шторм. Четверо людей в совершенной темноте пытались удержаться на остатках старого плота, который, лишившись поплавков, с трудом держался на поверхности. Эрик Бишоп находился в состоянии крайнего истощения и больше не мог выполнять какие-либо действия. Утром следующего дня, когда ветер утих, мореплаватели с изумлением убедились, что крепления нового плота целы несмотря на то, что во время шторма волны не раз бросали его на остатки каюты.

И все-таки ситуация сложилась тяжелая: северо-восточный шторм отбросил дрейфующий плот на юг и теперь было маловероятным, что они смогут достичь атолла Старбак.

Согласно детальному плану строительства теперь следовало осторожно перенести снаряжение и Бишопа, а затем вынуть из остова «Таити-Нуи II» 150-литровые резервуары. Сначала из досок соорудили продолговатый ящик, который должен был стать убежищем для капитана. Как следует закрепив ящик, плот с большим трудом столкнули на воду. Вскоре на него переправили бессильного Бишопа и уложили его в ящик, в который поместили также самые ценные вещи: секстан, навигационные книги, продукты и питьевую воду. Чтобы обеспечить безопасность Бишопа, его сопровождал Жан. Оба плота были теперь соединены тросом длиной в 30 метров.

После полудня извлекли 150-литровые резервуары, из которых четыре были в прекрасном состоянии. Это был рискованный эксперимент, но остов «Таити-Нуи II» продолжал держаться на поверхности. Резервуары отбуксировали к новому плоту. Люди работали до наступления сумерек. Хуанито и Ганс остались на крыше старого плота. Все беспокоились, поскольку обрыв каната, соединявшего плоты, был бы равнозначен смертному приговору для обеих групп.

Так прошла ночь с 10 на 11 августа. Начался сто двадцать второй день плавания.

Снова люди с энтузиазмом взялись за дело, надеясь до наступления ночи начать старт. Высокие волны и множество акул очень затрудняли плавание между двумя плотами и настолько тормозили работу, что, когда стемнело, «Таити-Нуи III» еще не имел мачты, не были закончены и другие работы.

Наступила ночь. Сильное волнение выявило неподготовленность нового плота к самостоятельному, безопасному плаванию. Нужно было лучше укрепить резервуары, а также, насколько это удастся, весь плот.

12 августа приступили к выполнению этой работы. Для улучшения плавучести из-под «Таити-Нуи II» извлекли шесть жестяных резервуаров, взятых еще в Конститусьоне. Половина из них имела повреждения, остальные были пригодны. Их поместили в трех углах плота, уравновесив четвертый связкой оплетенных лозой винных бутылок. Все, что было возможно, укрепили — и на это ушел весь день.

Когда вечером прервали работу, длившуюся уже неделю, силы людей были на исходе. Хуже всего было то, что Бишоп, изучив карту и их местонахождение в данный момент, заявил, что направляться к Старбаку поздно. Единственный выход — взять курс на лежащие в 250 милях острова Пенрин. Это было горькое, но разумное решение. К сожалению, не все члены экипажа обладали достаточными навигационными познаниями, чтобы понять его справедливость. Опять начались споры, ссоры, посыпались критические замечания. В конце концов Ален и Бишоп ради мира и спокойствия на борту уступили и согласились сделать попытку добраться до Старбака.

Назавтра, разогревшись кофе, люди принялись осторожно освобождать вынос, удерживающий в равновесии «Таи-ти-Нуи П», затем сняли с плота несколько дополнительных свай.

13 августа вечером, на сто двадцать четвертый день плавания, после многодневного упорного и тяжкого труда сооружение «Таити-Нуи III» было наконец завершено.

14 августа поставили мачты, закрепили киль — и плот был готов отправиться в путь. Последним предметом, взятым с развалины и еще раньше с «Таити-Нуи», был обломок сваи с вырезанным на нем изображением полинезийского божка.

Наступил великий момент. Правда, новый плот сидел глубоко в воде, а экипаж не мог свободно вытянуть ноги, но мысль о том, что плавание будет более спокойным, помогала забыть о всех огорчениях. Парус был поднят, и «Таити-Нуи III» двинулся вперед. Очень скоро стало ясно, что он плывет хорошо. Тем не менее измерение сноса показало, что достичь Старбака они не смогут. Невзирая на это, люди продолжали упорно стоять на своем в надежде, что ветер может перемениться.

Через два дня не оставалось никаких сомнений, что плоту до него не добраться, поэтому был взят курс на острова Пенрин. Но после ошибок, допущенных из-за упрямства некоторых членов экипажа, надежда достичь их стала весьма зыбкой.

В этой грозной ситуации кое-кто окончательно пал духом. Как опытный мореплаватель, Ален считал, что, поскольку достичь островов Пенрин, даже при попутном ветре, вряд ли удастся, следует иметь в виду возможность добраться до Самоа — на 1000 миль дальше. Это предложение также вызвало возражения: отчаявшимся людям уже трудно было примириться с тем, что конец их страданиям, казавшийся таким близким, снова отдаляется.

Сменялись дни и ночи. Отчаянные попытки достичь островов Пенрин, к сожалению, оказались бесплодными. 21 августа «Таити-Нуи III» прошел в 40 милях севернее этих островов.

Как бы для подслащения этой неудачи возвращается рыбацкое счастье: вырвавшись из тисков апатии, Жан подстрелил с помощью своего самострела дельфина и небольшую акулу, что позволило экипажу наесться досыта и освободиться от черных мыслей.

Вероятнее всего, пятерых мореплавателей ожидал теперь дрейф к архипелагу Самоа, который мог продлиться и месяц. Будто в насмешку, ветер повернул на юго-восток, создавая дополнительные трудности в плавании. Если он продержится длительное время, плоту будет угрожать снос на север и тогда он пройдет мимо Самоа. Люди страдали от зноя, иссушающего организм и вынуждающего их смешивать пресную воду со все большим количеством морской. Запасы продовольствия таяли…

Ален Брэн держался мужественно, делая все возможное для исполнения трудной обязанности, которую возложил на него Бишоп. Но и его силы были на исходе. Логика подсказывала, что смерть от жажды и голода является лишь вопросом времени. После пережитых страданий мысль о возможности кануть в небытие приносила облегчение, и только это обещало конец мучениям. Однажды ночью он услышал, как Бишоп, который все время находился в горячечном бреду, прошептал: «Боже, мне уже все равно, каков будет исход… лишь бы все это кончилось быстрее…»

Но жажда жизни брала верх. Алену пришла в голову мысль вымочить зерна чечевицы в соленой воде. Действительно, через несколько часов они стали настолько мягкими, что их можно было есть. Наконец пришел долгожданный дождь, но людьми настолько овладела депрессия, что один из членов экипажа отказался вместе со всеми собирать воду, твердя, что нет никакого смысла продлевать мучения. И все же было собрано около 80 литров воды.

На следующий день налетел шторм. Волны, швыряя плот как щепку, перекатывались через низкую палубу, грозя унести ящик, в котором лежал Бишоп и находилось самое ценное снаряжение. Двое суток люди терпеливо переносили неистовство океана, сознавая, что в любую минуту может наступить конец. Однако «Таити-Нуи Ш» выдержал яростный натиск океанских волн. Жизнь на плоту продолжалась.

Чтобы поддержать силы людей, Ален решился открыть несколько банок консервов из неприкосновенного запаса; приготовленные с горячими макаронами, они явно подняли настроение. Бишоп, который к большому удивлению и радости экипажа все еще жил, выглядел после шторма не хуже, чем до него, и проглотил немного сгущенного молока с медом…

Шторм коренным образом улучшил положение: благодаря попутному ветру и усилиям экипажа плот значительно продвинулся на юг. Приблизительно в 100 милях юго-западнее, точно по курсу «Таити-Нуи III» лежали два самых северных из островов Кука. Все время держался северо-восточный ветер, и плот плыл, имея шансы достичь острова Ракаханга.

Назавтра, как только рассвело, Ален начал производить замеры, контролируя скорость и направление движения, однако при не очень сильном восточном ветре плот плыл слишком медленно, и вскоре стало ясно, что достичь острова до наступления сумерек не удастся.

Для подкрепления сил были открыты последние консервы, спрятаны в резервуары самые ценные вещи, а также выброшены за борт все лишние предметы.

Бишоп, которому помогли занять сидячее положение, еще раз послужил товарищам своим опытом: сразу же после пяти часов пополудни именно он заметил на горизонте очертания острова.

То была первая земля, увиденная после ста сорока одного дня скитаний в океане.

Вскоре воцарился мрак, среди которого «Таити-Нуи III» приближался к суше. К счастью, взошел месяц, и поскольку было полнолуние, можно было разглядеть белую полосу прибоя.

Наиважнейшей проблемой стало теперь обнаружение прохода или хотя бы более мелководного места в рифе, через которое мог бы проскользнуть плот. Был брошен плавучий якорь из свай в надежде, что он хоть в какой-то мере притормозит плот. Хуанито стал к рулю, в то время как Жан и Ганс подняли Бишопа. Они стали по обе стороны от него, а он обнимал их руками за шеи. Ален до последней минуты высматривал проход в рифе, однако, несмотря на все усилия, не мог разглядеть ничего похожего на брешь.

В тот момент когда «Таити-Нуи III» подошел к прибою, оставалось несколько минут до наступления 21 часа. В грохоте прибоя не были бы слышны слова, но, взглянув на Бишопа, Ален заметил на его лице улыбку, выражавшую огромную радость и торжество. Все, что последовало затем, свершилось в считанные секунды. Вот как это запомнил Ален:

«Я почувствовал, как поднимается корма и плот опрокидывается вперед. Не знаю, что случилось потом. Я выплыл на поверхность. Голова раскалывалась, а легкие требовали воздуха. Первым, кого я увидел из своих товарищей, был Хуанито, стоявший по пояс в воде на коралловой глыбе, немного ближе к берегу. Затем показались из воды головы Жана и Ганса — в опасном соседстве с бочкой, которая болталась совсем рядом с ними. Не было только Эрика. Мелькнула мысль, что он мог зацепиться за что-то и остаться под плотом. Я нырнул и стал ощупывать бревна, испытывая одновременно надежду и страх. Вынырнув, я заметил исхудавшее тело Эрика тут же рядом с плотом. Через несколько секунд я был возле него, схватил под руки и с большим трудом удерживал его голову над поверхностью воды. Мне мешали волны, но Жан кинулся к нам на помощь. Потом мы оба сидели верхом на поплавках, а Эрика вытащили наверх. Только тогда, когда мы начали стаскивать с него отяжелевшую от воды одежду, я осознал, как мы глупо поступили, не раздев его перед приближением к бурунам. Даже крепкий парень и хороший пловец наверняка пошел бы ко дну в такой толстой одежде, а ведь Эрик был слаб и болен, к тому же он не умел плавать. В голове проносилось лишь одно „слишком поздно!“. Чтобы спасти Бишопа, нужно было переправить его на берег и немедленно начать делать искусственное дыхание. Однако хоть земля находилась не далее чем в 100 метрах, добраться до нее было не просто. Протолкнуть перевернутый плот вперед мешал прибой. К тому же остов плота настолько трепали волны, что он представлял большую опасность для приближающихся к нему людей. Буксирование находящегося в бессознательном состоянии Бишопа вплавь через волны и водовороты, если учесть крайнее истощение людей, было тоже делом рискованным. Пе имея другого выхода, Ален и Жан оставались с Бишопом на плоту, пока большие волны не столкнули его к пляжу. Тогда капитана быстро перенесли на сушу, где тотчас же начали делать искусственное дыхание. С момента, когда плот перевернулся, прошло почти три часа… Отчаянные попытки вернуть Бишопа к жизни не дали результата. Прежде чем наступил рассвет, все поняли, что их капитан мертв.

В официальном свидетельстве о смерти Эрика де Бишопа значилось, что смерть наступила в результате травм затылочной части головы и разрыва шейных позвонков, полученных в момент опрокидывания плота.

За два года до отплытия Бишопа с Таити врачи категорически возражали против того, чтобы 65-летний мореплаватель, страдающий многими болезнями, отправлялся в такое далекое и рискованное путешествие. Но у Бишопа было своеобразное отношение к собственной жизни.

«Врач больницы не знал того, что у меня всегда была сильна жажда жизни и совершенно отсутствовал страх перед смертью. Не мог он знать и того, что даже если тело мое нуждалось в ремонте, то разум не нуждался ни в каких исправлениях. Я только кажусь проколотой шиной, мои колеса все еще держат воздух и могут взбираться даже на самые крутые вершины».

Остров Ракаханга оказался населенным, и полинезийцы с их традиционным гостеприимством позаботились о потерпевших бедствие.

Благодаря счастливому стечению обстоятельств, местным жителям удалось найти металлический резервуар с картами, бортовым журналом, записями и кинопленками. Позднее эти материалы позволили Алену с большой точностью восстановить ход экспедиции.

По словам Алена Брэна, когда он прощался со своим капитаном, с которым проплавал 350 дней, пройдя в океане 10 000 миль, на его мертвом лице застыла та самая торжествующая улыбка, которую Ален заметил, когда плот входил в прибой.

В третий раз не миновать

«Кантута» — Эдвард Ингрис

Через восемь лет после рейса «Кон-Тики» и через год после одиночного перехода Уильяма Уиллиса на плоту «Семь маленьких сестер» из перуанского порта Талара отправился интернациональный экипаж. На плоту, кроме руководителя — Эдварда Ингриса, чеха по национальности, — находились аргентинец, голландец, перуанец и индианка с озера Титикака (на то время единственная женщина — участница подобных путешествий).

4 декабря 1955 года, то есть в не очень благоприятное время, к тому же из слишком выдвинутого на север порта, бальсовый плот «Кантута» отправился в далекий рейс, имея немного шансов выбраться в открытый океан. Оправдались пессимистические прогнозы: «Кантута» попала в зону переменных течений, а также штилей, сменявшихся шквальными ветрами самых неожиданных направлений, и плыла зигзагами, неоднократно пересекая свой собственный курс. Все усилия мужественных, хоть и неопытных мореплавателей были безуспешными.

Шли недели. Иссякали продукты, вода, силы, наконец вера. После 90 дней упорной борьбы экипаж был вынужден признать себя побежденным. Сигналы, призывающие на помощь, были приняты радиоперехватом военного флота США. Вышедший на помощь крейсер спас экипаж, сняв его с тонущего плота в начале марта 1956 года. Члены экипажа, в том числе и индианская девушка, мужественно держались до конца.

Но Ингрис не отказался от намерения пересечь Тихий океан на плоту. В 1958 году, когда Эрик де Бишоп готовился выйти в океан на борту «Таити-Нуи II», Ингрис буквально до последней минуты настойчиво просил принять его в экипаж. Увы, безрезультатно. Бишоп уже укомплектовал команду, хоть, как оказалось впоследствии, не очень удачно.

Еще раз Эдвард Ингрис отправился в Тихий океан вместе с одним из своих давних товарищей, а также с двумя новыми опять-таки на бальсовом плоту, похожем по конструкции на «Кон-Тики», но сделанном более тщательно и лучше снаряженном, чем первый. На этот раз были учтены и ошибки предыдущего рейса, и опыт экспедиции на «Таити-Нуи II». В апреле 1959 года четверка отважных отплыла на борту «Кантуты II» из порта Кальяо с первоначальным намерением достичь островов Самоа.

В первые дни плавания экипаж приспосабливался к необычным условиям и учился управлять плотом. Вначале сносимый на север течением Гумбольдта, «Кантута II» плыл с попутным ветром, медленно, но неуклонно отдаляясь от берегов Перу. Через месяц мореплаватели оказались на уровне Галапагосских островов, огибая их на безопасном расстоянии. Члены экипажа хорошо переносили рейс, и оба участника предыдущей неудачной экспедиции вспоминали ее как кошмарный сон…

Имея совершенно сухую палубу, «Кантута II» делала при благоприятных ветрах по 60 миль в сутки. Когда же налетали сильные ветры и океан становился бурным, плот свободно взбирался на набегавшие волны, уверенно вознося мореплавателей над океанскими глубинами. Экипаж пополнял запасы продовольствия уловами золотой макрели и бонитов, а летающие рыбы сами падали на палубу плота. Так проходили дни, недели, месяцы…

Постепенно «Кантута II» пропитывался водой, все более погружаясь в океан. Но за кормой оставалось все больше миль, и это настраивало людей оптимистически. Через три месяца без особых приключений, поддерживая постоянную связь с сушей, «Кантута II» достиг архипелага Туамоту, где экипаж плота благополучно высадился на риф.

В общей сложности «Кантута II» прошел около 5000 миль. Настойчивость Ингриса была вполне вознаграждена. Его экспедиция доказала, что важнейшим условием успешного завершения рейса является правильный выбор маршрута, времени года и, разумеется, экипажа.

На плоту через Атлантику

«Пот-о-нуарII» — Ренэ Лекомб [3]

Жизнь редко позволяет реализовать мечты. Но встречаются иногда такие люди, которые умеют сделать реальностью свои заветные мечты, даже если это достается им дорогой ценой… Имя Лекомба даже среди мореплавателей известно лишь немногим. Жизненный путь этого отважного человека был необычайно трудным. Его детство прошло в уединенной сельской местности французского департамента Доргон. Он закончил школу одним из лучших учеников и поступил в университет. Однако судьба по-своему распорядилась его будущим.

Молодой лингвист попал во французскую армию, которая в то время вела грязную войну в джунглях Индокитая. Лекомб был тяжело ранен, потерял глаз, остался навсегда хромым. Тем не менее тихое, безмятежное существование Лекомба не устраивало. Он отправился в джунгли Африки, чтобы разыскать находящегося там Хемингуэя. Единственным трофеем этого сафари длиной в 12 тысяч километров был прекрасный документальный фильм. Оставленный женой, Лекомб поселился в рыбацком селении Канон на берегу Бискайского залива. Быть может, под несмолкающий шум океана и родилась у него мысль «избрать путешествия как средство самовыражения. Точно так, как другие избирают музыку или живопись». Это была достойная цель — одному на яхте переплыть Атлантический океан.

Яхта стоит дорого, и, чтобы раздобыть денег, Лекомб отправляется в Бордо. Он берется за любое дело: работает грузчиком в порту, моет посуду в ресторанах. Часто, чтобы отложить два-три франка, голодает. Время идет, а денег собрано все еще очень мало. Лекомб начинает терять терпение и решает строить сосновый плот. Но поскольку его сбережений не хватает и на плот, он вынужден сочетать работу ради заработка со строительством плота.

Так появилось его первое «судно» — неуклюжий 13-тонный плот из семи сосновых бревен, оснащенный прямоугольным парусом, с большим ящиком вместо каюты.

Летом 1957 года плот был закончен. Ни сам Лекомб, ни избранный им спутник не имели никакого опыта в морском деле. Лекомб даже не умел плавать. Навигацию изучал по книгам. И все-таки пробный рейс вдоль побережья Франции завершился успешно. Только спутник Лекомба заявил, что море — не его призвание, и распрощался с ним. Ренэ Лекомб решает плыть в одиночку.

28 июня 1959 года он выходит в океан, не имея ни официального разрешения, ни соответствующего снаряжения. Цель плавания — достичь берегов Южной Америки. После двух недель борьбы с океаном плот оказывается у берегов Африки, его выбрасывает на риф. Местные рыбаки спасают Леком-бу жизнь.

Но упрямый француз начинает все сначала. Работает, экономит, строит… Через полгода готов новый плот «Пот-о-нуар». Вопреки уговорам друзей отказаться от этой затеи, Лекомб снова отправляется в океан. На этот раз у него больше шансов: он изучал навигацию, лучше оснастил плот.

Вначале Атлантика к нему благосклонна. Первая неделя плавания проходит спокойно. Затем внезапно налетает шторм, который треплет плот в течение пяти дней, разрушает его и частично затопляет, чтобы в конце концов выбросить на африканский берег…

И на этот раз неудача не сломила Лекомба. Он опять работает в поте лица, экономит, испытывает лишения — неутомимый, непреклонный, одинокий.

Третий плот «Пот-о-нуар II» спущен на воду в конце 1959 года. С минимальными запасами продуктов питания, со скудным снаряжением Лекомб предпринимает новую попытку. Он отплывает в начале 1960 года. Ветер и прибрежные скалы на пять дней задерживают плот. На шестой день ветер меняет направление и наполняет парус. «Пот-о-нуар II» быстро отдаляется от берега.

Лекомб старается, насколько это возможно, держать курс на запад, чтобы вывести плот в зону пассатов. Это ему удается, и в течение недели он плывет без помех, веря, что на этот раз одержит победу. Он ловит рыбу и живет буквально на хлебе и воде. Дни похожи один на другой. Чтобы заглушить чувство одиночества, Лекомб пишет длинные письма друзьям.

На тринадцатый день небо заволакивают зловещие тучи. Вскоре огромные волны начинают подбрасывать плот. Лекомб закрепляет все что может и зарифляет парус. Позже приходит ураган. В течение двух суток мореплаватель не смыкает глаз. Каждая волна может оказаться для плота последней. Такого ада Лекомб еще не видел. Однако плот выдерживает натиск и ветра и волн. Когда океан успокаивается, мореплаватель приступает к ремонту повреждений. Благополучно перенесенный шторм вселяет в него веру в собственные силы.

Минул месяц, снова начались штормы. Ветер гнет мачту и гудит в снастях, бревна предательски скрипят. Кажется, что плот не выдержит. И вот наступает желанная тишина. Но теперь парус бессильно свисает. И так на протяжении двух недель. Наступают трудные дни: исчерпываются съестные припасы, нет ни капли пресной воды…

Наконец приходит великий день: Лекомб видит сушу. Плот достиг восточного побережья Барбадоса. Исхудавший как скелет, почерневший от солнца, мореплаватель с огромным трудом выбирается на берег. Атлантический океан пересечен… «Смельчак Ренэ Лекомб переплыл океан за 50 дней, достигнув Антильских островов», — скромно сообщила о нем пресса.

Трагический рейс Лекомба

«1000 рубежей» — Ренэ Лекомб

Герои одиночного рейса на плоту че-рез Атлантический океан, Ренэ Лекомб поселился там, где высадился на берег — на Антильских островах. Стал преподавать французскую литературу в сельской школе. Но океан продолжал бередить душу. Лекомб начал строительство плота «1000 рубежей » («1000 Bornes»), размеры его составляли 7,9X2,7 метра. Это был плот-катамаран с двумя металлическими поплавками, соединенными ажурной конструкцией, сидящей низко в воде. Посредине находились мачта и небольшая надстройка. Два больших киля с наружных сторон поплавков должны были уберечь «1000 рубежей» от дрейфа. Наверняка немногие из самых смелых мореплавателей отважились бы отправиться на подобном сооружении в море.

Вначале плот вообще не желал плыть, дрейфуя по ветру. Кое-какая перестройка дала все же результаты: плот смог плыть в галфвинде.

31 марта (другие источники указывают 8 марта) 1963 года Лекомб отправляется с острова Гваделупа и берет курс на северо-восток. Он хочет добраться до Бискайского залива. На борту имеется немного снаряжения и продуктов питания, но нет радиостанции. Точные координаты мореплавателю сообщают встречаемые им суда.

«На суше я чувствую себя скверно, — писал он друзьям, — точно так, как старая птица, привыкшая к свободе и полету, чувствует себя в клетке со связанными ногами. Но какая сила и радость рождаются во мне, когда я рискую собственной шкурой в открытом море! Может, это звучит глупо, но ощущение прекрасное».

«1000 рубежей» медленно плыл через Атлантический океан, по большей части при встречных ветрах. Но Лекомб не унывал, будучи уверен, что достигнет берегов Франции, замыкая петлю протяженностью почти в 10 000 миль вокруг северной части Атлантики. А пока мечтал, что, возвратившись в родную Францию, он сможет перестроить и хорошо оснастить свой плот, чтобы отправиться в кругосветное путешествие и обогнуть штормовой мыс Горн.

Моряки пересекающего Атлантический океан советского судна «Альбатрос» заметили небольшое суденышко — смесь яхты и плота — с одним человеком на борту. Мореплаватель запросил координаты. «За время своего плавания я встретил свыше пятидесяти судов, и лишь пять из них подошли ко мне, — сказал он экипажу „Альбатроса“, — причем четыре были советские».

«1000 рубежей» видели с греческого судна 27 мая севернее Азорских островов: плот тяжело боролся с волнами и упрямо двигался на восток. Потом в течение многих дней не было никаких известий о мореплавателе. О нем начали беспокоиться. 7 июня португальское рыболовное судно видело «1000 рубежей» тоже в районе Азорских островов: лишенный такелажа, он боролся со штормом. Рыбаки дважды пытались подойти, чтобы спасти Лекомба, но безрезультатно… Позже его уже никто не видел.

Вскоре разнеслась трагическая весть: плот «1000 рубежей» был выброшен на скалы Флорес, самого восточного острова в архипелаге Азорских островов. Португальские рыбаки нашли на скалистом берегу разбитый корпус плота и изуродованные останки человека. Тождественность была установлена по документам, которые находились в закупоренной металлической коробке.

Возраст не преграда

«Беспредельный возраст» — Уильям Уиллис

После благополучного завершения рейса на плоту «Семь маленьких сестер», во время которого он прошел почти 7000 миль, Уильям Уиллис возвратился домой в Соединенные Штаты. Тогда, собственно, родилась увлекательная книга «Боги были милостивы», в которой он описал все радости и невзгоды, пережитые им в 115-дневном одиночном путешествии.

Уиллис счастливо жил вместе с женой, пока ему не исполнилось 64 года, и он почувствовал, что довольно крепкий до сих пор организм его начинает сдавать. Симптомы диабета, артрита, нарушение пищеварения, неполадки в почках становились все ощутимее. Давал о себе знать возраст, но Уиллис не желал с этим мириться.

На протяжении всей своей жизни он интересовался медициной и использовал множество различных методов, помогающих сохранить здоровье и продлить век. Он знал, что найдет средство от всяких недомоганий. В то время Уиллис жил на юге Калифорнии, в доме, окруженном садом, в котором он выращивал фрукты и овощи. Вокруг под голубыми небесами раскинулись солнечные холмы. Если на свете и существовало место, где человек мог жить в полной гармонии с природой, то, казалось, это было именно здесь.

Уиллис начал терапию с дыхательных упражнений йоги, применял водолечение, пил отвары разных растений, иногда одну лишь дистиллированную воду целыми неделями. Питался мучными продуктами или только овощами и фруктами. Построил сауну и проводил в ней много времени. Проходили месяцы, жена Уиллиса, желая уберечь его от разочарования, часто говорила: «Не жди чуда, помни, что тебе уже 65 лет!» Хоть трудно в это поверить, но курс лечения дал в конце концов прекрасные результаты. «Я вылечился, — заявил Уиллис, — и снова крепко стою на ногах!»

Теперь почти каждый день оба ходили на пляж купаться и выгреваться в песке. В один из дней, ничем не отличающийся от других, воспоминания о путешествии в океане охватили Уиллиса с особой силой. Плыть бы снова, не слушаясь ничьих советов, куда-нибудь далеко, например к Австралии. Так, как хотел тогда… Пересечь Тихий океан с востока на запад, еще раз услышать песнь океана…

Только подумал об этом, и уже не мог освободиться от плена видений. Теперь все дни напролет он строил планы. Напрасно госпожа Уиллис пыталась ему втолковать, что хватит уже пережитого однажды, что не следует больше рисковать. Не существовало такой силы, которая могла бы его удержать. Наконец жена капитулировала. «Плыви, — сказала, — ведь иначе ты не сможешь жить».

Вскоре, желая приобрести бальсо-вые бревна, Уиллис отправил в Эквадор письма. Но переписка затягивалась, пока все не застряло на мертвой точке. Добыть бревна не удалось. Возможно, позже, когда минет пора дождей, через 8 —10 месяцев… Никаких определенных обещаний. Уиллис не в состоянии был ждать так долго…

Однажды во время прогулки по пляжу им преградил дорогу трубопровод землечерпалки, делающий бассейн для яхт. Уиллис положил руку на трубу, чтобы перешагнуть через нее, и вдруг воскликнул: «Трубы! Вот решение нашей проблемы! Я построю плот из труб».

Через несколько недель Уиллис поехал в Нью-Йорк. Со свойственной ему энергией он взялся за дело, и даже морозная зима восточного побережья не могла ему помешать. Десятки писем, телефонных звонков, телеграмм. Уиллис заказывал древесину, канаты, паруса, бортовое снаряжение, ну и, разумеется, трубы.

Одновременно он разработал проект плота, решив, что основу его составят три понтона, наполненных вспененным полиуретаном, каждый 6-метровой длины: два по бокам и один посредине. Длина плота по ватерлинии — 10,2 метра, ширина около б метров. На понтонах будет уложена палуба из двухдюймовых сосновых досок. Главная мачта— двуногая, высотой 11,6 метра. Бизань-мачта — 6 метров. Между ними домик с помещением для хранения карт, навигационных приборов, кинокамер и пленок, а также продуктов. Небольшая площадь для жилья — 2,IX 1,5 метра. Два руля предполагалось разместить на наружных понтонах, все детали конструкции соединить сваркой, чтобы она могла выдержать большую нагрузку.

Сам Уиллис был подвергнут тщательному медицинскому обследованию. Результаты превзошли все ожидания. Он был абсолютно здоров.

В это время в Нью-Джерси конструктор Зви Гезари со своими сотрудниками строил плот. Сооружение весило 10 тонн. 2 мая строительство было завершено.

На следующий день плот погрузили на судно «Санта-Маргарита».

16 мая 1963 года судно вошло в порт Кальяо, и плот спустили на вод», а на следующий день отбуксировали на военно-морскую базу. В Перу Уиллиса приняли с распростертыми объятиями. «Это было как возвращение домой после десяти лет отсутствия», — писал он впоследствии в своих воспоминаниях.

Супруги Уиллис поселились в гостинице «Боливар» — той самой, в которой они останавливались несколько лет назад. Начались последние приготовления. Плот вытащили на берег, палубу покрыли плетенкой, жестяной домик заменили деревянным. Это не было связано с новым конструктивным решением; возможно, дерево и бамбук должны были напоминать Уиллису сушу, что в условиях полугодичного пребывания в океане отнюдь не являлось пустой прихотью. Благодаря заботам госпожи Уиллис был заготовлен запас продуктов на 8 — 9 месяцев.

Почти все уже было готово, настал день торжественной церемонии крещения. Госпожа Уиллис, подняв вверх бутылку шампанского, произнесла: «Даю тебе имя „Беспредельный возраст“. Затем, швырнув ее о борт, тихо прошептала: „Маленький плот! Отнеси его благополучно к Австралии…“

Произведя девиацию компаса, необходимую для плавания на металлическом плоту, Уиллис был готов двинуться в путь.

4 июля 1963 года, в 14 часов 30 минут буксир вывел из порта «Беспредельный возраст». Неисчислимые толпы жителей Кальяо, собравшиеся на портовых набережных, приветствовали стоящего на палубе плота 70-летнего мореплавателя. Среди провожавших было немало представителей дипломатического корпуса и сотрудников американской миссии, которая заботилась об Уиллисе с момента его прибытия в Кальяо.

Со всех сторон доносились гудки кораблей: Кальяо, старейший порт западного побережья Южной Америки, прощался с великим мореплавателем. Дул холодный, пронзительный ветер: в Перу была в это время середина зимы. Мореплаватель заботливо прикрыл деревянный ящик, в котором спала в блаженном неведении предстоящего кошка Кики и нежно прижавшийся к ней, как к матери, Аусси — молодой кот, взятый, чтобы составить ей компанию.

Берег постепенно отдалялся. Уиллис уже не различал лиц и только в конце выступающего в океан пирса видел силуэт жены. Трое сопровождавших его во время буксировки моряков четко выполняли все необходимые действия. Плот выходил в океан.

Покачиваясь на волнах, «Беспредельный возраст» миля за милей продвигался вперед при скверной, достигавшей едва одной мили видимости. Настала ночь, волны росли. Уиллис вошел в домик, чтобы немного отдохнуть после трудного дня. Вскоре он уже спал.

Утром, в 8 часов 30 минут, буксир остановился, трое моряков ловко взобрались на его палубу, а плот, отдав буксирный конец, начал медленно дрейфовать. Уиллис поднял грот, бизань и стал за штурвал. Путешествие началось.

Небо затянули тучи, под которыми простирался океан с перекатывающимися гривастыми волнами. В такт им плот вздымался и опускался, тяжело работая и потрескивая на разные голоса. Уиллис, видя, что плот слишком глубоко осел, выбросил за борт все лишние предметы и кое-что из припасов, однако это не очень помогло. После полудня, поскольку ветер продолжал свежеть, мореплаватель спустил грот и зарифил бизань, подняв в то же время фок. Коты жалобно мяукали, озираясь по сторонам, видимо, в поисках суши. Зато две птицы, взятые на борт в Кальяо, — «голубиная почта», — сидя в деревянной клетке, спокойно клевали зерна.

«Беспредельный возраст» с привязанным штурвалом хорошо держал курс, и Уиллис отдыхал в домике, лишь время от времени выходя на палубу. Первый день путешествия подходил к концу.

Постепенно железный организм Уил-лиса приспосабливался к новым условиям. Этот 70-летний человек должен был справиться со множеством трудностей, которые обычно возникают в начале рейса. Поэтому дни летели незаметно. Голуби, выпущенные на второй день рейса, были уже дома.

«Беспредельный возраст» плыл значительно медленней, чем рассчитывал Уиллис. Это означало, что его ожидает более длительное, шести-, а возможно, даже восьмимесячное плавание. Следовало с самого начала принять это во внимание. Питание — скромное, но содержащее необходимые витамины: картофель, лук и лимонный сок.

Десятый день рейса выдался трудным. Уиллис обнаруживает, что не действуют оба железных руля. Оказывается, тяжи были сделаны из тонких труб вместо литого металла, как он хотел. Ситуация серьезная, у мореплавателя нет соответствующего инструмента для ремонта, если вообще существует такая возможность во время плавания. Ближайшая земля лежит в 225 милях на север, однако вероятность добраться до нее ничтожно мала из-за ветра. Но можно ли продолжать плавание в океане на поврежденном плоту? Погода все еще штормовая, и «Беспредельный возраст» болтается на волнах, как жестяная банка. Пасмурно.

На следующий день Уиллис с тяжелым сердцем принимает решение возвращаться. Он взвесил все «за» и «против». Надо плыть на северо-восток к Гуаякилю, чтобы там переделать рули или же построить новый плот, если окажется возможным добыть бальсовые бревна.

Увлечение металлическим катамараном давно уже прошло.

Минувшей ночью выпал дождь, и Уиллису представился случай устроить себе купанье в горячей воде, после чего он почувствовал себя бодрее и стало легче примириться с мыслью о неудаче. Плот тяжело переваливался на волнах, казалось, мачты вот-вот вырвутся из своих гнезд и свалятся на борт. Ночь была на редкость трудной.

На следующий день пришлось отказаться от намерения добираться до Гуаякиля. Плыть в восточном направлении было совершенно невозможно. Ветер и течение Гумбольдта несли плот прямо на север, существовала угроза застрять в районе экваториальных штилей. Единственный выход — возвратиться на первоначальный западный курс и любой ценой постараться починить рули. Если не удастся привести их в действие, можно будет сделать это на Маркизских островах, когда будут пройдены 3000 миль.

Беда никогда не приходит одна. Перестает работать радиопередатчик. Когда в Нью-Джерси его устанавливали специалисты, он работал превосходно; по выходе из Кальяо начал капризничать, в конце концов радиус его действия составлял едва лишь 500 миль. Уиллис припомнил, как во время предыдущего рейса, почти 10 лет назад, он тоже испытал немало неудач, как дважды был близок к гибели, но, несмотря на все, добился своего. Быть может, и на этот раз экспедиция все же закончится благополучно…

В предыдущем рейсе на «Семи маленьких сестрах» основной едой мореплавателя была мука из канигуа, замешанная на небольшом количестве воды, — пища, высокоценимая индейцами Анд, живущими высоко в горах, а также тибетскими монахами. Кроме того, он употреблял нерафинированный сахар и вылавливаемых время от времени рыб. На этот раз пища была более разнообразной, хоть безмясной и скромной. Основные продукты — фасоль, рис, чечевица, ячменная и овсяная мука, а также сушеный картофель. Затем супы в порошке, лимонный сок, сушеные оливки, изюм, мед, масло, корабельные сухари для разнообразия, жир для жарения рыбы. Кроме того, наученный горьким опытом предыдущего рейса, когда он неожиданно утратил запасы воды, на этот раз Уиллис взял три деревянные бочки — они были привязаны возле входа в домик, — содержавшие каждая свыше 200 литров воды. Этого запаса могло хватить на долгие месяцы. …Плот плыл на северо-запад. За покрытой первыми пятнами ржавчины кормой оставалась миля за милей. Несколько десятков каждый день. Казалось бы, в сравнении с огромной — в 11 000 миль — протяженностью всей трассы эти отрезки не могли вселять особых надежд. Однако Уиллис, бывалый моряк, хорошо знал, сколь Часто оказывается справедливой восточная поговорка: самая длинная дорога состоит из отдельных, маленьких шагов…

В эти дни Уиллис располагал временем. В свободные минуты, устроившись возле штурвала, он учился играть на губной гармошке. Это помогало скоротать дни, отгоняло черные мысли, которые иногда посещали его, когда неблагоприятные ветры или высокие волны затрудняли плавание. Если погода была плохой, он стоял у штурвала и управлял одной рукой, в другой держа гармошку.

Ночи по-прежнему были холодные, ветреные, докучал дождь. Уиллис мучился со штурвалом, манипулировал килями, возился с парусами…

Наконец «Беспредельный возраст» расстался с холодным течением Гумбольдта и начал входить в зону экваториального течения, которое вместе с пассатами должно было понести его вдоль экватора на запад — к берегам Австралии.

За 25 дней плавания плот, несмотря на плохую погоду, прошел около 1400 миль. Следовательно, среднесуточный пробег был хороший — 56 миль. Это обнадеживало. С другой стороны, после многих попыток Уиллис окончательно потерял надежду отремонтировать рули. Временные крепления служили недолго: как только погода ухудшалась, рули снова выходили из строя. Единственным выходом было управлять плотом с помощью парусов и килей, пользуясь штурвалом лишь изредка, как вспомогательным средством.

Может ли такое плавание быть безопасным и эффективным в конечной фазе путешествия, когда, приближаясь к берегам Австралии, плот вынужден будет обходить десятки островов? Уилли-са одолевали сомнения. Но ему не оставалось ничего другого, как плыть вперед. Волнение в океане все еще не улеглось, и плот тяжело преодолевал волны. Уже неделю держался сильный ветер.

4 августа «Беспредельный возраст» находился, согласно измерениям У ил-лиса, на 99°24' западной долготы и 0°31' южной широты. Всего лишь в 31 миле от экватора! Необходимо было во что бы то ни стало отвести плот южнее, чтобы избежать выхода из зоны экваториального течения и пассатных ветров.

В течение нескольких последующих дней в океане было сильное волнение, и плот испытывал качку на высоких, крутых волнах. В таких условиях невозможно было рассчитывать на скорость более чем 40 миль в сутки. К тому же дул юго-восточный ветер, при котором управлять плотом было особенно трудно, если не позволять ему отклоняться на север.

Каждый день с утра Уиллис обливался морской водой и делал несколько упражнений для расслабления мышц. Одиночество постепенно создавало своеобразное ощущение покоя и отрыва от действительности. Мореплаватель мысленно обращался к давно минувшим годам, вспоминал свою мать, близких, которые уже оставили этот мир…

12 августа небо прояснилось, и Уиллис впервые за 8 дней смог установить положение «Беспредельного возраста» по солнцу. Оно составляло уже 105°11' западной долготы и 2°14' южной широты. Таким образом, в течение этих дней плот продвинулся на запад на 347 миль, делая среднесуточные пробеги в 45 миль.

Забот не убавлялось. Однажды с грохотом, похожим на взрыв, оторвались два киля. По счастью, другие были прикреплены шестью массивными зажимами, выполненными в мастерской военно-морской базы в Кальяо. Прикрученные к палубе, зажимы удерживали кили в отвесном положении. Но Уиллис, видя, какую большую нагрузку испытывают кили, дополнительно воспользовался канатами, укрепившими всю конструкцию.

Имея предостаточно снаряжения, Уиллис мог теперь не только производить текущий ремонт, но и совершенствовать такелаж и парусное вооружение, улучшая тем самым мореходные качества плота, в частности увеличивая скорость. Так он поступил и на этот раз, добавив к основным парусам один из тех, что достались ему чуть ли не даром. Он знал, что это наверняка позволит сократить длительность путешествия. Прежде чем лечь спать, он еще подумал, что второй парус, меньший, сможет использовать в качестве бизани.

Сделав эти изменения, Уиллис впервые с начала рейса почувствовал, что действительно плывет. Ветер умеренной силы посвистывал в такелаже, солнце мягко освещало плот. Мореплаватель радовался не только тому, что наверстывает время, упущенное в первой части путешествия, но, как истинный моряк, и тому, что плывет с полным использованием ветра.

Хорошая погода длилась недолго. Через два дня Уиллис записывает в бортовом журнале: «Океан воистину труден. Нет солнца. Плот так качает, что трудно передвигаться по палубе. Утром было несколько дождевых шквалов. Вода заливает нос и борта. Все еще плыву левым галсом. Сквозь пелену дождя видел несколько больших китов, вспенивавших океан, подобно флотилии подводных лодок…»

Проведя уже 40 дней в океане, мореплаватель чувствует себя хорошо. Каждый день он находит на палубе летающих рыб, каждый день злится из-за неисправности рулей, готовит еду, играет с котами. Наблюдает интересный факт: так же, как Мики в 1954 году, теперь Кики и Аусси каждый день подходят к борту плота и выпивают несколько глотков морской воды, хоть получают, сколько хотят, пресной воды и сгущенного молока. Мореплаватель же, использовав последний лимон, берется за лимонный сок; в первую очередь пойдет сок в бутылках, потом банки — их у него целых три ящика.

Когда позволяет погода, Уиллис с присущей ему упрямой настойчивостью предпринимает новые попытки отремонтировать рули. Использованный для этой цели в последний раз тонкий стальной тросик служил недолго. Сперва крепление ослабло, а затем трос лопнул от ударов волн по плоскостям рулей.

Дни идут, и каждый из них не похож на другой, хотя в принципе все наполнены одним содержанием — одл-ночеством, надеждой, неустанной борьбой с океаном…

Независимо от того, в каком состоянии находился океан, каждый день перед восходом солнца Уиллис совершал утренний ритуал на корме плота: следуя гигиеническим рекомендациям йоги, он набирал в ладони морскую воду и промывал горло и носоглотку. Эту процедуру он повторял несколько раз. Затем промывал глаза, опуская лицо в воду. На все уходило немногим более десяти минут.

Случались дни, когда мореплаватель имел время, желание и силы соорудить себе какую-нибудь особенно вкусную еду. Вот рецепт одного из таких блюд: вареная рыба и картофель с большим количеством горчичного соуса, приготовленного на австралийском масле, муке крупного помола и сгущенном молоке. Уиллис почти не употреблял соли, считая, что в больших количествах она вредна для организма. Необходимое количество соли организм получал с ежедневной порцией морской воды.

Во время одной из попыток подремонтировать поврежденные рули мореплавателю довелось пережить мгновения истинного страха. Работая за бортом, частично погруженный в воду, он заметил буквально в метре от своих ног огромную акулу. К счастью, ему удалось быстро взобраться на палубу. После этого случая он придумал простое приспособление для подобных работ в будущем — защитную корзину, сделанную из бамбуковых прутьев. С наступлением ночи океан, как бы желая вознаградить Уиллиса за пережитый в тот день испуг, одарил его захватывающим зрелищем фосфоресценции воды. Вся поверхность ее была усеяна сверкающими точками наподобие Млечного Пути, а из-под носа плота вместе с фонтанами брызг взлетали снопы света. Такое же явление он наблюдал, когда летающие рыбы ударялись о поверхность океана.

Утро следующего дня было пасмурным. То и дело налетали дождевые шквалы. Однако вскоре небо прояснилось, и впервые за все время плавания, — а за кормой остались почти 2000 миль — задул постоянный ветер умеренной силы, вероятнее всего пассат.

Мореплаватель чувствовал себя хорошо, его попутчики тоже. Чечевица, замоченная два дня назад, хорошо набухла; смешав ее с луком, горчицей и чесноком, он соорудил весьма питательный завтрак. Затем Уиллис стал готовиться к рыбной ловле и неожиданно для себя нашел коробку с небольшими крючками. Он и не подозревал о их наличии. Все объяснило приложенное к ним письмо: «Я купила эти маленькие крючки, — писала госпожа Уиллис, — на тот случай, если плот будет выброшен на берег и ты окажешься на небольшом атолле. Прошу тебя, спрячь их и не выбрасывай за борт, ведь ты не знаешь, что может случиться. Путь к Австралии так долог. Тедди». Это был ценный подарок. Если бы плот разбился на рифе, ловля маленьких рыб имела бы значительно больше шансов на успех.

В 14 часов 45 минут Уиллис, стоя за штурвалом, замечает на расстоянии приблизительно четырех миль судно, которое держит курс прямо на плот. Когда оно находится уже в миле от плота, на нем замечают сигналы Уиллиса и подходят к нему. Это новозеландское судно «Уакатан». С мостика одинокого мореплавателя рассматривает группа офицеров в белых мундирах.

Уиллис решает про себя, стоит ли ему обращаться с просьбой помочь исправить рули, и отказывается от этой мысли, поскольку волнение в океане делает невозможными любые подобные работы. Да и процесс сварки на поверхности воды, очевидно, слишком сложное дело, чтобы осуществить его за короткий промежуток времени, на который судно могло бы прервать свое плавание. Поэтому Уиллис просит лишь о том, чтобы береговая охрана на Гавайских островах передала в Нью-Йорк весточку для жены. Судно подходит совсем близко и, двигаясь с малой скоростью, делает в это время два круга. Через час корабль, взяв курс на запад, исчезает за горизонтом.

Госпожа Уиллис получила радиограмму через дипломатические каналы Вашингтона 25 октября — спустя 68 дней…

Ночь после встречи с судном была спокойной и ясной.

Плот качало на волнах, он то зарывался в них носом, то сильно кренился с борта на борт. Мачта описывала петли, а такелаж при этом стонал и скрипел от напряжения. Уиллис не испытывал опасений — для него были специально заказаны толстые стальные тросы. Предприниматель, у которого он их покупал, удивился: «Зачем вам такие мощные тросы? Каких размеров будет ваше судно?» Когда Уиллис назвал ему высоту мачты, тот заявил: «Эти тросы выдерживают нагрузку в 15 тонн, недавно мы экипировали яхту с мачтой втрое более высокой, чем ваша, и при этом не пользовались тросами такой толщины!» «Ничего. Не помешает», — ответил мореплаватель. Теперь он знал, что поступил правильно. В течение вот уже шестидесяти лет он познавал могущество морской стихии и помнил еще времена давних больших парусников, которые часто погибали, теряя мачты: во время штормов, когда их сокрушал напор ветра, или в штилях, когда при безветренной погоде суда испытывали на мертвой зыби такую ужасную качку, что тросы лопались и мачты падали за борт.

Охваченный сонливостью, Уиллис забрался в уютный домик, чтобы немного поспать, как вдруг услышал низкий, нарастающий грохот. Выбежав на палубу, с удивлением увидел большое освещенное судно, приближающееся с правого борта. Прежде чем он успел достать электрический фонарик, чтобы осветить паруса, корабль прошел перед носом «Беспредельного возраста».

Если бы судно шло курсом, хоть на долю градуса более близким к курсу плота, путешествие скорее всего закончилось бы трагически. «Беспредельный возраст» находился на судоходной линии и, не имея ночью огней (фонари были повреждены ржавчиной), ежеминутно рисковал быть потопленным.

Через три дня после этого происшествия, 19 августа, Уиллис отмечал свой день рождения — ему исполнилось 70 лет — один, за тысячу миль от суши, неутомимо ведя плот на запад, к далеким берегам Австралии. Немногие люди на свете могли бы похвастаться такой силой духа и тела. То был день воспоминаний и подведения итогов минувших лет. Возврат на полвека к годам юности и первых морских путешествий, к годам, когда в отличие от нынешних времен корабли были деревянными, а люди — железными.

Настали дни спокойного и быстрого плавания. Уиллис чувствовал себя хорошо, силы и аппетит не подводили. Коты вели себя образцово, приобретя немало необходимых настоящим морякам навыков. Например, они усвоили, что летающие рыбы падают на палубу обычно с наветренной стороны, и в зависимости от направления ветра безошибочно выбирали для охоты на рыб нужный борт.

В течение двух недель погода оставалась хорошей, и мореплавателю не приходилось так тяжело трудиться, как в первый период путешествия. Теперь большую часть времени он проводил, удобно расположившись возле компаса, и в зависимости от настроения или наигрывал что-нибудь на губной гармошке или наблюдал за котами, дерущимися друг с другом, как заправские борцы. Иногда занимался сложными упражнениями для укрепления памяти, которые заключались в быстром запоминании и повторении отрывков в прозе, стихах или комбинаций цифр. Он знал, что должен сохранить силу мышц и ясность ума. До Австралии еще около пяти месяцев пути!

Через пять дней, 11 сентября, «Беспредельный возраст» находился уже на 140°10' западной долготы, в 4500 милях от Кальяо, плывя на запад при юго-восточном ветре, всего лишь в 330 милях от острова Нукухива в Маркизском архипелаге. Уиллис был несколько обеспокоен тем, что плот плыл по все еще близкой к экватору трассе. Это было результатом преобладания ветров, отклоняющихся к югу, бороться с которыми было трудно из-за неисправности рулей.

Уиллис все чаще наблюдал прилетающих с юга альбатросов. Впервые после Галапагосских островов, которые остались в 3000 миль за кормой, плот настолько приблизился к суше. Это означало, что завершился трудный этап экспедиции — переход через пустынные просторы Тихого океана. Теперь до самой Австралии плот должен был все чаще встречать на пути острова, архипелаги и рифы. Правда, в связи с этим возникали другие не менее сложные навигационные проблемы.

17 сентября, после семидесяти двух суток плавания, Уиллис, перенеся штормовую ночь, плыл при юго-восточном ветре и перед наступлением сумерек достиг 145° западной долготы. Расстояние от экватора — 330 миль. Плот, испытывая сильную качку на высокой волне, держал курс на запад. Пурпурно-красный восход солнца предвещал сильный ветер. Отклонение от экватора на юг, которого удалось с трудом добиться благодаря северо-западным ветрам, дувшим в течение двух дней, давало надежду на то, что удастся, как и планировал Уиллис, обойти риф Филиппе с юга. Риф находился почти точно по курсу на расстоянии 340 миль.

«Беспредельный возраст» миновал риф Филиппе, когда ветер, к радости Уиллиса, переменился на северо-восточный. Это произошло ночью, большую часть которой мореплаватель провел на верхушке мачты, высматривая прибой. Еще одна опасность была позади!

Соорудив новую крепкую корзину, которая должна была защитить его от акул, Уиллис приступил к очередному ремонту рулей. Как и экипаж «Кон-Тики», он верил, что корзина достаточно гарантирует от угрозы нападения этих хищников, но на всякий случай всегда держал при себе наготове гарпун. И все же ему трудно было сосредоточиться на работе, когда, повиснув за бортом в глубоко погруженной в воду корзине, он видел кружащих вокруг акул.

После почти 100 дней плавания плот, для которого штормы были тяжелым испытанием, издавал невообразимое количество всевозможных скрипов, стонов, скрежета и других не поддающихся определению звуков, вплоть до внушительного грохота. Однако поводов для опасений не было, все вместе держалось прочно. Все, кроме, разумеется, злополучных рулей.

В спокойные, звездные ночи Уиллис размышлял о сотнях дел. Например, раздумывал над тем, как долго еще сможет радоваться жизни: «На что я могу рассчитывать, как долго еще проживу на нашей Земле? Десять, двадцать, а может, тридцать лет? Так мало, даже если тридцать…» Он не знал, да и не мог знать, что ему осталось всего лишь пять…

Через десять дней, пройдя при северо-восточном ветре лишь 200 миль, плот в 600 милях юго-восточнее атолла Мани-хики испытывает такую качку, что Уиллис не может произвести измерений высоты солнца. Он пробует 30 или 40 раз с палубы и с крыши домика. Результаты ненадежны.

Однажды, когда океан был бурным, Уиллис опять работал за бортом, предприняв очередную попытку временно наладить рули. Когда он, глубоко погруженный в воду, напрягся, чтобы переместить руль, то внезапно почувствовал парализующую боль в левой части живота. В первое мгновение ему показалось, что обломок металла впился в тело. От резкой боли перехватило дыхание. С огромным усилием он выбрался на палубу. Долго лежал, пока не пришел в себя, и тогда тщательно обследовал живот. Не оставалось сомнений в том, что это грыжа. К счастью, в походной аптечке у него имелся эластичный бандаж. Уиллису удалось оказать себе первую помощь. Таблетки морфия усмирили боль. В тот же день вечером он снова опустился за борт и закончил прерванную работу. В последующие дни боль не повторялась. Однако теперь, прежде чем начать любую тяжелую работу, мореплаватель вынужден был туго перевязывать живот бандажом.

«Беспредельный возраст» прошел около 6700 миль. Это соответствовало длине пути, который прошли «Семь маленьких сестер» в 1954 году по маршруту Кальяо — Паго-Паго. Но сейчас плот описывал намного более крутую дугу, в результате чего до Паго-Паго по прямой линии оставалось еще 700 миль. Па этот раз скорость плавания была больше: теперешние 6700 миль он прошел за 100 дней, а предыдущие — за 115.

Уиллису пришлось задуматься о дальнейшей судьбе экспедиции. После аварии с рулями грыжа была второй серьезной помехой для успешного завершения рейса. Пи один врач не позволил бы продолжать путешествие в таком состоянии.

И вдруг еще одна беда — вода в бочках стала совершенно непригодной для питья. Правда, она уже давно приобрела скверный привкус, но только теперь Уиллис ощутил неприятные последствия от ее употребления. В итоге сложилась почти безнадежная ситуация. Вскоре появились признаки острого отравления, в том числе высокая температура. Уиллису припоминаются ужасные случаи гибели целых экипажей вследствие инфекционных отравлений, вызванных непригодной для питья водой. Он прибегает к самым эффективным, по его мнению, лечебным средствам: аспирину, морской воде, очищению желудка рвотой… К счастью, на борту есть запас воды в банках, которым его снабдил капитан судна «Санта-Маргарита». Но о горячем чае нечего и мечтать — он не в силах воспользоваться плиткой. Остается пить воду с лимоном.

В течение долгих часов обессиленный мореплаватель лежит на палубе, ожидая, когда наступит облегчение.

Утром следующего дня Уиллис чувствует себя несколько лучше, но силы еще не восстановились, его лихорадит. Очередная банка воды, смешанной с лимонным соком, приносит ему некоторое облегчение. Чуть позже он приготавливает себе еду. Возвращается аппетит — признак здоровья.

В течение двух дней, пока он болел, плот был предоставлен сам себе и ветрам.

Через два дня «Беспредельный возраст» плывет, подгоняемый все усиливающимся ветром, вздымаясь на высоких волнах, которые немилосердно треплют плот. Вода ежеминутно заливает палубу. Уиллис держит курс на запад, иногда несколько отклоняясь на юг. С помощью ветра и течения плот достигает в полдень 13°30/ южной широты. Обстоятельства вынуждают Уил-лиса отказаться от курса, пролегающего между 10-й и 12-й параллелями. Но судьба вознаграждает его за неудачу, в которой повинны неблагоприятные ветры: ночью идет дождь, и Уиллису удается Собрать 40 литров воды. Возвращается хорошее самочувствие; после того как он съел печень пойманной акулы, прибывают силы и будущее видится ему в более радужных тонах. Дождевая вода явилась особенно ценным даром судьбы, ибо мореплаватель, экономивший воду в банках «на черный день», заметил у себя, несмотря на употребление морской воды, первые признаки обезвоживания организма.

Сильный ветер день за днем сталкивает «Беспредельный возраст» все более на юг, и вскоре плот, идя на юго-запад, пересекает 14-ю параллель, возле которой лежит остров Тутуила, — в в предыдущем рейсе Уиллис пытался к нему подойти на «Семи маленьких сестрах».

Разумеется, такому повороту событий не обрадуешься. Однако мореплаватель знает, что одним из элементов успеха в подобных экспедициях является умение перестраиваться соответственно сложившейся ситуации. Поэтому он планирует обход архипелага Тонга и островов Фиджи с юга, коль скоро невозможно обойти их с севера.

Главное, ему удалось оправиться после опасного отравления. Дополнив свой рацион консервированной фасолью, картофелем и овсяной мукой, Уиллис вскоре набирает прежний вес.

Спустя четыре дня «Беспредельному возрасту» опять довелось испытать на себе вероломство океанской стихии. Достигнув 17°20' южной широты — самой южной точки своего путешествия, он снова повернул. Это случилось 22 октября после длинного галса сперва на юго-запад, а затем почти точно на юг. Свыше 400 миль — до 163°304' западной долготы!

Ветер переменился на юго-западный, и Уиллис, не имея другого выхода, поплыл обратно на северо-запад. Что поделаешь! Он проклинал «постоянные», как указывалось в картах, ветры и злополучные рули, вынуждавшие его плыть только с использованием ветра. Но держался, как всегда, стойко.

Пять дней и ночей «Беспредельный возраст» двигался в противоположную сторону, пройдя свыше 300 миль. Уиллис опять было начал планировать обход островов Самоа и Фиджи с севера, когда ветер вдруг переменился… на северный. Сила его быстро возрастала, и плот во второй раз поплыл на юг. Однако не прошло и двадцати часов, как ветер снова перешел в южный, а «Беспредельный возраст» повернул свой нос на север.

Возвратившись на первоначальный курс, упрямый мореплаватель утешал себя надеждой на то, что это лишь мимолетный каприз океанской стихии.

28 октября Уиллис, плывя на север, во второй раз пересек 12-ю параллель южной широты, которую «Беспредельный возраст» уже прошел вчера, прежде чем был отброшен северным ветром. Ну что ж, все идет хорошо. Он будет держать северо-западный или по крайней мере близкий к нему курс, двигаясь вверх, чтобы обойти Самоа с севера. Погода по-прежнему плохая. Низкие тучи, сильный ветер, высокие волны…

То была действительно западня океана. Чтобы выбраться из нее, мореплаватель использует все свое мастерство и все силы. Все чаще подводят рули. Хорошо хоть держатся кили и паруса находятся в удовлетворительном состоянии. Если б не авария рулей, «Беспредельный возраст» находился бы уже на сотни миль западнее. Быть может, если бы не опоздание, он встретил более благоприятные ветры, с помощью которых в эти дни преодолевал бы уже последние мили огромного пути. Умение смириться с собственным бессилием перед непредвиденными обстоятельствами и капризами океанской стихии — самое трудное для того, кто отважился плыть на плоту. Уиллис обладал этим качеством.

Рули! Они стали нескончаемым кошмаром этого рейса. Именно их неисправность была причиной того, что «Беспредельный возраст» в течение двух последних недель блуждал в океане, то и дело меняя курс.

Ежедневно по нескольку раз Уиллис отправлялся за борт, чтобы укрепить новые тросы, которые в зависимости от силы ветра и состояния океана держались дни, а иногда лишь часы. В этом была причина продления рейса по меньшей мере на месяц, со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Погода все более портилась, плот изнашивался, а одинокий человек терял силы. Только силы, ибо стойкость и мужество не покидали его никогда.

Октябрь приходит к концу, и Уиллис с сожалением делает для себя т лл-вод, что при такой ситуации ему никогда не достичь Австралии. Следует прервать путешествие, зайти в порт, чтобы произвести ремонт, необходимость в котором существует вот уже четыре месяца. Уиллис выбирает Паго-

Пагона Самоа. Решение трудное, но логичное. Дальнейшие блуждания среди множества островов и рифов на неуправляемом плоту были бы лишь вызовом судьбе…

Ветер дует с юго-востока. «Беспредельный возраст» устремляется между островами Самоа и архипелагом Токелау. Под потоками дождя и порывами ветра мореплаватель бьется над отказывающим рулем… До 3 ноября Уил-лис плывет северо-западным курсом, достигая 12-й южной параллели на 170°15' западной долготы, затем ветер меняется на северный. Опять около двух суток он плывет почти точно на юг.

6 ноября очередное изменение ветра, на этот раз он становится попутным — северо-восточным. Небо заволакивают тяжелые тучи, и сила ветра быстро растет. Несмотря на это, Уиллис не сбрасывает парусов. Однако вскоре раздается троекратный оглушительный треск — сломаны три киля, не выдержавшие напора воды. Ветер яростно треплет паруса. С огромными усилиями Уиллис стягивает вниз полотно, которое разорвано ветром в нескольких местах, затем поднимает один лишь фок и всю ночь плывет по ветру. Только после восхода солнца он выясняет, какие повреждения причинены ветром, и принимается зашивать паруса.

Согласно вычислениям плот находится в 50 милях от Апиа. Но как теперь — после поломки килей, с неисправным рулем — справиться с маневрированием среди рифов, окружающих остров? Уиллис рассчитывает на то, что ему удастся связаться с каким-либо судном или хотя бы с моторным катером. Необходимо все же как можно скорее добраться до суши. Медлить нельзя. Он торопливо зашивает паруса, ремонтирует руль, надеясь, что тот будет функционировать хоть несколько часов, и поддерживает, насколько это возможно, точный курс.

После полудня он несколько раз взбирается на мачту, чтобы попытаться разглядеть остров Тутуила или Уполу, если положение вычислено неточно. Ничего не видно. С наступлением сумерек небо заволакивают крупные темные тучи, и Уиллис опасается, что ночь будет тяжелой.

Через час после наступления темноты перед носом плота по правому борту появляется огонь. Да, это маяк. Блинкерный огонь на западной оконечности острова Тутуила! Ветер свежеет, и через некоторое время Уиллис сбрасывает грот. В течение ночи он намерен держать курс на запад, чтобы находиться на безопасном расстоянии от острова. Ночью ветер еще более усиливается, плот скрипит и стонет, но держится хорошо. Борясь с напором ветра, прижимающего плот к суше, Уиллис до рассвета не отходит от штурвала. Когда рассветает, он различает очертания побережья. Суша! Первая после 130 дней плавания. К счастью, расстояние до нее не внушает опасений. Мореплаватель осторожно берет курс на порт Апиа. Борясь с гротом, который после утраты килей немыслимо затрудняет управление плотом, Уиллис после нескольких бесплодных попыток наконец сбрасывает его и решает плыть только под фоком и бизанью. Он мобилизует все внимание, всю свою энергию, ибо знает, что не может позволить себе ни малейшей ошибки. Утратить шанс попасть на Тутуила — это сейчас равносильно потере всего… С высоты мачты он рассматривает побережье, контролирует рули, готовит необходимое для высадки снаряжение. Вскоре мореплаватель замечает белую полосу разбивающегося на рифе прибоя. Риф кажется сплошным, без единой бреши, через которую мог бы проскользнуть плот.

Мореплаватель поднимает флаг в перевернутом положении, что означает просьбу о помощи. Быть может, плот будет все же замечен. Тем временем судьба, подвергавшая мореплавателя столь тяжким испытаниям, как бы признав его мужество, посылает радостную неожиданность: Уиллис замечает в рифе проход!

«Беспредельный возраст» плывет вдоль побережья острова западным курсом, постепенно приближаясь к нему. Не видно ни людей, ни судов. Оба кота с любопытством взирают на сушу: еще бы, они провели среди волн четыре месяца. «Океанские мореплаватели до мозга костей», — с нежностью думал о них Уиллис.

Поскольку на помощь нечего рассчитывать, он решает править на проход в рифе. На палубе все готово к высадке на берег, если неуправляемый плот не удастся провести через риф. Уиллис не выпускает из рук штурвала. Остается только миля. На карту поставлено все. Если он не пройдет к берегу до наступления темноты, то будет вынужден уйти по ветру в открытое море.

Пока все складывается хорошо. Наконец до прохода остаются последние метры. Оба кота заперты в домике. Уиллис стоит, изо всех сил ухватившись за штурвал.

«Я двигаюсь вперед. Метр за метром. Риф — как черная стена вышвырнутых океаном глыб. Огромный пенистый вал подхватывает плот, бросает вперед, и тут же откатывается. На какое-то мгновение плот беспомощно застывает, чтобы снова взмыть на волне и сделать рывок вперед. Я впиваюсь взглядом в преграждающий дорогу вал рифа, который высится тут же передо мной. Еще раз океанская волна подхватывает плот. Судорожно вцепившись в штурвал, я бросаю взгляд вверх, на мачту, чтобы знать, куда отскочить, если она обрушится. Когда ударяет очередная волна, и плот, и домик — все скрывается в водовороте пены. Кажется, плот развалится от страшных сотрясений. Я ударяюсь о спицы штурвала. Океан продолжает толочь нас об острые выступы рифа, что неизбежно должно кончиться полным разрушением плота. Поскольку глубина составляет каких-то несколько футов, все оставшиеся кили оказываются сломанными, а некоторые доски палубы — оторванными вместе с ними. Нос плота внезапно вздымается вверх, чтобы затем медленно опуститься. Вскипающие валы обрушиваются на корму. Не прекращаются конвульсивные сотрясения плота. Я удивляюсь, что мачта все еще стоит. Плот начинает переваливаться с боку на бок. Волны снова поднимают его и бросают вперед; как только он опускается на все поплавки, очередная волна опять подбрасывает его и еще раз опускает вниз, с креном на правый борт. Очередной вспененный гребень подхватывает нас и несет через кипень прибоя. Снова мгновенная передышка — и плот бьет о дно на протяжении нескольких метров. Наконец он несется вперед и, после очередного толчка, подхваченный новой волной, перекатывающейся через риф, плавно опускается вниз. Мы оказываемся по другую сторону рифа, в лагуне…»

Уиллис все еще сжимал в руках штурвал, а паруса были наполнены ветром. Плот плыл к берегу. Когда он подошел на расстояние двадцати метров, Уиллис оставил штурвал и поспешил на нос, чтобы бросить якорь. Затем спустил фок и бизань: плот повернулся и стал на якорь. После 130 дней плавания, пройдя около 7500 миль, он добрался до суши. «Все в порядке, друзья. Мы это сделали», — произнес Уиллис, обращаясь к котам, и поднял их высоко над головой.

Чуть позже показалась лодка, которая подошла к борту плота. «Рад вас видеть, — сказал Уиллис, — я, собственно, прибыл из Южной Америки…» Онемевший поначалу экипаж лодки поспешил обратно к берегу, чтобы уведомить власти. Уиллис остался один. Накормил животных, прибрал на палубе и наконец мог передохнуть и полакомиться привезенными ему фруктами. Высадился он, как ему сообщили, на Пуи-Пан, в пяти километрах к западу от Апиа. Итак, навигация до конца путешествия была точной.

На следующий день Уиллиса приветствовали местные власти во главе с премьером Западного Самоа и толпы энтузиастов. Здесь его знали и ценили. Его поздравляли и осыпали похвалами. Уиллиса помнили со времен прибытия на плоту «Семь маленьких сестер». Новый его подвиг вызвал невиданный энтузиазм и восхищение.

Плот отбуксировали в порт Апиа, где он должен был стать на ремонт. Уиллис поселился в снятом бунгало. Теперь он мог наконец вволю отоспаться и отдохнуть, слушая шум океана и удары падающих кокосовых орехов.

Однако продолжение плавания представлялось весьма проблематичным. Во-первых, условия навигации к берегам Австралии совершенно изменились в связи с тем, что затянулся рейс. Во-вторых, местные врачи категорически возражали против продолжения путешествия — грыжа требовала хирургического вмешательства. Взвесив все эти обстоятельства, Уиллис решил возвратиться в Нью-Йорк, пройти тщательное медицинское обследование у специалистов и, возможно, лечь на операцию. Затем через несколько месяцев вернуться в Апиа, чтобы в следующем навигационном сезоне отправиться в дальнейший путь. Решение малоутешительное, но разумное.

Мореплаватель застраховал плот и все снаряжение, после чего попрощался с многочисленными друзьями и благожелателями, которые на каждом шагу оказывали ему всяческие услуги, взял под мышку котов и сел в самолет, чтобы через Паго-Паго, Гавайи, Лос-Анджелес попасть в Нью-Йорк, где его на следующий день встречала жена.

На запад, к Австралии!

«Беспредельный возраст»— Уильям Уиллис

Когда Уильям Уиллис возвратился в Нью-Йорк после прерванного на Самоа рейса, его сердечно приветствовали друзья и энтузиасты, которых было немало. Пресса и телевидение отнеслись к его записям о путешествии, как к сенсационному материалу.

Мореплаватель нормально перенес столь быстрый переход от длительного одиночества к бурному темпу жизни большого города. Он радовался тому, что опять находится среди близких, и верил, что в следующем году сможет пройти оставшуюся часть огромного маршрута.

Завершив свои дела с прессой и телевидением, благодаря которым он смог получить необходимые денежные средства, Уиллис отдал себя в руки врачей. Они подтвердили вывод своих коллег из Апиа, что грыжа требует хирургического вмешательства. Продолжение плавания в таком состоянии было бы не только опасным, но могло иметь трагические последствия.

Все это достаточно убедительно изложили Уиллису. Но тот, невзирая на протесты жены и советы друзей, решил не соглашаться на операцию. Он считал, что хирургическое вмешательство на долгое время лишит его возможности продолжить плавание. К тому же, по его мнению, существовала известная доля риска, что операция может сделать его немощным. Ведь Уиллису было 70 лет. так что его опасения не были безосновательны. Он боялся, что, если попадет в больницу, выйти из нее будет нелегко. Расходы начнут расти, вре мя уплывать, а плот — ржаветь и ветшать.

Из Апиа сообщали, что погода в западной части Тихого океана оставляет желать лучшего: штормы, ураганы и неблагоприятные западные ветры. Проходили месяцы. Погода все еще была скверной. Время от времени Уиллис узнавал о трагических последствиях штормов — затопленных судах, по гибших в океане людях…

Ветры были настолько сильными, что «Беспредельный возраст», прочно заякоренный в защищенной лагуне, был дважды вынесен на берег.

Приближалось лето 1964 года. Уиллис не мог больше усидеть в Нью-Йорке. В один из дней он решил, что пришла пора отправляться на Самоа. Перед отъездом жена предприняла последнюю попытку уберечь его от грозящей опасности. Она предложила сопровождать его в последней части путешествия, чтобы оказать помощь, если его состояние здоровья ухудшится, Уиллис отказался. Памятуя о трудностях, которые испытал во время маневрирования среди островов, а также зная, что его ожидает значительно более сложный путь среди множества рифов и островов, он не хотел подвергать жену опасности. По тем же причинам старый мореплаватель на этот раз не взял с собой котов. Но он верил, что преодолеет все трудности и рейс завершится благополучно. Кроме всего прочего, он хотел плыть в одиночку.

Самолет перенес Уиллиса и взятое им из Нью-Йорка снаряжение (в том числе новый комплект парусов) через тысячи миль суши и океана.

В тот же день он прибыл в Апиа. Там не верили, что он вернется, что старый, 70-летний человек после бесчисленных невзгод и опасностей прошлогоднего рейса будет способен еще раз начать поединок с Тихим океаном. Тем не менее Уиллис был снова здесь, улыбался, позируя фотографам, и беззаботно шутил.

Друзья встретили его очень сердечно. Уиллис поселился в тех же апартаментах, которые снимал год назад.

Оставив вещи, он отправился на берег океана, где его ждал «Беспредельный возраст». Вскоре мореплаватель был уже на его палубе. Только теперь он понял, как много потребуется вложить труда, чтобы восстановить плот, над разрушением которого поработали океан и время. Часть палубы была сорвана волнами, металлические части сильно изъедены ржавчиной, многие детали требовали замены…

Началась работа. Плот вытащили из воды, корпус очистили и покрыли краской. Таким нее образом законсервировали все остальные детали конструкции. Работая от зари до ночи, Уиллис заменил оснастку и такелаж. Новые блоки, канаты, паруса и десятки мелких деталей медленно, но неуклонно возвращали «Беспредельному возрасту» его прежний вид и мореходные качества. Плот стоял теперь на якоре недалеко от бунгало Уиллиса, а для сообщения между ними служила небольшая пирога с поплавком.

Наконец все подготовительные работы были закончены, а погода так и не изменилась к лучшему. Уиллис решил, что нет смысла ждать, и назначил день старта — 27 июня. Следовало поторопиться, чтобы не оказаться в океане в сезон ураганов. Местные жители пообещали устроить мореплавателю традиционные торжественные проводы с песнями, цветами и множеством лодок, которые выведут плот за риф.

На плот уже переправили все необходимое, кроме овощей и фруктов, которые хранились пока в холодильнике, — кокосов, дынь, ананасов, бананов и лимонов, картофеля и лука. Именно этими продуктами Уиллис предпочитал обеспечить себя в рейсе. Бочки наполнили водой: запаса должно было хватить на длительное плавание.

И вдруг кто-то из местных жителей доверительно сообщает Уиллису, что владелец моторной яхты — «Алоха-Гавайи» хочет на собственный страх и риск заснять фильм о рейсе «Беспредельного возраста». С этой целью он собирается, разумеется без согласия мореплавателя, следовать какое-то время за плотом, делая съемки с помощью телеобъектива. Не говоря уже о моральном аспекте, для Уиллиса это был бы серьезный удар с финансовой точки зрения, ибо все связанные с путешествием расходы он рассчитывал покрыть за счет публикаций и отснятого собственноручно любительского фильма. Ловкий пройдоха тем более чувствовал себя безнаказанным, что право не запрещает ни осуществлять такие киносъемки, ни плыть поблизости от другого судна. Этот деляга учитывал и то, что Уиллис, особенно при плохой погоде, не сможет скрываться в домике. Располагая моторной яхтой, он, таким образом, имел шансы не только реализовать бесчестный замысел, но и продать свой фильм задолго до того, как Уиллис закончит путешествие.

Уиллис решил обратиться за помощью к близким знакомым. Эндрю Коллинз — американский инженер, начальник строительства порта, и Джонс — капитан порта Апиа, живо отреагировали на рассказ Уиллиса о заботе, которая на него свалилась. После короткого совещания они постановили, что самым лучшим выходом будет быстрейшее отплытие в океан — ночью и в совершенной тайне. Поскольку все уверены, что проводы Уиллиса состоятся завтра, в субботу 27 июня, выход из порта накануне этого дня имеет все шансы на успех. С наступлением темноты Уиллис должен быть полностью готов и находиться на борту «Беспредельного возраста», а в 22 часа буксир «Савайи» выведет его из порта.

Погода стояла дождливая, и небольшой помост, возле которого стоял «Беспредельный возраст», был неразличим во мраке. Условия просто идеальные, чтобы незамеченным выйти из порта. Эндрю Коллинз крепко пожал руку Уиллису, с «Савайи» просигналили, что буксир отходит, и плот начал отдаляться от берега. Сквозь пелену дождя Уиллис, настороженно всматриваясь в темноту за кормой, успел разглядеть на набережной силуэт человека, наблюдающего за плотом. Через несколько минут, послушно следуя за буксирным судном, «Беспредельный возраст» миновал волнорез…

Буксирование, как и было запланировано, продолжалось до утра следующего дня. В 8 часов утра плот находился примерно в 35 милях от берега— сильное волнение затрудняло продвижение. Уиллис готовился к самостоятельному плаванию. Он поднял фок и бизань, опустил шесть деревянных килей. Три из них были слишком широки и не входили в отверстия на палубе. Однако Уиллис быстро нашел выход, обтесав их топором. Опущенные на 1,5 метра ниже корпуса, они хорошо противодействовали дрейфу.

Трижды прогудел буксир, члены экипажа, размахивая руками, желали Уиллису счастливого плавания. Ровно в 9 часов 00 минут буксир «Савайи» повернул обратно.

Ветер уже не дул с такой силой, как минувшей ночью, и мореплаватель вскоре поднял грот, взяв курс на северо-запад, чтобы обойти остров. Оставшаяся часть дня ушла на установление двух 3,5-метровых железных бомов — симметрично по обе стороны плота. Это была часть нового такелажа, разработанного Уиллисом во время перерыва в рейсе. Новые бомы давали возможность ставить при попутном ветре два дополнительных треугольных паруса. Шестиметровая рея, прикрепленная на верхушке мачты, поддерживала верхние углы парусов, нижние же крепились на концах бомов. Поверхность каждого такого треугольного паруса составляла 30 квадратных метров. То есть они давали увеличение поверхности реевого грота, оставаясь вместе с тем независимыми частями парусного вооружения. Такое, пока экспериментальное, решение позволяло использовать большую поверхность парусов при умеренной силе ветра и легко уменьшать ее, если сила ветра возрастала, а также по-разному модифицировать ее в зависимости от того, каким курсом плывет плот.

Лишь поздним вечером Уиллис справился с монтажом всех частей такелажа. Когда он поднял один из дополнительных парусов, уже смеркалось…

Наступила ночь, ветер притих, а затем и вовсе пропал. «Беспредельный возраст» покачивался на мертвой зыби. Уиллис был расстроен. Легко могло случиться, что весь замысел и приложенные для его реализации усилия будут сведены на нет: «кинопират», как называл его мореплаватель, должно быть, кружил где-то неподалеку.

На следующий день, 28 июня, отчаявшийся Уиллис вновь увидел остров, на этот раз значительно ближе.

Прошло немного времени, и Уиллис мог уже различить покрытые лесом горные склоны острова. После полудня, не видя выхода из сложившейся ситуации, мореплаватель с тяжелым сердцем решает просить помощи, надеясь, что сигналы SOS будут приняты радиостанцией Апиа. Единственным разумным решением было вызвать лоцманское судно, которое отвело бы «Беспредельный возраст» на 20 миль от берегов Савайи — всего лишь 4 часа буксирования.

Уиллис настроил автоматический спасательный передатчик, прикрепленный к стене каюты, и начал вращать ручки. В какой-то момент резкая боль в левой части живота вынудила его прервать передачу. Как только он снова начал крутить ручку передатчика, боль тотчас же возобновилась. То же самое произошло во время следующей попытки. Однако угроза сноса на рифы была настолько велика, что мореплаватель еще несколько раз возобновлял передачу, превозмогая боль и не считаясь с риском. Когда боль стала невыносимой, он лег на палубу и тщательно исследовал поверхность живота. Сомнений не было — грыжа. Сбылись зловещие предсказания врачей, притом в самом начале рейса, в особенно трудной для Уиллиса ситуации.

Одинокий человек припомнил ужасные детали, в каких ему описывали весь процесс развития заболевания — вплоть до гангрены и смерти. Только теперь он осознал, что чуть ли не с самого начала рейса чувствовал себя скверно. Работа с радиостанцией была лишь последней каплей, основная же причина крылась, очевидно, в тех тяжелых усилиях, которые он приложил для установления килей и при налаживании такелажа. Угроза быть выброшенным на побережье острова, как пишет Уиллис, внезапно перестала его волновать. Теперь существовала лишь одна проблема — как спасти жизнь, не допустив тех необратимых последствий, которые, как правило, сопровождают подобное заболевание. Уиллис постарался вспомнить до мельчайших подробностей все, что узнал от врачей и что прочитал по этому поводу. Самое главное сейчас — полностью расслабить мышцы живота. Если добиться этого не удастся и боль будет нарастать, вероятно, придется прибегнуть к собственноручной операции. В таком случае его жизнь будет зависеть от того, удастся ли ему остановить кровотечение, не имея никаких соответствующих инструментов и средств.

Мореплаватель очень старательно размассировал напряженные мышцы, и боль несколько уменьшилась. Лежа на палубе, он поглядывал изредка на приближающиеся берега острова, все еще надеясь на то, что его призывы о помощи были услышаны.

Когда солнце начало садиться, а помощь все не приходила, Уиллису вдруг пришел на ум один старый, испытанный способ, издавна применявшийся моряками парусных судов. Долго не раздумывая, он обмотал ноги одним концом пропущенного через блок каната и начал подтягивать себя вверх, чуть ли не повисая вниз головой. Повторенная несколько раз с некоторыми видоизменениями, эта процедура принесла ему определенное облегчение.

Ночь Уиллис пролежал на палубе. Все еще господствовал штиль, и плот легко покачивался на спокойной волне. Когда взошло солнце, остров Са-вайи находился несколько западнее, но расстояние до берега было приблизительно такое же. Это стояние на месте — без движения, без ветра, без сил и без помощи—усиливало чувство безнадежности… Состояние Уиллиса было не хуже, чем вчера, что само по себе в общем не свидетельствовало ни об улучшении, ни об ухудшении. Воспалительный процесс, которым пугали его врачи, мог проявиться не сразу. Обычно развитие гангрены требует нескольких дней…

Так прошел следующий день в ожидании все более сомнительной помощи, в надежде, что угроза смерти миновала или по крайней мере несколько отодвинулась, и, наконец, в высматривании ветра, появление которого избавило бы его хотя бы от риска разбиться на прибрежных рифах.

За час до очередного захода солнца поверхность океана начала морщиться, а паруса наполняться приходящими с востока порывами ветра. Простояв два дня при гнетущем штиле, «Беспредельный возраст» наконец двинулся вперед! Как только плот начал отдаляться от острова, Уиллис испытал благотворное чувство облегчения. Состояние здоровья мореплавателя по-прежнему не ухудшалось, и все указывало на то, что давний метод моряков дал хорошие результаты. Конечно, Уиллис был истощен и все еще испытывал боль в животе. Он совершенно ничего не ел, лишь выпил немного морской воды. Понемногу мореплаватель начинал верить, что и на этот раз счастье ему улыбнулось.

Сила ветра возрастала, и небо все больше затягивали тучи. В полдень следующего дня Уиллис почувствовал себя настолько хорошо, что мог ходить по палубе. Прежде всего он, конечно же, взялся за определение координат.

Внезапно плот повернулся к ветру, главный парус начал бить о мачту с такой силой, что казалось, разорвется в клочья, весь плот сотрясался. Уиллис отложил секстан и бросился спасать паруса. Это было нелегким делом даже для сильного и здорового мужчины. Мачта и бомы гнулись под напором ветра, ударяющего с носа. В неравной борьбе Уиллис слышал треск лопающегося полотна. Удвоив усилия, он крепил канаты, совершенно забыв о своем состоянии. Внезапный толчок отбросил его, как мяч, к корме. Мореплаватель покатился по палубе и упал за борт. Когда он вынырнул из воды, то в последнее мгновение непроизвольно ухитрился зацепиться ногой за цепь, соединяющую рулевые лопасти. В отчаянном усилии он подтянулся на палубу. Лишь через полчаса Уиллису удалось справиться с парусами: такелаж был спасен. Немного передохнув после драматического падения в воду и тяжелой борьбы за паруса, он приготовил пятнадцатиметровый трос, прикрепил его к мачте и свободный конец опустил за корму.

Прошел еще один день. Теперь Уиллис знал, что здоровье возвращается к нему, и благодарил провидение за то, что нелегкая возня с парусами не повлекла за собой никаких отрицательных последствий. Силы восстанавливались, ветер оправдывал надежды, хоть погода была не наилучшая. «Беспредельный возраст» вел себя прекрасно, плывя со скоростью, доходящей до трех узлов. Все, не считая неудачного начала, складывалось благоприятно. Дорога в Австралию была открыта!

Не прошло и недели, как Уиллис записывает в журнале: «Постепенно время начинает терять свое значение. Мой курс, трижды на день измерение высоты солнца, если небо не затянуто тучами, и ветер — вот что становится содержанием моей жизни…»

В течение нескольких последующих дней держится отвратительная погода, которая вынуждает мореплавателя уменьшить парусность. Плот плывет медленно, зато прекратился снос на север. 7 июля «Беспредельный возраст» находится, как и пять дней назад, немного ниже 12-й параллели. За девять дней, проведенных в океане (из них двое суток без ветра), он прошел 400 миль. Это не слишком много, но и причины были очень серьезные.

Состояние здоровья мореплавателя не совсем удовлетворительное, хотя нет ничего угрожающего. Ведь грыжа еще перед рейсом требовала оперативного вмешательства, так что никакие временные меры не могли привести к радикальным изменениям. Поскольку Уиллис все еще испытывал боли, он повторно решился на единственную доступную ему терапию, подвешивая себя, как он пишет с юмором, «наподобие ломтя мяса». Этот способ снова принес ожидаемое облегчение, хоть был настолько изматывающий, что Уиллис пролежал потом много минут на палубе, прежде чем нашел в себе силы встать.

14 июля, через три дня, плывя несколько выше 14° южной широты, плот пересекает 180-й меридиан и оказывается в Восточном полушарии. Со времени отплытия из Кальяо в прошлом году «Беспредельный возраст» пересек 100 меридианов! От Австралии его отделяет уже только 30 меридианов — около 2000 миль. Итак, теперь, поддерживая любой ценой курс на юго-запад, Уиллис будет плыть прямо к Сиднею, лежащему менее чем в 3000 милях отсюда.

К сожалению, 19 июля ветер задул почти точно с юга, и «Беспредельный возраст» направился на северо-запад — прямо к Новым Гебридам! Уиллис был поставлен перед необходимостью сделать рискованный выбор: отказавшись от курса на Сидней, пытаться обойти Гебридские острова сверху или же идти вперед в надежде, что ветер снова подует с востока или, что еще лучше, с севера, позволив плоту плыть запланированным курсом.

Мореплаватель часами колдовал над картами в поисках нужного решения. Приходилось принимать во внимание еще и такую возможность: если он решит плыть на северо-запад, то, оставив с левого борта Новые Гебриды и выйдя в Коралловое море, он будет вынужден при существующем направлении ветра высадиться на Новой Гвинее. В таком случае ему вряд ли удастся добраться до Австралии, путь к которой окажется прегражден полосой Большого Барьерного рифа…

Наконец, 23 июля, после долгих раздумий и многочисленных бесплодных попыток, не имея другого выхода, преследуемый южными ветрами, Уиллис решился огибать Новые Гебриды с севера.

Тем временем южный ветер достиг силы шторма. Плот заливали потоки воды, а Уиллис корпел над картами. То была самая трудная ночь со времени отплытия из Апиа. Ветер ударял с такой яростью, что казалось, набегающие волны вот-вот разобьют «Беспредельный возраст». Уиллис поплыл на северо-запад, понимая, что рисковать и дальше было бы непростительной ошибкой.

Наверное, старому мореплавателю нелегко далось это решение. С прибытием в Сидней у него были связаны, кроме престижных соображений, многие личные планы. Однако он избрал более верный путь, не желая рисковать: плот мог разбиться о рифы возле Новых Гебридов. Будущее показало, что он поступил разумно.

Вот уже несколько дней мореплаватель не мог измерить координаты с помощью секстана. Основываясь лишь на вычислениях трассы, он постоянно был настороже, опасаясь оказаться слишком близко от первых, на восточной окраине Новых Гебридов, островов Аурора или Пентекост. Иногда за дождевыми тучами мореплавателю мерещились очертания суши.

Приближалась ночь. С наступлением сумерек опасения Уиллиса возросли. Ветер гудел в такелаже, не умолкая ревел океан. В таких условиях, разумеется, было невозможно ни заметить рифы, ни услышать грохот прибоя. Только бы выдержал такелаж — это было самое главное.

Всю ночь мореплаватель не смыкал глаз. Время тянулось мучительно медленно, а опасения наткнуться на рифы с каждым часом все возрастали.

Уиллис испытал немалое облегчение, когда наконец начало светать. Океан был пустынен! Куда ни кинешь взгляд, видны только белые гребни бегущих на север волн. Небо хмурилось, но, к счастью, перед самым полуднем выглянуло солнце, и Уиллис измерил его высоту. Через несколько минут он уже знал широту, что в тот момент было самым существенным. Согласно результатам вычислений «Беспредельный возраст» плыл на безопасном расстоянии севернее острова Аурора.

Наступила следующая ночь. Измученный мореплаватель позволил себе немного вздремнуть. Когда он открыл глаза, было совершенно темно. Он понял, что проспал долго. Бросился к компасу — плот шел нужным курсом. Океан был почти совсем спокоен и именно эта неожиданная тишина вызывала тревогу. Во мраке волны мягко и легко перекатывались через доски палубы. Инстинктом моряка Уиллис ощущал опасность. Поднявшись, он осмотрелся вокруг и… остолбенел.

«Сразу же за мной выросла высокая, черная гора; она была так близко, что, казалось, можно дотянуться до нее рукой. Не могу понять, миновали мы ее или вот-вот врежемся? Это зрелище парализовало меня, как будто я увидел страшное чудовище.

Плот казался беспомощным, совершенно обреченным перед мощью этой черной громадины. Внезапно меня осенило. То был остров, и плот прошел мимо него, пока я спал! Мой замечательный маленький плот обошел его сам! Уж не ангел ли хранитель стоял на вахте у руля? Я взглянул на небо, потом назад — на грозный массив, высившийся в океане.

По мере того как плот медленно продвигался вперед, массив постепенно становился все меньше. Теперь я знал, что опасность позади».

Как показывала карта, то был остров Мера-Лава, самый южный в архипелаге Бэнкс. Взятый Уиллисом курс был слишком отклонен на север, к этому добавился неожиданно сильный снос — и ситуация стала угрожающей. Когда рассвело, мореплаватель заметил следующий остров—почти прямо по курсу плота, на расстоянии около пяти миль. Погода была скверная, ветер утих, моросил дождь. С верхушки мачты сквозь серую пелену дождя Уиллис увидел вырастающие из-за горизонта очертания суши.

Весь день «Беспредельный возраст» дрейфовал при полном безветрии, время от времени заливаемый мимолетными потоками дождя. После полудня плот оказался, по расчетам Уиллиса, вблизи острова Мериг. Расстояние не превышало мили, и, созерцая кокосовые пальмы на нем, мореплаватель испытывал сильное искушение добыть свежих плодов кокосов, которых ему так хотелось с той минуты, как он отплыл из Апиа, и которые могли придать ему сил. Но дорогу к ним преграждал высокий прибой, а отправляться туда в трехметровом каноэ было слишком рискованно. Чуть позже дрейфующий плот прошел недалеко от небольшого, поросшего буйной растительностью островка. В бинокль Уиллис мог видеть отдельные кокосовые орехи, которые будто сами просились пополнить его запасы, ведь у него не осталось уже даже картофеля…

Уиллис спустил на воду каноэ и прикрепил его вынос. Взял два весла, топорик и мачетэ, а также мешки для кокосов. Конечно же, оставлять плот было опасно. Но свежие плоды так необходимы, ведь до Австралии еще предстоит долгий путь. Уиллис оплыл вокруг всего острова, но не нашел безопасного прохода среди скал и коралловых глыб, о которые разбивались волны океана. Он мог сколько угодно любоваться видом этого поистине райского уголка, где наверняка было вдоволь и вкусных крабов, и разнообразнейших плодов, однако добраться до них не было никаких шансов. Можно представить себе, каким это было для Уиллиса горьким разочарованием после месяца лишений.

На обратном пути Уиллис вынужден был заняться ремонтом каноэ, для которого месяц пребывания на крыше каюты — под дождем и палящими солнечными лучами — не прошел даром. Очень пригодился нож: с его помощью Уил-лису удалось кое-что подправить, хоть он и провозился более часа, находясь в воде за бортом, прежде чем можно было плыть дальше. Чрезвычайно осторожно работая веслами, мореплаватель возвратился на плот, когда уже начало смеркаться.

«Беспредельный возраст» оставил позади Новые Гебриды и плыл теперь к Коралловому морю. Ветер по-прежнему дул с юга, только временами поворачивая на восток. Последним препятствием, преграждавшим в результате изменения трассы путь к Австралии, был Большой Барьерный риф — огромный коралловый массив, простирающийся на 1300 миль от Брисбена до Торресова пролива и далее до новой Гвинеи. Ширина рифа составляла по большей части от 20 до 30 миль. Каким образом и в каком месте пройти через гряды коралловых глыб? Эти вопросы постоянно мучили мореплавателя. День за днем он изучал карты, раздумывал, делал расчеты…

Ночью 8 августа, на сорок второй день плавания, дул очень сильный ветер, поднявший штормовую волну. Плывя только под фоком и бизанью, «Беспредельный возраст» двигался со скоростью четыре узла. Поскольку управлять плотом было трудно, Уиллис решил сбросить фок. С большим трудом управляясь с парусом и канатами, он внезапно потерял равновесие и упал навзничь, сильно ударившись о металлические части плота.

Какое-то время Уиллис лежал в полубессознательном состоянии. Однако в помрачненном сознании пробивалась мысль: случилось что-то скверное. Прийдя в себя, он попробовал подняться, но не смог. Обе ноги были неподвижны, как будто не принадлежали ему. Наблюдая за звездами, Уиллис убедился, что плот плывет нужным курсом. Но как долго он будет держаться, если капитан и в дальнейшем не сможет двигаться?..

В какой-то момент Уиллис замечает на палубе блок, оторвавшийся от такелажа: обрыв соединявшего его с плотом каната и был, собственно, причиной падения.

Много лет проработав лесорубом и докером, Уиллис хорошо ориентировался во всяких травмах позвоночника и знал, что очень часто им сопутствуют серьезные осложнения. И все же он не терял надежды, что его ушибы, хоть и очень болезненные, не будут чреваты опасными последствиями. Поскольку подняться он все еще не мог, то лежал спокойно на палубе и, обдумывая ситуацию, пытался найти из нее какой-нибудь выход. Боль постепенно уменьшалась, и Уиллис заснул. Плот самостоятельно плыл прежним курсом.

Проснулся мореплаватель днем. Боли он не чувствовал — разумеется, если не делал попыток двигаться. Но с горечью констатировал, что обе ноги по-прежнему будто чужие. А ведь ему просто необходимо было двигаться, хотя бы для того, чтобы управлять плотом, менять, если понадобится, курс, не говоря уже о многих других жизненно важных потребностях. Предоставленный самому себе, «Беспредельный возраст» зависел целиком от направления и силы ветра.

В данный момент, поскольку дул южный ветер, неуправляемый плот сносило на северо-запад, прямо на Соломоновы острова.

Так миновало два дня и две ночи. С помощью рук Уиллис кое-как перетаскивался по палубе, проводя время то в попытках подправлять курс, то в приготовлении еды — к счастью, ящики с продуктами были размещены невысоко. Малейшее движение вызывало мучительную боль: спина настолько опухла, что казалось, представляла собой большую подушку; любое прикосновение к ней было совершенно нестерпимым. Уиллис предполагал, что получил какие-то внутренние повреждения: перелом кости или даже повреждение позвоночника.

На третью ночь он почувствовал себя несколько лучше. Впервые, хоть от боли перехватывало дыхание, заставил себя подняться и пройти несколько шагов — не столько держась на ногах, сколько хватаясь крепко за что только было можно. Теперь он поверил в свое спасение.

12 августа — сорок шестой день плавания. Подгоняемый восточным ветром, «Беспредельный возраст» шел на юго-запад. Сейчас Уиллис уже не ставил перед собой цели добраться до Сиднея — он находился слишком далеко на юге, любой ценой нужно было дотянуть до южной оконечности Большого Барьерного рифа, чтобы, обойдя ее на некотором расстоянии, избежать риска разбиться на коралловых отмелях. В полдень координаты его составляли 13° 17' южной широты и 163° 15' восточной долготы, следовательно, плот проходил на целых 1000 миль севернее первоначально запланирванной трассы. Уиллис начинает обдумывать новое решение: не лучше ли, невзирая ни на что, взять е|ще севернее и попробовать обогнуть Большой риф с севера.

С каждым днем мореплаватель чувствует себя все лучше. Во время своих экспедиций Уиллис всегда вел тщательные наблюдения и подробно записывал их в дневник (книги его содержат интереснейший фактический материал). На этот раз он ухитрился сфотографировать свою спину: почти вся ее поверхность была покрыта темно-бурыми кровоподтеками.

16 августа плот пересекает судоходную линию Сидней — Гонконг. С наступлением ночи мореплаватель внимательно высматривает суда, зная хорошо по опыту, что вахтенные обычно не замечают такие небольшие и слабо освещенные объекты, как «Беспредельный возраст».

Ночь выпала темная, видимость плохая, да и палуба под ударами высоких волн так и ходит под ногами. Внезапно Уиллис замечает огни судна, идущего на расстоянии трех миль. Он освещает паруса, чтобы привлечь к себе внимание, и затем сигнализирует в направлении судна. Вот уже 50 дней мореплаватель находится в пути, а на материке никто не имеет представления о том, что с ним.

После нескольких его попыток на судне, которое тем временем приблизилось на расстояние одной мили, замечают вспышки рефлектора. Следует ответ, который Уиллис не может разобрать. Он заходит в каюту, выписывает соответствующие знаки азбуки Морзе и затем передает: «П-Л-О-Т». Ответ снова невразумительный, поэтому Уиллис вновь передает: «П-Л-О-Т». Результат тот же. Потеряв всякую надежду, мореплаватель уходит с палубы с одним-единственным желанием — забыть этот нелепый и досадный инцидент.

Миновала полночь, наступило 19 августа — Уиллису в этот день исполнился 71 год! По такому торжественному случаю мореплаватель приготовил себе праздничную чашку кофе и, потягивая горячий напиток, глубоко задумался. Он вспоминал свое тяжелое детство, мать и далекую родину.

Внезапно в каюту проникает ослепительный свет. Судно подошло-таки к плоту!

— Кто вы? — прозвучал с мостика чей-то голос.

— Капитан Уиллис, плот «Беспредельный возраст».

— В чем вы нуждаетесь?

— Передайте сообщение о встрече со мной. Это все…

Получив необходимую информацию, судно, носившее название «Барон Эд-бург», отплыло.

На этот раз никто не подвел, и в тот же день госпожа Уиллис читала: «…Как сообщило судно „Барон Эдбург“, 19 августа в 00.15 на 159°45' вост. долг, им замечен плот „Беспредельный возраст“.

Спустя два дня после встречи с судном наступил полный штиль: ни одной морщинки на глади океанских вод. Однако вскоре на севере начали собираться тучи, потемнело и появился ветер.

Сначала легкий, он начал все более усиливаться, но так постепенно и незаметно, что Уиллис даже не счел необходимым спустить грот. Когда же совсем стемнело, сила ветра уже настолько возросла, что под его напором паруса натянулись и стали жесткими, будто были из жести, а весь такелаж стонал и скрипел от напряжения. Уиллис решил не спускать паруса, хоть они и перегружены, справедливо рассудив, что лучше потерять их, чем рисковать свалиться, как это случилось две недели тому назад.

Он провел на палубе тяжелую ночь. Паруса все же выдержали натиск ветра, который с наступлением дня начал слабеть. Вскоре уже можно было спустить грот и произвести необходимый ремонт лопнувших швов.

Последующие дни прошли в спокойном плавании, хоть небо было полностью обложено тучами. Уиллис вел плот на юго-запад, находясь уже в нескольких сотнях миль от Большого Барьерного рифа, преграждавшего путь в Австралию.

По-прежнему держалась плохая погода — дожди и туман. Для определения своего положения мореплаватель вынужден был прибегать к вычислениям, что всегда дает приближенные результаты, особенно при плавании в зоне течений. Но вот наконец распогодилось, и Уиллис увидел прямо по курсу плота риф. Сверившись с картой и сообразуясь со своими расчетами, он решил, что это риф Мэрион. Свернув правее, чтобы обойти его с подветренной стороны, Уиллис снова взял прежний, западный курс. До Большого Барьерного рифа оставалось не более 150 миль.

Пройдя 147° восточной долготы, плот двигался значительно севернее запланированной трассы, а Уиллис располагал, к своему огорчению, лишь общей картой Австралии — детальной карты ее восточного побережья у него не было. В связи с этим плавание и высадка, до которой оставалось буквально два-три дня, значительно осложнялись.

Все было наготове: сооружен аварийный «якорь», — ящик, заполненный железным ломом, — вместо утраченного во время сильного волнения; шкоты парусов можно было ослабить в любую минуту; бинокль, средства сигнализации уложены под рукой; радиопередатчик вышел из строя, поэтому возиться с ним не было необходимости.

Вечером 3 сентября мореплаватель с высоты мачты высматривает рифы, однако не замечает ни малейшего следа ломающихся волн. На всякий случай он меняет курс на северо-западный и сохраняет бдительность всю ночь.

Как только светает, он опять осматривает горизонт. Ему удается разглядеть вдали короткую белую линию прибоя. Мореплаватель продолжает двигаться вперед, готовый ко всяким неожиданностям.

День подходит к концу. «Беспредельный возраст» до наступления ночи не успевает достичь рифа. Уиллис сбрасывает грот и опять ждет рассвета, сокращая время ожидания тем, что изредка позволяет себе несколько минут подремать.

На следующий день все еще не видно ничего похожего на очертания Большого Барьерного рифа. Теперь Уиллис понимает, что накануне наблюдал скорее всего одну из небольших отног кораллового вала, которые нередко бывают выдвинуты на восток на значительное расстояние.

Поставив все паруса, он снова двинулся на запад. Отсутствие детальной карты очень тревожило и вынуждало к постоянной бдительности. Все же Уиллис нашел время приготовиться к тому, чтобы оставить плот, если он наткнется на риф и продолжать плавание станет невозможно. Из каноэ и байдарки мореплаватель соорудил катамаран, на котором, забрав с собой наиболее ценные и необходимые вещи, собирался продолжить плавание.

И третья ночь прошла спокойно.

Утром следующего дня, взобравшись на мачту, Уиллис увидел наконец клокочущий прибой. Его прерывистая зигзагообразная линия, свидетельствовавшая о неровности берегового рельефа, окружала плот крутой дугой. «Беспредельный возраст» оказался в ловушке, из которой при существующем ветре уже не мог выбраться. Оставалось только одно — плыть вперед.

Через некоторое время плот подошел совсем близко к рифу: на несколько миль вокруг разносился грохот разбивающихся о коралловые выступы пенистых валов.

Плот хорошо слушался руля, и Уиллис, благо дул слабый ветер, мог выбрать самое безопасное место, через которое, быть может, удастся провести плот в глубь Большого Барьерного рифа.

Вскоре «Беспредельный возраст» оказался в канале шириной около 50 метров. С поднятыми килями, под полными парусами он плыл вперед спокойно и уверенно. Через четверть мили поплавки легко, но прочно уперлись в дно. «Беспредельный возраст» остановился. Был отлив, и все большая поверхность рифа начинала показываться из воды. Плот находился несколько ниже 18° южной широты, примерно миль на 100 выше Сиднея. Судя по тому, что видел Уиллис, риф простирался перед плотом на несколько миль.

Наконец-то измученный мореплаватель мог отдохнуть. Пока не наступит прилив, не найдется такой силы, которая сдвинула бы плот хоть на дюйм.

Впервые за 72 дня Уиллис стоял на суше. Он все еще хромал после того злополучного происшествия, но ничто не способно было омрачить радости от ощущения под ногами твердой земли. Он бродил вокруг плота, пробираясь среди выступов рифа, собирал моллюсков и маленьких крабов, из которых соорудил себе роскошную трапезу.

Ночью начался прилив, и прибывающая вода будто оживила риф. В темноте слышно было, как что-то шуршит, шумит, булькает — это пузырьки воз духа, отрываясь от коралловых скал, прорывались сквозь все увеличивающийся слой воды. Когда она достигла уровня, при котором «Беспредельный возраст» осел на рифе, плот стал вздрагивать, крениться, скрипя и потрескивая. Качка все усиливалась, пока наконец Уиллис, просветив фонариком, не убедился, что плот пришел в движение. Даже низко расположенные рули, застрявшие в коралловых выступах, были уже свободны…

Уиллис собирался подождать еще немного, пока вода поднимется повыше. Подготавливая паруса, он вдруг почувствовал, что дуновения ветра как будто продвигают плот вперед. Бросившись к штурвалу, он убедился в том, что «Беспредельный возраст» плывет! Задевая дном о коралловые выступы, переваливаясь и спотыкаясь, плот шел на запад по каналу, который Уиллис высмотрел еще днем. Держа в памяти открывающееся через милю свободное водное пространство, мореплаватель буквально ощупью направлял туда плот в надежде, что там, быть может, кончается риф, который был в этом месте на удивление узким.

Так оно и оказалось. Не без труда преодолев это расстояние, «Беспредельный возраст» вышел на открытое место. Теперь он был свободен!

Уиллис замерил глубину: 25 метров. Это означало, что Большой риф благополучно пройден и, возможно, еще в тот же день покажутся берега Австралии.

Однако на рассвете перед носом плота снова появились белые буруны, и вскоре понтоны с грохотом ударились о коралловые выступы.

Когда рассвело, повторилось то же, чю и накануне. Плот опять осел, обламывая коралл. Уиллис имел достаточно времени, чтобы привести в порядок оснастку, снять паруса и уберечь самые ценные вещи от намокания. Небо было обложено тучами. Мореплаватель, измученный ночными приключениями, решил подкрепиться завтраком.

Позднее, взобравшись на мачту и осмотревшись, Уиллис убедился, что лежащая перед ним часть рифа значительно уже той, через которую он вчера пробирался. Перед плотом как слева, так и справа виднелись большие пространства открытой воды, лишь кое-где прорезанные коралловыми выступами. Итак, можно было надеяться, что, когда поднимется вода, удастся преодолеть и эту преграду. Заготовив солидный запас крабов, мелких моллюсков и трепангов, мореплаватель мог теперь немного отдохнуть в ожидании прилива.

Наконец вода снова подняла плот, и после долгой серии сотрясающих весь его корпус толчков и ударов, которые сопровождались резким скрежетом дробящегося под металлическими понтонами коралла, «Беспредельный возраст» двинулся вперед под всеми парусами и благополучно преодолел вторую гряду Большого рифа.

Ветер все более усиливался. Уиллис плыл на северо-запад, то и дело бросая тревожный взгляд на мрачное, свинцовое небо над головой. За кормой, там, где волны атаковали риф, уходила вдаль пенистая полоса прибоя. Перед носом плота простирались свободные воды океана.

Возможно, это пространство является каналом, пролегающим между коралловой грядой и материком? В таком случае для «Беспредельного возраста» это был последний этап огромного перехода из Перу через весь Тихий океан.

Ночь была очень темной, а ветер уже достиг силы шторма. Уиллис все время прибегал к зондированию, надеясь своевременно обнаружить сушу. Видимость была чрезвычайно плохой. Внезапно он услышал грохот прибоя и в первую минуту предположил, что это волны разбиваются о берег континента. Огромная белая стена зловеще ревела и пенилась, высоко взметая брызги воды. Пытаясь развернуть плот, он вдруг понял, что это лишь новая коралловая гряда!

Итак, все усилия оказались напрасными. «Беспредельный возраст» в третий раз с грохотом врезался в риф. Высокие волны стали обрушиваться на плот, и Уиллис ужаснулся при мысли о том, что они могут разнести его в щепы. Опасаясь, как бы его не смыло за борт, он схватил прикрепленный к каноэ канат, обеспечив себе тем самым возможность спасения на случай, если окажется в воде. Однако волны протолкнули плот немного дальше и перестали атаковать его с такой яростью, как вначале.

К счастью, на этот раз не пришлось долго ждать. Усиливающийся прилив уже через час снял плот с рифа. Плавание продолжалось.

Около полудня Уиллису вновь довелось пробиваться через мели, которые не удалось обойти. И опять все прошло гладко.

С каждым часом «Беспредельный возраст» продвигался все далее вперед. Чаще всего зондирование показывало значительную глубину, порой же бывало так мелко, что моряк видел как бы проплывавшее под плотом дно. Время от времени плот задевал подводные скалы, однако благоприятный ветер каждый раз проталкивал его через мели в северо-западном направлении. От многократных ударов о рифы он получил серьезные повреждения. Несмотря на старания Уиллиса, три выдвижных киля один за другим были сломаны, в связи с чем пострадала и обшивка палубы.

Рули, хоть и действовали исправно, были все же погнуты, ослабели крепления, соединявшие их с корпусом плота.

Переправа через Большой риф уже сама по себе была захватывающим приключением. До тех пор не было еще случая, чтобы какому-либо судну подобных размеров удавалось пробиться через него. Уиллис сделал несколько фотографий и заснял на кинопленку эту удивительную эскападу. Он верил в ее счастливое завершение.

Солнце опускалось за горизонт, когда Уиллис снова вывел «Беспредельный возраст» в открытый океан. После четы-рехсуточного поединка между плотом и коралловыми массивами, закрывавшими доступ в Австралию, Большой риф в конце концов остался за кормой.

Ночью ветер снова стал свежеть. Стоя у штурвала, Уиллис старался превозмочь обессиливающую усталость, но в конце концов она взяла верх. Закрепив руль и предоставив плоту плыть самостоятельно, он опустился на палубу, чтобы, лежа без движения, хоть немного отдохнуть. И вскоре уснул.

Когда, внезапно проснувшись, он вскочил на ноги, то увидел, что перед носом плота то появляется, то исчезает какой-то свет. Через несколько минут у него уже не оставалось сомнений — это был свет маяка: четыре вспышки с восьмисекундным интервалом.

Плот шел вперед, и Уиллис все более укреплялся в мысли, что это маяк одного из островов Брук, до которых он надеялся добраться после перехода через рифы.

Увы, из-за отсутствия карты и списка маяков этой части побережья он не мог точно определить свое местонахождение, кроме того, трудно было принять решение, с какой стороны лучше обойти остров, чтобы не разбиться о его скалы. Уиллис до боли в глазах всматривался в темноту, боясь ошибиться. Но вот совершенно неожиданно показался остров: чуть ли не под самым носом плота возник его крутой, обрывистый берег. Уиллис лихорадочно вращал штурвал, чтобы взять левее. Ситуация становилась опасной. Темно — хоть глаз выколи. А вспышки маяка слепили, еще более затрудняя ориентацию. Мореплавателю не оставалось ничего другого, как дожидаться, когда после четырех вспышек свет погаснет, и тогда в течение нескольких секунд перерыва пытаться разглядеть черные контуры острова.

Если бы иметь карту! Внезапно вспышки света прекратились, это означало, что «Беспредельный возраст» вошел в мертвую зону маяка, и опасности не избежать. Так оно и оказалось. Плывя в совершенном мраке, плот вдруг ударился о подводную скалу с такой силой и грохотом, что, казалось, разлетится вдребезги. Под напором штормового ветра и больших волн он обрушивался на скалистые выступы, затем, поднятый очередным водяным валом, совершал отчаянный прыжок, который заканчивался новым падением и страшным ударом. Наконец, застряв на особенно большом уступе, плот перестал двигаться вперед. Теперь он только поднимался вверх и снова ударял о него с методичностью копера, забивающего сваю.

Оглушенный немыслимым грохотом разрушаемого океаном плота, Уиллис чувствовал, что последние силы покидают его. Руки слабели, он с трудом держался. Казалось, время остановилось. Он уже не знал, когда произошло столкновение: полчаса, час или три часа назад.

Тем временем «Беспредельный возраст» начал медленно клониться на правый борт. Удары набегавших с юга волн в левый понтон неуклонно увеличивали крен. Уиллис сознавал, что должен как можно скорее покинуть плот, прежде чем тот перевернется кверху дном, погребая его под собой. Но где же искать спасения, если вокруг сплошной ад, если плот окружен скалами, о которые разбиваются огромные океанские волны? Он остался на палубе, привязанный к ней веревками, беспрестанно заливаемый потоками воды. «Беспредельный возраст» кренился с боку на бок, вздымался на скалистом выступе под напором очередного водяного вала, чтобы через мгновение снова опуститься в бешеный водоворот волн. Уиллису было уже безразлично, чем закончится это ужасное испытание, только бы оно скорее прекратилось. Однако хоть разрушение плота в этой ситуации казалось неизбежным, он все еще был цел. Одинокому, беспомощному человеку не оставалось ничего другого, как ждать…

Внезапно Уиллис ощутил, что палуба выровнялась, прекратился оглушительный грохот. Перегнувшись в темноте за борт, он увидел движущуюся к корме воду. Не поверив своим глазам, зажег фонарь: плот плыл. Ветер гнал его вперед, и, покачиваясь на волнах, он плыл, как в давние добрые времена!

Старый человек нашел в себе силы подняться и добраться до штурвала. Увы, руль бездействовал: цепь, соединявшая обе лопасти, была сорвана. Уиллис тотчас же взялся исправлять его, опасно балансируя над самым бортом. В это время он обнаружил, что нижняя часть рулей, выступавшая ниже поплавков, помята, будто была сделана из фольги.

Наконец «Беспредельный возраст» стал в какой-то степени управляемым. Только теперь Уиллис мог перевести дыхание. Первое, что он сделал, это взглянул на часы: пятый час. Близился рассвет. Мореплаватель держал курс по ветру, стараясь как можно дальше отойти от лежавших сейчас с правого борта островов Брук, и без устали всматривался в расстилавшийся перед ним океан, чтобы не прозевать еще какой-нибудь подводной скалы.

Наконец лабиринт скал, окружавших острова Брук, остался за кормой. Уиллис брал теперь левее того курса, которого придерживался в течение последних дней, и плыл на расстоянии около трех миль от лежавшего с наветренного борта острова Голд. До побережья Австралии оставалось всего лишь около 10 миль.

Сейчас, когда уже рассвело и все складывалось хорошо, Уиллису просто трудно было поверить в реальность ужасных перипетий последней ночи. Ведь плот и он сам уцелели только благодаря счастливому стечению обстоятельств.

9 сентября в 9.00 Уиллис заметил очертания суши прямо по курсу. Австралия! Итак, этот 71-летний человек в одиночку переплыл самый большой из океанов на примитивном судне за 204 дня!

Перед плотом, едва различимый в серой мгле, поднимался из-за горизонта плоский берег, поросший деревьями. Похоже, рифов и скал не было, следовательно, опасностей при высадке не предвиделось. Чуть позже Уиллис уже мог различить песчаный и совершенно безлюдный пляж. Дул легкий ветерок. Мореплаватель приготовил якорь, сложил под рукой и сигнальные ракеты — на случай, если возникнет необходимость привлечь внимание. Плот осторожно приближался к берегу.

Вскоре после одиннадцати часов за борт пошел якорь. «Беспредельный возраст» повернул против ветра, паруса его захлопали. Теперь, когда он прошел 11 000 миль и, преодолев Большой Барьерный риф, достиг берега Австралии, ему полагался заслуженный отдых. Путешествие закончилось. Высадка произошла на 18° южной широты и 146°1' восточной долготы.

Уиллис забыл об усталости. Бредя по пояс в воде, он добрался до пляжа. А когда ощутил под ногами твердую землю, опустился на колени и припал к ней.

Через некоторое время, пробираясь среди деревьев, Уиллис встретил первых людей. «Я — Уильям Уиллис, — прел-ставился мореплаватель, — прибыл сюда на плоту…»

Весть о благополучном завершении огромного перехода через океан молниеносно облетела всю Австралию, радио и телеграф разнесли ее по другим континентам. Австралия приняла мореплавателя с большой сердечностью. Вскоре туда прибыла и его жена; они вместе осматривали чудесную страну, везде встречая радушие и гостеприимство. Благодаря любезности австралийских властей судно «Боонаро» переправило «Беспредельный возраст» в Сидней, а затем оттуда плот был доставлен в Соединенные Штаты.

Так закончилось самое долгое путешествие на плоту, во время которого одинокий мореплаватель, неоднократно рисковавший жизнью, проявил невиданную стойкость, мужество и самоотверженность.

В двух одиночных рейсах на плоту, осуществленных в 60— и 70-летнем возрасте, он прошел в общей сложности 18 000 морских миль, что почти равнозначно путешествию вокруг света. При этом он находился в плавании 320 дней. Один! Пример, можно сказать, исключительный.

«Беспредельный возраст» экспонируется в Морском музее американского города Ньюпорт-Ньюс. Вот уже несколько лет рядом с ним выставлена маленькая яхта «Малыш» («Little one») — последнее судно Уиллиса: в 1968 году он отправился на ней в путешествие, из которого уже не возвратился.

В поисках приключений

«Тангароа» — Карлос Караведо

Ежегодно много людей отправляется по горным, воздушным, океанским дорогам навстречу риску и приключению. Вступая в опасный поединок с силами природы, люди ставят перед собой разные цели.

Три мореплавателя — Карлос Кара-ведо из Перу, Джейм Толедо (тоже перуанец) и чех Йожеф Матаус — решили пересечь Тихий океан. Установление спортивного рекорда, непосредственная схватка с океаном, встреча с необычным — так они определили свои мотивы.

Двое из них, Карлос Караведо и Джейм Толедо, были опытными моряками. В 1959 году они прошли немалую трассу — 5000 миль — из Кальяо до архипелага Туамоту на широко известном плоту «Кантута II». Собственно, ее экипаж был тот же, что и на «Кан-туте». Перед нами снова пример страстного увлечения плаванием на плоту, увлечения, которое не способно удовлетвориться одним путешествием (так было и в Эпопеях с двумя «Таити-Нуи», потом двумя «Ра» и двумя «Ла Вальса»).

В начале 1965 года три мореплавателя решительно взялись за сооружение бальсового плота «Тангароа». После двух месяцев тяжелого, упорного труда плот был готов. Его конструкция напоминала «Кон-Тики», размеры составляли 13х15 метров, парусность — около 30 квадратных метров.

16 апреля 1965 года сотни людей собрались в порту Кальяо, чтобы быть свидетелями отплытия «Тангароа» в далекий океанский рейс. На борту его находились Карлос Караведо, Джейм Толедо и Йожеф Матаус.

После экспедиции «Кон-Тики» это был восьмой по счету плот, покидающий берега Южной Америки, чтобы достичь островов Полинезии. Только две экспедиции потерпели неудачу, остальные закончились благополучно.

Запасы продуктов питания, воды, навигационное и другое снаряжение, радиостанция — все было на «Тангароа» в полном комплекте. Перед самым выходом из порта командир экспедиции, отвечая на вопросы журналистов, заявил, что он и его товарищи намерены пересечь Тихий океан за 90 дней и, завернув на Таити, отправиться затем к берегам Австралии. Обратно они собирались возвратиться тоже на плоту.

Однако телеграфные агентства несколько поспешили, сообщив всему миру о старте «Тангароа». С оснасткой не все было в порядке, из-за чего возникли трудности в управлении плотом, и экипажу пришлось повернуть обратно.

На протяжении более чем трех месяцев выход в море по разным причинам откладывался со дня на день. Лишь 25 июля плот был отбуксирован в океан, на 20 миль от берега. В конце дня паруса «Тангароа» наполнились ветром, и он взял курс на северо-запад.

Капитан Караведо регулярно поддерживал радиосвязь с Перу. Радиостанция плота, работавшая на частоте 14125 килоциклов, почти ежедневно сообщала, что на борту все в совершенном порядке.

2 августа, после недели плавания, плот находился на расстоянии 260 миль от Кальяо и так же, как в свое время «Кон-Тики», плыл с течением Гумбольдта на север, к островам Гала-пагос. Существовала опасность разбиться на скалах этого архипелага. Однако «Тангароа», как и его предшественники, удачно вырвался из сносящего его потока. Благодаря сноровке мореплавателей и некоторой доле везения плот миновал Галапагосские острова на безопасном расстоянии и вышел в открытый океан. Теперь перед тремя мореплавателями лежали тысячи миль Тихого океана. Они могли ллыть месяцами без риска наткнуться на сушу.

Благоприятные ветры подталкивали «Тангароа» на запад, в сторону экваториального течения, идущего в направлении островов Полинезии.

Экипаж быстро приспособился к трудностям, которыми всегда сопровождаются подобные странствия. Тем более что это была не первая и, как они надеялись, не последняя их экспедиция. Они ловили акул, собирали с палубы летающих рыб, боролись с плохой погодой и холодом, который, несмотря на приближение к экватору, особенно досаждал им во время ночных вахт.

Плот плыл хорошо. По-прежнему поддерживался контакт со все более отдалявшимся материком: их радиостанция стала весьма популярной среди коротковолновиков Перу, Эквадора, Венесуэлы, Никарагуа, а позднее Мексики и США.

«Тангароа» пересекал пустынные просторы Тихого океана вдали от судоходных линий. Трем мореплавателям казалось, что весь мир с его заботами и переживаниями остался там, далеко за линией горизонта. Рыбы, изредка встречающиеся птицы, навигация и наблюдения за погодой — это был сейчас мир их интересов, источник их радостей и печалей.

Медленно тянулись недели: «Тангароа» прошел половину пути к разбросанным поперек его трассы Маркизским островам. Все складывалось удачно; здоровье и самочувствие мореплавателей было прекрасным.

Но вот однажды поиски сигналов плота в эфире оказались напрасными. Не было их слышно и в течение двух последующих дней.

По прошествии недели было решено выслать на поиски самолет. Но как найти точку в безграничном океане? Поиски не дали результатов. Одни, как это обычно бывает в таких случаях, начали причитать, другие не видели причин для беспокойства: «Только без паники. Плот значительно надежнее любой самой лучшей радиостанции».

Связи с мореплавателями не было долгое время. Начали думать, что «Тангароа» погиб вместе с экипажем.

Только ночью 6 октября две любительские радиостанции на территории

Уругвая обнаружили сигналы с «Тангароа». Из принятого радиолюбителями сообщения стало известно, что три смельчака проплыли уже 3000 морских миль, чувствуют себя хорошо и вообще путешествие проходит нормально.

Радостную весть распространила пресса обеих Америк. Половина пути была позади, и не оставалось сомнений, что «Тангароа», который, хоть и пропитывался водой, но пока хорошо держался на волне, достигнет Полинезии. Мореплаватели должны были снова выйти на связь с радиостанциями континента в ближайшее воскресенье. Но ни в этот день, ни в последующие сигналов в эфире не было. Лишь по прошествии почти месяца голос радиостанции «Тангароа» услышали по другую сторону океана, в Раротонге. Плавание благополучно продолжалось!

Однако прошло еще много недель, прежде чем плот с его экипажем из трех человек после четырех месяцев плавания достиг Полинезии.

Разумеется, не обошлось без драматических моментов. Например, во время шторма, который настиг их на втором месяце плавания, огромные волны в течение трех суток с ужасающей регулярностью обрушивались на плот, который все более погружался в бурлящие воды океана. Люди изо всех сил цеплялись за плот. Часто достаточно было только наклониться над водой, как из глубин океана показывалась зубастая пасть акулы. Выпасть за борт означало погибнуть…

Под конец рейса, когда плот приближался к архипелагу островов Товарищества, его палуба находилась уже на уровне поверхности океана. От того, насколько быстро мореплаватели доберутся до суши, зависела жизнь. Не раз людям казалось, что минуты их сочтены. И действительно, ситуации были чрезвычайно опасные. Однако всегда пресловутое везение сопутствовало отважному экипажу. Наконец 23 ноября 1965 года, через четыре месяца после отплытия из Перу, «Тангароа» появился на рейде Таити, прибуксированный судном, поскольку на последнем этапе рейса его снесло в сторону от запланированной трассы.

Жители острова встречали мореплавателей, как настоящих героев — гирляндами цветов и музыкой.

На вопрос одного из журналистов, не мечтают ли они о возвращении на плоту в Перу, мужественные путешественники заявили, что вполне удовлетворены тем, как прошел этот рейс, и что наверняка продолжат его либо на запад к Австралии, либо — что, впрочем, все еще остается нереализованным намерением, — обратно к порту Кальяо.

За 121 день своего рейса «Тангароа» прошел почти 5000 морских миль, преодолев при этом три шторма. Это, конечно, немалый подвиг.

На тростниковом плоту через океан

«Pa» — Тур Хейердал

Прошло около 20 лет со времени экспедиции «Кон-Тики». Слава Хейердала облетела мир. Не было человека, который бы о нем не слышал. Он стал самым популярным норвежцем со времен Амундсена; кавалером многих орденов и лауреатом различных научных премий, в том числе международной премии за популяризацию науки, членом Нью-Йоркской академии наук, автором двух всемирно известных бестселлеров — «Путешествие на „Кон-Тики“ и „Аку-Аку“.

С другой стороны, у этого столь прославленного исследователя и путешественника, пожалуй, прибавилось критиков и недоброжелателей, которые порой не гнушались прибегать и к весьма нечестным уловкам, чтобы бросить тень на своего противника.

Что же касается научных изысканий Хейердала, которыми он настойчиво и скрупулезно занимался все эти годы, то они если и не завоевали столь бесспорного всеобщего признания, то во всяком случае пролили свет на многие вопросы связи между древнейшими культурами мира, в частности, на возможности миграции жителей Южной Америки на острова Океании.

Сам Хейердал, когда его однажды спросили, как он оценивает ситуацию, ответил так: «Двадцать лет назад никто не верил в мою теорию миграции, сегодня таких сомневающихся стало намного меньше. Это что-нибудь да значит!»

В 50-летнем возрасте, имея полную возможность жить спокойно и в достатке, Тур Хейердал еще раз доказал, что достоин удивления и восхищения. Он рискнул всем, чтобы предпринять новую экспедицию, не менее захватывающую, чем рейс «Кон-Тики», и пересечь Атлантический океан на плоту из папирусного тростника. На этот раз его целью было раскрыть еще одну загадку: ответить на вопрос, кто «открыл» Америку.

Издавна традиционно ставили знак равенства между открытием Америки и такой исторической фигурой, как Христофор Колумб. Этот факт достаточно освещен литературой, наукой и историей.

Вместе с тем известно, что древняя культура Америки (Нового Света) и культура Старого Света имеют некоторые черты сходства. Ступенчатые пирамиды Древнего Египта похожи на мексиканские; одинаково высокоразвитой была в этих странах техника трепанации черепа, мумификации.

Историков культуры давно уже изумляет тождественность пирамид майя, инков, ацтеков, а также удивительный, широко распространенный культ смерти, сохранившийся в Мексике до наших дней, эквивалент которому известен в Древнем Египте.

Быть может, между Египтом времен фараонов и Америкой существовала какая-то таинственная связь за тысячи лет до Колумба?

Одни объясняют сходство привнесением культуры из Старого Света через океан много тысячелетий назад. Другие считают, что не было и не могло быть никаких контактов: культуры развивались независимо, а черты сходства объясняются лишь тем, что это были цивилизации одного уровня, сформировавшиеся в относительно сходных географических условиях.

Какова же была, если говорить коротко, концепция Хейердала? Он считал, что важнейшим связующим звеном являлись тростниковые суда. Идею осуществить экспедицию на тростниковом плоту подсказал рисунок на инкской вазе, изображающий странную «серповидную» лодку. Хейердал видел такую лодку на озере Титикака. Индейцы поведали ему легенду о том, что тысячелетия назад не лодке в форме месячного серпа к ним прибыли бородатые люди из другого мира. Хейердал наткнулся на снимок тростниковой парусной лодки с африканского озера Чад и позже удостоверился в том, что подобные лодки строят там с незапамятных времен. Он обратил внимание на то, что тростниковые плоты, плавающие по озеру Чад, и египетские папирусные плоты с точки зрения конструкции и внешнего вида почти тождественны тем, которые он видел на озере Титикака и на острове Пасхи. Таким образом, можно было предположить, что древние египтяне создали прототипы этих судов и, вероятно, добирались на них через Атлантический океан до Южной Америки. В Египте найдены рисунки и модели сплетенных из стеблей судов, курсирующих сейчас по Нилу, а также встречаемых на озере Чад.

Хейердал решил подкрепить свою теорию в присущем ему стиле: переплыть Атлантический океан, отправившись из Африки к берегам Центральной Америки на примитивном плоту, сооруженном, или скорее сплетенном, из папирусного тростника, то есть стеблей растения, из которых египтяне делали папирус.

Плот, решил Хейердал, будет называться «Ра», как бог Солнца, бывший некогда самым главным божеством в пантеоне древних египтян.

Опираясь на мнения и опыт изготовителей папируса, Хейердал полагал, что как следует высушенный папирусный тростник выдержит трудности путешествия по бурному океану, даже если к концу рейса начнет гнить. Иначе смотрели на эту проблему специалисты. Они были убеждены, что как сами стебли, так и связывающие их канаты будут разъедены морской водой за две недели. Подобные лодки, плавающие в пресной воде Нила, и те необходимо вытаскивать на берег и сушить, чтобы они слишком быстро не перепревали.

Хейердал не слушал экспертов. В течение тысячелетий никто не пробовал плавать по морю на папирусной лодке. Никому не известно, как папирус перенесет такое путешествие… Так защищался от нападок не знающий преград норвежец. Однако критических замечаний было много.

Построенный в Египте «Ра» предполагалось перевезти в Марокко, откуда — из порта Сафи, расположенного южнее Касабланки, — он начнет самостоятельное плавание в океане.

Противники концепции Хейердала ставили новый вопрос: кто перевозил древним египтянам лодку в Марокко, так, чтобы она не успела сгнить на Средиземном море? Может, ее тянули через тысячи километров по Сахаре? В таком случае чрезвычайно высушенный тростник под палящими лучами солнца наверняка загорелся бы.

Па пресс-конференции в Александрии Хейердал так представил свой замысел: «Мы поплывем с помощью пассата, экваториального и Канарского течений. По моим расчетам, ветер и течения через два, три месяца приведут наш „Ра“ в район островов Карибского моря. Точно так же могли добираться туда из Африки древние мореплаватели…»

Экспедиция должна была начаться в июне — июле. Выбор этого времени года диктовали атмосферные условия в Атлантическом океане. При наличии благоприятных ветров и течений «Ра» должен был достичь суши до прихода осенних ураганов.

Хейердал знает, насколько опасен океан, и считается с этим. Ему известно также, что рискованность подобных экспедиций (с помощью современных спасательных средств можно лишь уменьшить риск) заключается в том, что людям, которые используют доисторические суда, не хватает умения, которым обладали те, кто их строил тысячелетия назад. Так что экипаж «Ра» рискует не намного меньше, чем рисковали древние египетские мореплаватели, ибо, хоть лодка имеет радиопередатчик, с помощью которого можно вызвать находящиеся поблизости суда или самолеты, несколько десятков либо просто несколько часов ожидания — как свидетельствует история морских катастроф — это слишком много даже для больших кораблей.

Опыт плавания на «Кон-Тики» и экспедиции на остров Пасхи говорит о том, что у Хейердала была легкая рука в смысле подбора спутников. На этот раз вечный экспериментатор, казалось, сознательно пошел на большой риск.

Много ли найдется капитанов, которые отважились бы отправиться на небольшом плоту с экипажем, в котором нет и двух человек одной национальности? Однако тем самым очередная экспедиция Хейердала обогатилась новым элементом, символизирующим дружбу и сотрудничество людей разных национальностей, разных убеждений, систем и вероисповеданий.

Вот они — отважные романтики, одним словом, замечательные парни.

Норман Бейкер — 40-летний американец. Мореплаватель, географ, путешественник, офицер запаса, женат, имеет троих детей, проплыл на небольшой яхте в одиночку из Гонолулу на Таити. Говорит мало, очень энергичен. На плоту будет выполнять ответственные обязанности штурмана и радиста. Это единственный моряк в экипаже.

Жорж Сориал — 29-летний египтянин. Инженер-химик, первоклассный аквалангист, чемпион Европы по дзюдо. На борту «Ра» — плотник и ныряльщик, осуществлявший контроль за состоянием подводной части плота.

Карло Маури — 39-летний итальянец. Один из самых знаменитых альпинистов Италии, горный проводник, кинооператор. Женат, имеет пятерых детей. Участник экспедиции в Антарктиду. Чтобы попасть в команду «Ра», он вынужден был в кратчайший срок выучиться плавать. Во время рейса — кинооператор.

Абдулла Джибрин — африканец из республики Чад, мусульманин. Специалист по папирусу и отличный плотник. Простой, но мужественный и толковый. Когда Хейердал предложил ему войти в состав команды, он без колебаний согласился оставить трех своих жен, чтобы принять участие в рискованной экспедиции через океан, которого никогда не видел.

Сантьяго Хеновес — 45-летний мексиканец. Антрополог и фотограф. Женат, имеет семилетнего сына. Настоящий «сухопутный краб», ибо никогда не был на палубе даже небольшого судна.

Последним по списку, но далеко не последним с точки зрения его роли на борту «Ра» был Юрий Сенкевич, гражданин Советского Союза, 32-летний врач. Как случилось, что на «Ра» согласно реяли «звезды и полосы» Бей-кера и «серп и молот» Сенкевича? На предварительной стадии организации путешествия Хейердал обратился в Академию наук СССР с просьбой указать кандидата для участия в рискованной экспедиции. Среди многих требований, предъявляемых к кандидатуре, важнейшими были — наличие диплома врача и… чувства юмора. Сенкевич женат, имеет дочь. В составе экспедиции из 16 человек побывал в Антарктиде. Увлекается подводным спортом. В то время он был занят научной работой, но без колебаний прервал ее, чтобы присоединиться к Хейердалу, который поручил ему, кроме обязанностей врача, выполнять еще и функции научного летописца экспедиции.

Что касается тростниковых плотов, то по этой части Хейердал имел немалые познания. Во время пребывания на острове Пасхи в 1956—1957 годах он встретился с одним стариком, который сконструировал ему плот, употребив для этой цели стебли, собранные возле озера, которое образовалось в кратере погасшего вулкана. Стебли были точно такие же, как те, из которых строили плоты на озере Титикака. Согласно исследованиям Хейердала, это растение, очевидно, было завезено на острова Тихого океана из Южной Америки. Вскоре Хейердал убедился, что в центре Африки, на озере Чад, тоже применяются плоты из стеблей папируса. Он внимательно изучал судоходные качества тростниковых лодок на африканских озерах Чад и Тана, затем на Ниле и пришел к выводу, что лодки и плоты из тростника, очевидно, имели немало достоинств, коль скоро применялись в древности. «Люди тех времен были не глупее нас», — писал он.

Сейчас папирус почти не растет в Египте. Зато, как узнал Хейердал, он весьма распространен в районе озера Тана в Эфиопии, где достигает высоты 4—5 метров. В связи с этим значительную часть папируса перевезли через Красное море в Суэц, а оттуда в Каир. Однако египетские власти не хотели дать согласие на эксперимент Хейердала, поскольку не верили в его успех. Руководитель Института папируса доктор Хуссейн Рагаб поместил стебли папируса в баки с водой и убедился, что через две недели они затонули, пропитавшись водой вследствие ферментации. Хейердала это не убедило; одно дело пребывание открытых срезанных стеблей в стоячей воде, и совсем другое — плавание в море плота из папирусных стеблей, через которые вода переливается. А главное, связанные туго вместе, они образуют компактную массу.

Наконец, сам Насер дал себя убедить и разрешил, чтобы три мастера с озера Чад приехали строить «Ра».

Кроме того, вызывала сомнения и возможность плавания в открытом океане на таком примитивном, маломаневренном плоту.

Хейердал, который после экспедиции «Кон-Тики» преисполнился доверия к этим судам, заявил, что тростниковый плот является вовсе не «странным транспортом», как его нарекли, а попросту испытанным и надежным транспортным средством, потребность в котором отпала лишь в связи с прогрессирующим развитием судостроения. «Ра» предстояло стать точной копией древнеегипетских плотов, на которых отважные египтяне осуществляли далекие рейсы еще во времена фараонов. Единственное отличие «Ра» должно было заключаться лишь в больших его размерах.

Консультантом строительства стал швед Бьерн Ландстрём, друг Хейердала, историк морского судоходства, известный своей отличной книгой, посвященной истории эволюции корабля.

Когда Хейердал убедил тех, кого смог убедить, и понял, что для других одних только слов недостаточно, началось строительство. Был уже февраль 1969 года. С озера Чад в Египет к подножию пирамиды Хеопса в Гизе не без приключений доставили 150 кубометров (500 кип) срезанного там папирусного тростника.

С большим усердием и упорством 200 000 папирусных стеблей были увязаны канатами из манильской пеньки с добавлением хлопка для прочности). Тростник укладывался в пучки, из которых в свою очередь вязались снопы диаметром до полутора метров, составлявшие в дальнейшем элементы корпуса будущего плота. Строительством «Ра» непосредственно руководил Аб-дулла. Этот сын Африки был глубоко убежден в том, что сооружает на устроенной под пирамидами самодельной верфи крупнейший в мире корабль.

Работа была трудной и требовала предельной осмотрительности. Тростник был настолько сух, что одной спички было бы достаточно, чтобы все превратилось в пепел. Абдулла и оба его родственника, участвовавшие в строительстве, ни на минуту не забывали об этом.

Согласно принятому решению длина «Ра» должна была составить 17 метров, ширина 5 метров, нос и корма должны были круто загибаться кверху — как у «серповидных ладей» на древних рисунках. Все из папируса. Никакой деревянной палубы. Все подчинено тому, чтобы как можно меньше ограничивать плавучесть и маневренность «Ра».

Своеобразием отличался не только плот, но и его строитель, 34-летний черный плотник Абдулла, человек простых, но твердых правил: каждое утро вставал в четыре часа, чтобы обратить лицо в сторону Мекки. Затем молился еще дважды в течение дня.

Холодные рассветы сменялись знойными днями; работа неуклонно продвигалась вперед. Уже от самой подготовки к необыкновенному плаванию веяло большим приключением.

Тем временем в мире все более возрастал интерес к будущей экспедиции.

И вот над «Ра» уже возвышается единственное деревянное сооружение: 9-метровая двуногая мачта, состоящая из двух ровных стволов, основания которых опираются на борта, а верхушки соединены высоко над палубой.

Под мачтой в центре плота установлен шалаш из папируса, предназначенный для запасов продовольствия и снаряжения; там же предусмотрены места и для отдыха членов экипажа. Размеры шалаша-каюты: длина — 4 метра, ширина 2,6 метра, высота 1,6 метра. Палуба «Ра» тоже сделана из снопов папируса. Под нею — пустоты для хранения запасов воды и съестного.

33 дня трое мастеров вместе с активно помогавшими им четырнадцатью египтянами метр за метром сооружали папирусный плот. Чуть ли не каждый день перед строителями возникали все новые проблемы. Наконец, работа окончена. Под пирамидой на сером песке пустыни стоял огромный, золотистый, вызывавший восхищение совершенством своих линий плот «Ра».

Его строители с честью преодолели все трудности, воскресив древнюю технику сооружения папирусных суден. Их детище, весившее 12 тонн, стало объектом многочисленных экскурсий, гораздо больше интересовавшихся предполагаемой экспедицией, нежели высившимися вокруг «Ра» пирамидами.

Все шло отлично. Одна лишь проблема оставалась нерешенной до конца: управление. Размещенные по бокам плота (как и у его прототипов) весла соединялись со сложной системой рычагов — шестов. Как пользоваться этой системой, никто, естественно, толком не мог Хейердалу объяснить. Да, похоже (никто за это не мог поручиться), что таковая в древности применялась, однако вот уже 2000 лет, как она вышла из употребления. Изготовленная для плота «Ра» с дотошным соблюдением всех деталей, эта система весила более ста килограммов.

Наконец наступило 29 апреля — день, когда «Ра» двинулся в свое первое путешествие через море песка. Несколько сот египетских крестьян по примеру далеких предков в поте чела потащили волоком скрипящий «Ра» с места его рождения к дороге. Под стук деревянных палочек, выбивающих ритм, вереница людей, ступая след в след, брела через пески, пока плот не очутился на месте погрузки. Там его устроили на огромном автоприцепе и отправили в далекий Танжер, чтобы оттуда переправить в марокканский порт Сафи. Еще в глубокой древности именно из этого порта, невдалеке от которого проходило в океане Канарское течение, отправлялись в далекое плавание суда.

В Сафи, куда съехался экипаж, было произведено оснащение плота. Была установлена и укреплена системой канатов мачта. С ее четырехметровой реи свисал большой, в 48 квадратных метров, пурпурный парус со стилизованным изображением солнца.

По примеру древних моряков Средиземного моря на борт «Ра» было взято 160 глиняных амфор с черносливом, сушеными фруктами, бурдюки с водой, а также сухари, сделанные по рецепту 5000-летней давности. Что же касается приспособлений, на которых экипаж «Ра» должен был готовить себе еду, то они были самыми современными — газовые плитки.

Если уж говорить о еде, то из расчета трехмесячного плавания ее взято было шесть тонн: в частности, соленая и сушеная рыба, копченое мясо, ржаной хлеб, спагетти, вино кьянти, кокосовое молоко, умеренный запас напитков и сигарет.

Это был огромный груз, значительно отяготивший плот и отрицательно сказавшийся на скорости и продолжительности рейса «Ра».

В экипировку входило и такое сугубо современное снаряжение, как передающая и принимающая радиостанция, акваланг, пневматический спасательный плот, киноаппараты, из которых один был предназначен для съемок под водой, карты, компас, бинокль.

Госпожа Амара, жена сафийского паши, оказавшего немалую помощь Хейердалу, благословила «Ра» в присутствии жителей всего города, разбив о его нос кувшин с козьим молоком.

Спущенный на воду плот весил более 12 тонн. По расчетам Хейердала, к концу пути вследствие насыщения тростника водой вес этот должен был увеличиться до 20 тонн. Через неделю после спуска осадка «Ра» возросла всего лишь на несколько сантиметров. «Если верить экспертам, „Ра“ должен был бы затонуть в течение недели, а он возносится над волной подобно птичьему гнезду…» — писал Хейердал. Однако высказывались и другие опасения. Многие люди, неплохо знавшие море, утверждали, что тростниковый плот через неделю рассыплется в океане — его уничтожат высокие волны; если же океан будет спокойным, если погода будет безветренной, говорили они, то «Ра» потеряет управление и все равно погибнет.

Но ни Хейердал, ни кто-либо из его многонационального экипажа не переставал верить в папирусный «Ра». Когда наступило время отплытия в Атлантику, члены экспедиции с помощью добровольцев догрузили остатки снаряжения: шесть баков с бензином, четыре со смесью для компрессоров, два с керосином. В тесной каюте — шестнадцать деревянных ящиков с личными вещами, на них — семь матрасов. Не были забыты и спасательные пояса.

Последняя ночь. Легкая волна покачивает стоящий на швартовах в портовой гавани «Ра». На его борту все готово к отправке по маршруту древних мореходов. На борту и подарок паши— пятимесячная мартышка Сафи, а также два десятка кур и уток.

Итак, перед мужественным экипажем открывается путь, который, как предполагают, люди преодолевали еще пять тысяч лет назад. Небо начинает светлеть, а Хейердалу все не спится. Не дают покоя мучительные вопросы: «Выдержит ли „Ра“? Не разметают ли его атлантические штормы? Не поглотят ли плот посреди океана? Уживутся ля семеро человек разных национальностей ка нескольких десятках квадратных метров в течение многих дней?»

После долгих ожиданий 23 мая появилось солнце. Распогодилось. С юго-востока потянул легкий бриз. Можно было отправляться в путь.

«Набережные заполнены людьми. Когда последний швартов соскальзывает в воду, раздаются возгласы и аплодисменты. Ведомый четырьмя гребными лодками, наш папирусный плот трогается с места. Под вой сирен золотисто-соломенный стог под пурпурным парусом направляется в открытый океан, сопровождаемый рыболовными катерами. Более трех тысяч человек наблюдают за этой процессией. Мы проходим мимо буев и отдаляемся от берега. Как в античные времена, „Ра“ отбуксировали из порта четыре гребные лодки. Далее на 15 миль от берега его отвел настоящий буксир. Там „Ра“ уловил ветер, наполнивший красный парус. Мы плывем правильным курсом. Берег уже превратился в темную линию, которая теряется во мгле. Впереди, по ту сторону Атлантики, берег Мексики. Мы будем там через девяносто или сто дней плавания. Мы знаем, какие опасности поджидают нас в океане, в который издавна устремлялся человек.

Наша ближайшая задача — выйти на стрежень Канарского течения и не сбиться с курса…

Мы отплыли затем, чтобы победить океан. Мы отправились, чтобы узнать у него (как узнавало человечество у морей и океанов во все времена своего существования), удастся ли нам преодолеть его безмерность?»

Через 24 часа мореплаватели передают первую радиограмму: «Судно прекрасно держится на воде, попутный ветер несет нас на запад».

В этом сообщении, переданном главным образом ради спокойствия родных» друзей и энтузиастов экспедиции «Ра», сказано не все.

Плот «Pа»

Уже в первый день путешествия мореплаватели столкнулись с серьезными трудностями. В последующей радиограмме, принятой в марокканском городе Агадир, Хейердал сообщил о поломке обоих рулевых весел, функция которых перешла теперь к вспомогательным веслам. Г целью придания большей устойчивости судну на мачте был поднят второй парус, способствовавший уменьшению крена плота, вызванного волнением в океане.

«Наше местонахождение в третий день путешествия, — писал Тур Хейер-дал. — 30° северной широты и 12°30' западной долготы. На борту двое больных. У Бейкера грипп, у Сенкевича — повышенная температура. Лечатся антибиотиками. Самочувствие остальных членов экипажа отличное…

В первые дни рейса волны достигали от трех до пяти метров в высоту и с силой обрушивались на «Ра», но илот держится на их гребнях подобно пробке. Хуже обстояло дело с управлением. Все, чем мы пытались рулить, ломалось в бурлящем океане».

Семеро отважных людей все более осваивались с новой жизнью на плоту.

В поединке с заливавшими их волнами, под палящим солнцем они не щадили сил, чтобы удержать «Ра» на нужном курсе.

Никто из них, кроме Нормана Бей-кера, не имел достаточного опыта в морском деле и уж наверняка никто не владел основами управления папирусным плотом среди бушующих волн. Так что не удивительно, что первые дни оказались тяжелым испытанием, потребовавшим мобилизации всех сил.

В первые дни экипаж придирчиво осматривал борта и крепления «Ра», памятуя о мрачных предсказаниях скептиков. Но плот безукоризненно держался на волнах. И все же появилась другая проблема. «Ра» оказался почти неуправляемым. Канарское течение могло вынести его к какому-либо из островов одноименного архипелага или выбросить на скалы африканского мыса Юби — злополучного места частых кораблекрушений… В подобной ситуации энергичный труд был лучшим средством от довольно-таки обоснованных опасений.

В Касабланке получили новую радиограмму: «Мы в 80 милях от Канарских островов. Взаимоотношения между членами экипажа отличные. Американец и русский вновь обрели форму. Трудятся. „Ра“ весьма стабилен. Плывет как огромный лебедь в водах озера». Сообщения, время от времени поступавшие на материк с затерявшегося среди просторов Атлантики плота, каждый раз принимались как сенсация и публиковались во всей мировой прессе. С каждым днем все тише становились голоса оппонентов, пророчивших гибель тростниковому судну; поклонники же Хейердала воспринимали приходящие от него вести с чувством торжества. Прошло уже две недели, как «Ра», хоть и доставлявший немало хлопот своему экипажу, но все же удобный и безопасный, продвигался все далее на юго-запад.

Очередные радиограммы были приняты в Нью-Йорке: «Находимся в 240 милях к юго-западу от Канарских островов. Экспедиция проходит успешно. Хейердал».

Вскоре после этого двум ленинградским радиолюбителям удалось связаться с плотом. Сперва они услышали разговор Хейердала с Норвегией, затем заговорили сами. Ленинградские радиолюбители осведомились о самочувствии путешественников и попросили пригласить к аппарату советского врача—Юрия Сенкевича. Он сообщил им, что на борту все в порядке и передал соотечественникам привет от руководителя экспедиции и всего экипажа.

Не только экипаж, состоявший из людей молодого возраста, но и сам Хейердал — романтик, умевший тем не менее всегда трезво оценивать события, — пребывали в хорошем настроении. Более того, Хейердал верил, что доберется до устья Амазонки или до островов Карибского моря на месяц раньше, чем предполагал, то есть за 60 дней.

Затяжка рейса вообще была вещью крайне нежелательной, поскольку вместе с ней увеличивалась и опасность встречи с ураганами в западной части Атлантического океана и в Карибском море. Поэтому на счету был каждый день.

Тем временем дневник пополнялся все новыми записями.

Сенкевич: «Рулевые весла вышли из строя или потому, что были сделаны из плохого дерева, или потому, что не удалось точно восстановить их прежнюю форму. Возможно, здесь имело место и то и другое одновременно. По правде говоря, несколько дней тому назад рея сломалась по нашей вине, потому что у нас нет опыта. Сейчас такое уже не случилось бы.

С остойчивостью тоже были непредвиденные трудности. Мы ожидали ветров с правого борта и считали, что плот даст крен на левый борт. Поэтому все специалисты советовали нам разместить большую часть груза на правой стороне «Ра». Ветер в самом деле задул справа, вот только «Ра» не спешил оправдывать наши предположения. Именно с подветренной стороны папирус, находящийся выше ветерли-нии, стал намокать, отяжелел и вызвал правый крен».

Хейердал: «Комментарий к моей предыдущей записи. Я не думал, что Атлантический океан настолько загрязнен. Мы жили у самой воды и видели то, что, как правило, остается незамеченным с борта обычных кораблей. Очень много мусора. Были случаи, когда целыми днями, плывя вдали от берегов, мы шли через океан, поверхность которого была густо усеяна дурно пахнущими комками величиной с орех или даже яблоко. Это были какие-то продукты нефтяной промышленности. После возвращения мы пошлем пробы в Организацию Объединенных Наций. То, что я видел, очень меня беспокоит». Возможно, именно по этой причине мореплаватели, в отличие от экипажа «Кон-Тики», не наблюдали таких уж больших скоплений рыб вокруг своего плота.

Мир с огромным вниманием и интересом следил за судьбой семи человек и плота. В музее «Кон-Тики» в Осло можно было ежедневно получить свежие сведения о плавании «Ра».

«В те дни мы вели сельский образ жизни. Спали на душистом сене под мирное пенье петухов — живых запасов, приветствовавших появление солнца над морем; позже мы съели последнего петуха, а сено, в котором хранились резервуары с водой и провиантом, пришлось выбросить, так как оно начало гнить.

Днем ребята отдыхали, плавали — со страховочным канатом — вокруг «Ра» и под ним.

Ночью волны разбивались и опадали возле наших постелей. Вырастая из-под папирусной палубы, они отступали, теряя влажные жемчужины со своих белых грив. Ночью различимы только белые гребни, образующиеся на невидимых волнах, которые черной завесой прикрывают нижнюю часть звездного небосвода. «Ра», подобно живому существу, то выгибается, то съеживается на них, потрескивая и шипя. Снопы папируса, как мощные мышцы, работают независимо один от другого и вместе с тем вполне согласованно.

Двойная мачта и парус образуют как бы гигантский плавник, который так и ходит на хребте папирусного чудовища, ползущего по морским ухабам.

Позади, в качестве двойного хвоста, колышется, направляя нас, пара весел, которым помогают боковые плавники— вспомогательные весла. Нос и корма нашего «плавающего создания» отчетливо изгибаются над водой, как шея и хвост огромного золотистого лебедя. Рядом спокойно проплывают киты, стада веселых дельфинов играют и скачут вокруг нас, а обезьянка, проснувшись, лезет на мачту. Из ночи в ночь те же самые звезды зажигаются над нами и как добрые друзья указывают дорогу с востока на запад. Нам хорошо…»

Члены экипажа были здоровы и чувствовали себя нормально, хотя случалось, что и врач вынужден был прибегать к собственным услугам. 12 июня он записывает: «Утром, потроша курицу, я заметил и схватил медузу. Весь день жгло руки. Еще как жгло, черт возьми… Позже пришлось лечить от ожогов Нормана, который столкнулся с такой же медузой, ныряя под днище плота».

Под конец путешествия эти медузы часто оказывались на палубе. Однажды, когда Абдулла, работая по пояс в воде, запутался ногами в их жгучих щупальцах, Хейердал спросил его: «Больно?» «Нет, нет», — ответил Абдулла и хладнокровно сбросил всю эту мерзость, мешающую ходить по палубе, за борт. Абдулла был стоиком, на его руках остались метки от сигарет, которые он гасил о собственное тело, «дабы показать, что настоящему чадцу боль нипочем».

Миновав острова Зеленого Мыса, плот «Ра», к общей радости всего экипажа, попал во власть южного экваториального течения и быстро двинулся на запад. Переход через Атлантику начался для мореплавателей удачно. Бели до сих пор, плывя вдоль западного побережья Африки, можно было легко поддерживать радиосвязь и верить, что в случае необходимости помощь подоспеет быстро, то с этой минуты, отдаляясь от берегов, «Ра» все более углублялся в пустынные просторы Атлантического океана. Судьба экспедиции и жизнь людей зависели теперь от прочности папирусных стеблей.

Через некоторое время радиосвязь прервалась, но на континенте не беспокоились, зная, что экспедиция пока что проходит благополучно. Так оно и было. Семеро смельчаков, объединенных общей целью, вели свой плот вперед по широким просторам Атлантики. Дующий с северо-востока постоянный пассат и сильное течение завладели «Ра» и с присущей стихии неотвратимостью несли его на запад.

С наступлением монотонных будней истинно океанического плавания среди членов экипажа были распределены обязанности. Норман Бейкер выполнял обязанности штурмана и поддерживал радиосвязь с США, СССР, Норвегией и Италией даже тогда, когда с высокой температурой лежал в спальном мешке. Юрий Сенкевич, хороший врач, хоть и сам в начале рейса был болен, заботился о здоровье всей семерки. Абдулла Джибрин, искусный мастер, чинил и ремонтировал плот и все его части. Карло Маури был не только кинооператором, но и прекрасным поваром. Отличный альпинист, он единственный из членов экипажа даже в самых трудных условиях взбирался на бешено раскачивающуюся мачту. Тактичность и разнообразнейшие способности Сантьяго Хе-новеса, а также знание им языков сделали из него отличного завхоза. Жорж Сориал, ныряльщик и завзятый рыболов, был тоже отменным поваром, его восточная кухня соперничала с итальянской кухней Карло. Вообще же, каждый делал то, что необходимо в данный момент. Это происходило само по себе, без напоминания или разделения обязанностей.

Общение людей, говорящих на разных языках, представляло собой особую проблему. «Как вы справлялись с языковыми барьерами?» — спрашивали Хейердала после рейса. Кроме Абдуллы, который помимо родного языка владел только французским и арабским, все разговаривали на английском. Во всяком случае, соответствующий переводчик находился на расстоянии нескольких метров. С языковым барьером столкнулся сам Хейердал. Это случилось, когда заболел единственный моряк — Норман Бейкер. Хейердалу пришлось отдавать распоряжения, употребляя морские термины, которые он сам недостаточно хорошо знал даже по-норвежски.

Погода в основном была хорошей, но случались и тяжелые дни: все чаще, по мере того как «Ра» выходил на середину океана.

Корма «Ра», вначале загнутая вверх наподобие месячного серпа, намокая, начала при высокой волне погружаться в воду. Задняя часть плота становилась при этом открытой для набегающих с востока волн, которые все чаще атаковали палубу. Попытки придать корме первоначальный вид не дали результата — папирусный тростник уже намок и утратил свою былую упругость.

Последние дни июня прошли в необходимых ремонтных работах, просушке все более намокавшей одежды и борьбе за поддержание курса.

В среду 2 июля, на сорок первый день рейса, бортовой радист Бейкер установил радиосвязь с коротковолновиком во Флориде. Он сообщил, что экипаж «Ра» собирается осуществить ряд модификаций и изменений в рулевом устройстве и парусах, что должно увеличить скорость плота, который все больше пропитывается водой. Несмотря на множество хлопот, которые доставляют прежде всего высокие волны, «Ра» благополучно продолжает свой путь на запад, проходя около 80 миль ежедневно.

«Плот находится в 1250 морских милях восточнее Малых Антильских островов, или в 2300 милях на юго-восток от Майами. Предполагается, что гонимый ветром и увлекаемый течением „Ра“ окажется в конце июля возле Мартиники.

Экипаж чувствует себя хорошо, — сообщает Хейердал. — По мере продвижения на запад погода все улучшается. Многие коротковолновики поддерживают с нами постоянную радиосвязь. Сердечный привет».

Вскоре после этого разговора на борту «Ра» была получена радиограмма: Председатель Президиума Верховного Совета СССР выражал восхищение экспериментом и желал всему экипажу благополучного завершения путешествия.

3 июля, на сорок второй день рейса, Хейердал записал в своем дневнике: «Ужасные волны обрушивались на нас, пока мы устанавливали другое рулевое весло. У меня самый отважный в мире экипаж».

По окончании путешествия, когда Хейердал гостил в Москве, его спросили, придерживается ли он по-прежнему этого мнения. «Могу повторить и сейчас, — ответил он. — Это был отважнейший экипаж».

Тем временем ситуация на плоту становилась все более сложной. «Ра» проходил через новые суровые испытания. Если бы не штормы, он выдержал бы их, невзирая на нехватку снаряжения. Во всяком случае, тростник как строительный материал оказался значительно более прочным, чем полагали ученые и специалисты…

Вот уже несколько дней как кормовая часть, сразу же за каютой, почти целиком скрылась под водой, так что виднелись лишь верхушки тростниковых стеблей, из которых были сделаны борта. Набегавшие с кормы волны заливали плот. Необходимо было перенести весь груз с кормы поближе к носу.

Оседание кормовой части плота увеличивалось с каждым днем: она все более намокала, а удары волн довершали дело. В связи с этим длина «Ра» уменьшилась на целых четыре метра — с 17 до 13. Кроме того, погружаясь в океан, корма становилась тормозом, замедлявшим движение плота. Мореплаватели пытались представить себе, как поступили бы в подобном случае древнеегипетские мореходы. По зрелому размышлению было единогласно решено: распилить единственный имеющийся в их распоряжении пенопластовый спасательный плот и кусками пенопласта — вместо связок тростника — укрепить корму. Так они и поступили. В результате этой операции корма приподнялась над водой. Но ненадолго.

Теперь только внутри домика люди могли укрыться от соленых брызг океана. Они молча переносили холод и сырость. Все чаще склонялись над картой, чтобы подсчитать оставшиеся мили. Увы, их набиралось немало сотен.

Все промокло: одежда, припасы, скромные остатки провианта, значительная часть которого была уничтожена. Бейкеру просто чудом удавалось поддерживать радиосвязь. Положение все более осложнялось. Вот как пишет об этом Хейердал.

«Две вещи становились все ощутимее: штормы и недостатки „Ра“. Штормы были сильны, что же касается недостатков… то, скорее, это были наши ошибки. О недочетах, допущенных нами при строительстве плота, мы узнали слишком поздно. Но заметить их вовремя было трудно. Строительный материал —папирусный тростник—все более пропитывался водой, что увеличивало погружение судна и тормозило его скорость. Кроме того, тяжело было управлять веслами под слишком большим, как я предполагаю, парусом, тем более что „Ра“ не имел киля, а ветер часто усиливался и нас начинали заливать волны. Пройденное расстояние мы измеряли в милях, но впечатление было такое, что мы перемещаемся не в пространстве, а во времени — на тысячелетия назад. Даже внешне мы походили на людей прошлого — заросшие, бородатые, постоянно заливаемые морской водой…»

Папирусный «Ра» все более погружался в океан. Стебли тростника настолько пропитались водой, что борта едва выступали над поверхностью воды. Специалисты даже задумывались над тем, не следует ли Хейердалу и его экипажу немедленно оставить плот.

Для того чтобы облегчить «Ра», за борт выбросили немало снаряжения. Но плот чуть ли не весь был покрыт водой.

Хоть никто из экипажа не произнес этого вслух, но каждому было ясно, что в недолгом времени придется оставить «Ра». За такое решение был прежде всего сам Хейердал. Ученый и путешественник справедливо рассудил, что эксперимент оказался вполне реально осуществимым… Папирус очень хорошо выдержал все нагрузки и влияние морской воды, чего нельзя было сказать о деревянных частях плота и канатах, связывающих пучки тростника.

Но несмотря на плачевное состояние, в котором пребывал «Ра», люди не падали духом. Все семеро, работая дружно и помогая друг другу, предпринимали все возможное, чтобы удержать «Ра» на поверхности океана.

Увы, им не повезло: погода ухудшилась, пришел сильный шторм, продлившийся несколько дней…

Заливаемый волнами «Ра» был уже не чудесным золотистым лебедем с пурпурным парусом, а разбитой, увлекаемой ветром и течением развалиной.

На пятьдесят шестой день плавания — 16 июля, пройдя почти 3000 миль, «Ра» встретился с финским траулером «Шенандоа», который прибыл с острова Мартиника. Плот еще кое-как держался на поверхности, хотя внезапные штормы изорвали парус, повредили рули. Экипаж переправил на траулер самое ценное снаряжение. А «Ра», невзирая на все, плыл дальше. Но ситуация с каждым днем становилась все хуже и хуже. Экипаж получил распоряжение не снимать спасательных жилетов и находиться в постоянной готовности в любой момент покинуть плот.

Спустя пятьдесят семь дней плавания мореплаватели были вынуждены впервые оставить «Ра»: в связи с волнением в океане для полузатонувшего плота создалось опасное положение. Хейердал вместе с шестью членами экипажа перешел на борт «Шенандоа».

Уже с борта траулера Хейердал передал сообщение, что они будут ожидать улучшения погоды и попробуют исправить повреждения на «Ра»; если появит-ся уверенность, что экипажу не грозит опасность, «Ра» продолжит свой путь к острову Барбадос, до которого оставалось всего лишь 700 морских миль.

Известие о том, что экипаж плота находится в безопасности на борту траулера, успокоило миллионы людей, с тревогой следивших за состязанием «Ра» с океаном. Интерес к экспедиции достиг апогея. Пресса, радио и телевидение постоянно информировали мир о всех злоключениях бесстрашных мореплавателей.

Осторожный Хейердал не признавал себя побежденным. Он заявил, что экипаж будет проводить только ночи на сопровождающем плот рыбачьем судне, поскольку жилая часть «Ра» разрушена и спать на плоту невозможно.

В связи с возникшими трудностями был изменен и запланированный маршрут. Конечным пунктом путешествия, вместо Мексики, должен был стать остров Барбадос, до которого оставалось пройти около 600 морских миль.

Атакуемый волнами «Ра» продолжал идти на запад, преодолевая милю за милей. От семи человек вновь потребовалась мобилизация всех сил и предельная выдержка. Хейердал боролся до конца.

«Все вместе: шторм, разбивший деревянные ящики в каюте, где мы спали, ослабевшие в разных местах крепления папируса, акулы, притопленная корма — заставило нас созвать „индейский совет“. Конечно, мы могли продолжить плавание на оставшихся связках папируса; еды у нас было достаточно, а берег относительно близок. Но это было слишком рискованно. Да и необязательно. Мы проплыли около 3000 миль в то время, как в своей наиболее узкой части, между берегами Африки и Бразилии, Атлантика имеет лишь 1500 миль. Тем самым мы доказали высокие мореходные качества древнеегипетских папирусных суден даже в нашем несовершенном исполнении. Мы доказали, что древние египтяне могли пересечь Атлантический океан: отныне историки должны были считаться с подобной возможностью. Мы не знаем, выходили ли моряки Древнего Египта в океан и доходили ли они до берегов Америки, но то, что их суда строились не только для Нила — не вызывало сомнений. В „Естественной истории“ Плиний упоминает о папирусных судах, плававших к Цейлону.

С научной точки зрения задача была выполнена, а ради спортивных результатов я не мог рисковать людьми. Вот почему мы решили оставить «Ра».

В радиограмме Хейердал упоминал, что ему больно смотреть на остатки «Ра» и что он не хотел бы покидать плот, но не считает себя вправе подвергать экипаж опасности.

Мореплаватели предприняли еще одну попытку спасти распадающийся, лишенный руля и мачты «Ра», но затем отказались от этого намерения из-за множества акул, круживших вокруг уже едва выступавшего над поверхностью океана плота.

Прощание было грустным. Никто не хотел расставаться с папирусным судном, около двух месяцев выполнявшим свою героическую миссию на просторах Атлантики. Тем более что до материка оставалось 500 миль. Если бы «Ра» смог продержаться на воде еще хотя бы десять дней, рейс окончился бы полным успехом.

Можно с полной уверенностью утверждать, что папирусный «Ра» преодолел бы океан, если бы удалось заставить его следовать заданным курсом в начальный период плавания. Дрейф на юг, к островам Зеленого Мыса, растянул рейс и не позволил пересечь океан раньше, чем плот начал погружаться в воду.

Хейердал и весь экипаж «Ра» в добром здравии и хорошем настроении прибыли на борту «Шенандоа» на остров Барбадос.

На импровизированной пресс-конференции Хейердал сказал: «Причиной того, что успех экспедиции не был полным, явились сильные штормы, которые с начала июля не давали покоя „Ра“ ни днем, ни ночью. Правда, они в значительной степени ускоряли плавание, но вместе с тем последовательно уничтожали плот. Последнюю неделю экипаж провел в условиях полного дрейфа плота, поскольку оба рулевых весла разнесло на куски и не было возможности их заменить. Огромные волны вызвали также ослабление креплений корпуса. В течение восьми дней людей постоянно заливали волны бушующей Атлантики. Ремонт подводной части корпуса плота невозможно было осуществить из-за большого количества акул. Когда до ближайшей суши оставалось едва 700 миль, мы решили покинуть плот и воспользоваться помощью сопровождавшего нас судна. В общей сложности „Ра“ прошел 2700 морских миль за 55 дней».

Вскоре Хейердал и экипаж «Ра» прибыли в Нью-Йорк, где их принял генеральный секретарь Организации Объединенных Наций. Он выразил свое восхищение мужеством мореплавателей и поблагодарил Тура Хейердала за экспедицию, организованную под знаком дружбы и взаимопонимания между людьми различных национальностей.

После пребывания в Соединенных Штатах члены экипажа «Ра» встретились снова в Каире. Тут Хейердал заявил журналистам, что, хоть экспедиция «Ра» не была завершена, как намечалось, она тем не менее достаточно убедительно доказала, что древние египтяне ча своих папирусных судах могли достигать побережья Южной Америки.

Преодоление Атлантики

«Ра II» — Тур Хейердал

Прежде чем перейти к описанию рейса на «Ра II», не мешает несколько детальнее остановиться на тех ошибках, которые имели место в предыдущей экспедиции Хейердала, и в обстоятельствах, послуживших причиной ее не вполне удачного завершения.

В беседе с журналистами Тур Хейердал привел некоторые свои соображения по этому поводу. По его собственному признанию, самыми тяжелыми были начало и конец путешествия. В первые же дни рейса случилось два огорчительных события: сломались оба рулевых весла, а затем и рея, кроме того, заболели два члена экипажа. Первые поломки, лишив мореплавателей возможности управлять плотом, сразу же осложнили плавание «Ра»: он попал во власть Канарского, а позже — северного экваториального течений и, вместо того чтобы плыть на запад, начал дрейфовать на юг вдоль побережья Африки.

К этому добавилась еще одна опасность, допущенная из-за отсутствия опыта в строительстве подобных судов, — ведь оно осуществлялось по давно забытым «рецептам», — но сказавшаяся существенным образом на мореходных качествах «Ра» и его плавучести. Вот как анализировал это обстоятельство Хейердал.

«…Сам по себе тростник прекрасно переносил воздействие морской воды, но канаты, которыми он был перевязан, не выдерживали натиска волн. Сперва „Ра“ начал крениться на правый борт и его осадка с этой стороны увеличилась. И все же плот продолжал плавание в таком положении более месяца. Главная же ошибка, которой мы не сумели избежать, была связана с одной деталью конструкции плота, которую как археологи, так и мастера-строители считали лишь элементом украшения. Дело в том, что на древнеегипетских плотах и других судах корма (как и нос) характерно изогнута внутрь над задней частью палубы в виде завитка. Это придает лодкам специфическую серповидную форму. В конструкции „Ра“ подобный изгиб поддерживался канатом, закрепленным на его борту.

Наши судовые мастера с озера Чад сделали этот странный виток без особой уверенности в его необходимости и, убедившись по окончании работ, что он сохраняет свою форму, убрали канат. Мы вышли в океан с незафиксированным кормовым изгибом — и это было принципиальной ошибкой. Под влиянием проникающей в стебли папирусного тростника влаги корма начала распрямляться, разгибаясь назад. Я с самого начала подозревал, — говорит Хейердал, — что эта довольно-таки странная деталь должна иметь какое-то практическое значение. Однако нигде не смог найти даже намека на объяснение. Понял, когда было уже поздно: хвост плота лег на воду, а набегавшие с кормы волны стали заливать палубу…»

К сожалению, отсутствие опыта в сооружении подобных судов и плавании на них не являлось достаточно веским аргументом для некоторых сверхскептиков. Некоторая неудовлетворенность оставалась, по-видимому, и у самих участников рейса на «Ра».

В конце сентября 1969 года Тур Хей-ердал вместе со всеми членами экипажа побывал в Москве, где их очень тепло и сердечно принимали. Но если кто-нибудь и предполагал, что Хейердал отправится снова в экспедицию, то это убеждение развеялось, когда стало известно, что он начал писать книгу о рейсе на «Ра», поскольку такая работа должна была наверняка продлиться несколько месяцев…

Совершенно неожиданно в мае 1970 года разнеслась сенсационная весть: Хейердал снова планирует путешествие на папирусном судне — «Ра II». На этот раз плот будет меньших размеров, зато членов экипажа — больше. Что же касается книги «Экспедиция „Ра“, то она уже готова и выйдет в свет осенью 1970 года, после добавления раздела о рейсе „Ра II“. Эти новости, естественно, заинтриговали многих энтузиастов, которые с нетерпением ожидали начала нового „большого приключения“.

В своей книге «Экспедиция „Ра“ Хейердал не приводит конкретного объяснения, почему изменились его планы. Быть может, причиной был скептицизм некоторой части исследователей, которые, будучи противниками теории Хей-ердала, получили готовый контраргумент: „А все же не переплыл“. Или перевесил энтузиазм экипажа, который агитировал: „Построим лучший „Ра“, используем свой опыт. Переплывем…“ А может, Хейердал сразу же принял решение повторить экспедицию? Скорее всего, имело место и то, и другое, и третье…

Только члены экипажа и близкие друзья, в том числе паша города Сафи, знали, что в Марокко начнется строи тельство «Ра II». На этот раз Хейердал решил пригласить для сооружения «Ра II» мастеров с озера Титикака — южноамериканских индейцев, которые и сейчас используют камышовые лодки для рыболовного промысла. Ведь новый плот должен быть более прочным. Лодки индейцев аймара по виду очень похожи на древнеегипетские, послужившие прообразом для «Ра». Но они применяют иную технику, укрепляя корпус канатами, оплетающими палубу и днище, что обеспечивает большую прочность, чем та, которой обладают лодки с озера Чад.

Хейердал мог чувствовать себя удовлетворенным, поскольку весь экипаж «Ра» заявил о своем желании принять участие в повторной экспедиции. Тем самым решалась и одна из наиболее сложных проблем подбора участников рейса. Сантьяго Хеновес оставил свою работу в университете Мехико, чтобы найти четырех лодочных мастеров с озера Титикака. Вскоре четверо молчаливых индейцев аймара — Деметрио, Хосе, Хуан и Паулино — прибыли вместе с Сантьяго и боливийским переводчиком в Касабланку. В то же время вокруг Африки (поскольку Суэцкий канал был заблокирован) из далекой Эфиопии плыли 12 тонн папирусных стеблей. Они были срезаны возле озера Тана и под маркой «бамбук» сгружены в Сафи. Сразу же по прибытии на место назначения они таинственно исчезли, как и индейцы аймара, и лишь посвященные знали, что за глухой стеной, окружавшей Сафийский городской питомник, шла напряженная работа. Так же таинственно исчезли доставленные в Сафи египетская парусина, сплетенная в Италии из лозы каюта, древесина для мачт, руля и весел, разнообразнейшие канаты и многое другое.

Тем временем Хейердал, закончив работу над книгой о плавании на «Ра», занялся приготовлениями к новой экспедиции, проблема финансирования которой была разрешена благодаря огромному интересу, который на книжном рынке вызвало анонсирование его новой книги…

Учитывая опыт прошлогоднего рейса, на этот раз было решено сделать более прочным не только корпус, но и рулевые весла. Четверо мастеров-индейцев и помогавшие им марокканцы работали не щадя сил.

Сперва были изготовлены два огромных снопа из отдельных стеблей папируса, их запеленали в тонкие папирусные циновки, сплетенные таким образом, что все концы стеблей были обращены внутрь. Затем эти две толстенные сигары опоясали поперек канатами. Между ними уложили третий сноп — той же длины, но меньшего диаметра. Затем все три скрепили вместе с помощью двух канатов длиной в несколько сотен метров. Каждый из них, не соприкасаясь с другими, спиральной вязкой опоясывал центральное веретено, прижимая его к одному из наружных. После того как стянули обе шнуровки, образовался как бы монолитный, плотный корпус плота, без каких бы то ни было узлов или лерек осиливающихся канатов.

Оба конца плота подобным образом удлинили другими пучками папирусных стеблей, которые суживались и изящно загибались кверху, образуя нос и похожую на него корму.

По бокам этой основы уложили еще по одному такому веретену из папируса. Они увеличивали ширину плота и высоту его бортов, которые должны были защитить палубу «Ра II» от волн.

На последнем этапе строительства на дно плота уложили 10 поперечных брусьев, на этой платформе установили и укрепили сплетенную из лозы каюту размером 4X2,8 метра, в которой могли разместиться «в положении мумий», как говорит Хейердал, восемь человек. На деревянном помосте все было готово к установке двойной мачты; на корме сделан деревянный стояк для мостика и крепления для весел.

«Ра II» был почти готов. Длина плота в окончательном виде составляла 12 метров, ширина — 4,9 метра, толщина, как и предполагалось, —около 2 метров.

6 мая рухнула часть высокой стены, за которой шло строительство, и «Ра II», рождавшийся в течение многих недель на площадке, в окружении цветов и пальм, отправился в свой первый путь. Похожий на огромную птицу, он медленно и величаво двигался через город на резиновых колесах мощного прицепа, приводя в изумление толпы темнокожих зрителей.

«Даю тебе имя „Ра II“, — супруга сафийского паши, госпожа Амара, дважды произнесла традиционную фразу, и струйки козьего молока потекли по еще сухим бортам папирусного плота. „Ра II“ заскользил вниз и остановился, слегка покачиваясь на воде, как морская птица, готовая вот-вот взмыть в небо.

Внезапно сильный порыв ветра, налетевший с гор, ударяет по «Ра II», и, прежде чем экипаж ожидавшего его буксира успевает сориентироваться в ситуации, плот, легкий, как бумажный кораблик, сделав несколько кругов на воде, устремляется прямо на высокий, четырехметровой высоты каменный мол. Раздаются испуганные возгласы. Замешательство на борту буксирного судна лишает членов его команды способности принять эффективные меры. Вперемежку звучат команды на арабском, французском и испанском языках. Еще секунда — и шедевр мастеров с озера Титикака разобьется о каменную стенку. Поражение еще до выхода в море!..

Но свершается чудо! Плот целехонек. Дугообразный ахтерштевень, приняв удар, спружинивает и отбрасывает «Ра II» от стенки подобно резиновому мячу. Любое другое судно разнесло бы в щепки от таких ударов, а «Ра II» без малейших повреждений уже спокойно покачивается на воде. Экипажу буксира удается поймать конец, и плот отводят к причалу.

На этот раз участники рейса решили в отношении запасов съестного не следовать примеру древних мореходов: «Ра II» обладал меньшей грузоподъемностью, да и прямой необходимости в том не было. Поэтому продукты — консервы, сухари и прочее, а также пресную воду запасли в основном не в глиняных кувшинах, как в прошлый раз, а в обыкновенных мешках и других, вполне современных резервуарах. Тур Хейердал считал, что самое важное — скопировать как можно точнее конструкцию древних ладей и использовать тот же, что и в давние времена, строительный материал.

17 мая 1970 года, около 8 часов 30 минут утра «Ра II», ведомый буксиром, вышел из порта Сафи. Погода стояла хорошая. Па набережных собралось много людей, желающих увидеть старт большой экспедиции. На палубе «Ра II» находились восемь мореплавателей : Хейердал, Бейкер, Хеновес, Маури, Сенкевич, Сориал — ветераны» участники предыдущего рейса, а также два новичка: Мадани Лит Уханни из Марокко и Кей Охара из Японии — кинооператор. Были на борту и обезьянка Сафи, утка и куры.

Через час, когда плот находился примерно в двух милях от берега, с буксира, на корме которого стоял Хейердал-младший (сын Тура Хейердала от первого брака), был получен сигнал: буксирование закончено. Попрощавшись с близкими, которые находились на борту буксира, экипаж плота поднимает парус, и «Ра II» начинает самостоятельное плавание…

Дует попутный ветер, и «Ра II» достигает скорости 4—5 узлов — фантастический результат. Испытывая сильную боковую качку, он плывет на юго-запад. Волны достигают 2—4-метровой высоты.

Уханни и Охара больны — оба никогда не были в море. Товарищи утешают их, уверяя, что со временем они привыкнут к качке. Весь экипаж занят приведением в порядок снаряжения и прикладывает все усилия, чтобы как можно удобнее организовать жизнь на плоту.

Тем временем «Ра II» плывет, как быстроходная яхта: вечером за левым траверсом остается Могадор. Таким образом, расстояние в 80 миль пройдено за 12 часов. Это означает, что средняя скорость составляла 6 узлов. Поразительно! Ночью были видны огни Мога-дора, в далекие времена там находилась колония финикийцев…

На следующий день «Ра II» плыл все так же быстро, испытывая сильную качку. На палубе трудно сохранять равновесие. Члены экипажа не выспались, однако настроение отличное. Мысль о том, что успех сопутствует им, придает сил. Порывы ветра, дующего со стороны Сахары, полощут парус с такой силой, что экипаж опасается, выдержит ли он, и в конце концов убирает его (парус «Ра II» имел 8 метров в высоту и 7 метров в ширину).

19 мая — третий день плавания. Ветер утихает, и плот теряет скорость. Теперь он дрейфует, сносимый течением на юг. Первые осложнения. Штурман Бейкер обеспокоен, что «Ра II», все еще пребывающий сравнительно близко от африканского побережья, может быть вынесен в опасное место.

20 мая — ни дуновения ветерка, полный штиль. В 14 часов 45 минут на расстоянии каких-то двухсот метров от плота прошел рыболовный катер. Никто на этом судне, шедшем на полной скорости и, по-видимому, управляемом во время встречи автопилотом, не заметил «Ра II».

По-прежнему полное спокойствие в океане. У новичков появился аппетит. Африканский берег все еще таит в себе опасность для плота. И вдруг сногсшибательная новость: похоже, что «Ра II» начал терять плавучесть. Невероятно!

21 мая — пятый день путешествия. «Ра II» все более приближается к материку. Экипаж бессилен что-либо предпринять. Полный штиль. С плотом же творятся странные вещи. Он погружается. При спокойном состоянии океана это отлично видно. Каждый день плот оседает на 10 сантиметров. Так что же — поражение? Ведь опыт прошлогоднего рейса, казалось, достаточно убедительно засвидетельствовал, что в первый месяц плавания не может быть и речи о впитывании папирусом воды. Какова же причина этого непредвиденного явления? Иной вид папируса? Иная техника вязки снопов при сооружении плота?

Экипаж решает избавиться от всего лишнего, причем немедленно. Лучше ограничивать питание в надежде переплыть океан, чем тонуть сразу же после старта.

Вспоминая обо всех этих перипетиях, Хейердал писал, что после приключений прошлогодней экспедиции ему советовали проконопатить днище «Ра II» битумом. На древнеегипетских изображениях дко суден всегда было черным, в то время как естественный цвет папируса желтый или зеленый. То же самое подсказывала Библия. Согласно ей, Ноев ковчег был проконопачен битумом. Но Хейердал был настолько уверен, что все трудности предыдущего рейса проистекали от сугубо конструкторских ошибок, что отказался от каких-либо мер в этом направлении.

22 мая — шестой день рейса. «Ра II» колышется на мертвой зыби в покрытом жирными пятнами океане. Ветра, как и прежде, нет. Настроение мрачное, в довершение ко всему Бейкер никак не может привести в действие генератор, питающий передатчик. Наконец станция начинает работать. Быстро устанавливается связь со старыми друзьями во многих городах мира. (На протяжении всего рейса «Ра II» поддерживал радиосвязь со многими коротковолновиками мира. Бортовая станция имела позывной LI2B и работала на волне 14217 мегагерца.)

Очередная проблема. Жорж Сориал, дурачась с Сафи, позволил ей украсть свои очки, которые тут же полетели за борт. Поскольку во второй паре — темные стекла, а никаких запасных очков у него нет, он не сможет в дальнейшем нести ночные вахты.

На следующий день — все то же безветрие. За неимением других занятий экипаж развлекается сооружением клозета на краю одного из бортов судна. На противоположном борту подвешивается сетка, которая должна предохранять от акул во время купания.

Тихо. Как следовало из статистики лоцманских карт, в той части Атлантического океана, где находился «Ра II», на штили в мае месяце выпадает всего лишь один процент времени. При всем при том уже в течение недели на долю «Ра II», похоже, выпало стопроцентное затишье. Единственным утешением в этой беспросветности является то, что разгруженный плот перестал оседать [4]. Сносимый Канарским течением, он плывет к югу вдоль Африки. Сейчас «Ра II» пребывает где-то посредине между ее побережьем и Канарскими островами.

Пользуясь предоставившейся возможностью, члены экипажа ежедневно плавают вокруг плота. В этих занятиях принимает участие и утка Синдбад II, совершающая путешествие на равных правах с обезьяной Сафи. Подныривая под плот, члены экипажа видят не только уйму рыбы, снующей туда и обратно в его тени. Они убеждаются также в том, что подводная часть «Ра П» ничуть не деформировалась и выглядит великолепно. В отличие от «Ра», лежавшего на воде подобно матрасу, «Ра II» с его выпуклым днищем не подвержен никаким кренам.

Наконец, после недельного затишья, парус наполнился ветром. Порывы северо-восточного пассата быстро погнали плот вперед. Изо всех сил направляя его вправо, экипаж «Ра II» надеялся миновать на безопасном расстоянии мыс Юби.

26 мая, на девятый день путешествия, Бейкер, соскочив с крыши каюты с секстаном и бумагами в руках, сообщил долгожданную новость — опасный мыс остался за кормой. Перед «Ра II» открывались безбрежные просторы океана, самое меньшее — месяц пути, разумеется, если не подведет ветер. Изогнутый ахтерштевень «Ра II» на этот раз держится отлично!

30 мая. Прошло уже две недели после отплытия из Сафи. «Ра П», проделавший за это время около пятисот миль, приближается в открытом океане к тропику Рака.

Плот движется быстро, прокладывая курс все дальше на запад.

Суточный переход достигал теперь 60, 70, а то и 80 миль. Хейердал и штурман Бейкер сияли. Экипаж жил в добром согласии, что на море всегда очень важно. Единственное, что омрачает настроение интернационального экипажа, это ужасное загрязнение океана: масляные и нефтяные пятна, обширные скопления черных комков запекшегося мазута…

7 июня — двадцать второй день путешествия. Из блокнота Хейердала: «…Страшное чувство, что плот погружается все глубже, постепенно покидает нас. Специалисты по папирусу давали ему лишь двухнедельный срок плавания, однако наш плот на воде вот уже 33 дня.

Вода, которую мы пьем, солоновата. Я наполняю стакан на четверть морской водой и на три четверти — водой из наших запасов и выпиваю. Это освежает и, как в свое время на «Кон-Тики», не грозит никакими побочными последствиями».

8 середине июня, через месяц после отплытия из Сафи, «Ра II», находясь а центральной части океана, пребывал в отличном состоянии. К тому времени он прошел 1700 миль. Если принять во внимание, что неделя была потеряна из-за отсутствия ветра, то ежесуточные переходы «Ра II» равнялись приблизительно 50 милям, что является превосходным результатом. Впереди оставалось около 1500 миль, которые могли быть пройдены ориентировочно за месяц. Хейердал был по-прежнему уверен в успешном завершении плавания, хоть некоторые соратники и предостерегали его от чрезмерного оптимизма, напоминал, что во время предыдущей экспедиции наибольшие трудности наступили именно по прошествии месяца плавания.

Как бы в подтверждение этих слов, 18 июня, на тридцать третий день пути, океан разбушевался. Таких высоких волн мореплавателям не доводилось видеть во время прошлогоднего путешествия. Сила ветра невелика, но огромные, катящие с северо-востока водяные валы свидетельствуют о шторме, разыгравшемся в нескольких сотнях миль от «Ра II».

Если вначале экипаж был в восторге от того, как легко и уверенно плот скользит по волнам, то уже через несколько часов все убедились, сколь трудно стало им управлять и сколь большому риску он подвергается. «Ра II» то и дело взлетал высоко на вспененный гребень волны, чтобы сразу же начать почти по вертикали головокружительный спуск в сине-зеленую ложбину. Когда плот оказывался внизу, пенистый гребень новой волны находился порой выше топа мачты. А это означало, что водяная гора возвышалась на десять метров над уровнем палубы.

Серповидная корма защищала судно от вторжения воды внутрь. Пока этот «хвост» оставался неповрежденным — все было в порядке. Разбушевавшаяся стихия представляла собой захватывающее зрелище. Один лишь Мадани не разделял это мнение: присев на корточки у двери каюты, терзаемый морской болезнью, он вскоре перестал обращать внимание на то, что творилось вокруг.

Карло, который, как альпинист, всегда был готов к акробатическим номерам, устроившись на форштевне, сообщал высоту налетающих с ревом волн. Однако вскоре и он не выдержал и покинул это место, отправившись в каюту к товарищам.

Тем временем, хоть в это и трудно поверить, волны не переставали расти. Сейчас главной задачей было удерживать «Ра II» на нужном курсе. Если плот повернется к волнам бортом — катастрофа неминуема. Где-то вскоре после 16.00, во время вахты Хейердала, огромная волна с треском переломила рулевое весло. Потеряв управление, плот начал разворачиваться левым бортом к волне…

— Все наверх! Левое рулевое весло сломано! Отдать плавучий якорь!

Вода начинает заливать палубу, вливаться в каюту. Хлопающий под порывами ветра парус, крики людей, рев океана. Сломанное весло заблокировало систему рычагов: управление с помощью второго рулевого весла, находящегося у правого борта, тоже оказалось невозможным. Тем временем волны беспощадно хлестали беспомощное судно.

— Убрать главный парус!

Это распорядился Бейкер, отдававший себе полный отчет в грозящей всем опасности. Пятеро мужчин начинают быстро сворачивать нижнюю шкатори-ну. Тем временем волны спутали канаты плавучего якоря. А медлить нельзя, иначе будет слишком поздно; океан расколошматит плот вдребезги. Увы, с якорем ничего не выходит.

— К черту! Перерезать веревки! Отдать малый якорь!

Наконец-то плот получает свободу. Благодаря малому плавучему якорю корма разворачивается под углом к волне. Ситуация продолжает оставаться очень опасной.

— Проверить страховочные концы, всем как следует закрепиться!

Каждый, кто находится на палубе, должен быть привязан. Продолжается возня с парусом, с малым плавучим якорем, с рулевыми веслами.

Самая крупная потеря — сломанное пополам левое рулевое весло; толстое, шестнадцатисантиметровое веретено переломилось как спичка, красноречиво засвидетельствовав, сколь велика была сила шторма. В то же время хрупкий, казалось бы, папирус, из которого был сделан корпус плота, ничуть не пострадал. Ни один стебель не выбился из-под крепящих корпус канатов.

Надвигалась ночь. Положение было критическим. Все запасные бревна выбросили за борт еще в первые дни, когда плот оседал; чинить сломанное весло нечем. Лишенный возможности маневрировать, «Ра II»» болтался в океане, заливаемый водой. Как долго удастся продержаться на малом плавучем якоре под яростными ударами волн?

Шторм продолжал неистовствовать. Наконец большой плавучий якорь пошел за борт, а малый втащили обратно. Сделав все, что было в их силах, люди отправились спать. На палубе остался лишь съежившийся от холода вахтенный…

Предоставим слово Хейердалу: «Уснуть было невозможно: удары масс воды о стены нашей каюты, грохот, клокотанье воды на палубе — все было точно так, как во время предыдущей экспедиции. Долгие дискуссии о том, как можно починить рулевое весло, много идей, но среди них — ни одной, которую мы в состоянии были бы реализовать. Еще перед отплытием специалисты посмеивались, зачем нам, дескать, такие мощные весла; все были убеждены, что скорее рассыпятся тонкие стебли папируса, чем поломаются массивные веретена весел…»

На следующий день, измученные штормом и тяжелой ночью, в течение которой почти невозможно было сомкнуть глаз, мореплаватели с трудом взялись за дело. Нужно было спасать промокшее, разбросанное волнами на палубе снаряжение. Плот имел такой жалкий вид, что казалось, окончательная победа океана является лишь вопросом времени… «Ра II» все больше оседал: вода, заливавшая палубу, не успевала проходить сквозь щели между разбухшими связками папируса и образовывала озера.

Несмотря на все, члены экипажа, знавшие по опыту, что черные тучи, неоднократно нависавшие над Хейерда-лом и его папирусным плотом, как правило, развеивались благополучно, верили, что и на этот раз ситуация изменится к лучшему.

Океан бушевал два дня. Высота волн по-прежнему была огромной, достигая порой 12 метров. Не оставалось ничего другого, как закрепить грузы, предохранить от намокания запасы продуктов и ждать…

17 июня. «Океан все еще нас атакует. Этот грохот ужасен: кажется, будто мы приближаемся к какому-то водопаду… Вечером меня напугал крик Нормана: „Мостик разрушен!“ Мы бросаемся на помощь и снова закрепляем и связываем все, что можем.

Назавтра, когда я просыпаюсь, светит солнце. Океан стал немного спокойнее, но радость недолга… Вот уже два дня, как мы строго ограничиваем потребление воды. Отпиливаем около метра от носа «Ра II», чтобы парус мог лучше наполняться ветром, больше прогибаясь вперед… Вечером Жорж кормит нас вкусным ужином из черного русского хлеба в оливковом масле с египетскими приправами; кроме того, каждый получает от меня маленькую баночку русской икры, которую привез мне Сенкевич…»

Как только океан притих, был начат ремонт рулевого устройства. Хейердал сделал из картона модель, которую экипаж сообща обсудил. Было предложено много разных решений, но ни одно не давало уверенности в том, что «Ра II» станет управляем. Совместными усилиями рулевое устройство исправили настолько, насколько это было возможно.

Парус был поднят, и «Ра II» неуверенно двинулся на запад. После всех перипетий последних дней плот получил значительно большую осадку. Набегавшие волны по-прежнему заливали палубу и все, что на ней находилось.

Юрий предложил соорудить нечто вроде ширмы из парусины вдоль борта, чтобы защитить палубу от волн. Это было странное предложение, вначале вызвавшее смех и веселье. Но Юрий взялся за дело, не обращая внимания на насмешки. Он натянул кусок парусины почти вдоль всего правого борта, закрепив его концы сверху и снизу толстыми бечевками. Идея оказалась плодотворной. Убедившись в том, что вода перестала попадать за ширму, все дружно уселись за стол, уже не опасаясь, что будут залиты солеными фонтанами. Секрет заключался в том, что главный удар принимала на себя корма, рассекая волну надвое, а парусиновый экран отражал уже ее фланговые остатки. Хейердал был в восторге и назвал Сенкевича волшебником. Чтобы увеличить экран, использовали запасной парус, и правый борт оказался недосягаемым для волн…

Жизнь на плоту, хоть о прежнем комфорте не могло быть и речи, шла своим чередом: вахты у руля, во время которых приходилось прилагать тяжелые усилия, которые не всегда давали желанный эффект; киносъемки, сушка промокшей одежды, приготовление еды…

Постепенно все привыкли к ограниченному потреблению пресной воды. Два стакана в день на человека хватало — потому что должно было хватать. Суточные пробеги равнялись почти 50 милям. Курс старались держать точно, насколько позволяли обстоятельства, на остров Барбадос; с этого момента начали отсчитывать и расстояние, которое осталось пройти. Временами, особенно ночью, когда плот терял курс и яростно хлопающий парус давал об этом знать, спящим мореплавателям приходилось выскакивать на палубу, второпях закрепляя страховочные концы, и помогать придать «Ра II» нужное положение.

Чтобы облегчить управление плотом, экипаж «Ра II» решил осуществить дерзкий замысел: в открытом океане, можно сказать на ходу, передвинуть вперед двойную десятиметровую мачту, весившую 300 килограммов. Попытка, предпринятая под руководством Бей-кера и Хейердала, вполне удалась и маневренность судна намного улучшилась.

Веря, что в дальнейшем благоприятные ветры не покинут «Ра П», ибо в его нынешнем положении только с их помощью он мог достичь цели, мореплаватели держали курс на запад.

Плот проходил теперь по акватории, где год назад был покинут «Ра I». До материка оставалось около 500 миль.

25 июня — сороковой день плавания. «Теперь уже совершенно ясно, что „Ра II“ не погружается более в океан. Папирусные снопы пропитались полностью. Как правило, мы делаем ежедневно 60 миль, но сегодня прошли только 47. Поддерживаем радиосвязь с исследовательским судном ООН „Каламар“: корабль отправляется в нашу сторону».

Голубь, находившийся на борту «Ра II» на протяжении почти всего путешествия, после нескольких неудачных попыток, предпринятых в предыдущие дни, улетел в направлении материка. Экипаж усмотрел в этом доброе предзнаменование.

29 июня — сорок четвертый день рейса. Океан неспокоен. Поступает радостная весть из каюты: есть связь с «Каламаром», который находится уже где-то недалеко от плота. С корабля передают, чтобы ночью «Ра II» обозначал свое местонахождение ракетами, поскольку расстояние между плотом и судном составляет всего лишь несколько десятков миль…

С наступлением темноты вахтенный Бейкер наблюдает за западной частью горизонта. Безрезультатно. После полуночи, когда Хейердал готовится сменить на вахте Бейкера, — неожиданный испуг. На северо-западной стороне неба над поверхностью воды появляется огромный светящийся диск, все более увеличивающийся в размерах. Вначале Хейердал даже подумал было, не атомный ли это гриб от случайного взрыва бомбы.

Мнения разделились: часть экипажа заговорила о «летающих тарелках», часть высказывала предположение, что-то был отсвет сгоревшей невдалеке от мыса Кеннеди ракеты-носителя.

Тем временем продолжали поступать радиосигналы с «Каламара». На 4Ра Н» жгли красные фальшфейеры и пускали сигнальные ракеты. Под тугим парусом плот продолжал свой путь на запад, а корабль безуспешно разыскивал его среди высоких волн.

Наступил день, а они все еще не встретились. Вооружившись секстаном и радиопередатчиком и устроившись на крыше каюты, Норман Бейкер сообщал свои коррективы «Каламару». Очевидно, первоначальные информации не были точными, и «Каламар» продолжал пребывать вне поля зрения. Лишь в 18 часов по местному времени на горизонте было замечено увеличивающееся в размерах зеленое пятнышко. Вскоре оба судна, на которых развевались одинаковые флаги, были рядом. «Добро пожаловать по эту сторону океана!» — донеслось с «Каламара».

Стемнело. Теперь «Ра П» плывет в сопровождении корабля. Но его испытания еще не кончились. Налетевший с севера сильный порывистый шквал поворачивает парус, волны заливают плот. Хейердал быстро убеждается, что всюду полно воды. Осадка плота угрожающе низкая. «Впервые за все мои плавания я почувствовал, что опора под моими ногами идет ко дну…»

После многих усилий и, казалось, нескончаемых трудов к «Ра II» возвратилась остойчивость, и то лишь после того, как изменилось направление ветра. Не обошлось, разумеется, и без происшествий: Мадани, не имея под рукой страховочного конца, свалился в воду; парусина, натянутая Юрием Сенкевичем вдоль борта для защиты от волн, превратилась в лохмотья…

Когда плот лег на прежний курс, Сенкевич наложил перевязки Хейерда-лу, порезавшему босые ноги о черепки, а также оказал помощь Жоржу Сориа-лу, получившему ожоги от медузы, так называемого «португальского кораблика».

На следующий день «Каламар» плыл какое-то время рядом с плотом, и моряки не могли надивиться быстроходности «Ра II» (в течение последних суток он одолел 75 миль!). На плот была переброшена почта, необходимые медикаменты, фрукты с Барбадоса и картонная коробка с мороженым. Экипаж «Ра II» в свою очередь передал отснятые кинопленки, собранные им пробы загрязненной воды и письма.

На следующий день «Каламар» уплыл, и мореходы вновь остались наедине с океаном.

С приходом июля погода ухудшилась. Темные грозовые облака, сильные порывистые ветры и сопутствующие им могучие волны ощутимо дают о себе знать вконец измотанному экипажу. «Иногда мы бываем настолько измучены, что не в состоянии сразу понять компас. И все же вчера мы прошли 60 миль, а сегодня 81. Правда, мы все больше погружаемся, но это не оказывает существенного влияния на нашу скорость», — записывает Хейердал 2 июля.

8 июля — пятьдесят третий день рейса. «Ра II» пребывает всего лишь в 200 милях от Барбадоса. Если все сложится хорошо, подсчитывает Хейердал, он будет у берега в воскресенье, после 57-дневного пребывания в океане. Утром власти острова выслали моторную яхту, которой поручено сопровождать плот на последнем этапе путешествия. На борту быстроходного судна — жена Хейердала и старшая дочь Аннет.

10 июля в 12 часов 15 минут с мачты раздается крик Нормана: «Земля! Земля по правому борту!» Всеобщая радость. Даже Сафи и Синдбад чувствуют близость суши. Земля! После 57 дней безустанной борьбы с океаном!

Поскольку в предыдущий день плот слишком отклонился к югу, появилась опасность, что он пройдет мимо Барбадоса. «Ра II» мог плыть еще несколько дней, для этого имелось все необходимое, да и островов поблизости было много, но в Бриджтауне членов экипажа ожидали друзья, а также официальные лица, была подготовлена торжественная встреча. К счастью, ветер изменился, и «Ра П» шел теперь прямо к видимому уже с палубы острову.

Перед самым волнорезом порта Бриджтаун экипаж «Ра П» опустил парус с изображением солнца, и судно «Калпеппер» повело плот к берегу.

Не только набережные, но и соседние с ними улицы были заполнены горожанами, вышедшими встречать мужественных мореходов.

Так завершилось одно из наиболее известных и замечательных путешествий на плоту. Упорство Хейердала, великолепные качества его экипажа позволили добиться того, что многим казалось нереальным. Тростниковый плот пересек Атлантический океан!

Рекорд рекордов: 160 дней — 10 000 морских миль

«Ла Вальса» — Виталь Альсар

Весной 1970 года, когда мир с волнением следил за новой экспедицией Хе-йердала («Ра II»), за тысячи миль от Сафи готовился в путь другой отважный экипаж. Предполагавшееся путешествие не посвящалось научным исследованиям. Упоминалось, правда, что «рейс может способствовать выяснению проблем миграции древних народов», однако главной целью был спортивный рекорд: проплыть на плоту из Америки в Австралию — через самый большой из океанов, так, как намеревался осуществить это прославленный мореплаватель Уильям Уиллис, который к тому времени покоился в глубинах Атлантики.

«Мы хотели доказать, что плотом можно управлять», — заявил позднее руководитель и организатор рейса Виталь Альсар. Старая песенка: то же самое собирались доказать Бишоп, Уиллис и многие другие. В полной мере это не удалось никому, хоть каждый из них добился большего или меньшего успеха. Ибо что значит управлять плотом? Беда может заставить управлять и корытом. Вместе с тем при неблагоприятных погоде, ветрах и течениях может потерпеть поражение и капитан океанского лайнера.

Итак, не будем слишком придирчивы. Если исходить из того, что главное в управлении — это прибыть благополучно к месту назначения, то Виталь Альсар и трое его попутчиков на «Ла Вальсе» со своей задачей бесспорно справились.

Экипаж плота был международным. Руководитель — Виталь Альсар, 37-летний испанец, живущий в столице Мексики, выпускник коммерческого училища, бывший офицер испанского легиона в Марокко, позднее работал в Париже, Гамбурге и на Лабрадоре. О себе говорит, что его привлекают приключения, опасности, риск.

Второй член экипажа — 44-летний Марсель Модена, француз итальянского происхождения, живущий с женой и двумя дочерьми в Канаде. Владелец ресторана, ранее служил пять лет во французском флоте сигнальщиком, знает море. В 1956 году совершил успешный рейс на плоту «Эгар П». Третий участник экспедиции — Габриель Са-лас, 27-летний геолог из Чили, немец по происхождению. Перед тем как попасть на «Ла Вальсу», путешествовал по свету с помощью «автостопа», то есть на попутном транспорте. Человек, не знающий трудностей и преград. Четвертый — моряк и парашютист, 26-летний Норман Тетро из Канады. Среди всех членов экипажа он самый молчаливый, за что был прозван «человеком из лесу» [5].

Ранней весной 1970 года началось строительство плота в Гуаякиле (Эквадор). Первейшая проблема — где найти подходящие бальсовые деревья для корпуса. После длительных поисков семь огромных стволов бальсы были найдены у подножия Анд, между Гуа-якилем и Кито. Транспортировка их на побережье, где должен был сооружаться плот, заняла три дня, в течение которых люди работали как каторжные. На плот пошло семь уложенных в ряд стволов диаметром более 60 сантиметров каждый, и пять стволов потоньше, диаметром около 30 сантиметров, уложенных сверху поперек первых. Самый длинный из продольных стволов — одиннадцатиметровый — выступал спереди как нос будущего судна. На то, чтобы связать все стволы вместе, ушло, по словам строителей (в это даже трудно поверить), шесть с половиной километров канатов. Сооруженный таким образом корпус плота имел 11 метров в длину, 4,5 метра в ширину и весил 7 тонн. От металла отказались полностью. Управление плотом должно было осуществляться с помощью руля, а также девяти вставных досок-килей, помещаемых в щелях между бревнами в зависимости от потребности, диктуемой направлением ветра и течения.

Такелаж состоял из грот-мачты в виде буквы «А» и одной бизани. Два паруса — спереди четырехугольный грот на двойной мачте, на корме — трехугольная бизань. Оба из парусины. И это все. Плот строился по древним образцам. Было известно, что именно на таких плотах индейцы уанкавика задолго до Колумба плавали из Эквадора и других районов южноамериканского побережья в Мексику, а быть может, даже через Тихий океан в Полинезию.

Плот «Ла Вальса»

Все было сделано тщательно и прочно: деревянные релинги, бамбуковая палуба, скамейки. В качестве каюты, где можно было спать и укрываться от волн, — небольшая хижина из тростника. На мачте — национальные флаги всех членов экспедиции. Рассчитанный на полгода провиант состоял в основном из консервов и концентратов. Запас воды — всего 250 литров; предполагалось, что дожди пополнят его. Снаряжение простое и самое необходимое. Из современного снаряжения на борту «Ла Бальсы» были навигационные приборы и радиопередатчик с мотором, обеспечивающим энергией генератор, резиновая надувная лодка да еще некоторые инструменты.

«Мы уже предпринимали одну попытку в 1966 году; тогда наш плот затонул, — говорит капитан экспедиции. — Мы находились в 600 милях от побережья Эквадора и чудом спаслись». Двое из членов экипажа Норман и Габриель были новичками. Они недооценивали опасности предстоящего рейса, их привлекала сама перспектива плавания. Еще в Гуаякиле, прежде чем были отданы швартовы, руководитель предупредил их: «Вы вверили свою жизнь плоту, и вы обретете ее вновь, если достигнете Австралии». Они смеялись, но недолго… В далекий рейс к берегам Австралии отправились также — в клетках — три попугая и два кота.

Наконец все хлопоты были завершены, и 29 мая 1970 года провожаемый жителями Гуаякиля экипаж «Ла Бальсы» отправился в открытый океан. Впереди — 10 000 миль пути. На каждой их ожидали опасности: штормы, встречные ветры, акулы… Новичкам это казалось сказочным путешествием.

Обернулось же оно тяжелой борьбой за жизнь.

Виталь Альсар верил в свой плот. Когда повернули назад сопровождавшие их яхты и моторные лодки, когда скрылся за горизонтом берег материка, а Норман и Габриель начали страдать от приступов морской болезни, хоть было еще не поздно возвратиться, Альсар Виталь взвесил в последний раз все «за» и «против». Победил оптимизм. «Что бы там ни было, — подумал он, — а за полгода мы не утонем».

Наученный горьким опытом своего первого путешествия, когда ему не удалось достичь цели, поскольку древесина, из которой был сделан плот, пропитывалась водой и гнила, организатор экспедиции на этот раз очень тщательно выбирал стволы для плота. Как и в прошлый раз, он решил использовать древесину бальсы: она имеет лучшую, чем у пробкового дерева, плавучесть, хоть и сравнительно быстро пропитывается влагой. После многочисленных экспериментов и микроскопических исследований, проведенных в минувшем году в Мексике, Виталь Альсар установил, что преимуществом обладает «женское» дерево, которое следует спиливать в определенной фазе месяца, когда соки в основном еще в корнях и ствол дерева достаточно сухой.

Первый этап пути, именуемый «дорогой отцов» (то есть Хейердала и У ил-лиса) и пролегавший на северо-запад к архипелагу Галапагос, не предвещал больших осложнений. Процесс акклиматизации, особенно трудный для новичков, протекал нормально. Обучение управлению — в качестве руля использовали обработанную «под весло» жердь — тоже проходило успешно. Океан был спокоен. Члены экипажа занимались рыбной ловлей, отдыхали от нервной суеты последних дней, связанной с подготовкой к отплытию, да и от слишком бурных проводов. Мореплаватели надеялись, что и последующие дни будут похожи на предыдущие.

Но этим надеждам не суждено было сбыться. Трудности начались уже 10 июня у Галапагосских островов. Сильный юго-западный ветер упорно сталкивал «Ла Вальсу» к скалам Тортуга— большой дугой выступающим из воды к югу от Галапагосского архипелага вулканическим глыбам, напоминающим своей формой огромных черепах. Хоть паруса были убраны, ветвь течения Гумбольдта, будто магнит, притягивала плот все ближе к грозному каменистому валу. Избрание Гуаякиля местом старта само по себе содержало элемент риска. С опасностью сноса к Галапагосским островам, самой серьезной из тех, которые угрожают плотам, отправляющимся на запад из Южной Америки, столкнулись и «Кон-Тики», и «Семь маленьких сестер», хоть оба плота стартовали из Лимы, расположенной в 500 милях южнеъ.

Но теперь уже ничего нельзя было изменить. Мореплаватели зарифили паруса и прилагали отчаянные усилия, чтобы держать плот под острым углом к ветру, перемещая для этого кили. Напрасный труд! Плот направлялся прямо в центр опасной скалистой дуги и имел все шансы разбиться. Члены экипажа наспех соорудили из досок и бамбуковых стволов два больших весла, с помощью которых пытались преодолеть течение. Четыре часа экипаж, по два человека у весла, боролся за каждый сантиметр, чтобы избежать опасного столкновения со скалами, но безуспешно. «Вскоре кожа у нас на руках уже была стерта до такой степени, что напоминала скорее бахрому. Удержаться на ногах было невозможно, так как бревна стали скользкими от воды и водорослей. Силы у всех были на исходе». Габриель взорвался: «Черт бы побрал эту экспедицию и всех нас!» Виталь ответил ему руганью. В этот момент ветер, которьщ они до сих пор проклинали, буквально в одну секунду изменил направление. Из последних сил они натянули паруса, и «Ла Вальса» проскользнул совсем рядом с торчавшими из воды скалами, которые время от времени скрывались в пене волн. Четверо мореплавателей, с кровоточащими ссадинами на руках и занемевшими от напряжения ногами, стояли, держась за ванты, и смотрели, как плот медленно огибает скалы Тортуга. Они смеялись, радуясь первой победе над стихией.

Галапагосские острова остались за кормой, и перед плотом открывались просторы океана. Под порывами наполнявшего паруса пассата, переваливаясь на длинной волне, «Ла Вальса» плыл на запад. Скорость, составлявшая на отрезке Гуаякиль—архипелаг Галапагос в среднем 50 миль в сутки, возросла теперь до 60. Попав во власть экваториального течения, плот мог плыть беспрепятственно в нужном направлении.

Несколько отклонившись от курса вправо, спустя две недели «Ла Вальса» пересек экватор. Разумеется, не обошлось без соответствующей торжественной церемонии. Началось плавание в Северном полушарии. Все складывалось не так уж плохо.

Габриель и Норман оказались мастерами по части морской кухни, их излюбленным блюдом были жареные летающие рыбы; когда же они падали на палубу в большом количестве, их сушили, заготавливая впрок. На кухне несли вахту все поочередно. Ежедневное меню было простым, но разнообразным. Преобладала рыба, которую океан доставлял в достаточном количестве. Огромных золотых макрелей и тунцов удавалось вылавливать чуть ли не каждый день.

Стакан морской воды ежедневно, согласно давней традиции, был обязателен для каждого мореплавателя, хоть до сих пор вопрос о том, нужно ли пить морскую воду, является дискуссионным.

Бортовая радиостанция НС9, установленная в каюте почти на уровне океана на деревянном ящике с книгами, регулярно посылала сигналы на все более далекий материк. С тех пор как «Ла Вальса» пересек экватор, систематически вызывали на радиосвязь Мексику, но чаще всего безуспешно.

В первых числах июля произошло значительное для мореплавателей событие: плот был замечен французским судном «Мари-Луиз Шиаффино», капитан которого снабдил экипаж «Ла Вальсы» сигаретами, фруктами, кроме того, пополнил запасы пресной воды — в баки было залито 190 литров. И снова в путь, вслед за заходящим солнцем, к берегам далекой Австралии.

Как водится, удачи и неудачи следовали вперемежку. Бронхита и загадочного вирусного заболевания, от которых погибли три попугая, не избежал и Виталь Альсар. Состояние его все ухудшалось: мучил кашель, падало кровяное давление, ныло тело. К сожалению, имеющиеся в аптечке антибиотики он переносил плохо. Через пятнадцать дней больной настолько ослабел, что не мог выходить из каюты. Что же касается остальных членов экипажа, то Марсель и Габриель Салас перенесли лишь легкий грипп, а Норман Тетро вообще не болел.

Капитан Альсар так пишет о своей болезни: «Странное безысходное чувство беспомощности испытываешь, когда лежишь больной на большой платформе, которая несется по течению в открытом океанр, и поблизости нет никакого врача. Были минуты, когда я думал, что умру. Но никакого страха перед смертью не испытывал. Умру, так умру. Я только переживал, что и эту экспедицию не смогу довести до конца, и это еще больше угнетало меня. Товарищи старались поднять мое настроение, рассказывали смешные истории, предлагали сыгра?ь партию в канасту, но я был для этого слишком слаб». Болезнь длилась полтора месяца, и только в конце июля наступило облегчение.

Тем временем «Ла Вальса» вновь приближался к линии экватора и вскоре пересек его. Ветры в основном были благоприятными, хоть иногда и налетали штормовые шквалы. Плот быстро продвигался на запад, приближаясь к середине пути — архипелагу Туамоту. До сих пор трасса «Ла Вальсы» в основном совпадала с маршрутом «Беспредельного возраста», проложенным в 1963 году. Так же предполагалось идти и во второй части рейса.

Особой проблемой во время рейса (как, кстати, и во всех других экспедициях на плотах) были акулы. Вот запись из дневника: «Акулы постоянно вокруг нас. Хватают все, что оказывается за бортом. Пустая банка — акула уже подстерегает ее! Кусок дерева — акула тут как тут, лист бумаги — тоже! Самая большая из тех, которых мы видели, имела пять метров в длину. Однако наиболее опасными были те, что поменьше — размером в два-три метра. Мы гарпунили их раз сто. Не менее тридцати из них нам удалось поразить насмерть, остальных ранили. Мы вынуждены были это делать. Акулы были нашими врагами. Не только потому, что пытались достать нас даже на плоту, но прежде всего потому, что разгоняли рыбу. А рыбные блюда не только разнообразили наше меню; когда стали иссякать запасы продовольствия, они оставались нашим единственным спасением. Так что это была борьба за то, чтобы выжить».

В третий месяц плавания экипаж «Ла Вальсы» установил связь с коротковолновиком из Гуаякиля. Им оказалась женщина по имени Лилиана. С тех пор экипаж часто ловил по радио голос друга. «Ее позывные звучали как музыка», — вспоминали впоследствии мореплаватели. Как-то, после несколь-кочасовых попыток наладить радиосвязь, Лилиана передавала: «Я в самом деле забываю обо всем, забываю о детях, муже — живу только вами».

До Австралии было еще далеко, по крайней мере 5000 миль. Отважным мореплавателям предстояло немало испытании: штормы, для которых семитонный плот все равно что спичечный коробок; свирепые волны, швырявшие всех их поочередно за борт; постоянная опасность со стороны акул, голод, сомнения… Впереди были испытания болью и жаждой, солнцем и ветром. Их ожидали также ужасные минуты безотчетной ярости, когда радио выходит из строя и его никак не удается починить; тяжкие ночные часы непроницаемой тьмы, когда лишь по звукам отдаешь себе отчет в том, что опасность подстерегает тебя всюду: спереди, сзади, рядом.

8 августа экипаж установил контакт с Рафаэлем — вторым радиолюбителем. Мореплаватели услышали хорошую новость: недалеко от них находится американский корабль, который готов встретиться с плотом, если путешественникам нужна какая-либо помощь. Такая встреча могла бы состояться на следующий день после полудня. Это было как нельзя кстати. Ведь у мореплавателей оставалось не более девяти литров пресной воды. И топлива для мотора, снабжавшего электроэнергией радиостанцию, — всего лишь на полтора часа работы.

На следующий день экипаж пережил настоящий праздник, когда корабль «ЮС Холл» снабдил его всем необходимым: водой. продовольствием, в частности фруктами, а также горю-чим.

Судьба вновь благоприятствует мс» реплавателям. 9 сентября при восходе солнца экипаж увидел Савайи — первый из островов архипелага Самоа. Это было на сто пятый день путешествия. С высланной к плоту моторной лодки передают приглашение посетить остров. После суточной передышки экипаж вновь поднимает парус.

Пройдено уже две трети пути. Далеко позади (в тысяче миль к востоку от Самоа) остался остров Рароиа из архипелага Туамоту, где в 1947 году финишировал «Кон-Тики».

«Мы не намерены преуменьшать достижения Тура Хейердала, — писал в этой связи Виталь Альсар. — Он был и останется первым среди нас, кто предпринимал подобные экспедиции. Но его путешествие закончилось там, где начались наши трудности».

Если говорить о расстоянии, то «Ла Вальса» в самом деле проплыл к тому времени дальше на запад, чем «Кон-Тики», хоть дистанцию оба плота прошли приблизительно одинаковую: следует принять во внимание, что «Кон-Тики» отправлялся из Лимы. Времени на это «Ла Вальсе» понадобилось больше, чем «Кон-Тики», — 105 дней. Правда, рейс «Ла Вальсы» на этом не окончился.

И еще одно сравнение, на сей раз с Уильямом Уиллисом. Этот мужественный человек дважды преодолевал огромный путь в 7000 миль. В 1954 году в 60-летнем возрасте капитан «Семи маленьких сестер» прошел эту дистанцию за 115 дней. И при этом плыл на плоту один! А в 1963 году на поврежденном «Беспредельном возрасте» накануне собственного 70-летия Уиллис повторил этот подвиг. Его путешествие длилось тогда 130 дней. Исходным пунктом, как и в первый раз, была Лима.

На третий день после посещения Савайи экипаж «Ла Вальсы» получил радиограмму из Новой Зеландии, в которой сообщалось, что ожидается сильный шторм. Мореплаватели закрепили все, что могли, на палубе и в каюте. Радиопередатчик, завернутый в восемь пластиковых мешков, подвесили к потолку. Привязались сами страховочными веревками.

Под порывами ветра волны быстро росли. Вскоре их высота достигла десяти метров. Но во всю силу стихия разбушевалась к середине ночи. Ветер с треском вырвал двери каюты, и пер вая волна хлынула внутрь. Марселя с такой силой ударило о стену, что он потерял сознание. Мореплаватели испытали уже немало; им казалось, что они постигли тайны океана, знают, на что он способен. Они убедились, что у него имелось еще кое-что про запас. Шторм длился четыре дня и четыре ночи.

Наконец на пятый день — 19 сентября — океан успокоился. Члены экипажа получили возможность перевести дух и начать ремонтные работы. Самое важное не пострадало: бревна палубного настила, мачты и паруса были в исправном состоянии. Что же касается имущества, то многое унесли волны. К примеру, утрачена была значительная часть провианта.

Шторм отнес плот в сторону. 23 сентября «Ла Вальса» прошел мимо островов Фиджи — значительно севернее, чем было предусмотрено маршрутом. Если так пойдет дальше, не удастся обогнуть Новую Каледонию с юга. Это чревато серьезными последствиями. Вблизи Новых Гебридов масса коралловых рифов. «Ла Вальса» может оказаться— в таком же положении, как в свое время «Беспредельный возраст». В довершение всех бед испортилось радио.

3 октября капитан «Ла Вальсы» записал в дневнике: «У нас неполадки с микрофоном. Мы сообщили об этом Рафаэлю в Гвадалахару. Я проверяю антенну, контакты и снова подсоединяю провода. Однако сколько ни нажимаю клавишу с надписью „Звук“, слышу только шум и треск. Разбираю всю коробку и собираю ее снова. Свисты и шумы исчезли. Но клавиша делает только „клик, клик“. Слышу, как Рафаэль говорит с адмиралом Фернандесом, но они нас не слышат. Беспрерывно шлем в эфир свои позывные: „НС9—НС9—ЛА ВАЛЬСА—ЛА ВАЛЬСА“. В Мексике ничего не слышат…

Спустя два дня, после очередной починки передатчика, предпринимаем новую попытку выйти на связь, но единственное, чего можно было добиться, это передать тихое 4 клик, клик». Неожиданно слышится голос Рафаэля: «Минутку, адмирал, возможно, это „Ла Вальса“. В страшном напряжении повторяю „клик, клик“. Рафаэль догадывается. „Алло, если это вы, повторите четыре раза подряд „клик“. Нажимаю четыре раза на клавишу… «Хорошо, — говорит Рафаэль, — я думаю, адмирал, что это они“.

Теперь уже адмирал Фернандес включается в игру с вопросами и ответами. «Чтобы выяснить ваши координаты, — говорит он низким, внушающим спокойствие голосом, — я начну сейчас считать: сначала градусы долготы: Раз… два… три… четыре…»

Каждый раз, когда он называл нужную цифру, я дважды нажимал на клавишу. Таким образом адмиралу были переданы наши координаты: 171°55' восточной долготы и 18°30' южной широты. Кроме того, мы смогли сообщить направление ветра, атмосферное давление, температуру воды, чтобы он мог определить скорость и курс «Ла Вальсы» и обозначить его возможно точнее на своих картах. Это уже было нечто!»

«Ла Вальса» продолжает свой путь. Дни теперь пошли более трудные. Дает о себе знать усталость. Измученные, густо обросшие лица мореплавателей становятся все более апатичными. Все время что-то не ладится, выходит из строя. Погода скверная, ветер неблагоприятный. Начинает сказываться нехватка воды и продуктов.

Навигация среди островов архипелага Новые Гебриды, раскинувшегося на пути «Ла Вальсы» в Австралию, опасна и при хорошей погоде. А тут еще густая облачность не позволяет уточнить координаты. Дальнейшее плавание в ночную темень среди островов, островков и рифов, на любом из которых от плота могут остаться одни лишь щепки, становится чрезвычайно рискованным.

И все же плот продолжает продвигаться на запад.

Злой рок, преследовавший мореплавателей почти на всем втором этапе пути, наконец-то отступил. Сильно осевший после пяти месяцев плавания плот медленно, но упорно продвигался к побережью Австралии, которая представлялась вконец измотанному экипажу недостижимым раем.

Океанское течение увлекало плот прямо к Новой Каледонии. Отказавшись от мысли достичь Сиднея, о прибытии в который втихомолку мечтали все члены экипажа, Виталь Альсар решил обогнуть остров с севера и плыть в Австралию кратчайшей дорогой.

После пяти месяцев, проведенных в океане, всем хотелось поскорее избавиться от его соленых разрушительных волн, воющих ветров и кровожадных акул. Всем, не исключая, разумеется, и кота Минэ!

Они еще многое пережили и еще не раз рисковали жизнью. Но с трудностями было теперь тем легче справляться, чем ближе становился материк. Уже перед самой Австралией к их величайшей радости удалось обойти с юга Большой Барьерный риф. В начале ноября, в разгар австралийской весны, они наконец увидели землю, к которой пробивались через водяной ад в течение ста шестидесяти дней путешествия.

6 ноября 1970 года плот «Ла Вальса» вошел в небольшой порт Мулула-ба, находящийся в ста километрах от Брисбена. Успешно завершилась экспедиция, во время которой экипаж преодолел практически без остановок огромный путь в 10 000 миль на 44 дня быстрее, чем это удалось сделать Уиллису.

notes

Примечания

1

Запасные рыболовные принадлежности.

2

ГМТ (GMT — Greenwich mean time) — среднее время по гринвичскому меридиану, прим. переводчика

3

По-французски дословно означает — «баночка для ваксы»; в переносном смысле — опасное, затруднительное положение или темное дело. (Прим. перев.)

4

Причины частичного погружения «Ра II», наступившего вскоре после начала плавания, остались невыясненными.

5

Данные о возрасте членов экспедиции, приведенные в разных источниках, часто не совпадают. Но если сложить возраст всей четверки, указанный в том или ином источнике, сумма лет, как это ни удивительно, всегда одинакова и составляет 130!