Annotation

На 1-й стр. обложки — рисунок Ю. МАКАРОВА к рассказу ДЖ. Б. ПРИСТЛИ «Гендель и гангстеры».

На 2-й стр. обложки — рисунок художника-фантаста АНДРЕЯ СОКОЛОВА «Нашел!».

На 3-й стр. обложки — фото Р. ДИКА «Чуткие антенны». (6-я Всесоюзная выставка художественной фотографии. Москва.)

ИСКАТЕЛЬ № 4 1966

АРКАДИЙ АДАМОВ

ВОЛК

ВСТРЕЧИ НЕ ПОСЛЕДНИЕ, НО САМЫЕ ОПАСНЫЕ

ГЕННАДИЙ ГОР

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

АНАТОЛИЙ ДНЕПРОВ

РАЗМЫШЛЯЯ О ВРЕМЕНИ…

СЕРГЕЙ ЖЕМАЙТИС

Л. ЭДЖУБОВ

Д. БИЛЕНКИН

МИШЕЛЬ ДЕМЮТ

I

II

III

IV

V

VI

VII

ДЖ. Б. ПРИСТЛИ

МАУН СЕЙН ДЖИ

Г. ЧЕСТЕРТОН

notes

1

2

3

4

5

6

ИСКАТЕЛЬ № 4 1966

2-я стр. обложки

АРКАДИЙ АДАМОВ
СТАЯ
Главы из повести

Рисунки В. КОПЕЙКО

ВОЛК

Каждый раз, когда он задевал этим пальцем за что-нибудь и ощущал боль, легкую, как укол, он вспоминал тот случай в вагоне, вспоминал то с усмешкой, то с раздражением, со злостью — в зависимости от настроения. Но вспоминал…

Это было почти год назад. Он появился в вагоне сибирского поезда, запорошенный снегом, окоченевший, небритый, с ввалившимися щеками и голодным лихорадочным блеском в глазах. Чужая шинель колом стояла на спине, было трудно шевельнуть стянутыми плечами. Чемоданчик он нес неуклюже и непривычно. Из-под серой ушанки вылезали недавно лишь отросшие, свалявшиеся волосы. Вид был дикий, подозрительный, и он это понимал.

Хорошо еще, что поезд проходил тот полустанок ночью. В вагоне уже все спали. Он разыскал свое место — это была верхняя полка, — закинул туда чемоданчик и тяжело залез сам. Проводница спросила: «Постель нужна?», он буркнул в ответ: «Не надо». И скрючился на голой полке, не снимая шинели, разомлев от тепла, от густого, плотного воздуха. И уснул как убитый.

Проснулся он от света, от голосов вокруг, от стука колес под полом вагона и долго не мог сообразить, где находится, и боялся открыть глаза. Его вдруг охватил страх, он давно уже не слышал так близко человеческих голосов, а тут их было много, они, казалось, окружили его, и бежать от них было некуда. «Хана», — вдруг мелькнула мысль, и он вздрогнул и, кажется, застонал, заскрипел зубами, потому что старушечий голос рядом вдруг сказал: «Ох, видать, снится ему чегой-то страшное. Слышь?»

А он продолжал лежать спиной ко всем, все так же скрючившись, уткнув лицо в грязный рукав шинели.

Потом пришли воспоминания. Сначала самые ближние, вчерашние.

Он вспомнил кромешную, глухую тьму ночного леса, скрип снега и хруст раздавленных сучьев под ногами, хоть он старался идти неслышно, вспомнил упругие ветви кустов на опушке, которые с тихим свистом наотмашь били его по лицу или упрямо, злобно лезли в глаза, как ни защищался он руками.

Потом в серой, предрассветной мгле он различил недалекую платформу — ровный слой снега на коротких черных столбиках, и черный силуэт домика дежурного с одиноким желтым оконцем и струйкой дыма над крышей. А когда глаза совсем привыкли, то он различил и фигуру человека на другом конце платформы. Человек сидел неподвижно и, казалось, дремал, подперев голову руками.

А он лежал в снегу за кустами и смотрел на человека сначала лишь настороженно и злобно, как зверь. Потом в голове тяжело, медленно зашевелились мысли, как проржавевшие чугунные шестерни.

Он давно уже жил только инстинктом. Как зверь, издали чуял жилье человека и всякий раз бежал от него в самую глухомань, в непролазную дебрь. Инстинкт толкал его разгребать снег и выискивать замерзшие ягоды, горькие, твердые шарики, траву трилистника, выковыривать корни, отдирать кору с молодых деревьев и пробовать все это. Он потерял счет дням. Сколько он скитался таким зверем — неделю, год, всю жизнь?..

И вот той ночью он вдруг наткнулся на маленький, затерянный в тайге полустанок, но не учуял его, не обошел. А потом разглядел на пустынной платформе одинокую фигуру спящего человека. И тогда вдруг зашевелились, тяжело заскрипели мысли. «Чего тот сидит? Небось ждет… поезда ждет…» Чугунные мысли двигались все быстрее. «Билет, значит, есть, деньги, барахло… И ничего не чует, спит… Эх, мне бы… Подыхаю ведь… А что, если…» Он поднес к лицу грязную, потрескавшуюся с крючками-кольцами руку, сжал кулак. «А чего ж…»

И он стал тихо подкрадываться к платформе…

Стучат колеса, качается вагон. Совсем рядом людские голоса, пугающе громкие. Он еще больше съеживается, прижимается к стенке, зарывается лицом в рукав шинели. Страшно… Но все-таки он едет, с каждым часом все дальше проклятая тайга, все ближе воля. Только бы дорваться до нее, разыскать кое-кого. И тогда концерт на всю Москву и такие гастроли!

А пока лежать вот так, чтобы не выдать себя.

И накатывают новые воспоминания, как мутные, с грязной пеной волны, они накрывают с головой и несут, бьют по камням, крутят…

Вот он словно заново ощущает себя вдруг стиснутым в узком-узком подземном лазе. Сзади он слышит прерывистое дыхание второго человека. А он сам еле протискивается вперед, извиваясь как червь, судорожно отталкиваясь то локтями, то коленями, то пальцами ног. Земля сдавила со всех сторон, осыпается, нечем дышать. А впереди чернота. Назад уже не выбраться, а впереди что?.. И жуткая мысль заползает в голову: «А вдруг впереди завал? А вдруг этот проход станет хоть чуть уже и не пролезут плечи? Тут и останешься, тут и хана». И от этих мыслей слабеют, дрожат руки, мутится в голове. Проход так плотно забит его телом, что даже крикнуть тому, второму, бесполезно — не услышит. И рот полон земли, она засыпает глаза, уши… Когда понял, наконец, что сил больше нет, что тут ему под землей и подыхать, он вдруг уловил еле ощутимую, тоненькую струйку свежего воздуха. Ну что ж, решил он, еще маленько, пожалуй, можно, а там уж… И пополз дальше.

Так один за другим и выбрались на поверхность, одурелые, без сил. Они возникли из-под земли, как привидения.

Вокруг бушевала метель, в пронзительно воющих, бешеных столбах снега ничего не было видно. Шли напролом сквозь кусты. Следы исчезали мгновенно. Ветер стих, лишь когда они углубились в лес.

Так был совершен побег.

Убийцы оказались на свободе.

Он знал, что начнется завтра, когда побег будет обнаружен. По дорогам пойдут конные и пешие патрули с собаками, на лесных тропах станут засады, все поселки вокруг станции, лесопункты будут предупреждены об опасности… Все это он знал.

Поэтому они шли всю ночь, забираясь в самую глухую, непролазную дебрь, все дальше и дальше от людей…

Началась дикая, звериная жизнь в тайге.

Сначала был голод, то режущий, как нож, то сосущий, обрывающий все внутри, потом тупой, ушедший куда-то вглубь, выматывающий силы. Голод в конце концов сменился апатией, ушли мысли и чувства, ушли воспоминания и мечты… Остался инстинкт.

Еще был страх, сначала как будто осмысленный, активный, заставлявший что-то придумывать, обороняться, соображать, потом и страх стал инстинктом, как у зверя. И тоже, как зверей, их загоняла в норы лютая стужа. Там, плотно прижавшись друг к другу, молча — они теперь почти не разговаривали — отлеживались, пытались согреться.

Но однажды тот, второй, исчез…

Было так. В ясный, морозный день они неожиданно вышли к лесной поляне. Посередине, занесенная снегом, стояла охотничья избушка. В окнах не было света, из трубы не вился дымок, кругом не было следов. Избушка казалась пустой. Но в ней наверняка были продукты, спички, дрова — все, что оставляет последний ночевавший там охотник товарищу, если его постигнет беда. Значит, в избушке была жизнь. Но там могла быть и засада.

Несколько часов лежали они в снегу, наблюдая за избушкой. Все казалось там пусто и мертво. Неожиданно стемнело, замела пурга, избушка стала едва видной сквозь снежный вихрь.

И тогда он кивком послал своего напарника вперед. Сам же отполз в сторону и стал наблюдать.

Он видел, как тот, второй, шатаясь, пробился, наконец, сквозь глубокую снежную целину к избушке, навалился на дверь и исчез в черном ее проеме. Медленно потянулось время. Он ждал, долго ждал.

Инстинкт подсказывал ему, что тот, второй, оказавшись в тепле и сунув в рот кусок хлеба, мог потерять сознание, свалиться, даже уснуть.

Он долго боролся с собой, но потом, гонимый страхом, уполз в глубь леса.

Теперь он был один. Серый, тусклый день незаметно переходил в ночь. Так было много раз.

Он должен был попросту издохнуть в тайге от голода и стужи, его должны были изорвать и загрызть звери, он уже почти помешался от вечного страха и одиночества. Но нет, его спас случай. Это он вывел его однажды ночью, перед рассветом к тому полустанку, где на платформе, ожидая поезда, дремал на чемоданчике молодой солдатик-отпускник…

И вот он в вагоне, скрючился на полке, в чужой, не по плечу шинели, в чужой шапке, с чужим чемоданчиком в головах. Их хозяин остался там, его труп найдут не скоро, он под платформой, глубоко в снегу. Не скоро? А вдруг… вдруг уже, обгоняя экспресс, телеграф отстукивает страшные слова и сейчас они летят, летят по проводам, над его головой: «Ловите… убийца в поезде… ловите!» И пойдут из вагона в вагон ненавистные ему люди в синих шинелях.

И он дергается, вскрикивает и скрежещет зубами. И снова тот же старушечий голос снизу, за его спиной, озабоченно говорит: «О господи. Разбудить его, что ли». И чья-то рука неуверенно дотрагивается до его плеча.

Потом он уже внизу, пришедший в себя, даже повеселевший от всеобщего сочувствия и заботы. Он уже кое-как объяснил свой диковинный вид («Пурга. Сбился с пути по дороге на станцию. Трое суток бродил по тайге…») и усмехался про себя: «Всему верят, чего не нагороди». Он был бойким и услужливым, бегал за чаем, за посудой, за домино, не стесняясь, ел, чем делились. И вот взялся нарезать колбасу той старой холере. Моряк, сидевший напротив, дал свой нож, острый, зараза, как бритва. Вот им он от спешки, от отвычки, от слабости еще и саданул по руке. Да как саданул-то! Кровища хлестнула — мать честная! А уж крику кругом!

С тех пор вроде и зажило. Но если невзначай посильнее заденешь за палец, как током бьет. И разом вспоминал он тот случай в вагоне и все, что тогда было с ним.

А уж, считай, год прошел, как он на воле, и не замели пока. Нет, не так просто его замести. Он еще даст не один концерн. И уже дал. Но ни раньше, ни потом, пожалуй, не будет такого, какой он подготовил сейчас со своими «жориками». Они, конечно, еще не чуют всего. Только Васька Длинный знает до конца, ну, и малость поменьше — Розовый. И все, и амба. Остальные потом. И кралечка его тоже.

Будут знать Петьку Лузгина — Гусиную Лапу!

Они жили не в самом городе, а в поселке возле депо, И Егору Спиридоновичу до работы было, как говорится, рукой подать. Улочка буквально через три дома уже упиралась в черный от копоти деповский забор. И не то что паровозные гудки, а даже дробный стук колес, лязг буферов и разноголосый гул станков в мастерских доносились до их домика днем и ночью. Но люди давно привыкли к этому неумолчному шуму и вроде бы даже не замечали его. Только порой кто-нибудь из белобрысых пацанов, игравших на улице, вдруг насторожится и скажет: «Чего-то мой папка сегодня не на паровозе, дядя Аким ведет». А другой добавит, прислушавшись: «Шибко идет. У него сегодня братан из армии вертается. Вот он и гонит».

Егор Спиридонович работал машинистом на маневровом. В депо его ценили за умение и смекалку, но и побаивались, уж больно вспыльчив и крут был он, а в гневе себя не помнил и мог натворить неведомо что. Но и на другой день, остыв, извинения не попросит, с неделю будет ходить, угрюмо посматривая на обиженного им человека, сердясь и на него и на себя. Тяжелый был характер у Егора Спиридоновича, но честен он был зато на редкость и спиртного в рот не брал, разве только по большому случаю, да и то самую малость. Потому доверяло ему начальство многое, а вот друзьями не обзавелся, не было у него друзей.

Терпеть его могла одна только супруга Анна Степановна, женщина тихая, ласковая, уступчивая. Соседки, вздыхая, жалели ее, а она никогда не жаловалась, иной раз даже вступалась за своего неуемного мужа. «И то надо, бабоньки, понять, — говорила она соседкам, — ведь жизнь у него какая была. Сирота. Ни отца, ни матери не знал. Все по чужим людям горе мыкал, пока мне не встретился». И слезы выступали у нее на глазах. «Святая Анька, ей-богу, святая», — говорили промеж себя женщины. И только на нее одну, кажется, никогда не гневался, не кричал Егор Спиридонович, не раз она спасала от его гнева и сыновей.

Двое их росло в семье. Петька да года на три моложе его Ванюшка. С виду оба одинаково на отца смахивали, темноволосые, кареглазые, приземистые. Но характером пошел в отца только старший, Петька, а младший был веселый и ласковый парнишка, «лизун», как умиленно говорила Анна Степановна и думала, что родиться бы должен был Ванюшка девочкой, так она мечтала о девочке. А Петька был замкнут, норовист и упрям.

Когда отец раздавал сыновьям подзатыльники, Ванюшка ревел в голос, уткнувшись в колени матери, и успокаивался сразу, стоило дать ему только вкусный кусочек или какую-нибудь безделушку. И сразу лучезарная улыбка появлялась на его заплаканной рожице, он уже ласкался к отцу, тяготясь его сердитым видом, и добивался своего: отходил Егор Спиридонович.

Но когда подзатыльник доставался Петьке, тот, сверкнув глазами, молча убегал из дому и пропадал где-то допоздна, а потом неделю смотрел на отца зверенышем, тая обиду, разговаривал только с матерью, и то цедил слова неохотно, словно пересиливая себя.

Когда Ванюшка возвращался из школы, он с упоением рассказывал все, что случилось за день в классе, показывал тетради, табель, его невозможно было остановить. Он безмерно гордился полученными пятерками, красными ленточками в тетрадях, показывая их всем, кто приходил в дом. Ванюшка с воодушевлением собирал и тащил в школу бабочек, жучков и цветы, а когда его назначили командиром октябрятского звена, то окончательно потерял покой и сразу же уселся чертить какую-то ведомость, где должен был отмечать все полученные замечания и невыполненные задания, так велела ему вожатая из пятого класса, о которой он уже прожужжал все уши родителям. Над этой ведомостью было пролито немало слез, пока, наконец, сам Егор Спиридонович, усмехаясь, не помог ее сделать по всей форме.

От Петьки же нельзя было добиться ни слова о его школьных делах. Впрочем, от него этого и не очень добивались. «Не говорит, и не надо, лишь бы учился», — думала Анна Степановна и заботливо поглядывала в угрюмые глаза своего старшого.

Но Петька долго за уроками не засиживался. Стоило только кому-нибудь из приятелей стукнуть в окно, как он тайком от матери уже выскакивал на улицу и пропадал до ночи. Возвращался все такой же угрюмый, молчаливый, иногда с синяками, в разорванной рубашке и упорно не отвечал на взволнованные вопросы матери. «А ну, говори, где был?» — мрачно поднимался отец. И Петька цедил сквозь зубы: «Там меня уже нет». — «Ты как говоришь, паскуда?» — наливался злостью Егор Спиридонович. «А чего?..» — неприязненно тянул Петька. Отец медленно выдергивал ремень из брюк, хватал пытавшегося убежать Петьку, валил на кровать.

А скоро начались новые неприятности. Анну Степановну вызвали в школу и показали испещренный двойками дневник старшего сына. Потом вызывали не раз. Домой приходила учительница. Петьку ничем нельзя было пронять, не действовали ни слезы матери, ни уговоры учительницы, ни вызовы к директору. Он не желал учиться. Его оставили на второй год.

В то лето началась война. Егор Спиридонович получил повестку одним из первых.

Уже на перроне, когда подали состав с теплушками, под нестройную медь оркестра и надрывные женские рыдания — призывников было много — Егор Спиридонович обнял жену и дрогнувшим голосом сурово сказал: «Ну, мать, прощай. Трудно тебе было со мной, знаю. Сейчас еще трудней будет. Ну, да авось выдюжим. И вон их расти». Он повернулся к сыновьям.

Они стояли рядом, невысокие, крепко скроенные, словно грибки-боровички, оба кареглазые, скуластые, и ветер разметал темные, одного отлива волосы на лбу у обоих. Петька смотрел себе под ноги угрюмо и спокойно, лишь закусил губу, У Ванюшки мелко-мелко дрожал подбородок и глаза были полны слез, тихо всхлипывая, он неотрывно смотрел на отца.

Такими они, наверное, и остались у него в памяти до той самой роковой ночи весны сорок третьего года, когда слепая вражеская пуля сразила пробиравшегося через линию фронта отчаянного полкового разведчика Егора Лузгина, кавалера многих боевых орденов.

А два года спустя такой же весенней ночью исчез из дому его старший сын Петька.

За неделю до этого Петька — он работал учеником слесаря в железнодорожных мастерских — под вечер пришел с улицы в таком виде, что Анна Степановна, побледнев, только всплеснула руками. Штаны и рубаха на нем были изорваны в клочья, из бесчисленных ран и ссадин сочилась кровь. Петька еле держался на ногах.

Глотая слезы, Анна Степановна кинулась раздевать сына, уложила в кровать, промыла и перевязала раны. Петька стонал от боли, ругался сквозь зубы и не отвечал на расспросы матери. Ванюшка суетился тут же, испуганный и притихший.

Только поздно ночью Петька скупо и отчужденно рассказал матери, что с ним случилось.

Оказалось, пятеро ребят, в том числе и Петька, залезли в чей-то сад ломать сирень. И хозяин, не крикнув, не предупредив, спустил на них собаку, огромного, злобного пса. Другие успели перескочить за ограду, Петька сорвался, и пес кинулся на него. Хозяин не подбежал, не отогнал его…

— Убью гада… — мрачно закончил Петька. Анна Степановна лишь горько и бессильно плакала. Был бы жив Егор, нешто он бы позволил…

А через неделю… нет, Петька не убил того человека, но вечером хитро и расчетливо, с трех сторон облив керосином стены, поджег его дом и исчез.

Только месяца через три или четыре его задержали где-то в Средней Азии, еще ничего не зная о совершенном им преступлении, просто за бродяжничество, и Петька попал в детприемник. Он прикинулся тихим, покорным и испуганным, казалось, чистосердечно, охотно рассказал, кто он и откуда, стал проситься домой, с готовностью выполнял все, что от него требовали, а потом, коварно обманув поверившую ему женщину-инспектора, бежал из детприемника.

Через некоторое время он был вновь задержан, уже не один, а с целой шайкой подростков-воришек, совершавших кражи на вокзалах. Тут уж было дело серьезное, и убежать не удалось. В ходе следствия всплыло и дело с поджогом. Был суд, и Петька Лузгин получил свой первый «срок»: два года заключения.

В детской колонии он вел себя нагло, отказывался работать, подговаривал других и ходил «в авторитете». А когда в третий раз его строго наказали, он перегрыз вены на руках. Выйдя из санчасти, Петька организовал жестокую расправу с председателем совета отряда. И снова его судили, срок был увеличен до пяти лет.

Спустя год Петька был переведен из детской колонии во взрослую.

Группа отпетых бандитов-рецидивистов «правила» в бараке, вершила там суд и расправу. «Качали права», кое-кого «ставили на нож», издевались над слабыми и травили непокорных. Администрация в лучшем случае не вмешивалась, держала вооруженный «нейтралитет», иногда обрушивала жестокие репрессии на правых и виноватых, «паханы» ходили порой в любимчиках. Шел сорок девятый год. Бериевские нравы калечили, уродовали людей.

Через пять лет Петр Лузгин, по кличке Гусиная Лапа, вышел на Свободу.

В это время Анна Степановна с младшим сыном жила под Москвой. Петька приехал к ним.

Когда под вечер он появился на пороге их домика, Анна Степановна в испуге отшатнулась от стоявшего перед ней незнакомого страшного человека.

— Не узнаешь, мать? — злорадно усмехнулся Петька. — Ничего, узнаешь.

Но первые дни он вел себя смирно. Даже явился в милицию для прописки. Его не прописали: оказывается, слишком близко от Москвы захотел он обосноваться.

— Устраивайся на работу, тогда посмотрим, — поколебавшись, сказал ему пожилой капитан.

— Правильно, начальничек, — подмигнул ему Петька, развалившись на стуле, — На кой ляд я вам нужен тут. Одно беспокойство, так?

Капитан сердито проворчал:

— Ступай, ступай. Рассуждать еще тут будешь.

И облегченно вздохнул, когда за Петькой с треском захлопнулась дверь.

Как ни странно, но Петька попытался устроиться на работу, Видно, страсть как не хотелось ему снова мыкаться по свету. Но всюду ему под разными предлогами опасливо отказывали, реже говорили как есть:

— Без прописки оформить не можем. Порядок такой. Петька в ответ лишь усмехался, с каждым разом все яростней.

Дома он ничего не рассказывал, держался враждебно и замкнуто. С каждым днем все враждебнее.

Анна Степановна боялась его расспрашивать, боялась оставить Ванюшку одного с ним, боялась за всякого, кто заходил к ним в дом. Все ждала чего-то. И дождалась…

В один из дней Петька, никому не сказав, исчез из дому, исчез, обокрав мать и брата до нитки.

В милицию Анна Степановна не пошла, не пустила туда и разъяренного Ванюшку. И такое страдание было на ее лице, в угасших сухих глазах, что тот в конце концов махнул рукой…

А Петька гулял на свободе всего год или два. И за это время исколесил немало. Жестокими делами отметил он свой петлистый, грязный след по стране.

В одном городе на юге в компании с двумя бандитами напал ночью на постового милиционера, тяжело ранил его, завладел пистолетом. Потом, уже в другом городе, — нападение на инкассатора, стрельба, смерть человека, Спустя какое-то время — снова, где-то на севере, разбойное нападение. Гусиная Лапа с дружками метался из города в город.

Но по его следам уже шли, его искали умело и настойчиво.

Наконец он был пойман. Снова суд. Все преступления оказались раскрыты, все доказано. Перед Петькой Лузгиным маячила «вышка» — расстрел. Но… суд решил попробовать в последний раз. И вынес приговор: пятнадцать лет, а если дело пойдет на лад, то получится и меньше. Тогда впереди у этого человека останется еще полжизни, которые он сможет прожить по-людски, как все. Так и объяснил ему молодой, горячий, чем-то на секунду даже тронувший его судья.

В колонии его встретили совсем другие люди и другие порядки. «Паханы» попритихли, и многие из них шли на работу, «качать права» никто не осмеливался, верх брал «актив». Нарушителей режима, любителей «старины», «законных» воров брали «к ногтю», тон задавали «работяги».

Гусиная Лапа долго присматривался, а потом совершил побег. Но поймали. Он опять надолго притих, а потом сорвался. В неуемном гневе ранил кого-то из «актива». Суд и новое наказание. Потом перевели в другую колонию. Там он долго не выходил на работу, а однажды в новом припадке беспамятной ярости наелся гвоздей и снова стал грызть вены, отказывался от операции. Его пришлось усыпить… Потом третья колония, уже с усиленным режимом. Там задержался надолго. А потом снова побег, тот самый…

И вот сибирским поездом тайком от всех Гусиная Лапа добрался до знакомого подмосковного городишки. Петру везло с самого начала.

Поезд приходил в Москву на рассвете и последнюю остановку перед ней делал ночью. Петр там и сошел, сошел не пустой: он давно уже приглядел в вагоне два самых «богатых» чемодана. Владельцы их, как и все остальные пассажиры, в это время еще спали.

У выхода из вагона, на перроне, дежурила другая проводница, не та, которая видела, с каким багажом сел он три дня назад в поезд.

И еще «пофартило» Петру. Не успел отойти поезд и исчезнуть в ночи красненький фонарик последнего вагона, как к другой стороне перрона подали электричку. И через час Петр со «своими» чемоданами уже был на месте.

Куда идти дальше, где скрыться и кого потом отыскать, это Петр знал. Нору, в которую он решил забиться, не найдешь, любая уголовка с ног собьется. Это тайное, надежное место он присмотрел давно, еще когда метался по городу, искал работу. Вот только уцелела ли та нора за столько лет?

Он брел по ночным, пустынным улочкам, прижимаясь к заборам, сторонясь фонарей, и все думал: «Цела ли?»

Оказалось, цела…

Но это было еще не все.

Теперь следовало отыскать Ваську Длинного. Длинный не проходил ни по одному делу, за которые судили когда-то Гусиную Лапу. Выходит, об их знакомстве уголовка не догадывается. Но искать Длинного надо было тихо, не торопясь, особо не высовываясь. В чемоданах и жратва была, и деньги, и барахло. Ну, с барахлом, конечно, надо обождать, небось ищут его уже всюду, на нем в момент сгоришь.

Гусиная Лапа залег в своей норе, притаился, как обложенный со всех сторон зверь. Пока что отъедался, отсыпался, соображал, не наследил ли. И еще тревожился насчет Длинного, не погорел ли за эти годы, если «сидит», то за кого тогда зацепиться.

Но и тут продолжало везти Гусиной Лапе.

Как-то вечером он, наконец, решился и осторожно, глухими, темными переулками прокрался к дому, где жил Длинный, неслышно открыл калитку и спрятался в снегу за кустами, недалеко от крыльца. Долго ждал, терпеливо. Сырой холод пробрался, казалось, до костей. А он все ждал, лежал не шелохнувшись, стуча зубами.

И дождался… Сначала прошла какая-то женщина, за ней другая, старенькая, потом пробежал пацан с сумкой. И уже совсем поздно, когда в окнах погас свет, появился Длинный…

Наутро Гусиная Лапа проснулся с тяжелой головой, мучила изжога. Много они с Длинным выпили в тот вечер. И все обмозговали.

С того дня в норе у Гусиной Лапы стали появляться людишки. Не много, нет. Не всякого допускал он к себе. Но появлялись… Стал исчезать по вечерам и Гусиная Лапа. Осмелев, как-то поехал с Длинным в Москву, два часа каких-нибудь электричкой. Потом уже ездили не раз.

В одну из таких поездок он свел знакомство с парнем по имени Колька, уже потом у того появилась кличка — Розовый. Совсем еще пацаном был этот Розовый, недавно только паспорт получил. Но шустрый оказался, с пониманием, лихой в общем пацан.

Вот тогда-то, после знакомства с Розовым и двумя-тремя его приятелями, и пришла в голову Гусиной Лапе эта мысль.

Упорно, терпеливо, хитро натаскивал он своих пацанов, учил, запугивал, разжигал жадность, злость, рассказывал о вольной жизни, об отчаянных делах, с чувством пел то слезливые, надрывные, то лихие воровские песни, поил водкой, угощал, безжалостно высмеивал их нерешительность, издевался над колебаниями и опасениями.

И добился своего, сбил волчат в стаю, злобную, дерзкую, готовую на все. Только мигни им, только науськай, кому хочешь перегрызут горло.

Однажды он вывел их впервые на дело, плевое, конечно, но все-таки дело. Сам наблюдал со стороны, не вмешивался.

А дело было такое. Высмотрели пьяненького, завлекли в темное, пустое место и там уже без всякого — повалили, заткнули рот, раздели догола, измордовали в кровь и оставили замерзать на снегу без памяти.

Ох, и напоил же он их в тот раз и расхвалил до небес. Невесть что о себе, кажись, подумали, будто уж и заправскими блатниками стали. Пусть! Отчаянней будут. Он только подливал масла, восхищался и между делом учил, чтобы в другой раз почище сработали.

И в другой раз действительно было почище. А потом Розовый увел чей-то мотоцикл. Чуть не от своего дома увел! Ну, вкатил ему за это Гусиная Лапа, «дал ума». А потом напоил, подкинул деньжат. А мотоцикл сразу же переправил к Длинному, тот где надо перебил номера и «спустил». Короче, пошли дела, «жорики» старались. Гусиная Лапа, само собой, в долгу не оставался.

Однажды Розовый привел его к ларьку около вокзала. И с того дня появилась у него «зазноба», появилась «любовь». Правда, все время чувствовал Гусиная Лапа, не до конца еще «своя» Галка, опасался особенно ей трепать о делах, но уверен был — станет, какой надо. Ишь, как загорались глазенки, когда дарил он ей кое-что из барахла. А уж как плясала, когда выпьет! И он исподволь, тихонько приучал ее, завлекал. Большой мастер он был на это дело. А тут еще старался особо, уж больно хороша была Галка, тянуло его к ней, и все тут. Хоть Длинный косился, и зудел, и накручивал против нее как мог.

И еще Длинный подбивал его на какое-нибудь большое дело. Но он до поры отмалчивался. Осторожно вел себя Гусиная Лапа, понимал, если погорит, то хана, все припомнят ему: и побег, и солдатика того, и даже кражонку в поезде не забудут, уж не говоря о последних делах, — верная «вышка». Всего этого Длинному не понять, да и не знает он про этого солдатика. И не узнает. Умел держать язык за зубами Гусиная Лапа, никакая пьянка не могла заставить его проговориться.

Вот потому и отмалчивался он, когда зудел ему Длинный про большое дело, отмалчивался и выжидал, прикидывал про себя, что и как, обмозговывал все втихую.

Иной раз ночью выползал он из своей берлоги и бродил, бродил без цели по темным, глухим уличкам, хоронясь от редких прохожих. Дышал, подставлял лицо морозному ветру, слушал хруст снега под ногами, косился на звезды.

И такие вот ночи приходил ему порой на ум странный вопрос: почему это его занесло сюда, вот именно сюда? Место знакомое? Да мало ли таких знакомых мест у него? Еще познакомее найдется. Москва близко? Так чем она лучше других городов? Только опаснее, куда опаснее! Уголовка тут метет дай боже. Один МУР чего стоит, чтоб ему провалиться! Другие из-за этого Москву за сто верст обходят. Тогда почему же? Мать тут с братаном? Так он и не видел их вовсе за все эти месяцы, что здесь. И не увидит. Шалишь! Уж там-то его, беглого, давно ждут. А все ж таки… жива она, мать-то? Где-то в глубине души копошился, оказывается, этот вопрос, ныл, как больной зуб. Не все время, понятно, а вот так, ночами, когда выползал Гусиная Лапа из своей норы, дышал и поглядывал на густо-черное, в ярких звездах небо. И мир в такую ночь казался необъятно большим, а сам ты песчинка на ветру, носит ее по всей земле. И подступала тоска, аж выть хотелось…

В одну из таких ночей прокрался он к материнскому дому, неслышно подполз к освещенному, затянутому шторой окну, приник к нему, сплющив нос и губы, старался разглядеть, кто там двигается в комнате, чья тень. Но не разобрал. Долго стоял, продрог, но ушел, только когда погас свет. И еще как-то раз ноги сами привели его к этому дому. И опять ушел ни с чем, ничего не узнав. По дороге вдруг представилось: померла мать…

А на следующий день пил с Длинным вмертвую и в какую-то минуту неожиданно признался ему, что есть одна мысль, можно такое дело провернуть, что небу жарко станет. А там была не была, хоть «вышка»…

Однажды он назначил встречу Розовому и под вечер приехал в Москву. Валил снег, крупно, густо, без ветра, и в какие-то мгновения, когда вдруг смолкал уличный гул, слышно было, как в морозном воздухе шелестели снежинки. Все кругом было белым-бело.

Петр с удовольствием влился в лоток людей и не спеша шел по улице, рассеянно поглядывая то на еле двигавшиеся по глубокому снегу машины, то на витрины магазинов, где сквозь причудливые ледяные узоры на стеклах проступали расплывчатыми пятнами выставленные там товары. Витрины тянулись вдоль улицы, безликие, одинаково мертвые, лишь в некоторых из них вентиляторы пробуравили ледяной панцирь, и возникли там, словно полыньи со слезящимися краями, маленькие окошечки в какой-то иной, неожиданный мир.

Перед витриной ювелирного магазина Петр остановился и долго смотрел на искристую россыпь камней за стеклом. Потом он перевел взгляд в глубь магазина, увидел толпившихся у прилавков людей и, задумчиво постояв с минуту у витрины, аккуратно застегнул пальто, поправил кепку и вошел в широкие стеклянные двери.

Долго оставаться в магазине он не решился: нечего было всем там мозолить глаза. Он лишь бегло осмотрел прилавки, постарался запомнить их расположение. Ему даже удалось заглянуть через открытую дверь в подсобку, когда выходившая оттуда девушка в синем халатике с фирменным значком на кармашке, держа в руках пеструю коробку, заболталась о чем-то с подружкой. Он осторожно проследил потом за этой девушкой и заметил, как вынимает та из пестрой коробки маленькие коробочки с дорогими кулонами. После этого Петр поспешил уйти из магазина.

Задумался он уже на улице, шагая к условному месту, где должен был поджидать его Розовый. Вначале мелькнуло в голове лишь «эх, хорошо бы…». И сразу всплыли в памяти рассказы о подобных делах. Много слышал он таких рассказов, и брехни в них было тоже много. «А что, если…» — вдруг подумал он и тут же отогнал эту мысль. Опасно, больно уж опасно, Но шальная мысль эта все зудела, зудела, как назойливая муха, не давая покоя, бередя воображение, соблазняя неслыханным кушем в случае удачи. И почему он должен обязательно «погореть» на этом деле? Если все сделать с умом, тонко, чисто. Нервная, нетерпеливая дрожь пробежала по телу. Петр в последний раз, вяло и неуверенно попытался отогнать эту мысль. Ему стало вдруг жарко, хотя к вечеру мороз закрутил сильнее, снег уже не падал, задул ледяной ветер. Петр тем не менее расстегнул пальто, сдвинул кепку с потного лба. «Остывай, зараза», — насмешливо приказал он самому себе.

И все-таки в тот же вечер он снова оказался возле заветного магазина. Было уже поздно, магазин был закрыт. Тяжелый металлический занавес за стеклом витрины наглухо закрывал ее от взоров прохожих, За дверью, в освещенном стеклянном тамбуре, сидел сторож, подняв громадный овчинный воротник тулупа, и, казалось, дремал.

Петр деловито прошел мимо по другой стороне улицы, потом пересек мостовую и, не доходя до магазина, свернул во двор соседнего дома.

Он понимал, что сейчас было не время осматривать подходы к магазину. Но ничего не мог поделать с собой.

В тот вечер он и в самом деле мало что сумел рассмотреть. И на следующий день приехал снова.

На этот раз он внимательно обследовал весь район, все окрестные дома и дворы.

Петр ни с кем не делился своим замыслом. Он только, скрывая от всех, теперь каждый день ездил в Москву. Даже Длинный ничего не знал, и Розовый тоже. Он не позволял себе даже зайти к Галке, а уж о том, чтобы рассказать ей хоть что-нибудь, не могло быть и речи.

Так продолжалось долго, почти месяц. За это время Петр узнал многое. Он мог уже с закрытыми глазами представить себе весь огромный двор, куда задним своим фасадом выходил дом, в котором размещался магазин. Он теперь знал все закоулки этого двора, все ведущие в него ворота и калитки, знал, как соединяется он с соседними дворами, изучил подъезды всех домов, которые этот двор окружали, — как он и предполагал, некоторые из них оказались проходными и через них можно было пройти в другой двор, а оттуда на ближайшие улицы. Он теперь знал, кто из жильцов и детей бывает во дворе, когда они приходят туда и когда уходят, когда зажигаются во дворе фонари, кто из жильцов поздно возвращается домой и в каких квартирах особенно долго не гасят свет. Он даже побывал в подвале дома и изучил его планировку, расположение котельной, подсобных помещений, коридоров и самых темных тупичков.

Словом, готовился Петр к этому опасному делу основательно и не спеша, хотя спешить следовало: денежки и барахло из тех двух чемоданов давно кончились, мелкие дела с «жориками» из компании Розового давали мало дохода, а тянуло к пьяным кутежам, аж с утра уже сосало под ложечкой, да и «кралечка» требовала подарков и веселья. Но Петр из последних сил сдерживал себя, уж больно дерзкое и опасное дело задумал он, уж больно много ставилось тут на карту…

Но вот настал день, когда впервые приехал он в Москву вместе с Длинным.

Обратно возвращались поздно, последней электричкой, продрогшие и усталые. В вагоне они были почти одни.

Наклонясь к Петру, Длинный шепнул:

— Ох, и концерт же дадим, будь здоров. Ох, и дадим…

— Ты давай не дергайся, — угрюмо осадил его Петр. — Прыткий больно. Семь раз отмерь сперва!

— Это точно. А как брать будем?

Петр задумчиво проговорил:

— Есть там одна стенка… подходящая.

В дальнем конце подвала он действительно обнаружил такую стенку. По его убеждению, она вела в магазин, он даже определил, в какое именно место его — там, где торговали часами и где вплотную к стенке стояли высокие, глухие снизу шкафы, которые пломбировали на ночь.

Стенка в подвале привлекла внимание Петра еще и потому, что в тот темный, глухой тупик, заставленный ящиками, давно уже никто не заглядывал. Изо дня в день ящики стояли все так же, не прибавлялось новых, не исчезали старые. Для верности Петр проделал хитрый опыт: поперек, от стенки к стенке, перед самыми ящиками протянул почти незаметную черную нитку, еще одну — в двух метрах от первой, и третью — у самого начала тупика, возле двери в склад. На другой вечер нитки оказались нетронутыми, на следующий тоже, так они провисели чуть не неделю, пока Петр сам их не скинул.

Без труда Петр установил, что последние рабочие и служащие ЖЭКа уходили из подвала после восьми вечера. На ночь оставался только дежурный в котельной. Но она размещалась в другом конце подвала, там вечно гудели какие-то моторы, и ни один посторонний звук не проникал туда сквозь плотно прикрытую, обитую войлоком дверь.

Итак, стенка. Ее предстояло продолбить. Для этого требовались инструменты, время и… руки.

Время уже было определено, от девяти вечера хоть до утра, до пяти утра во всяком случае. Чтобы установить этот предел и вообще окончательно проверить безопасность выбранного места, Петр под конец решился еще на один рискованный опыт. Он остался на ночь там, устроившись среди ящиков. И все прошло благополучно. До рассвета никто не приблизился к ящикам. Никто даже не появился в длинном, полутемном коридоре, хотя Петр, осмелев, некоторое время осторожно, но сильно бил по стенке припасенным заранее молотком. Значит, безопасное время для работы было.

Раздобыть необходимый инструмент тоже не составило труда.

Оставались — руки. Работа предстояла трудная, не на один час и даже не на одну ночь. Сначала Петр решил, что они проделают все это втроем — он, Длинный и Розовый. Но потом передумал. Им надо было беречь силы, им предстояло проделать самое главное, самое рискованное и трудное: орудовать в магазине, взламывать там шкафы, ящики и на себе уносить все добро. Только им троим. Больше никого впустить туда нельзя, да и делиться добычей ни с кем больше он не собирался. Кстати сказать, и среди них, троих, равноправия не предполагалось. Ну, а если вздумают гавкать, то на этот случай он кое-что припасет, крови он давно не боится, и чужая жизнь для него копейка.

Но это всё другое. А вот руки, которые будут долбить ту проклятую стенку, надо найти, какие-то другие, не их, троих, руки.

Вот тут-то он и подумал о своих «жориках». А что? Говорить им обо всем, ясное дело, нельзя. Даже ничего нельзя трепать о задуманном деле. Им надо чего-нибудь наворотить: совсем о другом. Вот так, втемную, затянуть их можно, а уж потом непременно рассказать и запугать до смерти, намертво привязать, чтобы и тявкнуть боялись.

Окончательно утвердился в этой мысли Петр после той ночи, когда они вздумали брать ларек. Неплохо «жорики» действовали, даже Профессор, этот Володька Карцев, и тот… Правда, не поладили они тогда с Розовым, пришлось самому Петру в драку вмешиваться, кепку из-за них потерял. Но ничего, уже можно на эту шпану положиться.

Поэтому на следующий вечер после дела с ларьком Гусиная Лапа снова собрал свою стаю, только на этот раз в другом месте, не в подворотне напротив дома Розового, как всегда. Там собираться было опасно после вчерашней драки.

— Есть, жорики, новое дельце, — подмигнув, сказал Гусиная Лапа. — Фартовое дельце. Знатную деньгу можно зашибить, — и он зорко оглядел обступивших его парней.

Перед разговором, как водится, выпили: без водки Гусиная Лапа не приходил. Лица у всех раскраснелись, заблестели глаза. Даже на хмуром, настороженном лице Карцева сейчас блуждала пьяная усмешка.

— Поработать только придется, — предупредил Гусиная Лапа. Розовый лукаво спросил:

— Перышком?

— Молоточком, — в тон ему ответил Гусиная Лапа. — И втихую.

Парни весело загоготали.

— Это как же понимать? — спросил кто-то.

— Глянете — поймете. Пошли.

Заинтригованные таинственным делом, все охотно двинулись за Гусиной Лапой.

Вел он их хитро, долго петлял переулками, проходными дворами, и, когда, наконец, каким-то путаным путем привел в нужный двор, никто не знал, где очутился, а о магазине, расположенном в темневшем за деревьями доме, и подавно не догадывался.

Гусиная Лапа точно рассчитал время: во дворе уже никого не было. Осторожно, по одному спустились они в подвал, и по темноватому, пыльному коридору Гусиная Лапа провел их в знакомый тупик. В груде ящиков он заранее проделал проход.

Когда все собрались и кое-как разместились в узком пространстве между глухой кирпичной стеной и ящиками, Гусиная Лапа, понизив голос, сказал:

— Перво-наперво — закон: об этом деле молчать до гроба. Если кто тявкнет — дознаюсь и хоть на краю света найду. Тогда уж вот, — он вытянул растопыренную ладонь и медленно сжал в кулак толстые корявые пальцы, так медленно и безжалостно, с такой силой, что Карцеву на миг показалось, будто страшные эти пальцы сжали чье-то живое горло.

— Поняли, жорики? — с угрозой спросил Гусиная Лапа и по напряженным, хмурым глазам парней убедился: поняли. — А теперь так, — продолжал он уже деловито и властно, — вот она, сердечная, — и похлопал рукой по стене. — Ее долбить будем. Тихо так долбить, с умом. Ни одна душа не услышит. Как чуток останется — все. Дальше мое дело, вы к нему касаться не будете.

При последних словах он уловил облегчение на лицах кое-кого из парней. А Карцев спросил настороженно:

— Чего там, за стенкой-то? Гусиная Лапа загадочно усмехнулся.

— Увидите, жорики. Не пожалеете. И пить будем и гулять будем. Девкам тоже подарочки поднесете — зацелуют. Деньжат будет — во, — и он провел рукой по горлу. — Навалом.

— Живем, — восхищенно хлопнул себя по коленям Розовый, И разом исчезло напряжение, на лицах засветилась жадная радость.

— Чем долбить-то? — спросил кто-то.

— Все есть, жорики. Все. — Гусиная Лапа вытащил из ближайшего ящика припасенные инструменты. — Пока двое долбят, остальные на стреме стоять будут, покажу где. И сам недалеко буду.

— Работа солидная, — сказал Розовый, пощупав стену, — за раз не управимся.

— За раз и не требуется, — ответил Гусиная Лапа. — Три-четыре ночки провозимся — и порядок.

Спустя некоторое время в подвале глухо и осторожно застучали молотки…

На следующий вечер собрались опять. Как и накануне, Гусиная Лапа привел их все тем же путаным путем, и опять никто не мог сообразить, где находится дом, в подвал которого они поодиночке спустились.

В стенке уже наметилась неглубокая, с рваными краями ниша. Рубить стало труднее. Руки быстро уставали, на пальцах появились кровавые ссадины, трудно было дышать от кирпичной пыли.

Работавший вместе с Карцевым Генка Фирсов по кличке Харя вдруг глухо застонал и выронил молоток. Из перебитого пальца густо потекла кровь. Генка отчаянно замотал в воздухе рукой, потом прижал ее к животу и сквозь зубы процедил:

— К чертям это дело… Сдалось оно мне…

— Давай перевяжу, — сказал Карцев, вытаскивая носовой платок, и сочувственно прибавил шепотом: — Пока не кончим, никуда не уйдешь, Харя. Что ты, не знаешь, что ли?

Генка обмотал палец платком и, отдышавшись, упрямо буркнул:

— Говорю, все, значит, все, — и, хмуро посмотрев на Карцева, добавил: — И тебе советую. Дело это, знаешь, чем пахнет?

Они, как всегда, солидно выпили перед тем, как прийти сюда. Пили прямо из бутылки по очереди, почти не закусывая. У Карцева еще шумело в голове, и он поминутно сплевывал густую горькую слюну. Слова Генки доходили до него, как сквозь вату, и в ней словно застревал и не доходил до сознания их опасный, угрожающий смысл. Карцев вяло махнул рукой.

— Ладно тебе.

— Не ладно, — упрямо мотнул рыжей головой Генка. — Раскумекаешь — поздно будет.

Он совсем не казался пьяным.

В этот момент откуда-то из-за ящиков появился Розовый — он, видимо, все слышал. Сжав кулаки, он надвинулся на Генку, и без того маленькие глазки его на круглом лице зло сузились.

— Трухаешь, слизь? — с угрозой спросил он.

— Пошел ты, знаешь куда?..

— Будешь долбить?

— Не буду!

— А-а, так, значит?

Розовый занес кулак, но тут вмешался Карцев:

— Ты не очень, слышь?

Розовый резко повернулся к нему, губы его уже дрожали от бешенства.

— А ты мало получил тогда, Профессор? Еще хочешь?..

Рука его скользнула в карман. «Нож», — мелькнуло в голове у Карцева, и он, уже не думая, что делает, поднял над головой тяжелый молоток.

Видно, Розовый сообразил, что драться сейчас невыгодно, потому что быстро отступил в проход среди ящиков и, прежде чем убежать, истерично крикнул:

— Поглядим еще! Живыми отсюда не выйдете!..

Когда они остались одни, Генка хмуро спросил:

— Вдарил бы его молотком или так?..

— Вдарил бы, — тяжело дыша, ответил Карцев.

И Генка просто сказал:

— Ну, спасибо, раз так.

Помолчали. Потом Карцев нерешительно сказал:

— Сейчас он Лапу приведет. Давай уж… — и поднял валявшееся на полу зубило.

— Не буду, — упрямо повторил Генка.

Карцев, согнувшись, вяло застучал молотком. Руки его дрожали, голова стала совсем тяжелой.

А через минуту за ящиками послышались тяжелые шаги и, загородив собой весь проход, появился Гусиная Лапа. В слабом свете фонарика, укрепленного не выступе стены, видно было, что мясистое лицо его спокойно, он даже как-то сочувственно посмотрел на скрюченную Генкину фигуру в углу, потом сказал:

— Пошли, Харя.

Генка через силу поднялся, Гусиная Лапа посторонился и пропустил его вперед.

Больше Карцев не видел рыжего Генку. Он даже не посмотрел ему вслед, не обернулся. Тяжелый взгляд Гусиной Лапы словно пригибал его к полу. И он, холодея, все бил и бил молотком, боясь выронить его из онемевших пальцев.

Когда они много позже молча выползали из подвала, перепачканные и измотанные, среди них не было Генки. Никто не спрашивал, где он, никто не упомянул о случившемся. А потом, уже в каком-то другом дворе, Карцев заметил, как Гусиная Лапа подозвал к себе Розового. Вот тогда-то он и услышал обрывок странной фразы, сказанной Гусиной Лапой: «…подальше пусть уедет…», и неизвестно почему озноб прошел у него по спине.

И тогда же, в тот вечер, — этого уже не слышал Карцев, — Гусиная Лапа сказал Розовому:

— Шофер нужен, понял? Свой в доску. Пока тут возимся, чтоб нашел.

— Ага. Постараюсь.

Прошло, однако, два дня, а Розовый все еще не нашел нужного парня.

Между тем со стеной было уже все кончено. Совсем тонкий слой кирпича отделял теперь подвал от магазина, такой тонкий, что днем Гусиная Лапа явственно слышал голоса продавцов. Один удар — и проход был свободен.

Поэтому в тот вечер Гусиная Лапа в последний раз предупредил Розового насчет шофера. Петр сильно нервничал. Торопил его и Длинный. Обоим надо было как можно быстрее «отрываться» из Москвы. Они понимали, чем грозит им теперь каждый день промедления.

И вот, наконец, шофер нашелся: Розовый вспомнил о Пашке. Через каких-нибудь два дня не на шутку влюбленный Пашка дал Гале слово быть с машиной в условленном месте.

Когда об этом стало известно Гусиной Лапе, он довольно усмехнулся. То, что в машине очутится еще и Галя, его вполне устраивало.

Одним словом, все, казалось, складывалось нормально. Теперь надо было только дождаться намеченного дня, протянуть всего сорок восемь часов так, чтобы ничего не случилось.

Но «протянуть» не удалось. Длинный, трудный и опасный путь прошли оперативные работники МУРа, прежде чем вышли на след Гусиной Лапы. Попытка ограбить ларек дорого обошлась ему. В последовавшей за ней драке Гусиная Лапа потерял кепку. И тогда еще одна тропка запетляла к нему, то теряясь, то возникая вновь. По этому трудному пути, исследуя все его неожиданные повороты, упорно, находчиво и смело шли оперативные работники.

И вот начинается новая операция…

ВСТРЕЧИ НЕ ПОСЛЕДНИЕ, НО САМЫЕ ОПАСНЫЕ

Предрассветная тьма еще окутывала город, на пустынных улицах гасли фонари, когда Виктор и Глеб Устинов приехали на вокзал, торопясь на первую отходящую электричку.

В полутемном вагоне прикорнули у окна два-три заспанных пассажира. В проходе между скамьей торчали чьи-то ноги, человек спал, прикрыв лицо газетой.

Виктор и Устинов уселись на разных скамьях, но так, чтобы хорошо видеть друг друга.

Ехать предстояло часа два. Виктор положил на колени пакет с заветной кепкой и раскрыл книгу. Но неудержимо клонило ко сну, да и читать было трудно, свет в вагоне еще не зажигали. Виктор задремал.

Проснулся он от толчка и открыл глаза. Поезд тронулся. Тускло горевшие лампы вспыхнули ярче. Под полом застучали колеса. Вагон мерно покачивало. Заметно прибавилось пассажиров. Одни читали, другие продолжали дремать, устроившись поудобнее на скамьях.

Виктор бросил взгляд на Устинова, сосредоточенно смотревшего в темное окно, и снова раскрыл книгу. Он не заметил, как вновь задремал. Толстая книга вывалилась у него из рук и, прорвав лежавший на коленях пакет, вместе с ним тяжело рухнула на пол. Кепка, выскользнув из прорванного пакета, отлетела под скамью.

Поспешно нагнувшись, Виктор поднял кепку и книгу, но пакет уже никуда не годился, больше кепку завернуть было не во что. Втискивать ее в карман и мять не хотелось. И тут вдруг Виктору пришла в голову неожиданная мысль.

Он незаметно огляделся. Никто из пассажиров не обращал на него внимания. Тогда он стянул с головы свою старенькую ушанку, плотно запихнул ее во внутренний карман пальто, а кепку натянул на голову, залихватски сдвинув ее на один бок. Потом покосился в сторону Устинова. Тот, чему-то ухмыляясь, продолжал смотреть в окно.

Виктор между тем снова принялся за книгу. Но сосредоточиться не мог. Он представлял себе, как они с Устиновым по приезде разыщут горотдел милиции, где уже знают о их приезде, как покажут злополучную кепку, назовут клички. Местные работники наверняка знают Ваську Длинного, а может быть, и Гусиную Лапу, хотя тот, конечно, осторожнее и главные связи у него в Москве. Но с Васькой он, видимо, встречается, раз получил у него кепку.

Да, связи у Гусиной Лапы только в Москве. И новые свои преступления он совершил тоже там. Оказывается, он давно разыскивается. Это просто счастье, что удалось узнать кличку. Теперь о нем много известно. Прошлые судимости, побег, потом убийство и кража в поезде. Опасный человек, очень…

С каждой остановкой пассажиров в вагоне становилось все меньше. Но потом, где-то во второй половине пути, вагон снова стал наполняться. Дальше того города, куда ехали Виктор и Устинов, электричка не шла.

Сон окончательно прошел. За окном стало уже совсем светло. Лампы в вагоне погасли. И Виктор наблюдал за проносившимися мимо снежными полями, черной грядой леса вдали и дачными поселками.

До конечной станции оставалось уже совсем немного, вероятно, одна или две остановки, когда Виктор услышал возле себя чей-то веселый возглас: — Знакомая кепочка!

Он обернулся. На скамье рядом с ним только что уселся розовощекий парень в расстегнутом полушубке, всклокоченные велосы его были припорошены снегом. Парень с интересом рассматривал Виктора.

— Ей-богу, знакомая, — повторил он. — Васька ее в карты продул.

— Только не мне, — усмехнулся Виктор.

— Ясное дело, не тебе, а Петьке Лузгину. А тот потом говорит — потерял. Может, врет.

— Не, точно. Нашел я ее, — ответил Виктор и с нарочитым безразличием добавил: — Могу, конечно, и вернуть, если отблагодарит.

— Будь спок. Знаешь, как о ней жалел?

— Давай адрес. Зайду.

— Адрес…

Парень окинул Виктора насмешливым взглядом, потом нагнулся к нему и тихо прибавил:

— По адресу не живет. Блатняга он.

— Ну да? — опасливо произнес Виктор.

— Ага. Он у одного кореша на чердаке ночует, около трубы. Тепло там.

Виктор лихорадочно соображал, как же теперь поступить. Парень явно не заслуживает доверия. Если его привести в милицию, он от всего отопрется. А без него, видимо, не найти Гусиную Лапу.

— Вообще он сегодня, кажись, уехать собирался.

— Куда же это?

— Кто его знает, — небрежно махнул рукой парень. — Разве они скажут?

— Эх, — вздохнул Виктор. — Не вышла, значит, коммерция. Парень окинул его оценивающим взглядом.

— Мне, конечно, на работу надо идти, — задумчиво сказал он. — Могу отвести, если не дрейфишь. Копейка у него водится.

— Ну его. Связываться еще.

Виктор чуть скосил глаза и заметил, что Устинов исподтишка наблюдает за ними. Как ему дать знать, как объяснить, что случилось?

Парень между тем мечтательно сказал:

— На двоих бы выпить как раз хватило. Может, зайдем, а? Вдруг да не уехал он еще?

Ему, видно, все больше нравилась эта мысль о неожиданной даровой выпивке.

— Не знаю даже, — продолжал колебаться Виктор.

Парень принялся его убеждать.

Когда поезд, наконец, подошел к конечной станции и за окном потянулась платформа, полная людей, Виктор сдался:

— Ладно. Черт с ним. Пойдем.

Пассажиры в вагоне начали шумно подниматься со своих мест. В проходе между скамьями образовалась толкучка. Люди торопились.

Парень был ближе к проходу и первый втянулся в людской поток. Виктор слегка замешкался. Теперь их отделяло несколько человек. Все медленно продвигались к выходу из вагона.

И вполне естественно получилось так, что Устинов оказался прямо перед Виктором и тот успел ему шепнуть:

— Незаметно иди за мной. Парень ведет к Гусиной Лапе. Он прячется…

Толпа разъединила их, и Устинов исчез.

Пройдя по высокому мосту над железнодорожными путями, они спустились в город.

— Тебя как звать? — спросил парень.

— Виктор. А тебя?

— Федька.

Они шли по тихой кривой улице. Высокие сугробы отделяли узкий тротуар от мостовой с двумя глубокими, неровными колеями. По другую сторону тянулись низенькие штакетники, за ними виднелись одноэтажные домики, заваленные снегом. От калиток тянулись выбитые в снегу тропинки.

— А в доме есть кто? — опасливо спросил Виктор.

— Вовка небось уж на работу ушел. Бабка одна осталась. Да ты не дрейфь, — успокоил Федор. — Ничего он с нами не сделает, — и вдруг настороженно посмотрел на Виктора. — Только магарыч пополам, идет? Как уговорились.

— Ага, — кивнул головой Виктор.

Он шел, стараясь разговором отвлечь Федора, чтобы тот не оборачивался. На этих безлюдных улицах Устинову приходилось трудно.

Они свернули в узкий переулок и по нему вышли на другую улицу. Виктор незаметно приглядывался ко всему, стараясь запомнить дорогу.

Неожиданно около какого-то магазина Виктор задержался, словно собираясь зайти, потом догнал Федьку.

— Купить чего надо? — спросил тот.

— А, потом, — махнул рукой Виктор.

Они торопливо пошли дальше, свернули на нужную улицу и, наконец, остановились возле какой-то калитки.

— Ты меня во дворе подожди, — сказал Федор. — А я за ним сбегаю. Небось дрыхнет. Вчера вечером у них пьянка была.

Он уже не стеснялся показывать свою осведомленность.

Когда Виктор остался один, он осмотрелся. Дворик был маленький, за домом тянулся низенький забор, отделявший соседний участок, где стояли два длинных сарая, между ними виднелся узкий проход. Невдалеке от дома росли толстые сосны, под окнами топорщился кустарник. Виктор стоял на тропинке, она тянулась к крыльцу и с двух сторон огибала дом.

Виктор подумал об Устинове. Во двор тот зайти не мог. Одна из толстых сосен росла возле самого забора, могучие корни ее выползали на тротуар. Виктор скосил глаза. Устинова нигде не было видно. Значит, он спрятался за сосну. Больше некуда.

В этот момент из-за угла дома появился Федор. Подбежав к Виктору, он сказал:

— Пошли. Только по-быстрому. Некогда мне. Они двинулись по тропинке к дому.

Идя вслед за Федькой, Виктор подумал: «Сколько их там? Только бы выманить на улицу».

Обогнув дом, Виктор увидел за выступом застекленной террасы с обледенелыми глухими окнами небольшую полуприкрытую дверь, обитую изнутри войлоком. Тропинка в снегу вела к ней, а потом под углом уходила к стоявшим невдалеке сараям.

Федька подошел к двери и кивнул Виктору, приглашая войти.

По крутой темной лесенке они взобрались наверх. На площадке перед еле различимой дощатой дверцей они остановились, и Федька шепнул:

— Ты, смотри, не дрейфь. Ничего они не сделают. И смотри, трояк проси, не меньше.

— А их там много? — с опаской спросил Виктор.

— Не. Двое. Вот Петьки только нету. Но все равно велели зайти.

Виктор невольно схватил его за рукав. Это получилось слишком резко, и он тоном попытался смягчить впечатление:

— Так как же тогда? Кто же платить станет?..

«Сбежал, — зло подумал он. — Черт возьми, неужели сбежал».

Федька по-своему истолковал его волнение и успокоительно сказал:

— Длинный там. Его была кепочка-то. Ну, пошли.

Он толкнул дверцу. За ней оказался большой, заваленный рухлядью чердак: доски, ящики, поломанная мебель, какие-то корзины громоздились чуть ли не до самой крыши. Застойный, пыльный воздух ударил в лицо. Свет еле пробивался сюда сквозь два грязных чердачных оконца.

«Здесь только спрячься — за неделю не отыщешь, — подумал Виктор. — Подходящую берлогу себе выбрали». Его вдруг охватило беспокойство. При нем же пистолет, удостоверение. Что, если… Тут и выстрелить не успеешь. А найдут у него все это — каюк. Народ отпетый. «Труп здесь тоже за неделю не отыщешь», — усмехнулся он про себя. Но тут же вспомнил: их же двое. А, была не была…

И вслед за Федькой он стал пробираться сквозь груды хлама в дальний конец чердака. Под их ногами внезапно громко треснула доска, потом куда-то в сторону с шумом покатилась старая металлическая раскладушка, которую задел Федька. «Черта с два тут незаметно пройдешь», — подумал Виктор, в последний момент подхватив свалившийся на него откуда-то сверху колченогий стул с выбитой спинкой.

Наконец они пробрались к темной печной трубе. Возле нее сидели на ящиках два человека и о чем-то тихо переговаривались между собой. В полумраке Виктор не мог их разглядеть, хотя те разом повернулись на шум шагов и напряженно ждали, пока он приблизится. Только очутившись рядом с ними, Виктор сумел разглядеть обоих. Один из сидевших был худой светловолосый парень, большеротый, с толстыми губами, к которым прилипла погасшая сигарета. Второй был ниже, коренастый, чернявый. Воротники расстегнутых пальто у обоих были подняты, шапки сдвинуты на затылок. «Жарко около трубы», — догадался Виктор.

Худой парень встал, небрежно сплюнул прилипший к губе окурок и, оглядев Виктора, насмешливо спросил:

— Это ты и есть, с кепочкой?

— Я и есть.

— И где же ты ее подобрал, интересно? — Тон был все таким же насмешливым.

В этот момент Виктор услышал шум за спиной и, скосив глаза, заметил выбравшегося откуда-то третьего парня. «Обсчитался Федька, — мелькнуло у него в голове. — И все равно не тот, не Гусиная Лапа».

Парень, заметив движение Виктора, усмехнулся.

— Не бойсь. Он тихий.

— Пока трезвый, — со смешком добавил второй, чернявый. Он все еще сидел на ящике.

— Так где ж ты ее подобрал? — снова спросил первый парень.

Виктор догадался, что это и был Длинный.

— В снегу подобрал. Около дома.

— Во дворе, что ли?

— Не. В переулке.

— Когда ж это было?

Виктору все больше не нравились эти настойчивые вопросы. «Чего ему надо? — подумал он. — Крутит что-то».

— Поздно было. От ребят шел.

— Петька до него искал, не нашел. А этот, выходит, нашел, — ни к кому не обращаясь, произнес чернявый.

— Дело какое, — с наигранной беспечностью сказал Федька. — В снег ее небось затолкали. Найдешь тут. Но Виктор уловил в его тоне беспокойство. Стоявший позади него парень с угрозой сказал Федьке:

— А ты не тявкай. Понял? Твое дело сторона. И Федька растерянно пробормотал:

— Да я так… Почем я знаю…

Между тем Длинный, смерив Виктора насмешливым взглядом, спросил:

— Ты что ж, снег-то там носом рыл, что ль?

— Зачем носом? — простодушно пожал плечами Виктор. — Козырек из снега торчал, я и потянул. Драка, говорят, там была.

Он чувствовал, что парни насторожены и проверяют его. И то, что Петька, то есть Гусиная Лапа, потом вернулся на место драки, искал там кепку и не нашел ее, еще больше усилило их подозрительность. Оказывается, он вернулся! Разве можно было такое предусмотреть? А разве вообще можно предусмотреть все, любую мелочь, которая еще ждет его впереди? А ведь любая такая мелочь может обернуться, ой, как опасно. Как же вести себя сейчас? Прикидываться все таким же простачком? Или… Нет, пока надо выждать, надо посмотреть, как повернется дальше этот опасный разговор, понять, куда они клонят.

— А ты сам-то где вкалываешь? — снова спросил Длинный. «Так, начинается, — подумал Виктор. — Все ближе, все горячее».

— На заводе, — ответил он. — Слесарю помаленьку, — и неуверенно спросил: — Вы кепку-то берете или нет? Идти мне надо.

— Ишь, какой. Идти ему надо, — опять, ни к кому не обращаясь, усмехнулся чернявый и лениво вытянул из кармана пальто сигареты.

Длинный тоже усмехнулся.

— Зачем к нам из Москвы прикатил? — небрежно спросил он и потянулся к чернявому за сигаретой.

«Вот сейчас самый раз и вдарить, — подумал Виктор. — Если бы не тот, сзади». Но он знал, что и в этом случае не ударил бы. Они ему не нужны, эти парни, пока не нужны. Ему нужен Гусиная Лапа, только он. И если тот не удрал, они должны привести к нему. Но как это сделать? А узел между тем затягивался все туже. Длинный ждал ответа.

— К тетке приехал, — нехотя сказал Виктор. — Отгул у меня.

И Длинный быстро, в упор, уже без усмешки спросил:

— Где живет?

Виктор никогда раньше не был в этом городке. Он знал тут только один адрес, одну улицу. Там помещался горотдел милиции. Это была, пожалуй, единственная улица, которую ни в коем случае сейчас не следовало называть. А больше называть было нечего. И Виктор грубовато ответил:

— Где жила, там и живет. — Потом, решившись, в свою очередь, спросил: — А кепочка, выходит, не ваша?

Парни многозначительно переглянулись, потом Длинный вопросительно посмотрел куда-то мимо Виктора, видимо, на того, третьего, который стоял за ним, и, ухмыльнувшись, сказал:

— Кепочка-то вроде наша. А вот ты…

В этот момент Федька торопливо произнес:

— Я братцы, побежал, как хотите. Черт с ней, с этой кепкой.

Он уже повернулся, чтобы уйти, когда чернявый сказал:

— Стой. Сейчас все потопаем, — и добавил, обращаясь уже к Длинному и словно споря с ним: — А чего? Пускай Петька и… забирает. Ему все равно мотать.

Длинный согласился не сразу. Он в сомнении почесал за ухом, не спеша затянулся зажатой в кулак сигаретой, что-то соображая про себя, и только потом сказал, махнув рукой:

— А, давай. Потопали.

«Выходит, здесь он еще! — с облегчением подумал Виктор. — Не удрал, значит». Но сейчас он оказался перед новой нелегкой задачей. Идти с этими парнями к Гусиной Лапе или под каким-нибудь предлогом отказаться, вернуться к Устинову и наблюдать за ними издали и таким образом узнать место, где скрывается этот опасный человек? А что, если они не пойдут без него туда? Даже вполне возможно, что не пойдут. Нет, тут рисковать нельзя. Нельзя? Но идти туда — это тоже риск. И кстати, немалый. Для него самого, конечно. Впрочем, когда они выйдут из дома, их увидит Глеб. Значит, все будет в порядке. Виктору останется только подать сигнал, если обстановка осложнится и понадобится помощь.

Все эти мысли лихорадочной вереницей промелькнули у него в голове. И он испуганно сказал, выдерживая свою роль робкого парня, случайно попавшего во всю эту историю с кепкой:

— Никуда я не пойду. Уж лучше берите ее так, и дело с концом, — он протянул кепку Длинному.

— Отдашь хозяину, — с ударением ответил тот, и это прозвучало так, будто человек, к которому они отправлялись, был хозяином не только кепки, а чего-то гораздо большего.

— Но я…

— А ну, двигай, пока цел, — грубо перебил Виктора чернявый парень, поднимаясь со своего ящика.

На улице появлялось все больше прохожих, и Глебу стало ясно, что надо искать другое место для наблюдения. Уже несколько человек оглянулось на высокого парня, с беззаботным видом прислонившегося к забору возле толстой сосны. И не пьяный вроде и на работу не торопится. В общем странно.

Кроме того, Глеб начинал не на шутку беспокоиться. Прошло уже не меньше получаса, как Виктор вслед за тем парнем вошел в дом. Там он должен встретиться с Гусиной Лапой. Как же произошла эта встреча? Неужели там что-нибудь стряслось? Почему Виктор не появляется?

Глеб, наконец, оторвался от забора и по тропинке среди сугробов перебрался на другую сторону улицы. Стараясь не упускать из виду калитку, в которую вошел Виктор, он принялся внимательно рассматривать номера домов, словно отыскивая нужный ему адрес.

С каждой минутой Глеб волновался все больше: Виктор не появлялся. Что же делать? Там определенно что-то стряслось. Может быть, попытаться проникнуть в дом? Одному? Бессмысленно. Да и неизвестно, какую игру ведет там Виктор, и в этом случае можно все сорвать. Самое лучшее, конечно, связаться с горотделом, вызвать сотрудников, оцепить дом, наконец просто посоветоваться. Но как связаться? Он не может отсюда отлучиться ни на минуту.

Глеб все ходил и ходил по улице, присматриваясь к домам и не зная, на что решиться. Он уже здорово замерз и потому двигался порывисто, притопывая ногами, чтобы хоть немного согреться. Иногда он прижимался к забору, уступая путь кому-нибудь из прохожих на узком, заснеженном тротуаре. Одна девушка, обгоняя его, поскользнулась и чуть не упала в сугроб. Он поддержал ее, и та благодарно улыбнулась ему в ответ. «Галантный я все-таки человек», — усмехнулся про себя Глеб.

Внезапно за его спиной раздался чей-то голос:

— Кого ищете? Может, помочь?

Глеб обернулся. Перед ним стоял невысокий, плотный парень в рыжей ушанке, темные глаза его смотрели внимательно, даже чуть подозрительно. И Глебу вдруг пришла в голосу неожиданная мысль.

Он небрежно, сверху вниз посмотрел на парня и процедил сквозь зубы:

— Ступай, ступай. Помощник какой выискался.

Как он и ожидал, парень не отступил.

— Чего грубишь? Я, может, и в самом деле помочь хочу.

— Катись-ка ты, пока здоров, — с вызовом ответил Глеб. — Понял?

— Кое-что понял, — усмехнулся тот и в свою очередь, но уже деловито, даже строго спросил: — Кто ты такой? Что-то я тебя раньше в нашем городе не видел.

— А сам ты кто такой, чтобы спрашивать?

— Так, — снова усмехнулся парень. — Выходит, возник взаимный интерес. Ну что ж. Пошли знакомиться, а то ты вон как замерз, аж нос синий стал.

— Ты сперва документ покажи, а тогда волочи.

— Что ж, можно.

Парень вынул из внутреннего кармана красную книжечку. И Глеб при одном ее виде ощутил такую радость, словно после долгой разлуки встретил, наконец, дорогого и близкого человека. Он чуть не стиснул парня в своих медвежьих объятиях. Лишь усилием воли он заставил себя не менять напряженной, враждебной позы, в которой вел весь предыдущий разговор, и только голос его дрогнул, когда он сказал:

— Вот ты-то мне и нужен, дорогой товарищ. Больше всех сейчас нужен.

Парень изумленно посмотрел на него.

— Я сейчас не могу показать тебе точно такую же книжку, — торопливо сказал Глеб. — Слушай.

Когда он кончил, парень не выдержал и рассмеялся.

— А мне ребята сказали: по Некрасовской какой-то подозрительный верзила гуляет и к домам присматривается. Надо бы проверить. Здорово! — и уже озабоченно спросил: — Что будем делать?

— Надо немедленно осмотреть дом. Зови ребят. С Пановым что-то случилось. Уже прошло… — Глеб отдернул рукав, взглянул на часы, — …вон, больше часа, как его нет.

— Ладно. Померзни еще пять минут, — быстро ответил парень. — Когда нас увидишь — беги. Тебя тут уже засечь могли. Встретимся в горотделе.

— Нет уж, я с вами.

— Неправильно это, — укоризненно сказал парень.

— Все равно, — упрямо повторил Глеб. Парень махнул рукой.

— Ладно, я бегу.

… К дому подошли сразу с нескольких сторон, прямо по снегу, чтобы не затоптать свежие следы на тропинках. Собрались у задней двери: было ясно, что Панов вошел в нее. Узкая темная лесенка вела на чердак. Посвечивая фонарями, стали гуськом подниматься по ней, осторожно, стараясь не шуметь. Троих сотрудников оставили на всякий случай во дворе, около дома.

Громадный, заваленный рухлядью чердак осматривали долго и тщательно. Людей там не оказалось. Только около трубы обнаружили несколько свежих окурков.

Затем так же тщательно изучили следы на тропинках. Совсем недавние вели от задней двери к соседнему участку. Здесь прошло несколько человек, пять или шесть. Таким образом, стало ясно, почему Устинов ничего не заметил. Следы терялись на соседнем дворе. Но слабый отпечаток одного из них все же удалось обнаружить и за калиткой. Видимо, люди прошли через этот участок на улицу.

Усталые и замерзшие все вернулись в горотдел.

Глеба первым делом потащили в столовую, хотя он и уверял, что нисколько не голоден и даже не устал: он хотел немедленно продолжать поиски.

— Иди, иди, поешь! — сурово приказал ему начальник горотдела, полный, немолодой майор. На розовом, упругом, до глянца выбритом лице его странно выделялись набрякшие, синие мешки под глазами. Он добавил озабоченно: — А мы пока тут сами помозгуем. Вернешься, все обсудим вместе, быстренько и оперативно.

Однако «быстренько» обсудить не удалось. В кабинете майора собралось человек десять. Все горячились, спорили, каждый предлагал свое.

Устинов с удивлением и даже некоторой досадой отметил про себя, что никто не курит. В какой-то самый горячий момент спора он вынул было сигареты, но поймал чей-то выразительный взгляд и закурить не решился. Начальник горотдела заметил эту немую сцену и, усмехнувшись, сказал:

— Пусть товарищ курит.

— Не надо, — возразил кто-то. И снова разгорелся спор.

«Его берегут», — догадался Устинов.

За окнами стало сереть. Зажгли свет. С момента исчезновения Панова прошло уже часов пять.

Внезапно на столе у начальника зазвонил телефон. Тот снял трубку. На полйом розовом лице его появилось изумление, потом оно сменилось тревогой, толстые щеки посерели, и мешки под глазами, казалось, набрякли еще больше. И вдруг он грубо и как-то остервенело рявкнул в трубку:

— Выходит, перекинулся? Ну, вали! Попомню я тебе это! Знай! Мать твою…

Он рывком бросил трубку на рычаг и с неожиданной улыбкой оглядел сбитых с толку, оцепеневших своих сотрудников. Потом сказал:

— Сегодня ночью они собираются ограбить магазин на Пушкинской. Вместе с Пановым. А мне он сказал, чтобы я не совался туда. Представляете?

В душном погребе их было шестеро, трое пришли вместе с Виктором, да у Гусиной Лапы в это время сидел еще один парень, щуплый, белобрысый, с мокрыми, толстыми губами. Федьку по дороге Длинный отпустил на работу. И сразу, как они пришли, появилась водка, несколько бутылок. Виктора тоже заставили пить.

В какой-то момент он вдруг поймал на себе изучающий, враждебный взгляд Гусиной Лапы и отчетливо понял: этот громадный, неуклюжий парень не верит ему, ни слову не верит, и в кепку не верит тоже. И пока он не поверит, Виктору отсюда живым не выбраться. Но выбраться — это только полдела, даже четверть. Выбраться — это значит упустить Гусиную Лапу и всю его шайку, а на совести у каждого здесь немало дел, в этом Виктор мог поклясться. Да, в такой переплет он еще никогда не попадал и никто из его товарищей, кажется, тоже.

Он заставлял себя пить отвратительную, теплую водку, закусывая толстыми ломтями колбасы, заставлял себя отвечать на скользкие, подковыристые вопросы, которые среди других, безобидных, подсовывали ему то и дело, и мучительно соображал, как ему поступить.

— Значит, к тетке приехал? — мельком спросил его Гусиная Лапа.

— Ага, — мотнул головой Виктор.

— Только адреса ее не помнит, — усмехнулся чернявый, набивая рот колбасой и, как всегда, глядя куда-то в сторону.

Виктор в ответ угрюмо буркнул:

— Помню. А говорить незачем. Я…

Но тут его перебил Длинный и стал со смехом рассказывать, как они вчера с третьим, молчаливым парнем, пришедшим сейчас с ними, ездили в Москву и обобрали двух пьяных. Рассказывал он с упоением, поминутно матерясь, и все вокруг весело загоготали.

В это время Виктор, используя возникшую передышку, напряженно пытался вспомнить все, что он знает об этом городе. А знал он так мало. Адрес горотдела милиции, имя начальника, его телефон. Вот, собственно, и все. Стоп! Надо вспомнить свой путь с Федькой к тому дому. Вот они сошли с моста над железнодорожными путями. Первая улица называлась… кажется, она называлась Вокзальная. Да, да, точно. Продуктовый магазин, фотоателье — такой жиденький павильончик. Что там еще было? Все. Больше он ничего не помнит. Потом они свернули в какой-то переулок вдоль зеленого глухого забора и вышли на другую улицу. Она называлась… он же нарочно прочел табличку на каком-то доме, ржавую, изогнутую табличку… а-а, Пушкинская. Они долго шли по ней. Потом…

В этот момент ему снова плеснули водку, заставили выпить. И Гусиная Лапа, рукавом вытирая рот, спросил все так же равнодушно, как бы между прочим:

— Кепочку-то возле своего дома подобрал?

— Ага, — ответил Виктор.

— Знаю я тот переулочек, — мечтательно произнес Гусиная Лапа. — Шпаны живет дай бог. Кого из ребят знаешь там, а?

Виктор понимал: попробуй он только не ответить хоть на один такой вот, казалось бы, безобидный вопрос — и все, конец тогда, не уйти уже. И на Глеба рассчитывать не приходится, провели Глеба.

Он ответил медленно, словно вспоминая, решив назвать только одно знакомое Гусиной Лапе имя, но все же назвать.

— Митька Блохин… Сашка Калинин… Сашка Рушанцев…

— А-а, Меченый? — оживился Гусиная Лапа.

— Кажись, да.

— А дружка его знаешь?

— Это какого же?

— Дружка его закадычного не знаешь? — глаза Гусиной Лапы словно буравили сейчас Виктора.

Он знал дружка Сашки Рушанцева. Это был Генка Фирсов, тот самый Генка, который пропал. Виктор побоялся его назвать. Но сейчас… почему допытывается о нем Гусиная Лапа? Или это случайно?

— Ходит он с одним… — неопределенно ответил Виктор.

— Это с кем же?

Все туже, туже петля вопросов, все опаснее. Как вырваться из нее? Что отвечать? А отвечать надо…

— Да с одним, — безразличным тоном произнес Виктор. — Как его? Генка, что ли…

— Давно их видел-то?

— Дня три назад.

— Та-ак… — загадочно протянул Гусиная Лапа.

Но тут вдруг заговорил тот белобрысый парень, который был у него, когда пришли Виктор с другими.

— А мы вчера на катке, ох, давали…

И снова в сторону ушел разговор, и опять пили водку, и опять Виктор пытался сосредоточиться, пытался что-то придумать, чтобы разорвать, наконец, кольцо вокруг себя. А в голове у него вдруг возник какой-то легкий туман, голова чуть заметно кружилась. «Пьянею», — холодея, подумал Виктор. Скорее, скорее, иначе будет поздно. Что же придумать?.. Да! Он же вспоминал свой путь. Итак, они шли по Пушкинской. Там он заметил… К черту! Сейчас уже некогда вспоминать. Сейчас надо придумать, как вырваться отсюда. Если он останется жив, то в конце концов доберется до Гусиной Лапы. А вот если они его тут кончат? Кому это надо? Нет, следует что-то придумать. Нельзя же так глупо погибнуть!.. Значит, они шли по Пушкинской. Там он заметил… Что-то он там заметил… Мысли угрожающе путались.

Виктор с усилием потер лоб, потом торопливо сунул руку в карман за сигаретами. Не доске, заменяющей стол, лежала пачка сигарет, и Виктор до сих пор курил их. А тут он полез за своими.

— Глянь, какие курит, а? Глянь! — воскликнул белобрысый парень, прерывая свой рассказ о катке.

Виктор держал в руке дорогую пачку иностранных сигарет, недавно появившихся в Москве. И только при этом возгласе он понял, какую непоправимую ошибку сейчас совершил.

— Интере-есно, — процедил Длинный. — Чего у него еще там есть?

Сейчас все глядели на Виктора, глядели враждебно и зло. Сейчас он был один против всех, он сразу стал чужой, стал врагом. Стоило только кинуться на него кому-нибудь одному, и сразу ринутся все, вся стая. Вот чернявый сунул руку в карман, и тот молчаливый парень тоже, а белобрысый внезапно подался назад, к выходу, кривя в ухмылке толстые, мокрые губы, он отрезал Виктору путь к отступлению, это так ясно. Длинный уже привстал. Начнет он, сейчас…

В эту последнюю секунду, которая, казалось, отделяла его от смерти, Виктор вдруг вспомнил, что он заметил на Пушкинской и почему он это заметил.

И тогда он встал, выпрямился, нагло и презрительно, как каких-то шавок, оглядел окружавших его парней, и те на миг замерли от неожиданности, от этого внезапного превращения его.

Не давая им опомниться, Виктор на их собачьем, жаргонном языке выдал им такое, от чего вытаращил глаза даже Длинный и тяжело засопел сбитый с толку Гусиная Лапа.

А Виктор, чувствуя, как дрожит в нем и вот-вот порвется какая-то тонкая, напряженная струна, с накипающим, злым отчаянием играл свою новую, страшную роль, еще час назад показавшуюся бы ему невероятной. Никогда в жизни не поверил бы Виктор, что он способен сыграть ее, что способен вот так, уверенно, свободно, как свои собственные, произносить эти отвратительные слова, наконец, что способен будет вообще придумать такое. Но по лицам окружающих понял, что сыграл.

Сколько назвал он городов и мест заключений, имен и кличек, потайных адресов, громких, «знаменитых» или известных только немногим самым отъявленным, самым отпетым. И под конец с угрозой и насмешкой ошарашил всех внезапным вопросом:

— Ну, кто тут сегодня ночью берет мой магазин на Пушкинской? Какая падаль задумала соваться туда? Ну!

И по тому, как дрогнуло что-то в лице у чернявого, как забегали глаза, Виктор понял — он! Этот парень был для него сейчас самым опасным после главаря, он был умнее и хитрее других.

— Без меня тут никто ничего не берет, — хрипло произнес Гусиная Лапа.

— Никто, говоришь? — насмешливо переспросил Виктор.

Он придвинулся к чернявому и вдруг коротким, косым ударом с силой резанул его в лицо. Тот вскрикнул, попытался подняться, но Виктор ударом ноги повалил его на пол. Он знал: с волками надо вести себя по-волчьи.

Никто не шевельнулся, никто не пришел на помощь. Для всех это было привычно, было как надо: хозяин расправлялся с сявкой, чтоб не стоял на дороге, только и всего. Значит, это хозяин. И никто не осмелился спросить, откуда он все узнал: и про магазин и про чернявого, но поняли: все точно, так и есть. И Виктор больше ничего не сказал. Так требовал закон, которому он сейчас следовал. Но перед глазами у него стоял тот беззащитный промтоварный магазин с почти уже отбитой боковой ставней, с перерезанной у самой земли, за водосточной трубой, сигнальной проводкой, и единственный, но тоже уже разбитый уличный фонарь невдалеке, и еще другие неоспоримые приметы готовящегося преступления.

Виктор повернулся к Гусиной Лапе и резко, властно сказал:

— Я одних тут отошью, раз такое дело. Со мной сегодня пойдешь ты, вон Длинный и этот, — он небрежно кивнул на чернявого. — И все. Остальные чтоб сгинули до утра.

— Не могу я, — хмуро возразил Гусиная Лапа. Виктор насмешливо посмотрел на него.

— Смотаться надумал? Успеешь.

— Откуда взял?

Растерянность мелькнула на толстом, будто сонном лице Гусиной Лапы.

— А ты следи больше, — зло ответил Виктор. — Федька, пока шли, трепанул. И это тоже, — он подбросил в руке кепку. — Хорошо, ее мне приволокли. А я-то думал, солидный вор у пацанов завелся. Э-эх, дерьмо.

Гусиная Лапа побагровел, но смолчал.

— И куда ты пустой побежишь? — все так же насмешливо продолжал Виктор. — Вот возьмем магазинчик, тогда вали, — он вдруг почувствовал, что нельзя перетягивать струну, и уже другим, доверительным тоном закончил: — А вообще ты мужик деловой. Может, вместе куда подадимся? В Москву мне вертаться нельзя. Кругом паленым запахло. Одного пацана твоего замели, слыхал?

Гусиная Лапа кивнул в ответ:

— Ага.

— То-то и оно, — Виктор огляделся и грубо приказал Длинному — А ну, наливай! По последней. На дело идем.

Все оживились. Забулькала в стаканы водка. Руки потянулись к колбасе, хлебу, лежавшим на доске. Когда выпили, Виктор сказал:

— А теперь надо дружка упредить. Чтоб не совался. Где близко телефончик-то есть?

— Тут он, за углом, — живо отозвался Длинный, чувствуя себя чем-то вроде адъютанта при новом вожаке.

— Проводишь.

— Мне, что ль, тоже пойти, — лениво произнес Гусиная Лапа. — Дыхнуть охота. А насчет того, кто на дело пойдет, после решим. Тут кой-чего обмозговать требуется.

Виктор подумал: «Еще одна проверка, последняя, надо полагать. Ну что ж». И кивнул головой.

— Ладно. Потопали пока что.

Взгляды их на мгновение встретились, и Виктор понял: нет, не последняя это проверка, совсем не последняя. И успокаиваться ему еще, ой, как рано. Это волк травленый. Самое главное еще впереди.

Пока окончательно не стемнело, Устинов вместе с группой сотрудников внимательно обследовали магазин на Пушкинской улице и все подходы к нему. Уже первый, самый беглый осмотр выявил все те признаки готовящегося преступления, которые заметил и Панов. Но Устинову и его товарищам этого было мало.

План операции предусматривал задержание преступников еще на самых дальних подступах к магазину. Для этого требовалось знать многое. Сколько человек пойдет на преступление? Как пойдут — все вместе или разбившись, в последнем случае — где встретятся? Какими путями подойдут к самому магазину? Будет ли у них оружие, какое, у кого именно? Наконец каков у них план самого ограбления?

На большинство вопросов ответов не было и не могло быть. Поэтому необходимо было предусмотреть все варианты, все возможные случайности. Но кое-что было или могло стать известно.

Прежде всего был известен главарь — опасный и опытный преступник, прекрасно знающий, что ему грозит в случае задержания, и способный поэтому на все. Можно было предположить, что и его шайка состоит из таких же отпетых головорезов. А раз так, то нельзя было и сомневаться в наличии оружия у них, в том числе, вполне вероятно, и огнестрельного, а также и в том, что они в любой момент пустят его в ход.

Кроме того, следовало, тщательно изучив обстановку на месте, попытаться разгадать сам план ограбления и в связи с этим определить наиболее вероятные пути подхода преступников. Вот это и было поручено Глебу Устинову и его товарищам. Причем работу предстояло сделать быстро, незаметно и точно. От этого во многом зависел весь успех замысла, покой живущих вокруг людей, жизнь и безопасность сотрудников, участвующих в операции, да и целость самих преступников, между прочим.

Устинов и другие сотрудники из его группы поодиночке побывали в магазине, с безразличным видом обошли его вокруг, обследовали все примыкавшие к нему участки, соседние улицы и переулки. Тут же был составлен подробный план всего района с указанием расстояний в шагах до каждого поворота, дома, забора и калитки или ворот в нем. На плане пометили удобные места для наблюдения, для групп перехвата, для оперативных машин и проводников с розыскными собаками, а также наиболее выгодные и скрытые пути для маневрирования и связи, хотя последняя должна была осуществляться главным образом с помощью радио.

Глеб надеялся, что до начала операции удастся хоть часа два отдохнуть. Так ему и приказал начальник горотдела, оставив его на диване в своем кабинете, даже погасив свет.

— Небось с пяти утра на ногах. Так что изволь вздремнуть, — ворчливо сказал он. — Ты мне такой замотанный на операции не нужен.

Глеб долго лежал в темноте с открытыми глазами, прислушиваясь к голосам в коридоре, к шуму машин на улице и далеким паровозным гудкам, тоскливым и тревожным. Какой там сон! Нервы были натянуты до предела. О чем бы он ни думал, мысли неизменно возвращались к Панову. Главная опасность угрожает этой ночью ему. Чуть он замешкайся, не сориентируйся вовремя, и преступники в первую очередь разделаются с ним. Глеб только сейчас с какой-то необыкновенной ясностью вдруг понял, как дорог ему этот Витька Панов, дороже, кажется, всех на свете. И про себя он твердо решил: что бы там ни было, но прежде всего Панов.

Стараясь унять нетерпеливую нервную дрожь, он беспокойно ворочался с боку на бок на жестком диване, и пружины под ним жалобно скрежетали.

…Операция началась точно в назначенный час. Во дворе горотдела заурчали моторы машин и мотоциклов, замелькали люди в штатском, молча выскочили из своих клеток собаки и, строго держась возле правой ноги хозяина, кося на него тревожно глазами, протрусили через двор к открытым дверцам машин. Из подъезда на улицу поодиночке, по двое выходили сотрудники и исчезали в потоке прохожих.

Посторонний человек, окажись он в этот момент возле горотдела милиции, ничего бы, однако, не заметил особенного. Все, казалось, было, как всегда. Пожалуй, только на этот раз больше людей выходило из горотдела, чем входило, но на это уж никто бы не обратил внимания.

Спустя час Глеб Устинов в составе одной из групп перехвата занял назначенное им место за глухими, высокими, сейчас чуть приоткрытыми воротами на незнакомой ему пустынной улице.

Снаружи остался только один сотрудник. По виду невзрачный, подвыпивший человек, неряшливо, как все пьяные, одетый, он тяжело привалился к воротам и даже неразборчиво бормотал что-то словно спросонья, когда кто-нибудь шел мимо.

Остальные стояли за воротами, в темном, безлюдном дворе, курили, пряча сигареты в рукав, и только шепотом переговаривались между собой.

Постепенно затихал, погружался в сон город. Все реже проезжали по улицам машины и скрипел снег под ногами прохожих. В морозном, неподвижном воздухе явственно слышны стали звуки, далекие, днем совсем незаметные. Со стороны вокзала доносились необычно громкие гудки и даже пыхтенье паровозов, откуда-то из-за города бессонно и дробно прозвучали, будто совсем рядом, вагоны поезда, потом другого, на какой-то дальней улице пронеслась машина. И снова тишина, густая, вязкая, опутывала все вокруг.

Глеб нетерпеливо поглядывал на светящийся циферблат своих часов. Невозможно тягуче ползло время. Маленькая стрелка словно приклеилась и упрямо не желала переваливать через полуночь.

Группа расположилась на главном, наиболее вероятном направлении. В то же время она могла первой прийти на поддержку остальным группам, если преступники изберут другой маршрут.

Один из сотрудников не отрывался от наушников рации, висевшей у него на груди, и шепотом повторял получаемые сообщения:

— Два человека следуют по улице Красина… ошибка… трое вышли из ворот номер сорок один на Пушкинской, стоят у ворот. Ошибка… Внимание! Я седьмой. Компания рядом, две девушки, шум, начинается ссора. Прошу патруль… Внимание! Я девятый. Четыре человека идут по Вокзальной, свернули в Зеленый переулок, передаю наблюдение… Я третий. Принял наблюдение. Приметы не сходятся. Ошибка… Внимание. Я…

Все не то! Хотя стрелка часов, оказывается, уже давно перешла за полночь.

Устинов выглянул за ворота. Длинная заснеженная улица пустынна, темные силуэты ближайших домиков с погашенными окнами еле различимы на фоне серого неба. Одиноко свистел ветер, гнал, крутил поземку. Тревожная, настороженная тишина висела в морозном воздухе.

Все молча курили сигарету за сигаретой, пытаясь согреться, приплясывали на месте, толкали друг друга плечом. Холод пробирался под пальто, под пиджак, ледяными струйками растекался по телу, стыли ноги.

— Внимание! Я четвертый, — снова донесся до Устинова голос сотрудника, стоявшего рядом. — Два человека вышли на Соколиную улицу… приближаются…

— Наша улица, — сказал кто-то. — А четвертый далеко отсюда. Кажется, у оврага.

— Нет, у почты, — поправил другой.

Все, невольно насторожившись, сгрудились вокруг рации.

— Внимание, — вдруг каким-то другим, напряженным голосом произнес радист. — Внимание. Появилось еще двое… Узнаю по приметам… Узнаю… Идет Панов… Идет Панов, ребята!.. Догоняют первых… Нет, не догоняют… Интервал двадцать метров… Еще двое появились… Интервал тот же… Пока идет шесть человек… Узнаю еще… Васька Длинный с Тихоновки… в третьей ларе… Передаю наблюдение…

Старший по группе отрывисто приказал:

— Занять свои места. Всем. Быстро. Пары окружаются одновременно. Сигнал даем мы.

— А если они соберутся вместе? — внешне невозмутимо спросил Глеб.

— Все равно. Рудаков задирается к первому. — Это был сотрудник, который стоял за воротами, притворившись пьяным. — Дальше по плану.

— Главное, отсекаем Панова, — внушительно произнес Устинов.

— Само собой. Быстро, товарищи.

Часть сотрудников скрылась в темноте. Остальные прижались к воротам, пытаясь уловить далекий шум шагов по улице.

— Рудаков, ты все слышал? — глухо спросил старший.

— Слышал, — донеслось из-за ворот. — Пока их не вижу.

Глеб торопливо нащупал в кармане пистолет и тут же с неудовольствием подумал о том, что он, кажется, еще никогда так не волновался, участвуя в операции. Скажи пожалуйста, и у него, значит, могут шалить нервы. Этого еще не хватало.

И снова раздался рядом шепот радиста:

— Я пятый. Принял наблюдение… Идут ко мне… Внимание. Интервал сокращается… Панов идет рядом с высоким, толстым в серой кепке…

Устинов торопливо произнес:

— Это Гусиная Лапа. Если Панов идет рядом, значит…

— Знаем, — перебил его кто-то.

Старший снова спросил, чуть повысив голос:

— Рудаков, ты их еще не видишь?

— Нет, — доносилось с улицы.

Снова все замолчали. Только радист продолжал напряженно шептать:

— Я пятый… Остановились… О чем-то говорят… Нет, спорят… Панов спорит с тем, в кепке… Они около дома тридцать восемь… Там проходной двор… Внимание!.. — голос радиста внезапно изменил интонацию. — Внимание! Я первый. Я первый!.. Группа Воронова… скрытно передвигайтесь к дому тридцать восемь… быть все время на связи… Слушайте пятого. Группе Семенова… занять проходной двор. Помните о Панове… Быстро, быстро…

— Пошли, товарищи, — торопливо сказал старший. — Устинов, ты за Рудаковым по улице. Осторожно только.

Глеб выскользнул за ворота и тут же наткнулся на Рудакова. За спиной он услышал взволнованный шепот радиста:

— Я пятый… начинается ссора… Они не хотят идти дальше… Панов ударил…

Они бежали по пустынной, ночной улице, скользили, хватаясь за забор, чтобы не упасть, и бежали дальше. Глеб неожиданно напоролся на гвоздь в каком-то заборе и даже не почувствовал боли, только ладонь стала вдруг мокрой, и он машинально вытер ее о пальто. В ушах зло, пронзительно свистел ветер, больно резал глаза, обжигал щеки. Оглушительно стучало сердце.

Впереди мелькала спина Рудакова. Поскользнувшись, Глеб неловко упал, цепляясь за забор, но тут же вскочил, побежал дальше и чуть не налетел на упавшего Рудакова. Теперь они бежали почти рядом.

Впереди возникла группа людей.

Глеб и Рудаков прижались к забору и уже медленно, осторожно стали продвигаться вперед.

Внезапно оттуда, где виднелись люди, раздался отчаянный крик:

— А-а-а!..

Его перекрыл другой:

— Своих бьют!..

— Скорее, — задыхаясь, произнес Глеб и вырвался вперед. — Скорее… Это наши…

Группа впереди распалась, люди стали разбегаться во все стороны. На снегу остался лежать какой-то человек. Прямо на Глеба теперь бежали двое.

Один громадный, в светлой кепке, в пальто нараспашку. Из темноты вдруг проступило его лицо, потное, разъяренное. Второй, бежавший за ним, вдруг прыгнул в сторону, через сугроб, на мостовую. Рудаков кинулся наперерез, упал ему в ноги, тот нелепо замахал руками и обрушился на него.

В этот миг Глеб ощутил резкий удар в лицо чем-то тяжелым и холодным. Он отшатнулся, и человек проскочил мимо него. Глеб только успел схватить его сзади за пальто, но тот с неожиданной ловкостью вывернулся, стряхнул с плеч пальто и, оставив его в руках Глеба, побежал дальше.

И тут же вслед за ним пробежал другой человек. Он бежал странно, как-то боком, прижав одну руку к груди.

Глеб повернулся, выхватил пистолет. Но человек, пробегая мимо него, прохрипел, задыхаясь:

— Не стреляй… надо… догнать… гада…

— Витька! — не своим голосом закричал Глеб. — Что с тобой? Он кинулся вслед за Пановым, вслед за убегавшим парнем. Впереди, где-то далеко, вдруг застрекотал мотоцикл.

Парень на секунду остановился, потом ринулся к забору, но тут же отскочил, одним прыжком перемахнул через сугроб, выбежал на мостовую и, оглянувшись, выставил согнутую в локте руку. Неожиданно грохнул выстрел.

Пуля просвистела где-то рядом с Устиновым. Он не увидел, только почувствовал, как упал в сугроб Панов. А из-за забора, куда только что собирался скрыться парень, уже появился какой-то человек.

— Помоги Панову!.. — крикнул ему Глеб.

Он уже пришел в себя и теперь четко представлял все, что произошло. План нарушился. Но там, сзади, откуда неслись крики и шум борьбы, уже действуют две группы перехвата. Оттуда никто из преступников не уйдет теперь. Вот только этот, один, вырвался из кольца. Это, конечно, Петр Лузгин, Гусиная Лапа, о нем уже все известно. Сейчас он стрелял в Панова, он самый главный. Его надо взять во что бы то ни стало. Надо! Живым!..

А Лузгин уже пересек мостовую, перемахнул через новый сугроб, на той стороне улицы, и теперь бежал вдоль высокого, глухого забора. Через него не перелезешь. Вот он рванул калитку. Ага, заперта! Побежал дальше.

Совсем близко уже тарахтел мотоцикл.

Глеб устремился вперед, перебежал мостовую, тоже одним махом перескочил сугроб. Быстрее, быстрее, пока не кончился забор. Тому легче бежать. И Глеб, не раздумывая, на ходу скинул пальто, потом шапку, толстое кашне.

— Стой! — крикнул он. — Стой!..

Он почувствовал, что уже не задыхается, не стучит сердце, тело налилось упругой силой, стало легким и послушным.

Расстояние сокращалось медленно, но неуклонно.

Лузгин внезапно оглянулся, опять согнутая рука выставилась вперед.

Глеб упал, на секунду опережая выстрел, и тут же вскочил. Пуля просвистела где-то над головой.

— Врешь… — сквозь зубы процедил Глеб.

И опять он кинулся вперед, легко, мощно рассекая воздух разгоряченным телом.

Кончился забор. Лузгин тотчас перевалился через низкий штакетник и, неожиданно глухо вскрикнув, упал.

Глеб был уже совсем близко, когда Лузгин вскочил и, прихрамывая, побежал в глубь двора к темневшему за деревьями дому.

— Стой! — снова крикнул Глеб. — Стой лучше!..

Он с разбегу перепрыгнул через штакетник, не упал и кинулся дальше за темным силуэтом, мелькавшим среди деревьев.

В этот момент мимо него со сдержанным, клокочущим урчаньем пронеслось, словно снаряд, пушистое вытянутое тело.

Лузгин был уже около дома, когда собака настигла его. И тогда снова грохнул выстрел. Собака, взвизгнув, упала на Лузгина, когтями раздирая пиджак на нем, но тут же соскользнула вниз и мертво вытянулась на снегу.

Внезапно в окне дома вспыхнул свет, дверь распахнулась, и в ее проеме появился какой-то человек в пальто, наброшенном на плечи, из-под которого виднелась белая ночная рубашка, и в валенках на голых ногах. Щурясь, он испуганно вглядывался в темноту. Лузгин был совсем рядом. Глеб увидел, как снова вытянулась согнутая в локте его рука. И тогда он, не останавливаясь, на бегу, вскинул пистолет. «Все, — пронеслось у него в голове. — Стрелять и мы умеем. Только…»

Грохот выстрела нисколько не оглушил его. Глеб увидел, как Лузгин, вскрикнув, прижал руку к груди, завертелся на месте от боли, потом тяжело побежал в сторону от дома.

А человек в накинутом пальто, оглушенный, все еще растерянно стоял в дверях.

Лузгин бежал в дальний конец двора. Глеб, настигая его, был уже почти рядом. Внезапно Лузгин оглянулся, потом сделал неожиданный скачок в сторону и, прижавшись спиной к дереву, сунул левую, здоровую руку в карман.

И тут Глеб, не давая ему опомниться и сам не раздумывая, кинулся вперед. Точным, заученным ударом, вложив в него всю тяжесть тела, всю кипевшую, распаленную ненависть, он опрокинул Лузгина на землю.

Со стороны улицы к ним уже бежали люди. Они окружили распростертого на снегу Лузгина. Один из сотрудников наклонился над ним и покачал головой.

— Да-а, — произнес он, оглянувшись на Глеба. — Ударчик, я вам доложу. Слава богу, еще каким-то чудом дышит.

— Панов как? — вдруг задохнувшись, спросил Глеб, чувствуя, как снова оглушительно и больно забилось сердце. — Попал он в него?

Кто-то тихо ответил:

— Нет. Но… ножевое ранение. Еще раньше. Сейчас он в больнице уже, наверное.

Утро застало Глеба Устинова в больнице. Он прибежал туда еще ночью, но его не пустили дальше приемной. Дежурный врач, взглянув на Глеба, сердито спросил:

— Откуда на вас кровь? Глеб пожал плечами.

— Не знаю. Как Панов?

— Он еще в операционной. Рана не опасная, но… серьезная. И все-таки… дайте я вас тоже посмотрю.

— Пожалуйста, — равнодушно ответил Глеб. — Все равно я отсюда никуда не уйду.

Ладонь его левой руки оказалась распорота острым и ржавым гвоздем. На лице, под глазом, от сильного удара чем-то тяжелым треснула кожа. Когда рану на ладони обработали и перевязали, она начала так саднить и болеть, что Глеб морщился, не зная, как устроить перевязанную руку, и тихо ругался сквозь зубы.

Он одиноко сидел в пустом, гулком вестибюле больницы, настороженным взглядом провожая каждого человека в белом халате, проходившего мимо. Наконец к нему вышел дежурный врач, сказал, что операция закончилась, Панова перевели в палату, сейчас он спит, ему дали снотворное, и он, Устинов, тоже должен идти спать, у него такой измученный вид. А вот утром…

Глеб отрицательно замотал головой.

— Не могу я, доктор, уйти. Мне надо его увидеть сразу, когда он проснется. Сразу, вы понимаете?

Врач попробовал настаивать, потом сдался.

— Ну ладно. Идемте ко мне в дежурку. Там хоть подремлете, — сказал он.

Утром в больницу приехали начальник горотдела и несколько сотрудников, участвовавших в операции, невыспавшиеся, с воспаленными глазами, возбужденные и встревоженные.

Глеб узнал, что задержана вся шайка, получены первые, очень интересные показания. Все говорили наперебой, спорили между собой, пытались острить.

Начальник горотдела сидел в стороне, тяжело отвалившись на спинку кресла, усмехался, отпускал шутки, и только черные набрякшие круги под глазами на осунувшемся лице выдавали его усталость. Он сказал, что звонил из Москвы Бескудин, что скоро сам приедет сюда, а за арестованными выслана спецмашина, потому что заканчивать дело будет МУР, и в голосе его прозвучали уважительные нотки.

«Ну вот, — подумал Устинов. — Считай, полдела сделано. Самых опасных взяли. Теперь надо спасать тех, других. И еще неизвестно, что легче». Он вздохнул. Мысли снова вернулись к Панову. Наверное, Виктор прав. Причины, причины… Сколько их надо учесть и преодолеть, чтобы такие вот, как Карцев, как Харламов, стали людьми, настоящими людьми…

ГЕННАДИЙ ГОР
ХУДОЖНИК ВАЙС
Фантастический рассказ

Рисунки В. КОВЕНАЦКОГО

1

На семнадцатом этаже в доме по Гаррисон-авеню, где раньше была его лаборатория, теперь зубоврачебный кабинет. Теперь здесь удаляют зубы с такой же ловкостью и быстротой, с какой он вырвал меня из насиженного гнезда и подчинил странной логике обратимого хода времени. Зуб, этот кусочек кости, покрытой эмалью, срастается со своей средой, и она отвечает болью, ужасом, криком, когда его вырывают. Но среда, из которой удалили меня, не заметила рывка. Правда, жена Клара, удивленная моим долгим отсутствием, звонила к знакомым и справлялась обо мне. Потом она решила, что я уехал в Чикаго (термин, которым обозначали в моей семье долгий запой), и успокоилась.

Забегая вперед, я должен сказать, что она знала, где я, войдя в сговор с тем, кого она называла Мефистофелем, но кто на самом деле был только мистером Мефисто.

Тот, кто распоряжался временем, подобно господу богу, вовсе не был похож на божество. Лысый, тщедушный старичок, он, казалось, был сыном самой обыденности, человеком, каких много. Отчасти он и был обычным человеком, а не Мефистофелем, как называла его Клара. Но ведь я тоже не был Фаустом.

— Вайс, — говорил он мне, — вы не имели права выбрать себе эту профессию.

— Почему?

— Потому что вы посредственность. Ну, ничего. Не унывайте. Я сделаю из вас гения.

И он сдержал свое слово. Почти сдержал. Для этого ему пришлось открыть невидимую дверь в прошлое, в верхний палеолит, сыграв жестокую шутку не только со мной, но и заодно с тем, с чем нельзя играть в непозволительную игру, с самим временем, всегда бегущим в одном направлении: из прошлого через настоящее в будущее.

Я чуть не заплатил жизнью за умение с помощью гибкой непогрешимой линии передавать живое движение бегущего оленя, трепет мгновения, жаркое дыхание самой жизни. Но я, однако, побывал там, где не бывал никто, и благополучно вернулся, оказавшись возле входа в свою квартиру.

Жена, не узнав моего голоса, раздраженно переспросила, прежде чем открыть дверь:

— Кто там?

— Гений, — ответил я. — Человек, которого завтра будет знать весь мир.

Она открыла дверь и отпрянула. Перед ней стоял бородатый дикарь, едва прикрытый оленьей шкурой. В руках у дикаря было копье.

Моя Клара умела распоряжаться выражением своего лица. Она была настоящая артистка.

— Нашел-таки работу, — сказала она, — нанялся статистом в съемочную группу? Все же лучше, чем писать картины, которые никто не хочет покупать.

Я ухватился за ее догадку, как за соломинку. Я ведь тогда не знал, что она была в заговоре с мистером Мефисто.

Ее предположение меня вполне устраивало. Не только ей, но и самому себе я не сумел бы объяснить, как оказался на площадке этой лестницы, за один миг преодолев тридцать тысячелетий.

— Борода настоящая, — спросила жена, — или накладная?

— Настоящая.

— Когда же ты успел ее отрастить, уж не за эти четыре дня пребывания в Чикаго?

Она не стала больше докучать вопросами, а повела в ванную комнату. Через пять минут я уже лежал, прислушиваясь к мелодичному бормотанию воды, льющейся из крана, и размышлял о том, как своим бренным телом соединил две эпохи, осуществив самый загадочный парадокс за все существование планеты.

2

Загрунтовав холст, я стал писать лес.

Мольберт не походил на скалу, и моя мастерская с окном на улицу Стиренсона не имела ничего общего со страстным буйным миром, краски которого хранила моя память.

Очертание первобытной местности, ритм, связывающий деревья, реку, берег, горы в одну сказочную дикую мелодию, — все это явилось вдруг на пустом месте, возникнув как бы из ничего. Я снова чувствовал жаркое звериное дыхание, словно лежал затаившись возле реки, куда мохнатые мамонты приходили пить воду.

Бытие, преодолев тридцать тысячелетий, спешило слиться с грунтом картины, своим бешенством чуть не разрывая кусок холста.

Я дрожал от нетерпения, от духовной ненасытности, я спешил поспеть за этим странным процессом, происходившим внутри меня и на холсте, весь покрываясь потом. Я бросал на холст мазок за мазком, и, наконец, лес охватил меня со всех сторон, словно природа, сойдя с холста, заполнила мастерскую, стерев пыль обыденности, как стирают с доски мел мокрой тряпкой.

Тревога охватила меня. Холст трещал, не способный вместить буйство, ярость, трепет первобытной жизни.

Кто-то постучал в дверь.

— Вайс, открой, черт подери!

Это был Герберт Харди, тоже художник, тоже пьяница и мой друг.

Минута замешательства, а потом возглас, смесь недоверчивого изумления, зависти и восторга.

— И ты будешь уверять, что ты это написал?

— А кто же?

— Не верю! Это писал сам бог или дикарь. В изобразительном искусстве это одно и то же. Кто-то был тут до меня и ушел, еще не просохли краски.

Кто-то? Действительно, это так. Тот, кто только что писал, не имел ничего общего с Вайсом, холодные картины которого невызывали ни удивления, ни восторга, ничего, кроме скуки.

— Какая мощь! — повторял Харди. — Какая нечеловеческая сила!

И действительно, природа рвалась с холста, ей там было тесно.

В мастерскую вошла Клара, как всегда, громко хлопнув дверями. Она кивнула моему приятелю Герберту Харди и бросила небрежный взгляд на холст, продолжая игру со мной и с самой действительностью, игру, сущность которой я разгадал гораздо позже.

— Что это, Дик?

За меня ответил Герберт:

— Чудо! Поняли? Тут только что побывал гений. Это его работа. Но объясните, госпожа Вайс, где вашему мужу удалось найти его, как заманить сюда и заставить писать за себя?

Моя жена смотрела на картину с таким видом, словно это была стена, обычная убогая стена, заклеенная серыми обоями. Затем она зевнула.

Тогда я еще не догадался, что ее зевок, как и все ее поведение, был попыткой скрыть тайну, сделать обыденной загадку, прямое отношение к которой имел не только мистер Мефисто, но и она сама.

— Не вижу ничего замечательного, — сказала она. — Опять нелепые пятна и сумасшедшие линии.

Клара зевнула еще раз. И красивое лицо ее, живое и подвижное, стало усталым и скучным, как после долгой бессонницы.

— Если вы слепая, — вдруг закричал Харди, — так займите у кого-нибудь глаза! Ведь такой первобытной стихийной силы вы не увидите даже в Альтамирской пещере. Это дикий лес, госпожа Вайс, где деревья растут, не спрашивая разрешения у садовника, ни даже у господа бога. Вглядитесь, какая мощь!

Жена, казалось, неохотно уступила.

— Да, кажется, есть что-то. Но, Герберт, вы же сами сдержанно относились к работам моего мужа. Вы и все, кто его знал. Уж не хотите ли вы меня убедить, что у него вдруг появился талант?

— Вас убедят коллекционеры и скупщики картин! Клара рассмеялась.

— Вы, Герберт, такой же фантазер, как мой муж. За последние пять лет Дик не продал ни одной картины.

— Возьмите свои глаза в руки, — перебил ее Харди, — и поднесите к полотну. Только незрячий и невежда не заметит этой красоты. А уж купят ее или не купят — не мое дело! Кругом обыватели и слепцы!

— Надоели мне алкоголики, неврастеники и математики, — сказала жена и ушла, хлопнув дверями.

Мы недоуменно взглянули друг на друга, я на Герберта Харди, Герберт Харди на меня.

3

Мистер Мефисто, хотя и обладал властью над временем, не был ни астрономом, ни богом, ни даже часовщиком. На афише, где крупными буквами была напечатана его фамилия, скромно значилось: биолог.

Да, биолог. Ни астробиолог, ни субмолекулярный биолог, ни биофизик, а просто биолог, без всякой приставки, как в начале века. Собственно, это и заставило меня поверить в подлинность его знаний и купить билет на его публичную лекцию в антропологическом музее.

Название его лекции привлекло меня и насторожило. Афиша обращалась с витрины к каждому прохожему со странным вопросом: «В одну ли сторону течет время?»

По-видимому, немногих прохожих заинтересовал этот вопрос, меня да еще чистильщика сапог, мальчишку-негра. Мы оба стояли возле витрины молча, потом мальчишка спросил:

— Объясните, пожалуйста, господин. Разве у времени несколько сторон?

— Несколько? Нет! До сих пор мне было известно, что время течет в одну сторону, настоящее может стать прошлым, но прошлое не может стать настоящим и будущим. Этого не случится.

— А вы уверены в этом, господин? — спросил чистильщик сапог. — Вы уверены?

— Уверен, — ответил я.

Мальчишка своим черным пальцем показал на афишу.

— А зачем тогда лектор спрашивает об этом у вас и у меня?

— Не знаю. Думаю, что он спрашивает не у нас, а у себя и заодно хочет, чтобы мы тоже задали себе этот вопрос.

Через полчаса я уже сидел в зале среди случайной публики и, ожидая лектора, рассматривал лицо толстой усатой старухи, которая лет тридцать или сорок тому назад, вероятно, была красавицей. Кто украл у нее красоту, здоровье, радость жизни? Время. Его однонаправленность. Может быть, она пришла сюда в тайной надежде на чудо, что лектор вернет ей утраченное или по крайней мере даст рецепт от старческих невзгод.

Но тот, выхода которого мы все так долго ждали, тоже оказался изрядно потрепанным старостью и невзгодами. Он говорил о законах природы, ничего не обещая. То, что утрачено, в силу односторонности времени, увы, вернуть нельзя.

Я не был внимателен. Мне скоро наскучили формулы, которые он писал на доске, желая облечь свои нейрофизиологические мысли в математическую форму и придать своим словам научную достоверность и вес. Я уже жалел, что пришел сюда, не предполагая и не думая о том, какое значение для меня приобретет эта встреча.

Сразу после лекции он подошел ко мне — загадочный, нелепый, улыбающийся странной улыбкой. Он подошел ко мне с таким видом, словно знал меня когда-то, очень давно — возможно, еще до моего рождения.

— Вайс, — сказал он. — Привет, Вайс. Как я рад, что, наконец, встретился с вами.

— Откуда вам известно мое имя?

— Я знаю о вас, Вайс, больше, чем вы сами знаете о себе.

— Вы телепат?

— Не только.

— А кто?

— Я почти бог. Естественный бог, причинный, материальный, враждебный всякому шарлатанству и мистике. Я бог физики, математики и нейрофизиологии. Ну, не бог, не сердитесь на маленькую неточность, но все же кое-кто. Я хочу вам помочь.

— Понимаю. Вы хотите поставить меня на ноги, излечить от запоя? Вам обо мне сообщили родственники жены и, вероятно, предварительно даже показали фотографический снимок?

Он посмотрел на меня одновременно и насмешливо и настороженно.

— Вам нужны реалистические мотивировки? А без них вы не можете разговаривать со мной? Нет, от запоя я не лечу. Это слишком мелко. Я лечу…

— От чего?

— Это слишком сложно. Боюсь, что не поймете.

— А все-таки?

— Небольшой нейросеанс вам не повредит.

— Сеанс? — переспросил я.

— Да, сеанс. Сеансик, — повторил он, играя этим легким, почти воздушным словечком.

Он дал мне адрес своей лаборатории на Гаррисон-авеню. Затем жестом, резким жестом фокусника показал на то кресло, где только что сидела усатая старуха, жертва необратимого хода времени.

Я увидел красавицу. Пушок на верхней губе только подчеркивал очарование ее молодости.

— Мадам, — обратился к ней лектор, — как вы себя чувствуете?

— Как после крепкого освежающего сна утром.

— Я вернул вам утро, мадам. Молодейте. Но будьте осторожнее, не испугайте мужа, когда вернетесь домой. Неожиданность опасна, особенно в таком возрасте. Я говорю не о вашем возрасте, а о возрасте вашего мужа. За ваш возраст я теперь спокоен.

4

О сеансе, о сеансике и о способах поворачивать вспять время я расскажу позже, а сейчас поведаю о том, что произошло сразу после сеансика.

Каким образом я оказался в диком лесу недалеко от скалы?

Мне не у кого было об этом спросить. Лес выглядел так, что у меня сразу возникло сомнение, существовало ли цивилизованное человечество. Ни одной банки из-под консервов, ни обрывка газеты, ни целлофанового стаканчика. Огромные толстенные деревья стояли с таким видом, словно ожидали съемочную группу, ставившую картину из межледникового периода.

У меня не возникло да и не могло возникнуть никакого контакта с этими огромными деревьями, державшимися слишком независимо и, я бы сказал, чуточку высокомерно. Так могла держать себя природа, еще не знавшая цивилизованного человека, не ведавшая ни автомобильных колес, ни химических фабрик, ни электрических пил, ни туристских групп, ни влюбленных парочек, ищущих общения без свидетелей.

Меня окружал мир, несомненно не имеющий ничего общего с семидесятыми годами XX века. Я чувствовал свежее дыхание другого тысячелетия, вернувшегося на землю вопреки всякой логике, всяким доводам рассудка.

Природа и я, больше никого, возможно, за исключением диких зверей, приютившихся в чаще. Воздух был густ и сладок, напоен запахами трав и ветвей. Этот воздух меня хмелил, пока тревога не напомнила мне об удивительном и непонятном обстоятельстве. Где я?

Я стал вспоминать все, что было до того. Но было ли оно? Дикий лес, казалось, опровергал своим реальным могучим существованием все мое, в сущности, эфемерное прошлое. Что-то случилось с планетой, все повернулось вспять. Но мой рассудок, моя логика человека семидесятых годов XX столетия искала доводы мысленной защиты против этой не укладывающейся в норму действительности.

«Очень возможно, — думал я, — надо мной подшутили. Меня усыпили и забросили на самолете в дикую местность Канады, где уцелели уголки первобытной природы».

Эта догадка вселила в меня некоторую надежду. Я пытался вспомнить все, что предшествовало этому странному происшествию. Нейросеанс, сеансик. Несомненно, во время этого сеансика Мефисто меня усыпил. А потом посадил в машину и увез в аэропорт. Зачем? С какой целью? Об этом я узнаю, когда за мной прилетят. Страх сменился досадой и возмущением. Меня сделали объектом какой-то недостойной нелепой игры или шутки.

Может, это новый способ лечения от алкоголизма? Но вряд ли мои родственники способны раскошелиться, чтобы осуществить столь дорогостоящий эксперимент — высадку в дикой местности Северной Канады.

Я решил ждать. Что же мне еще оставалось? Ждать! Современная цивилизация была не в ладу с этим устаревшим понятием. Она давно уже освободила человека от ожидания. Сервис, немыслимые скорости передвижения, почти отрицающие время. Но, может быть, меня решили лечить ожиданием, погрузив в непривычное состояние?

Все эти невеселые мысли мелькали в моей голове, пока я сидел возле огромных деревьев, вершины которых уходили к облакам. Потом я встал. Оттого что я встал, ничего не изменилось. Лес не раздвинулся, чтобы пропустить меня на где-то скрывающуюся шоссейную дорогу или хотя бы на охотничью тропу, соединяющую мир с человеком, с человеческим жильем, с привычками, которые мы ценим выше всего и называем жизнью. Меня выхватили из общества, вырвали из моих привычек и перенесли сюда. С непризнанным художником и пьяницей не стали считаться. Ждать, нужно ждать, больше ничего не остается. Ждать, как ждали наши предки, когда не было воздушных лайнеров и мотелей, когда люди знали, что такое расстояние.

Я ждал. Мои ручные часики отмеривали время. Они шли, стрелки двигались, напоминая мне о том, о чем, пожалуй, не следовало мне напоминать.

Начало темнеть. Над моей головой было огромное звездное небо. Я смотрел на него с надеждой. Это были знакомые звезды. Я их видел еще из окна моего детства.

Затем я уснул, уснул со смутной надеждой, что проснусь в своем мире, в кругу привычных вещей и лиц, которыми вчера я еще не умел дорожить, не подозревая о том, что все повернется вспять.

Сон, который мне затем приснился, был уютен, домашне ясен, он окружил меня привычной атмосферой моей квартиры. Руки жены и ее улыбка оыли рядом, так же как и стол с чашкой горячего кофе. Я подвес чашку ко рту, чтобы глотнуть чуточку тепла и уюта, как вдруг проснулся. Дул холодный, пронизывающий ветер. Где-то далеко кричала птица. Ее крик был похож на стон, на плач. Она явно кого-то оплакивала.

Деревья стояли рядом. Ничего не изменилось. Реальность напоминала о себе, не заботясь о том, найду или не найду я объяснение, чтобы согласовать все случившееся со мной с законами логики и здравого смысла.

Я встал и пошел к скале. Она была дальше, чем мне это казалось, и то приближалась ко мне, то отодвигалась, словно играя. Я шел не спеша, как идет человек, у которого пока нет никакой цели.

Скала стояла на берегу горной реки. Ее шум, звон и грохот я услышал позже. Когда я подошел к скале, солнце вышло из-за туч. Стало совсем светло, и, взглянув, я увидел на скале незаконченный рисунок, силуэт бегущего оленя. Была изображена его передняя часть, задняя же только обозначена едва заметной линией. Передо мной было изображение необычайной живости и силы, словно кто-то недавно побывавший здесь остановил мгновение, заставив его ждать себя. Еще местами не обсохла краска — смесь охры с жиром. Нагнувшись, я увидел выдолбленную из камня чашку с остатками незасохшей охры, а также тонкую длинную кисть — пучок кабаньей щетины, привязанной к палочке.

Дикое и нелепое желание возникло во мне, дерзкое и жалкое, как мысль вора, возомнившего себя способным украсть Джиоконду из Лувра. Мне страстно захотелось закончить незаконченное, завершить незавершенное и к созданию неведомого гения прибавить частицу своей посредственности, дописав не дописанную на скале фреску.

Лихорадочным движением я схватил кисть, обмакнул ее в охру и прикоснулся своей немощной мыслью к идее гения, сумевшего запечатлеть страсть, бег, радость и испуг самой жизни.

Неосознанное чувство заставило меня оглянуться. В двух шагах от меня, всего в двух шагах стоял дикарь, одетый в оленью шкуру, может сам художник, и смотрел на то, что я творил.

Всего два шага отделяло меня от небытия, от пропасти без дна, в которую толкал я сам себя. Даже человечнейший из людей великий Рембрандт, увидя, как посредственность портит создание его сверхмощной силы, охваченный неистовым гневом, способен был бы, вероятно, убить навязавшего ему себя в соавторы. Но в двух шагах от меня стоял не мудрый Рембрандт и не кроткий Боттичелли, а первобытный человек с копьем в руке. Я весь сжался, уже обреченный, и мысленно считал мгновения, отделявшие меня от конца. Но первобытный художник не торопился. Я видел его лицо, изумленное и ужасное, прекрасное лицо юноши, представителя не только своей личной молодости и свежести, но и в сто крат более мощной юности, юности самого бытия, еще недавно взглянувшего на мир и только начавшего понимать его.

Охотник сделал широкий шаг и положил ладонь на мое плечо. Улыбка преобразила его строгое мужественное лицо, детская милая улыбка. Затем он показал на фреску. Взглянув, я не поверил себе. Завершенное изображение вдруг ожило, олень рванулся — весь испуг и трепет… Мое прикосновение к чужой мысли, полной красоты и силы, не испортило ее. Отнюдь.

И сам первобытный художник признал это своей детской улыбкой, своей ладонью, лежавшей на моем плече.

Мы стояли рядом и смотрели на изображение бегущего оленя. Мое плечо чувствовало тепло и приятную тяжесть ладош охотника.

Мы стояли рядом, как братья. Нас соединяло вместе нечто более близкое, чем кровное родство, единство мысли, воплотившейся теперь уже в общем рисунке.

5

Я уже упоминал о том, что на семнадцатом этаже прозрачного дома по Гаррисон-авеню, где раньше была нейрофизиологическая лаборатория, теперь зубоврачебный кабинет. Там священнодействовали зубные врачи и, тихо и монотонно бормоча, вгрызались в живую кость бормашины. А где же пребывал он, мистер Мефисто, лысый и жеманный бог, враждебный всякому шарлатанству?

Никто ничего о нем не знал, даже лифтер, бойкий, знающий все на свете мальчишка-негр.

— Он творил чудеса? — переспросил, меня лифтер, — Самые настоящие чудеса, господин? Нет, такого на свете не бывает. Чудес нет, я за это ручаюсь. Я тут работаю три года.

— А до зубоврачебного кабинета тут что было? — допытывался я.

— Контора одной фирмы. И очень недолго это помещение снимал какой-то чудак. Он давал советы неудачникам, как им жить. Потом он сбежал. Нет, нет! Он не был старым, скорей наоборот.

Так ничего не узнав, я ушел домой. Я искал того человека, который совершил чудо, дав мне возможность познать всю сладость и горечь изменившего свое направление времени. Я искал его со смутной надеждой, что он вернет меня туда к скале, в первобытный, юный и мощный мир, где остался юноша охотник.

А жизнь между тем шла, обыденная жизнь семидесятых годов XX века. Я не читал, что писали обо мне газеты. Обычно читала вслух Клара.

Меня называли феноменом. Искусствоведы и журналисты сравнивали меня с Брейгелем-старшим. Одни уверяли, что я был сильнее и оригинальнее Брейгеля, другие склонялись к тому, что Брейгель мне не уступал. В голосе моей жены Клары, когда она читала, чувствовалась насмешка и надо мной, и над искусствоведами, и даже над Брейгелем-старшим.

— Чья же я жена, — спрашивала она меня, — твоя или этого самого Брейгеля-старшего, который проживал, кажется, в семнадцатом веке?

— В шестнадцатом, — поправлял я.

— На век дальше, — дразнила она меня. — Подумаешь, всего-навсего на какое-нибудь паршивое столетие.

Да, они называли это талантом, мою тоску по утраченному, мою неосуществимую надежду снова оказаться возле скалы, по которой бежал нарисованный олень.

Тоска моя все усиливалась, и я во что бы то ни стало решил найти того старика, с помощью которого мне удалось побывать в палеолите.

Верил ли я в его, казалось бы, сверхъестественную способность обращать время вспять? Я не знаю, что ответить на этот вопрос. Ведь и охотник, изображая всю страсть и трепет живого мгновения, бег оленя, магией своей линии соединял невозможное с возможным, мечту с действительностью. Ведь прежде чем погрузить меня в странное сновидение, старик долго толковал мне о загадочности времени и о том дневнике, который ведет в молекулах нашего мозга и наша личная жизнь и история нашего рода. Он долго и скучно толковал мне о теории информации, поминал отца ее — великого Норберта Винера, как вдруг внезапно толкнул меня туда, в прошлое, в далекий мир палеолитических предков. Да, это был толчок. Я чувствую его и сейчас, словно пол уходит из-под моих ног и я повисаю в пустом пространстве. Это были первые страшные мгновения. А потом ощущение вернувшегося пространства, удовлетворенное и радостное чувство, что в мире есть то, на что можно опереться.

Правда, тот мир, в котором я нашел опору для своего тела, был моложе меня по крайней мере на тридцать тысяч лет.

Мир помолодел. Но я еще не знал, что придется помолодеть и мне. Об этом я узнал только тогда, когда притронулся поднятой с травы кистью к чужому и дивному рисунку.

Я и теперь каждый раз испытываю это чувство, когда притрагиваюсь своей собственной кистью, но уже не к скале, а к холсту. Это прикосновение соединяет меня с древней эпохой, где навсегда остался охотник. Я всякий раз чувствую что-то вроде толчка, но дверь в прошлое наглухо закрыта. Чувство каждый раз обманывает меня. Я здесь, а охотник там, и между нами тридцать тысячелетий.

6

Наконец я встретился с ним, с этим лысым сгорбленным магом, с этим сомнительным математиком, логиком и нейрофизиологом. Он был не один. Рядом с ним шла дама с лицом, закрытым вуалью. Я бы не узнал ее, если бы не остановил нейрофизиолога. Это была Клара, моя жена.

Она рассмеялась громко, капризно, с деланным изумлением. Потом бросив взгляд на нейрофизиолога, проронила скороговоркой:

— Это мой друг. Друг детства.

— Как он мог быть другом твоего детства, — спросил я, — он старше тебя по меньшей мере на двадцать лет?

— Это ничего. Бывает. Мы вместе играли. Он кажется старше своих лет. Не можешь же ты поставить это ему в вину?

Последнюю фразу она уже произнесла уверенно, своим обычным, не допускавшим возражения голосом. И я почти согласился.

— Бывает, — сказал я.

Пока говорила Клара, математик-нейрофизиолог и маг молчал. Ядовитая улыбка шевелилась на его лиловых, тонких, как червяк, старческих губах.

Теперь пришла очередь что-то сказать и ему. И он сказал почти нежно, играя смыслом своих слов:

— Сеансик? Желание повторить? Вам понравился этот небольшой вояжик?

«Вояжик»… Давно забытое, старинное слово, воскрешенное им не случайно.

— Небольшая прогулочка в прошлое? Какой-нибудь пустячок в сотни или две сотни тысяч лет? Не так ли? А может, все же повторить?

Я ничего не сказал. За меня ответила жена:

— Разумеется. Дик был в восторге от этой прогулки. Он оттуда привез бездну впечатлений и замыслов. Ах, как я люблю эти путешествия!

— Разве тебе случалось? — перебил я Клару.

— Не теперь. В детстве. Мы часто играли в эту игру. Он нас посылал то в прошлое, то в будущее. Где мы только не побывали! И в древнем Египте, и в раннем средневековье, и при Людовике XIV, и даже на Марсе вместе с будущей экспедицией. И мы никому об этом не рассказывали, никому! Хранили в тайне, Дик. Ты представляешь, сколько требуется выдержки и мужества, чтобы сохранить в тайне от всех то, что мы видели! А ведь мы были детьми.

Я посмотрел на жену, а потом перевел взгляд на мага — нейрофизиолога и математика. Нет, они не могли быть сверстниками.

Клара угадала мои мысли.

— Он кажется старше своих лет. Только кажется, — сказала она.

— Он и тогда казался?

— Нет, тогда он не казался, а выглядел таким же, как мы. Но он умел это, а мы не умели.

— Это?

— Да, это. Я не могу найти подходящее слово, чтобы обозначить смысл того, что он делал с нами. Для этого в языке нет слов

Мистер Мефисто молчал, подчеркивая своим молчанием неуместность воспоминаний, вдруг охвативших его спутницу. Он сделал нетерпеливый жест длинными тонкими пальцами, державшими перчатку, призывая Клару идти туда, куда они шли.

— Извините, — сказал Мефисто. — Как-нибудь в другой раз. Мы спешим.

— Где ты была? — спросил я утром.

— Если бы я хотела тебя обмануть, — ответила она, — я бы сказала: в театре. Но это был совсем особый театр, Дик. Я была в гостях.

— У кого?

— У Петра Первого.

— У какого Петра Первого?

— У того самого. У русского царя. В Санкт-Петербурге. Это было безумие послать меня туда. В меня влюбился один вельможа. Ах, Дик, как интересно побывать в прошлом, настоящем прошлом, а не в том, о котором пишут невежественные романисты и недалекие историки!

Она рассмеялась счастливым смехом, потом тряхнула головой.

— Ты ревнуешь меня? Но его же нет. Он только был. Был и давно исчез вместе со своим веком, этот санкт-петербургский вельможа.

Я молчал. Ее, видно, раздражало мое молчание.

— Нет, ответь. Ты ревнуешь?

Я действительно ревновал. Хотя это было дико, я ревновал ее к тому, кого сейчас нет, но кто существовал когда-то, к санкт-петербургскому вельможе.

В те дни я был не в ладу с логикой, со своим собственным здравым смыслом. Чтобы примирить себя с самим собой, я придумал следующее объяснение. Клара родом из России, внучка эмигрантов. Это всем известно. Ее предки — обрусевшие немцы жили в России еще при Петре. Семейные воспоминания, которыми воспользовался этот сомнительный специалист, этот сумасшедший математик, для того, чтобы внушить ей все, что ему хотелось.

Моей гипотезе нельзя было отказать в логичности. Но мне не стало от этого легче. Ведь от Клары пахло табачным дымом и варварским запахом позапрошлого века.

— Дик, — повторяла она, словно дразня меня, — я должна вернуться туда, к санкт-петербургскому вельможе. Он ждет меня, Дик. Я обещала.

Ее слова были сильнее доводов моего рассудка. Но я был упрям, я повторял:

— Его нет. Он был. А мы есть. Мы есть с тобой, Клара. А он только воспоминание твоей прапрапрабабушки, каким-то непонятным образом разбуженное в тебе этим сумасшедшим нейрофизиологом. Мы есть, Клара, и мы будем. А его нет, хоть он и был вельможей. Его нет, пойми!

7

Он был, был давно, и его нет. А я есть! А я есть! Я есть. И я буду!

Я повторял эти жалкие слова, но чувство было сильнее меня, и я ревновал свою жену к русскому вельможе, жившему в самом начале позапрошлого века.

Она играючи проходила сквозь время, словно здесь рядом с ванной комнатой была еще одна дверь, дверь в прошлое.

Это было где-то почти за дверью и невообразимо далеко, в ушедшем навсегда столетии.

— Я и там и здесь, — говорила она, — и все благодаря великому открытию друга моего детства. Он открыл, Дик, эту самую невозможную из всех возможностей соединить «был» и «есть», прошлое с настоящим, перебросив между ними мост. Это непрочный мостик, Дик, и он висит над пропастью. И каждый раз я вся дрожу, когда чувствую под ногами его зыбкую непрочность. Но я не могу удержаться, это сильнее меня.

— Любовь к этому вельможе? — перебил я.

— Нет. Не это… А желание быть и тут и там. Я в прошлом и в настоящем. Я привыкла, Дик, к этому. Мне тесно в одном времени. Мне нужен простор. Он называет это властью над временем.

— Кто? Санкт-петербургский вельможа?

— Да нет. Друг моего детства, Мефистофель.

— Мистер Мефисто?

— Никакой не Мефисто, а самый настоящий Мефистофель. Он хочет дать людям власть над временем. И дать ее бесплатно, взамен не отбирая ничего. Добрый Мефистофель. Не правда ли?

— Мне кажется, что он обманщик, как все маги и фокусники: ведь он же не на самом деле возвращает прошлое, а, вероятно, действует на родовую память, заставляет человека читать то, что записано в молекулах жизнью поколений.

8

Я включил телевизор для того, чтобы рассеяться, хотя заранее знал, что историческая мелодрама, написанная каким-то Лео Уолди, не вызовет во мне ничего, кроме душного приступа острой скуки.

Экран окутало дымкой. Прозвучала тихая мелодия, словно кто-то настраивал струны. А затем на экране я увидел свою Клару с тем самым санкт-петербургским вельможей, о котором она мне рассказывала. Да, передо мной на экране была моя жена Клара, но рядом с ней и вокруг нее был другой, давно минувший век.

Я подумал почти вслух: все это проще простого. Клара в тайне от меня стала артисткой и играет в этой исторической мелодраме.

Это было сказано мной, чтобы остаться в добром согласии со здравым смыслом. Через несколько минут ужас объял меня. Экран телевизора оказался окном в прошлое. Кто-то таинственный и загадочный дал заглянуть мне сквозь время и увидеть мою жену, мило хозяйничавшую в деревянном дворце санкт-петербургского вельможи на набережной Невы.

Самое удивительное, что и она видела меня оттуда, словно перед ней тоже был телевизионный экран, маленькое и узкое оконце, но сквозь которое был виден будущий мир.

Я чувствовал себя как во сне, и мне хотелось скорее проснуться.

Я слышал ил разговор.

— Кто это? — спросил вельможа Клару, показывая на меня пальцем.

— Мой муж Дик Вайс. Знаменитый художник.

— Он здесь где-то близко?

— Нет, он в будущем веке.

До меня донесся веселый Кларин смех…. Я встал с кресла и выключил телевизор. Экран потемнел, окно в прошлое заволоклось туманом. Спустя минут десять, когда я снова включил ту же программу, уже пела певица веселую и пошловатую песенку, песенку обыденную, как сама жизнь.

Потом два длинноногих боксера — негр и англичанин, покачиваясь, убеждали друг друга ударами кулака, всякий раз наталкиваясь на реальность, тупую как стена, и начиная снова. Передо мной была обычная телевизионная программа, помогавшая людям уничтожать самое ценное, чем они располагают, — время.

Я смотрел на экран, чтобы сократить расстояние, отделявшее меня от моей жены Клары.

9

Клара, стоя ко мне спиной, собирала свои вещи и складывала в чемодан.

Я молчал, ждал, когда она сама объяснит свои действия. И она объяснила.

— Дик, — сказала она, — мне надоело переходить из века в век. В конце концов это не две комнаты, которые находятся рядом. Каждый раз, когда я иду туда или возвращаюсь, я чувствую, что земля под моими ногами превращается в ничто. Мне нужно на что-то опереться, Дик. И в том веке и с тем человеком мне легче, Дик, чем с тобой и с твоими вечно куда-то спешащими современниками.

Она помолчала и посмотрела на меня. Она угадала мои мысли.

— Едва ли мне удастся вернуться, Дик, вернуться к тебе. Ты можешь за меня быть спокоен. Меня тянет жизнь, в тысячу раз более реальная, чем та, которую я вела, живя с тобой. У вас у всех превратное представление о прошлом. Вы буквоеды и слишком поверхностно понимаете это слово. Прошлое — это то, что прошло. Не правда ли? Ах, как вы ошибаетесь! Когда я смотрела на тебя оттуда, у меня было такое чувство, что ты уже был, был и кончился.

— Тогда ведь не было телевизоров, — пробормотал я.

— Это ты меня видел на экране телевизора. А я тебя видела в окно. В деревянном дворце санкт-петербургского вельможи много окон. Но все окна обыкновенные, кроме одного. Из этого окна я буду смотреть на тебя, когда тоска напомнит мне о том, что ты был.

— Я не только был, я есть! — крикнул я.

— Ты был. Тебя нет. Ты только кажешься. Все вы только кажетесь с вашими телевизорами, универмагами и коллекциями абстрактной живописи. Вы абстракции, Дик. А мой вельможа, помощник великого Петра, мой строитель Санкт-Петербурга, не абстракция. Поверь, Дик. Вот потому я и ухожу к нему. До свидания, Вайс. Вернее, прощай. А если захочешь увидеть меня, включай телевизор ровно в тот час, который подскажет тебе не программа, а твое собственное чувство. Если ты только очень захочешь увидеть меня. Нет ничего сильнее простого, искреннего человеческого чувства.

Через полчаса она исчезла. Ведь я уже говорил, что она играючи проходила сквозь время.

Она вернулась через месяц. Раньше она так долго не задерживалась в позапрошлом веке. Ведь у нее был такой непоседливый характер, и ей вечно хотелось быть одновременно и там и тут. Но в этот раз она вернулась молчаливая и чем-то разочарованная. Видно, ей наскучил даже восемнадцатый век.

— Мальчик, — сказала она мне, — мой милый мальчик. Нежность и презрение играли на ее усталом и осунувшемся лице. Но ведь это была она, моя жена Клара — клубок живых и неразрешимых противоречий. Нет, ее не подменили там, в Санкт-Петербурге, в ней осталось все прежним, прежним до последней ниточки на ее платье.

— Как ты проводил без меня время?

— Работал, — ответил я уныло. — Писал картину.

— Я видела это из моего необыкновенного окна. Но потом вельможа приказал забить окно досками. Он почти стал верить в твое существование. И в нем проснулась ревность. Он избил меня и пообещал рассчитаться и с тобой. И хотя я сейчас тут с тобой, Дик, я немножко побаиваюсь за тебя.

— Но он в прошлом. Ему до меня не дотянуться.

— Я ни в чем не уверена, Дик. Пережитки прошлого так сильны, так реальны. Ревность, коварство, грубость. Я боюсь, чтобы он не сделал тебе вреда.

— Но его нет, Клара. Его давно уже нет. Давно!

— Я не уверена в этом, Дик. Я ни в чем не уверена, милый мой мальчик. И поэтому хочу посоветоваться с другом своего детства. Ты не знаешь, как его здоровье?

— Он чем-нибудь болел в твое отсутствие?

— С ним случился небольшой инсульт. Не сразу к нему вернулась речь. Он немножко поволновался. Для волнения были причины. Разве тебе об этом не известно?

— В первый раз слышу.

— Он очень переживал. И нервничал. Объяснить причину очень трудно. Дело в том, что он вовсе не ссужал людям время, как это делал настоящий Мефистофель. Он создавал только иллюзию власти над временем. Он воздействовал не на объективные законы природы, как это делал посланец злых сил в гётевской поэме, а только на молекулы нервных клеток, открытых им резервных клеток родовой памяти. Он действительно очень крупный нейрофизиолог, но его тешила мысль, безумная и старомодная мысль стать дьяволом, добрым дьяволом. Он хотел абсолютного, понимаешь? Абсолютного, как хотел этого Фауст. А об абсолютном можно было мечтать только в восемнадцатом веке. И вот, обманывая самого себя и людей, он дарил вам иллюзию. Его чудо это что-то вроде новой технически более усовершенствованной телевизионной программы. И как выяснилось, он на службе у телевизионной компании. Вся история со мной — это эксперимент, проверка усовершенствчзвэнного, модернизированного телевидения, синтеза телеобраза с воздействием на родовую память. Нашли способ взглянуть на прошлое не только через телеэкран, но через фокус разбуженной родовой памяти. Технический принцип довольно сложен. И я не смогу тебе его объяснить. Каждый зритель сможет как бы перешагнуть через время. Но повторяю — это иллюзия.

— Но ведь я же побывал в палеолите на самом деле. И причем в палеолите, а не на телестудии.

— Ты тоже был участником новой готовящейся программы. Но тебя покажут позже.

— А мой талант, — спросил я, — это тоже инсценировка?

— Твой талант это рудимент, нечто вроде аппендикса. И он к интересам телевизионной компании не имеет никакого отношения. Твой талант — это тот червяк, на который ты клюнул. Ты был объектом эксперимента. Понимаешь?

— Почти понимаю. Но почему заболел Мефистофель? Ведь все прошло благополучно.

— Благополучно для компании. И в сущности, для нас с тобой. Но не для него. Он забыл возобновить контракт и просрочил какие-то сроки. И все из-за меня. Он поверил в чудо, понимаешь, Дик? Поверил в то, что я действительно перехожу из времени во время.

— Но ведь я тоже почти поверил.

— Поверили многие, все, кто смотрел новую экспериментальную программу. Но он-то не должен был верить. Он ее автор. Апломб, излишнее тщеславие. Амбиция. Он действительно вообразил себя Мефистофелем. И за это поплатился.

— Зачем ты мне это говоришь? Теперь я не смогу писать свои картины с той силой, с какой писал недавно.

— О твоих картинах забудут, когда увидят тебя перед скалой вместе с первобытным охотником. Что любая картина по сравнению с новой программой, создающей полную иллюзию власти над временем!

10

Я встретил его, мистера Мефисто. Он шел, опираясь на палочку, типичной походкой бывшего паралитика.

Он остановился, широким щедрым жестом стянул перчатку, чтобы пожать мне руку. На лице его появилась улыбочка — старая моя знакомая.

Как сквозь сон, я слышал его нежный, игривый голос:

— Сеансик? Желание повторить? Вам хочется еще раз совершить небольшой вояжик?

…Я почувствовал легкий толчок в спину, а под ногами ничто, пустоту, бездонную пустоту сна наяву.

АНАТОЛИЙ ДНЕПРОВ
ТАМ, ГДЕ КОНЧАЕТСЯ РЕКА
Фантастический рассказ

Рисунки В. КОВЫНЕВА

Когда я выхожу из высокого серого здания с могучими колоннами и спускаюсь вниз по широкой гранитной лестнице, меня охватывает чувство, будто ничего этого никогда не будет и что все, что там может произойти, — плод моего воображения. Я щурюсь от яркого солнечного света, меня оглушает шум уличного движения а голоса прохожих, среди которых я затерялся, кажутся мне чересчур громкими.

На этой улице и на других улицах и площадях все мне ка жется совершенно новым и незнакомым, хотя смысл, которые я вкладываю в слово «незнакомый», в данном случае совсем не тот, который существует в понимании большинства людей.

Я иду по улице и внимательно рассматриваю спешащих на встречу мужчин и женщин, всматриваюсь в их лица, разглядываю их одежду, и меня поражает фантастическое многообразие и пестрота во всем. Именно пестрота, от которой рябит в глазах, а в висках больно стучит кровь. И я не могу поверить, что величественный серый дом с его полупустыми, похожими на музейные залами имеет какое-то отношение к этому многоголосому, красочному, бурлящему, как океан, миру.

Особенно трудно привыкнуть к шуму и непрерывному движению. Только сейчас я начинаю понимать, что почти всякое движение сопровождается шумом, иногда едва уловимым, но чаще грохочущим, звенящим, стучащим, воющим, скрипящим, и все это сливается вместе в то, что привыкли называть гармонией большого города.

Я вижу, что прохожие обращают на меня внимание, а может быть, это было так и раньше, но только тогда я этого не замечал. А сейчас для меня имеет значение все: и лица людей, и выражение их глаз, и движение рук, и то, как на мгновение они останавливают взгляды на мне и после торопятся вперед.

О большом сером здании с колоннами я забываю, как только дохожу до моста через реку. По нему я иду медленно, очень медленно, и теперь меня перегоняют шедшие до этого сзади, а после некоторые поворачивают голову и сердито смотрят, потому что я иду слишком медленно и, наверное, мешаю им куда-то спешить. Люди проносятся мимо, а я иду вдоль перил и смотрю на воду, которая тоже куда-то несется подо мной.

Я останавливаюсь посреди моста и смотрю вниз на желтую воду — она очень желтая, и только на волнах покачиваются клочья отраженного голубого или серого неба.

Берега реки закованы в гранит, такой же серый, как и то здание, которое я только что покинул. Вероятно, из-за цвета набережной в моем сознании дом с колоннами как-то связывается с рекой, с этим мостом и с желтой водой, лениво убегающей у меня под ногами.

А прохожие обходят меня, неодобрительно оглядываясь, и, наверное, думают, что я порядочный бездельник, если вот так, как сейчас, могу стоять у перил моста и смотреть на желтую воду, которая течет туда, куда ей положено течь.

Мне становится весело от мысли, что многие принимают меня за бездельника, от нечего делать глазеющего на течение реки, и тогда я снова мысленно переношусь в полупустые залы и вспоминаю все до последней мелочи, ибо мир состоит из мелочей, которые только кажутся незначительными.

При первом знакомстве Горгадзе прямо спросил, умею ли я «замечать». Я не понял, что он имел в виду, но после его разъяснения мне стало ясно, что под этим словом он подразумевал все на свете, а значит, особенно не нужно было ломать голову, что я должен уметь замечать.

Сначала были тесты, подобные тем, которые раньше педологи предлагали ученикам, чтобы определить степень их внимательности, — огромные листы бумаги с точками, крестиками, кружочками. Их нужно было либо закрасить в разные цвета, либо перечеркнуть через один или через три, либо отметить фиолетовыми и красными чернилами.

Я очень быстро справился с этим, и Горгадзе сказал, что моей способности замечать мелочи может позавидовать самый совершенный автомат.

Постепенно от тестов на бумаге мы перешли к тестам более простым и одновременно более сложным.

Мелочи нужно было обнаруживать там, где их, казалось, вовсе и не существует: например, на идеальном стеклянном шаре, или на полированной поверхности металла, или еще на чем-нибудь удивительно простом.

Сначала я думал, что должен заметить крохотную царапину, вмятину, пылинку, но после обнаружилось, что есть еще бесконечно много других мелочей… И я увидел искаженное отражение высокого, доходящего почти до потолка стрельчатого окна, через которое пробивался дневной свет и мимо которого плыли белые облака. Увидел, как в шаре отражаются мое собственное лицо, руки, кажущиеся неимоверно огромными. А на мгновение по нему в разные стороны растекались усы Горгадзе и его улыбающиеся губы, хотя он никогда не улыбается.

С поверхностью металла дело обстояло значительно сложнее, потому что в нем отражается все, весь мир, и, значит, нужно было заметить все и об этом подробно написать в рабочем дневнике.

Я учился замечать подробней не только на отдельных предметах, но и на сложном собрании их, или, как говорил Горгадзе, на ансамбле предметов, и тогда число мелочей росло в фантастической пропорции. А когда для такого изучения он поставил передо мной картину Крымова «Женщина в голубом», я исписал целую толстую тетрадь. Там было обо всем: о каждом мазке кисти художника, обо всех оттенках красок и о выражении лица женщины, которая, конечно, была смертельно больна. Это видно сразу, если обратить внимание на синеватые пятна на ее руках и на голубоватую дымку, сквозь которую как бы просвечивает лицо женщины. Кажется, что она куда-то уходит, или почти ушла, или находится на границе между реальным и нереальным.

За то, что я это заметил, Горгадзе особенно похвалил меня, и тогда мы перешли к завершающему этапу тренировки, в течение которого я должен был научиться замечать и запоминать мелочи, попадающиеся на глаза в реальной жизни.

На это ушло три месяца, и после я удивлялся сам себе: я стал на редкость внимательным и мгновенно запоминал все…

Одновременно пришло чувство значительности любой так называемой мелочи, понимание того, что из мира нельзя изъять ни одной крупинки, ни одного атома, а если это каким-то чудом и сделать, то тогда рухнет вся вселенная.

По правде говоря, я стою посреди моста и смотрю на бегущую реку не только для того, чтобы еще и еще раз убедиться, что без этой реки, и без вот той крохотной волны, и без моста, и без меня вселенная существовать не может… Это для меня аксиома. Но если вселенная не может существовать без таких мелочей, то она и подавно не может существовать без того человека, которого я здесь жду.

Я смотрю на свои часы и по углу между стрелками определяю время. В курс тренировки входило определение времени без часов, и я это могу делать днем и ночью с точностью до секунды. На часы я смотрю просто для того, чтобы еще раз удивиться, до чего же это таинственный механизм. Более того, я уверен, что из всех самых непонятных и таинственных вещей на свете самым непонятным и таинственным предметом являются часы — все равно какие. Или мои наручные, или вон те, большие, электрические, которые висят на столбе… Тайна этого прибора в его простоте. Подумать только: от угла между большой и маленькой стрелками зависят затмения Луны и Солнца, распад атомов урана, движение переменных звезд и железнодорожных поездов.

Горгадзе всегда говорил, что от часов нужно избавиться, потому что они только запутывают суть дела и вносят сумятицу в понимание проблемы. Поэтому нужно научиться не обращать внимания на часы и вообще о них не думать.

Мои часы мне ни к чему, я их ношу по привычке, просто для того, чтобы иногда пытаться постигнуть их непостижимую тайну. А тайна здесь какая-то есть — может быть, одна из тех, на которых стоит весь мир.

Ведь недаром же вот сейчас, когда обе стрелки слились, когда колесики и пружинки поставили их так, что время стало называться половиной шестого, человек, которого я жду, появился на противоположном конце моста. Как закон или неизбежная судьба. Как вспышка новой звезды в далекой галактике.

Я издали вижу, что, как всегда, она идет неторопливой походкой и, как всегда, улыбается. И я заранее знаю, что, когда она поравняется со мной, улыбка исчезнет с ее лица и она пройдет мимо, глядя на противоположную сторону моста.

Ее лицо запомнилось мне с первого раза навсегда и так ярко, как ничто другое, и все же в каждую следующую встречу я открываю для себя в нем все новые и новые черты. Вот и на этот раз…

Но она, как всегда, я знаю, очень медленно пройдет мимо, как бы ожидая, что я ее окликну или что-нибудь спрошу, а когда этого не случится, зашатает быстрее, разочарованная и даже рассерженная.

А может быть, мне это только кажется, и в наших встречах нет ничего особенного, и она просто думает, как многие другие прохожие, что я стою на мосту от нечего делать и к тому, что я здесь стою, она не имеет никакого отношения.

А я каждый раз даю себе слово хоть на минутку стать храбрым, остановить ее и сказать, что я так больше не могу и что для меня она весь мир, и особенно сейчас, когда все тренировки, которые придумал Горгадзе, позади, и я жду главного…

Я заранее знаю, что храбрым не стану, и что сегодня будет то же, что вчера, позавчера, неделю и месяц тому назад, и я просто еще раз буду провожать удаляющуюся фигурку глазами до тех пор, пока она не скроется. Потом побреду обратно, ей вслед, проклиная свою нерешительность и мечтая о том, чтобы скорее все началось сначала.

По мере того как девушка приближается, мои руки все судорожнее сжимают чугунные перила, и я замечаю все мелочи.

Она идет очень медленно, плавно, слегка покачиваясь, и в этой походке есть что-то по-детски озорное, небрежное и очаровательное. Я вижу ее голубые глаза, полуоткрытый розовый рот, легкий румянец и беспокойную прядь каштановых волос, которую треплет легкий ветерок.

Горгадзе часто повторял, что в мире важны не столько предметы, сколько их движения, поэтому нельзя влюбиться даже в самую красивую, но неподвижную статую.

Если говорить правду, то о Горгадзе и огромном здании с полупустыми залами я забываю только на одно мгновение, на тот теряющийся в океане времени миг, когда она оказывается рядом со мной. Даже мой натренированный мозг не в состоянии определить этот интервал времени — до того он краток. У меня внезапно появляется жгучее желание усилием воли растянуть этот интервал до бесконечности, и вот здесь наступает что-то похожее на облегчение, вспыхивает надежда, в сердце вздрагивает чувство, похожее на чувство мести.

Закусив губы, я начинаю думать о том, что если Горгадзе прав, то всем моим мукам скоро конец, и о том, что когда это наступит, то я выброшу свои часы, как ненужные.

Я взглянул на циферблат — стрелки разошлись ровно на столько, на сколько я и предвидел, и она поравнялась со мной…

— Скажите пожалуйста, который час?

Я окаменел.

Перед глазами плывут желтые пятна, и среди них, как отражение солнца в волнах реки, светится ее лицо, то самое лицо, которое я так хорошо знаю.

— У вас, кажется, есть часы?

Я нелепо киваю головой и тяну рукав пиджака.

— Я вижу. Половина шестого. Спасибо.

И она повернулась, чтобы опять уйти.

— Постойте…

Когда мы пошли рядом, мне стало чертовски радостно и весело. Был взят какой-то тяжелый, требующий огромного душевного напряжения барьер, и теперь все оказалось легко и просто.

Мы болтали обо всем на свете, и она иногда останавливалась, и ее глаза светились неподдельным удивлением, когда я сообщал ей что-нибудь такое, чего она не знала или о чем никогда не думала.

— Я вас знаю давным-давно, — сказал я, когда мы уселись на скамейке в сквере.

— Я вас тоже. Вы мне даже раз или два снились. Стоите себе на мосту с каким-то странным выражением лица. Я иногда даже думала, что вы собираетесь кинуться в реку. Не знаю, почему я так думала, наверное, потому, что у вас действительно всегда было такое странное выражение лица.

— Я прихожу туда, чтобы встретить вас.

— А я об этом догадалась давно и тогда перестала бояться за вас.

— А вы боялись за меня?

— Очень, — ответила она, — особенно ранней весной, когда вода в реке была еще холодной.

В темноте при свете первых фонарей она кажется мне еще красивее, и я иногда умолкаю, чтобы просто слушать ее голос, не очень заботясь о том, чтобы понимать, о чем она говорит. После снова говорю я, и так было до тех пор, пока на башне куранты не пробили полночь.

Она вздрогнула, а я тихонько взял ее руку и прошептал:

— Это скоро кончится…

— Что?

— Тирания… Тирания времени… Вы помните, у Гёте: «Остановись, мгновенье, ты прекрасно!»

— Помню…

Когда мы дошли до ее дома и взялись за руки, чтобы попрощаться, у меня возникло такое чувство, будто мы старинные-престаринные друзья, и было нелепо несколько месяцев стоять без толку на мосту и смотреть на желтую воду и на стрелки часов.

А может быть, не так уж и нелепо, как мне казалось. Ничего нельзя уже переменить, а то, что должно было свершиться, свершилось, и, значит, так и нужно.

Я все еще продолжал верить, что поток времени совершенно неуправляем, что против его течения человек бессилен, а будущее давным-давно готово, лежит себе, как на складе, и ждет момента, чтобы неизбежно превратиться в настоящее… Все наше будущее существует себе с незапамятных времен, готовенькое, и ждет своего времени.

— Именно такая концепция породила множество нелепых фантазий о машине времени, — сурово поучал Горгадзе. — Нельзя совершить путешествие туда, где ничего нет… Будущее — это постепенное, кропотливое, мучительное созидание, в котором участвуют силы природы и силы человека. Его мы создаем, строим по зримым и незримым чертежам и планам. А пока эти чертежи и планы не реализованы, нечего и мечтать о путешествии в ничто.

Голос Горгадзе гулко отражался под сводами высоких залов, и от этого смысл его слов становился торжественным и величественным. Горгадзе посвятил всю свою жизнь тому, чтобы разрушить концепцию машины времени, доказать всю ее нелепость и бессмысленность. А сделать это можно было, только создав нечто совершенно противоположное.

— Реальным является только настоящее.

А кто в этом сомневается? Машина времени — это неизбежная мечта человека, не сознающего своего собственного величия. Такому человеку кажется, что его завтрашний день давно ему уготовлен и остается только покорно ждать.

— Реальным является только настоящее.

Рано утром, поднимаясь по широкой лестнице в этот серый дом, я заранее знаю, что будет дальше. Я буду смотреть на экран осциллографа, где неподвижно застыли причудливые кривые, которые изображают волны, несущиеся с фантастической скоростью. И буду удивляться тому, что этот незамысловатый прибор остановил течение времени, и то, что мчится, летит, изменяется, на экране омертвело и застыло… Я буду долго смотреть на бешено вращающееся колесо. Его спицы освещаются быстро мигающей лампой — и вот теперь оно стоит совершенно неподвижно, и течение времени прекратилось…

Горгадзе снова и снова покажет мне фильм, на котором запечатлен всего лишь один неподвижный гоночный автомобиль. Гонщик сидит в напряженной позе, упрятав голову в плечи так, что над сиденьем возвышается только его белый шлем.

— Обратите внимание, автомобиль неподвижен, хотя он и несется вперед. Просто съемки производились с другого автомобиля, который мчался с такой же скоростью…

А вот другой фильм.

В голубом небе парит очаровательная девушка. Она с нераскрытым парашютом, широко раскинула руки и замерла в бездонной голубизне. На ней оранжевый комбинезон, и она напоминает неземное существо, покорившее силу тяжести.

— Камнем падает на землю, — бормочет Горгадзе. — Но ее снимал другой парашютист, который падал так же, как и она…

Да, идея предельно ясна: для того чтобы остановить течение времени, нужно научиться двигаться с его же скоростью!

Я долго не мог понять, что значит двигаться с той же скоростью, что и время, пока, наконец, в процессе тренировки до меня не дошел смысл этого. Я фиксирую внимание на множестве мелочей, я их запоминаю, я их фотографирую в своем сознании, и они оказываются навсегда выхваченными из потока времени. Теперь они уже вне изменений, и над ними ничто не властно…

Значительно позже Горгадзе раскрыл сущность моих тренировок. Он сказал, что они нужны так же, как нужны тренировки для любого другого путешествия: в горы, на плоту через океан, в космос… Я столкнусь с необычайным миром, где время перестанет течь… Это должен быть мир застывших движений, неизменных предметов, мир, состоящий из бездны связанных друг с другом мелочей, как величественный храм, построенный из миллионов сцементированных кирпичей… Движения и изменения не позволяют в деталях изучить запутанную структуру мироздания, и поэтому путешествие в мир без времени станет началом величайшей революции в истории познания, революции, не знающей себе равной во всей истории науки…

Я поднимаюсь по ступеням в здание, которое когда-то было не то музеем, не то католической церковью, и заранее знаю, что Горгадзе снова и снова будет повторять мне то, что я уже давно усвоил, но что я должен сделать частью себя, иначе опыт не удастся.

И то, что я знаю, как все будет, почему-то убеждает меня, что будущее все же существует в реальности, что оно меня ждет именно таким, каким я его предвижу. Я начинаю сомневаться в том, что нельзя построить машину времени, и уже готов доверить свои сомнения Горгадзе, как вдруг он сам, прославленный ученый, выдающийся знаток теории времени, встречает меня вовсе не там, где обычно, а прямо возле самого входа…

По его глазам и сосредоточенному выражению лица я понимаю, что он догадался о моих сомнениях и вот так, просто, нарушив привычное течение событий, вышел мне навстречу…

— Сегодня, — сказал он коротко. — Сейчас. Вы готовы?

Мне казалось, что я всегда был готов, вернее, давно уже готов к тому, чтобы броситься в омут безвременья, но сейчас, когда это мгновение наступило, я вздрогнул и заколебался…

— Если вы не готовы, можно подождать.

Подождать? Ах, да, конечно, нужно подождать! До того момента, когда обе стрелки часов не сольются в одну…

— Если не возражаете…

— Нет, что вы! В таких случаях не возражают… Делайте что хотите, а когда будете готовы, приходите.

Он исчез в полумраке, но долго не смолкающие гулкие шаги свидетельствовали о том, что он идет в самый дальний зал, где под стеклянным колпаком стоит его стробоскоп времени.

И вот я снова в толпе быстро идущих людей, среди грохота и шума большого города. Всматриваюсь в мелькающие лица, смеющиеся глаза, в солнечные зайчики, прыгающие по трепетной утренней листве, и мне кажется, что иначе и быть не может, и нужно действительно быть таким, как Горгадзе, чтобы додуматься до машины, останавливающей время.

Я силился представить себе, как все будет, что я буду чувствовать, когда все остановится и я буду бродить (именно так сказал Горгадзе — бродить!) в мире без времени.

Это все равно, что смотреть на живую картину, великолепную картину, написанную великим мастером, думалось мне…

Долго я стоял на трамвайной остановке и почему-то снова и снова следил за тем, как останавливался трамвай, как переставали вращаться его колеса, и передо мной возникала красная стенка вагона, а после он трогался с места, красное полотно исчезало, а на той стороне улицы торопливо шли люди, открывались и закрывались двери магазинов, и порывистый городской ветер непрерывно шарил в густых кронах лип, что растут вдоль тротуара…

Когда это начнется, я пойду на свой мост!

А она еще не знает, какой у меня сегодня особенный день. Я ничего ей об этом не рассказывал, разве что только намекнул, процитировав Гёте. Но как она могла догадаться, что это не образ и не простая поэзия, а уже реальность! После, когда опыт кончится, я расскажу ей про все: про машину времени, которую никогда нельзя будет построить, про Горгадзе и про его уже созданный, стоящий под стеклянным колпаком стробоскоп времени.

Я иду и замечаю множество мелочей, без которых вселенная немыслима. Но эти мелочи так быстротечны, так мгновенны, что они теряют всякое значение и начинают казаться действительно мелочами.

От мысли, что в половине шестого они перестанут быть мелочами и приобретут то значение, которое им по праву должно быть приписано, мне становится не по себе.

Я пересекаю широкую историческую площадь, и мой взгляд останавливается на обветренных временем старинных стенах. Я начинаю подозревать, что когда окажусь вне потока времени, то тогда все — не только эти стены — будет казаться мне давно минувшей историей.

Здесь опять противоречие. Ведь без времени не может быть никакой историй, кроме того, что есть на самом деле. И все же мне так хочется, чтобы в мире без времени была хоть какая-нибудь жизнь, а не просто кладбище застывших движений.

Площадь громыхает от потока автомобилей и автобусов, и я невольно улыбаюсь, вспбмнив о Мюнхгаузене, который услышал оттаявшие звуки рожка… В мире без времени должно быть вечное молчание, незыблемая тишина, в бездне которой должно потонуть биение собственного сердца и собственное дыхание.

Я обязательно пойду с ней на эту площадь и после расскажу подробно, как прошел опыт, что я видел и чувствовал, особенно тогда, когда она была рядом со мной.

Безвременье должно быть похожим на вечность или на что-то в этом роде. А может быть, это будет просто кромешный мрак, тот самый, о котором говорил Горгадзе:

— Направьте телескоп на ту часть вселенной, где нет ни одной звезды, в черную пустоту, в бездонную пропасть и попытайтесь там найти намек на течение времени.

Несколько ночей подряд я смотрел в телескоп в ничто, и постепенно мной овладевало сознание, что пустота это и есть конец времени… Но стоило прибор повернуть на какой-нибудь градус-полтора, и перед глазами начинало искриться звездное небо, где все менялось, мерцало и вспыхивало.

— Звезды, галактики, сверхгалактики — это острова времени во вселенной. Между ними ничего нет… Нет и времени…

А что, если справедливо и обратное?

На мгновение мне становится жутко от возможности вместе со стробоскопом опуститься в черную неподвижность, раствориться в ней и навсегда исчезнуть.

Сейчас время летит, незаметно для меня подкрадываясь к роковому мгновению, и я начинаю лихорадочно искать самый короткий путь, чтобы побыстрее вернуться к Горгадзе,

По дороге я сталкиваюсь с прохожими, вслед мне несутся не совсем приятные слова, а мне весело. Скоро, скорее, чем они думают, я буду бродить среди них, как среди памятников, но они-то этого и не подозревают!

И опять я ничего не предвидел. Я думал, что Горгадзе, как и утром, встретит меня у самого входа, а он стоял в большом зале, в глубине здания, в окружении моих товарищей.

Это они делали под его руководством все, чтобы сегодня я отправился в путешествие. Они стояли справа и слева от Горгадзе и внимательно смотрели, как я подходил. Собрались, чтобы меня проводить… На их лицах было выражение торжественности, озабоченности и тревоги. Никто не проронил ни слова, говорил только Горгадзе.

— Запоминайте мелочи, все до одной. После вам придется много и подробно обо всем писать. И еще, не торопитесь… Впрочем, сейчас это уже не то слово… На этот счет, по правде говоря, я не могу дать вам никаких указаний, потому что я не знаю, какие указания там пригодятся… Прибор остановится автоматически… Вас интересует, через сколько времени? Этот вопрос теперь не имеет смысла, поэтому вы о нем не думайте. Нужно только нажать кнопку, а дальше все пойдет своим чередом… Может быть, не пойдет, а остановится своим чередом… Я не знаю… Я вас не ограничиваю ничем. Вы можете начать опыт с любого момента и с любого места. Только прошу — запоминайте мелочи!

Я попытался улыбнуться и потянулся к стробоскопу времени.

— И еще одно: вы не должны, находясь там, делать какие-либо суждения или обобщения. Они могут быть неверными, и вы вернетесь с искаженным представлением об увиденном и пережитом. Это будет большой урон для науки. Выводы мы сделаем после того, как вы опишете все мелочи.

«Находясь т а м… Находясь т а м… Так ведь это же здесь, совсем рядом, всего в пяти минутах ходьбы!»

Товарищи по очереди пожимают мне руку. С прибором наготове я шагаю к яркому прямоугольнику двери и выхожу на шумную улицу, освещенную оранжевым вечерним солнцем.

Было бы неправдой сказать, что я не волнуюсь. Конечно, не настолько, чтобы отказаться от опыта, но я чувствую, что сейчас должно произойти что-то странное, то, чего нельзя никак предвидеть, что было ясно только теоретически, и то лишь в самых общих чертах. Я почему-то думаю, что все героические опыты прошлого, какими незначительными они бы ни были, всегда таили в себе крупицу опасности именно потому, что будущее во всех деталях нельзя предвидеть даже при помощи самых точных теорий…

Меня успокаивает то, что речь идет не о предвидении будущего, а только о настоящем, и если в этот момент со мной ничего не случится, то, значит, ничего не случится никогда.

И вот я уже вижу ее.

Сейчас она идет быстрее, чем раньше, той задорной, смелой походкой счастливой девушки, которая знает, что ее всегда ждут.

— Я не опоздала? — спрашивает она, немного задыхаясь.

— Нет…

— У вас опять странное выражение глаз… Вы…

— Я в полном порядке… Я только прошу вас… Как вам сказать… Я очень прошу вас меня не покидать, что бы сегодня ни случилось…

Она громко смеется и крепко сжимает мою руку.

— Идем! Я вам расскажу, как вы мне приснились еще раз…

«Сейчас или немного погодя? Кто знает, когда наступает настоящее счастье? И вообще, существует ли такой момент? А если его не существует, то тогда можно и сейчас…»

Я на секунду останавливаюсь и привлекаю ее к себе.

…Она попятилась назад, и мне показалось, что она испугалась моего слишком смелого движения и того, как громко что-то щелкнуло в моей сумке, висевшей через плечо. Она действительно попятилась назад, но очень странно улыбаясь и помахивая сумочкой. Мимо меня прошел какой-то человек и на мгновение заслонил ее спиной, а когда он отошел в сторону, я уже ее не видел. Я ужаснулся тому, что она так внезапно исчезла, и только тогда сообразил, что после щелчка прибор начал работать. Я не знал, что мне делать, и несколько секунд стоял в раздумье, как вдруг увидел автомобиль.

Это было обыкновенное такси «Волга» — оно показалось из-за поворота и ехало в мою сторону задом наперед.

Когда автомобиль поравнялся со мной, шофер высунулся из окна, лукаво подмигнул и крикнул:

— Счастливая парочка!

Она рядом засмеялась.

— Веселый парень, не правда ли? — сказала она, когда такси снова двинулось вперед.

— Вы… вы…

Из-за поворота опять появился автомобиль, но теперь он ехал, как положено. Однако колеса у него вращались в противоположную сторону!!!

— Вы куда-то… уходили?

Вместо ответа я увидел ее на противоположном конце моста, все с той же красной сумочкой, которая почему-то была не в правой руке, как обычно, а в левой. Она очень торопилась, после замедлила шаги и прошла мимо меня, отвернув голову, как это было до нашего знакомства.

— Прошу вас… — начал было я. — Почему… Она прошла мимо, очень рассерженная и разочарованная. После она сошла с тротуара, сделала круг на проезжей части моста, ловко лавируя между машинами. Среди автомобилей было несколько таких, которые, как и первый, ехали задом наперед или с колесами, вращающимися в противоположную сторону.

Меня очень насмешила одна пара, мужчина и женщина, которые сначала прошли мимо меня, а после вернулись, двигаясь задом наперед, а после снова пошли, как нужно, и так было несколько раз…

Я опять что-то подумал о приборе, который был в сумке, но теперь мой взгляд упал на электрические часы, они по-прежнему показывали половину шестого, хотя, по-моему, с момента нашей встречи прошло по крайней мере минут десять.

— Я не опоздала? — спросила она, немного задыхаясь.

— Нет…

— Счастливая парочка!

Это опять прокричал шофер того самого такси, но теперь оно ехало нормально.

— Нахальный парень, — пробормотал я. — Правда, он нахальный? Куда это вы только что исчезали?

Она хихикнула и попятилась назад. Конечно же, она двигалась назад, а ее ноги ступали вперед! Как я не заметил этого сразу? Я никогда ни у кого не замечал такой манеры ходить! Но если у автомобилей колеса вертелись не так, как нужно, то почему бы и людям не передвигать ноги так, как им это нравится?

Часы на набережной по-прежнему показывали половину шестого. Теперь я был уверен, что прибор работает! Но только никак не мог понять, в чем ошибся Горгадзе.

Было еще одно, что я заметил сразу, с того самого момента, когда в сумке щелкнул прибор.

Я ничему не удивлялся! Все, что случалось и что случится, так и должно быть! Вернее, здесь может быть что угодно…

И если сейчас она идет уже по этой стороне моста, то так оно и должно быть. Прошла мимо? Ну и что же…

Это такси начинало действовать мне на нервы. Сколько раз можно вот так, как попало, приезжать и уезжать. И шофер не отличался остроумием — повторял одно и то же.

Поэтому я взял ее за руку, и мы пошли на набережную, где рабочие снимали трамвайные пути, ковыряя гранитную брусчатку и поддевая ломами шпалы. Эти пути уже были сняты когда-то, но это не имело никакого значения, потому что в следующее мгновение по ним снова прошел красный трамвай, с колесами, вращавшимися в противоположную сторону.

— Я не опоздала? — снова повторила она надоедливый вопрос, и я ответил, что нет и что все это чертовски скучно.

— Счастливая парочка!

Нет, нам решительно не избавиться от этого таксиста! Если он появится еще раз, мы просто сядем в машину.

Шофер не заставил себя ждать, подъехал как-то боком и, лукаво подмигнув, крикнул свое.

Дверь машины отворилась не наружу, а внутрь, и из машины послышался мрачный голос:

— Занято…

Действительно, забившись в угол, сидел человек в шляпе, надвинутой на глаза, с высоко поднятым воротником. Кроме того, водитель был уже другим.

— Нам сегодня не везет, — пробормотал я в пустоту. Часы показывали половину шестого, и мне, конечно, нужно было торопиться на свидание. Теперь я знал, что должен сделать. Нужно крепко взять ее за руку и никуда не отпускать!

Нет, конечно, она не опоздала. Когда мужчина и женщина два или три раза продефилировали мимо нас, я повел ее туда, где рабочие уже не снимали трамвайный путь, а где теперь была пустынная площадь, обсаженная вокруг молоденькими липками.

Вести ее не составляло никакого труда, хотя она шагала в другую сторону и даже иногда куда-то бежала.

Пусть себе бежит — она все равно рядом со мной и повторяет один и тот же надоевший вопрос.

— Занято, — сказал кто-то прямо мне в ухо, и тот, кто сидел в углу автомобиля, повернул ко мне свое лицо.

Это была женщина.

Мы перебежали площадь, а после бежала только она, а я медленно шел рядом, крепко держа ее за руку, чтобы не повторять всю эту идиотскую историю со свиданием на мосту.

Солнце было еще высоко, а мы оказались на набережной и двигались в сторону парка.

Колесо обозрения, переполненное весело визжавшими детишками, пока не крутилось. Оно совсем не крутилось, а контролер впускал одну группу ребят и выпускал другую — тех, которые уже получили удовольствие. Было удивительно смотреть на их счастливые возбужденные лица и на то, как они рассказывали о своих впечатлениях родителям. Только колесо продолжало стоять на месте, а поток ребят не прекращался.

Где я видел ту женщину, сидевшую в такси? И когда же завертится это колесо?

А она рассмеялась рядом со мной и опять спросила:

— Я не опоздала?

Качели почему-то в половине шестого не пользуются успехом, хотя и качаются пустые. А одна ладья застыла в высоко поднятом положении с одним-единственным пассажиром, тем самым, которого я видел все в том же идиотском такси.

Несколько лодок на реке плавали боком, то приближаясь, то удаляясь друг от друга. Это было похоже на странный танец, и исполнять его, по-видимому, было нетрудно, потому что течение реки прекратилось, и лодки всегда могли остановиться в любом месте. Для этого не нужно быть искусным гребцом, а стоило только поднять одно весло, а другим грести, как вон тот дядя с бородой, или опустить оба весла в воду, как та девушка в синем купальнике, или просто лежать на дне лодки и ровным счетом ничего не делать…

А когда она поднялась со дна лодки, у меня мелькнула мысль, что пора прекратить это и идти дальше. Я еще крепче стиснул ее руку, и тогда мы оказались уже не в парке, а на другой его стороне, на лугу.

Я знал, что сейчас все еще половина шестого и торопиться некуда. Она несколько раз пробежала мимо меня, хотя я все еще держал ее за руку, а потом мне пришлось идти обратно в парк и буквально вытаскивать ее из этой дурацкой лодки — нельзя же без конца лежать на дне, тем более что оно сырое и легко можно простудиться…

Ветра не было, но верхушки некоторых деревьев гнулись в разные стороны.

За лугом виднелись камышовые заросли, а там начиналось озеро, куда впадала река.

Конечно, для того чтобы добраться до озера, не нужно было хлюпать по воде среди камышей, тем более что она бежала впереди, по тропинке, которая образовалась после того, как прошел я. Один раз она оказалась в самом начале камышовых зарослей, когда мы уже их прошли насквозь.

Один раз мне стало очень смешно, когда она без всякой причины появлялась то тут, то там, — Горгадзе, конечно, все перепутал, потому что нет ничего смешнее, чем события, которые совершаются вне времени. Их можно назвать событиями лишь с некоторой натяжкой, потому что они происходят как попало. Река давно перестала течь, а лодки продолжали свой медленный танец, и она часто оказывалась в лодке, или в такси, или на качелях.

Мысли перескакивали с одной на другую, и в этом ничего не было удивительного. Они просто следовали за веселым калейдоскопом событий, а события могли быть какими угодно и совершаться в любом порядке.

Вот и сейчас она бежит по теплому песку, хотя я догонял ее еще раньше и не отпускал ее руку.

Если бы не это неподвижное колесо обозрения и не этот непрерывно обновляющийся поток детей, мы бы давно обошли камыши! Наверное, колесо так и не завертится, потому что лодки на реке все время плавают только боком и течения совсем нет…

Я подумал, что ей действительно не следовало лежать на дне сырой лодки и тратить деньги на такси, чтобы вовремя попасть на мост. Она доехала до моста, а пришла ко мне с противоположной стороны и, значит, ничего не выиграла. Ведь часьы все равно, как и теперь, показывают полшестого.

Но у нее, вероятно, было свободное время и для качелей и для лодки, и вообще, может быть, она в половине шестого выходная.

Горгадзе мог бы меня предупредить, что когда начнет работать стробоскоп времени, то не нужно ломиться в занятое такси, а после держать ее крепко за руку, когда машина уже тронулась.

Когда мы уже в третий или четвертый раз пробирались сквозь камыши, я начал подозревать, что вся эта прогулка к неподвижному озеру ровным счетом ничего не значит по сравнению с колесом обозрения. Нам приходилось к нему возвращаться снова и снова, чтобы после удивляться качелям и лодкам на реке.

А озеро как озеро. Оно всегда такое. В него впадает река, а само оно никуда не течет.

На нем нет волн, над ним не веет ветер, и вообще здесь очень пустынно и грустно.

Она вытянулась на теплом песке и положила голову мне на колени. Но это только показалось, потому что в действительности она по-прежнему пятилась назад, а я оказался впереди нее и помчался что есть мочи к мосту, чтобы не оповдать на свидание.

А она продолжала лежать на песке и смотреть на неподвижное мутное озеро, где все застыло и в глубинах которого могло случиться что угодно. Точь-в-точь, как в этом мире без времени… Это озеро очень мутное и очень неподвижное. Оно фактически никуда не вытекает, хотя некоторые ученые утверждают, что на самом дне есть расселина, которая соединяет его с подземным океаном, тоже неподвижным и черным, как пустая вселенная.

Может быть, это и так, иначе трудно объяснить, куда девается речная вода, которая тоже не течет, пока она лежит на дне сырой лодки.

И все же на свидание нельзя опоздать. Озеро здесь ни при чем. И после того как мои товарищи пожали мне руку и Горгадзе кивнул головой, я стоял на середине моста и напряженно смотрел на ту сторону, где часы показывали половину шестого.

Она подошла ко мне торопливой походкой.

— Я не опоздала? — спросила она, немного задыхаясь.

— Нет…

В это мгновение я услышал щелчок в моей сумке. Теперь все было так, как и должно быть. Я привлек ее к себе и поцеловал в губы.

— Счастливая парочка! — крикнул промчавшийся мимо таксист.

РАЗМЫШЛЯЯ О ВРЕМЕНИ…

Стало почти очевидной истиной выражение: «Самое простое — самое сложное». Если под простым понимать то, к чему мы привыкли и над чем не задумываемся, хотя и встречаемся почти непрерывно, то под это определение «простого» подходит и знакомое нам всем время.

О времени можно рассуждать без конца именно из-за его кажущейся простоты, обыденности, неизбежности, одним словом, потому, что око якобы не содержит в себе больше того, что людям нужно в их повседневной жизни.

«У меня не хватает времени…», «Время промчалось незаметно…», «Это было хорошее время…», «Наступит время…»

Мы произносим эти фразы по нескольку раз в день, будучи уверенными, что понимаем всю глубину их содержания, не задумываясь над тем, что мы в действительности имеем в виду.

Эта кажущаяся простота понятия времени объясняется тем интуитивно воспринимаемым ощущением, что мы сами постоянно находимся в его непрекращающемся потоке, что оно «все время» с нами, мы чувствуем его бег, мы умеем просто и удобно его измерять при помощи часов, и что вся наша жизнь «расписана» по времени так, что наше сознание привыкло к нему как к чему-то естественному и неизбежному.

Субъективному ощущению времени в немалой степени способствует то, что ученые называют «биологическими часами», — физиологические процессы, связанные с определенным периодом, которые совершаются внутри живых организмов, в том числе и внутри человеческого организма.

О времени, его сущности и его природе рассуждали и писали с незапамятных времен философы и ученые, и не следует думать, что и сейчас вопрос о том, что такое время, окончательно решен. Как и всякое фундаментальное свойство мира, время обладает качествами и особенностями, которые непрерывно познаются со все большей глубиной по мере развития науки вообще. В конце прошлого столетия понятие времени было подвергнуто глубокому анализу Фридрихом Энгельсом, который на основе новейших достижений естествознания дал классическое определение времени как формы существования материи и, следовательно, объективной реальности, существующей независимо от познающего время «Я».

С тех пор стало ясно, что время, как и пространство, неотделимо от материи и что вне материи понятие «время» не имеет смысла.

Вечное, непрерывное движение, совершаемое материей, происходит во времени, и если бы представить фантастический мир, где вдруг исчезла бы материя и, следовательно, всякое движение, то говорить о течении времени в таком мире было бы совершенно бессмысленно.

Теория относительности показала, что время не обладает «универсальной» скоростью течения и что ход времени тесно связан со скоростью движения материи. Этот некогда парадоксальный вывод в настоящее время подтвержден прямыми измерениями времени жизни некоторых ядерных частиц, для которых оказалось, что их «время жизни» тем большее, чем быстрее они двигаются.

Таким образом время приобрело свойство относительности и перестало быть тем «абсолютом», который ввел в точную науку Ньютон.

Именно эйнштейновские рассуждения об относительности времени вдохновили Герберта Уэллса написать свою «Машину времени».

Знаменитый путешественник по времени рассуждал так:

«Пространство, как понимают его наши математики, имеет три измерения, которые называют длиной, шириной и высотой… Однако некоторые философские умы задавали себе вопрос: почему же могут существовать только три измерения? Почему не может существовать еще одно направление под прямым углом к трем остальным?.. Ученые, — продолжал путешественник но времени, помолчав для того, чтобы мы, лучше усвоили сказанное, — отлично знают, что Время только особый вид Пространства».

Для удобства описания явлений природы ученые — математики и физики — привыкли объединять пространство и время в единый четырехмерный мир, и это объединение породило надежду осуществить путешествие во времени.

Если можно передвигаться в любом направлении в пространстве, то почему нельзя перемещаться во времени? Ведь оно не менее реально, чем и само пространство.

Со времен Уэллса почти все писатели, которые увлекаются жанром научной фантастики, в различных вариантах писали о путешествиях по времени. В этих путешествиях рассказывается и о перемещении в Прошлое, и о перелетах в Будущее, и о том, как время полностью остановилось.

Научная фантастика — это не тот жанр литературы, который правомерно подвергать строгому научному анализу. Очень часто фантастический элемент придумывается писателем вовсе не для доказательства или опровержения научной идеи. Эта литература часто смыкается с обыкновенной сказкой, и обвинять писателей в прегрешении против научной истины можно лишь в той степени, в какой их произведения претендуют на научность.

Фантастическая литература о путешествиях во времени столь обширна и многообразна, что вполне имеет смысл подумать о реальной природе времени и всех тех понятиях, которые с ним связаны.

Непреложной и понятной для любого человека является истина, что время течет из прошлого, через настоящее в будущее. В отличие от пространства, которое является симметричным относительно прямого и противоположного перемещения, время имеет лишь одно направление. Если стрелкой изобразить течение времени, то эта стрелка всегда устремлена в одну сторону в будущее. Это свойство времени ученые называют однонаправленностью.

В отличие от пространства время обладает еще одним важным свойством, которое называется л и н е й н о с т ь ю. Действительно, для того чтобы определить положение в пространстве, нужно знать три числа, три координаты, соответствующие расстояниям данной точки от трех выбранных плоскостей. Для определения «положения» какого-либо события во времени достаточно только одного числа: значит, в отличие от трехмерного пространства время одномерно.

Из этих очень понятных свойств времени следует один очень важный вывод. Путешествуя в пространстве, мы можем попасть из одной точки в другую бесконечным числом путей. Эти пути могут быть выбраны таким образом, что ни при каком путешествии мы не будем дважды перемещаться через одни и те же пункты. Или, наоборот, пути из одного пункта в другой могут сколь угодно большое число раз пересекаться.

Ничего подобного в «путешествиях» во времени не может быть. Все события, совершающиеся в мире, лежат «на одной линии», и эта линия и есть единственный маршрут из прошлого в будущее.

Мы употребляем слова «прошлое», «настоящее» и «будущее» в таком смысле, будто они полностью исчерпывают свое реальное содержание.

Однако для более глубокого понимания сущности времени нужно разобраться, что же эти слова в действительности означают.

Прошлое — это то, что было, что уже совершилось вчера, позавчера, год, десять лет, миллиард лет тому назад. Прошлое либо «хранится» в нашей памяти, либо «запротоколировано» в сочинениях летописцев и историков, либо зафиксировано на объектах археологических или палеонтологических находок.

Прошлое нельзя вернуть и изменить. Его можно лишь изучать с тем большей точностью, чем большими материалами мы располагаем для того, чтобы его «воспроизвести» в будущем.

Для воссоздания прошлого в кинокартинах или в произведениях литературы авторы вынуждены скрупулезно изучать «протоколы» прошлого: записи, фотографии, рисунки, реликвии.

Именно в этом смысле для человека в е г о реальности прошлое тоже реально, хотя не существует способа зафиксировать прошлое во всех его бесконечных деталях. Но мы знаем, что эти бесконечные детали прошлых событий существовали, хотя нам известно лишь о некоторых из них. Уверенность в этом утверждается еще и тем очевидным фактом, что наше настоящее — это результат прошлых событий, или, говоря языком науки, следствие прошлого развития, а само прошлое является причиной настоящего и будущего.

Мы знаем, что в мире не существует беспричинных явлений и, значит, всякое событие, с которым мы сталкиваемся сегодня или столкнемся в будущем, причинно обусловлено прошлым.

Если перенестись в фантастическую обстановку, где, скажем, время остановилось, то в таком мире не существовало бы никакой причинно-следственной связи между событиями.

В реальной жизни такого, конечно, не бывает и не может быть.

Итак, прошлое реально и неизменно, а в силу однонаправленности времени и его одномерности путешествие в прошлое лишено всякого научного смысла.

Будущее тоже обладает интересными свойствами. Оно нереально в том смысле, что то, что должно совершиться, еще не совершилось.

Однако, зная законы природы и законы развития человеческого общества, мы тем самым можем в меру наших знаний предсказывать будущее и в известной степени влиять на него. Скажем, я утверждаю, что 1 января 1967 года солнце в Москве взойдет в 9 утра, С той же уверенностью я могу предсказать и другие будущие события, связанные с астрономическими явлениями. Я могу предсказать, что если завтра, в двенадцать часов дня я солью вместе две жидкости — раствор азотнокислого серебра и раствор хлористого натрия, то выпадет осадок в виде хлористого серебра. Я могу утверждать, что если я поверну через час выключатель, то загорится электрическая лампочка.

Лучший пример предвидения исторических тенденций на основе изучения закономерностей развития общества являет нам марксистский анализ капиталистической формации. Основоположники теории марксизма-ленинизма предсказали неизбежную смену этой формации более прогрессивной коммунистической и ее начальной ступенью — социалистической формацией.

Но в мире наряду с закономерными явлениями существуют еще так называемые случайные явления, которые отражают также объективную необходимость. Случайные явления кажутся нам «случайными», то есть якобы «беспричинными», потому, что мы либо не раскрыли все законы природы, либо знаем их недостаточно точно, либо количество причин, обусловливающих «случайное» явление, столь велико, что мы их в настоящее бремя не можем учесть. Например, мы можем с уверенностью сказать, что в будущем году в атмосферу Земли из космического пространства ворвется несколько метеоритов, но мы не можем точно сказать, когда это будет. В большом городе пока что происходят автомобильные катастрофы, и мы уверены, что они произойдут через два месяца, но мы не знаем точно, когда и какой автомобиль попадет в аварию.

Случайные события в будущем, непредсказуемость которых отражает меру нашего незнания объективного мира, создают у людей впечатление «неизбежной судьбы», «рока», хотя при этом забывают, что было время, когда «судьба» руководила и солнечными затмениями.

Из приведенных рассуждений следует, что будущее «создавалось» в прошлом и «создается» в настоящем, но его пока что нет.

Таким образом, путешествие в будущее так же фантастично, как, например, вселение в дом, который еще не построен и существует только в чертежах.

Любопытными свойствами обладает настоящее, то есть момент времени, в котором мы живем. Во всем потоке времени это единственный момент, в реальности которого никто не сомневается. Однако эта реальность особого рода. Она мгновенна, и то, что есть теперь, через мгновение оказывается в прошлом, а то, что секунду тому назад было в будущем, оказалось «теперь»… Реальный момент времени подобен мчащемуся по рельсам поезду, который находится возле данного светофора и одновременно проносится мимо него.

Настоящее можно зафиксировать в мгновенной фотографии или зарисовать, и тогда оно представится неподвижным и застывшим.

В настоящем мы наблюдаем вечное движение и изменение мира, и именно оно дает нам представление об объективном характере времени как формы существования материи.

Как говорят физики, настоящее — это «сечение» четырехмерного мира в фиксированный момент времени.

Поскольку поток времени линейный, сечение линии представляет одну точку, а точка, как известно, не имеет измерений. Поэтому настоящее не имеет никакой протяженности во времени.

Любопытно, что некоторые законы природы совершенно «безразличны» к тому, в каком направлении течет время. Например, все законы механики были бы справедливы, если бы время потекло вспять — из будущего через настоящее в прошлое.

Однако это касается только «простейших» законов. Можно на киноленте сфотографировать движение автомобиля, а после прокрутить эту ленту в обратном направлении. То, что автомобиль при этом поедет задом наперед, никого не удивит, потому что машина снабжена обратным ходом. Однако прокрученные наоборот кадры, изображающие, как упавшее на асфальт разбитое яйцо превращается в целое, заставят зрителя смеяться. Такого в реальном мире никогда не бывает.

В чем здесь дело?

Физика знает два вида процессов. Одни называются обратимыми, другие — необратимыми. Обратимые процессы таковы, что они могут с успехом совершаться в прямом и обратном направлениях. Обращение таких процессов допускается законами природы, оно им не противоречит.

Что касается необратимых процессов, то они однонаправленны, и их обращение не наблюдается.

Самым понятным для человека необратимым процессом является процесс старения.

Еще никто никогда не наблюдал, чтобы организм из старого превращался в молодой. Сам человек, рождаясь, непрерывно стареет, и как это ни печально, этот процесс всегда заканчивается смертью и полной деградацией вещества, из которого построен организм. Кстати, эта необратимость и неизбежность «судьбы» живого организма особенно остро заставляет чувствовать однонаправленность течения времени из прошлого в будущее.

Однонаправленность времени тесно связана с необратимостью некоторых физических процессов, а определение направления времени осуществляется путем его сравнения с необратимыми процессами.

Подводя итоги, нельзя не вспомнить об одной научно обоснованной (во всяком случае, еще не опровергнутой) «возможности» совершить путешествие в будущее, которая предсказывается теорией относительности. Эта «возможность» также используется писателями-фантастами.

Сейчас ученые довольно часто дискутируют так называемый эйнштейновский «парадокс близнецов». Если один из братьев-близнецов совершит путешествие на ракете, которая будет лететь со скоростью, близкой к скорости света, то, вернувшись домой, он окажется значительно моложе того, кто остался на Земле. Да и вообще согласно теоретическим выкладкам между двумя близнецами возникнут серьезные разногласия относительно времени и календаря. Тот, который летал на ракете, якобы окажется в будущем.

Отвлекаясь от серьезных затруднений, которые возникают при объяснении этого парадокса, нужно отметить, что речь идет не о путешествии в несуществующее будущее, а о возвращении в мир, где время текло быстрее, чем время в космическом аппарате. Пример аналогичного «путешествия» в будущее представил тот же Герберт Уэллс в романе «Когда спящий проснется».

Правда, субсветовой космонавт не будет все время спать, но, если верить теории, все физические и химические процессы на корабле, а также и в его организме будут столь замедленными, что аналогия если не со спящим, то с дремлющим человеком здесь вполне допустима.

Степень наших научных знаний о времени дает нам уверенность утверждать, что, совершаемые героями фантастических произведений путешествия во времени действительно фантастика. Машина времени, по-видимому, относится к таким «изобретениям» человеческого ума, которые никогда не будут реализованы.

А. П. МИЦКЕВИЧ, кандидат физико-математических наук

СЕРГЕЙ ЖЕМАЙТИС
НАЛЕТ «ЛАПОТНИКОВ»
Рассказ

От самой переправы через Дон широкая уезженная дорога взмывала вверх на меловые кручи. Стонали машины, одолевая бесконечный подъем, надрывались лошади, попарно впряженные в брички. По обочине дороги поднималась цепочка солдат. Они шли на передовую не спеша, часто останавливались, курили, глядели на придонскую равнину. С горы верхом на маленьком пегом коньке спускался толстый солдат с большой кожаной сумкой на боку. Он откинулся назад, туго натянул поводья и смотрел, как все кавалеристы и шоферы, с легким презрением на пехотинцев и на весь мир. Иванов помахал рукой.

— Здорово, Кульков! За почтой?

Кульков молча кивнул, но, проехав несколько шагов, обернулся и крикнул тенорком:

— Эй, старшой! Твой Степанов в зенитной батарее комвзвода. Вон там на пригорке возле леса!

— Спасибо, браток!

Почтальон звонко шлепнул лошаденку по крупу и заорал неестественно свирепым голосом:

— Куда несет тебя, тварь нерусская!

Кто-то из солдат сказал:

— Этого коня он, ребята, у венгерского генерала отбил! Чистых кровей скотинка.

Солдаты грохнули.

Ложкин улыбнулся, спросил:

— Нашел своего Кешку?

— Как будто. Зайдем. Посмотришь на моего дружка. Спасибо Кулькову! С виду воображает, а видно, парень душевный.

— Давай заглянем, — согласился Ложкин, — до вечера далеко, к тому же сибиряки народ гостеприимный.

— Встретит как надо! Чай организует. — Иванов покрутил головой, усмехнулся. — Чудно у нас с ним получилось, с этим Кешкой. Он из Черепановки, это в десяти верстах от наших Елагиных заимок. Знали мы с ним друг друга давно, еще по школе, но чтоб дружить, так этого не было. Встретимся, поговорим, покурим, и до новой встречи, словом, как говорят, шапочное знакомство. И тут, надо же случиться, влюбились разом в Соню Северьянову. Красавица, веселая… Сойдемся с Кешкой, в глазах темнеет, прямо хоть бери пистолеты и стреляйся из-за Сониных прекрасных глаз. Да скоро помирила нас Софья — выскочила замуж за Петьку Грохотулина. Парень под стать ей самой: гармонист и балагур. Обвел нас, чертяка, вокруг пальца. Смех! Мы через него ей записки передавали. Нашли наперсника! И вот на почве общей несчастной любви подружились мы с Иннокентием. Деревни наши не так чтоб уж рядом, а каждую неделю виделись, то он ко мне на мотоцикле примчится, то я к нему, рыбачили вместе, охотились. Было время! За два года перед войной он в военную школу ушел. Математик он замечательный! Для всего класса задачки решал. Ну и стрелок я тебе скажу… — Иванов стал рассказывать об охоте на перелетных гусей.

Они обогнали обоз. Ездовой, весь в белой, как мука, пыли говорил солдату, который шел рядом с бричкой:

— Сейчас там, ниже по Дону, арбуз солят. Ох, и арбуз! Только ножом ткнешь, а он хрясть — и расколется. Нутро у него как в серебре от сахара, возьмешь его…

Ветер уносил с дороги белую пыль. Под горой рычали машины. Собеседник ездового испуганно сказал:

— «Рама», вот язва! И зудит и зудит!

Снизу из сосняка застучали зенитки. «Рама» спикировала, спасаясь от разрывов, и ушла над Доном за линию фронта. Иванов спросил:

— Видал, как под самым брюхом врезали? Унесла ноги! Но они ее подсидят. Это еще Кешка со своей батареей не вступил, а то бы закувыркалась!

— В «раму» попасть трудно.

— Это почему?

— Она все время меняет курс.

— Доменяется. Ты Кешку не знаешь. Он белку в глаз бьет!

— Тут, видишь ли, другие принципы стрельбы.

— Он ей покажет принципы!

— Ну хорошо…

— Нет, совсем не хорошо! Какие, к дьяволу, принципы для фашистов — бей, и все!

— А вот это уже и есть принцип.

— Ну ладно, с тобой не сговоришь. Ты в споре как репей: его с рукава сбросишь, а он за штанину цепляется. Ну да ладно, я же знаю, к чему ты клонишь. Самолет, конечно, не белка, да и пушка эта не мелкокалиберная винтовка.

Они поднялись на меловую кручу. Дорога уходила в низкий густой лес, зеленой овчиной укрывавший нагорье. Зенитная батарея вытянулась в линию на опушке, в редком кустарнике. У орудий стояли расчеты, доносились слова команд.

— Кажется, не вовремя, — сказал Иванов, щурясь на солнце: туда были направлены стволы орудий. — Да ничего, подождем пока отстреляются. Интересно посмотреть со стороны, как другие воюют. Летят! Слышишь?

Ложкин лег на траву и стал смотреть в бледно-голубое жаркое небо. Оно еле слышно гудело.

— Идут на переправу, — сказал Иванов. — Солнцем прикрываются.

Ложкин закрыл глаза, спину покалывали сухие травинки. Глаза у него слипались. Сегодня они с Ивановым вскочили на рассвете, когда лейтенант Бычков с тремя разведчиками привел «языка».

— Сержант Ложкин, принимайте продукцию! — громко сказал лейтенант, входя в комнату.

Бычков был весел, возбужден и, как всегда, свежий и чистый, только сапоги запылились. Немецкий майор, высокий, гладкий, весь в желтой глине, жалко улыбался, стоя между Свойским и Четвериковым.

— Ну боров! — сказал Свойский, вешая на стенку автомат. — Не хотел, паразит, идти, полдороги тащили волоком.

— Пудов восемь, — заметил Четвериков.

Ложкин спросил пленного, не хочет ли он напиться после столь утомительного пути.

Майор выпил двухлитровый котелок воды и, захлебываясь, стал рассказывать, как его взяли в плен из-за нерадивого денщика Шульца.

— Что он там оправдывается? — спросил Свойский.

— Говорит, что попал в плен из-за растяпы денщика, который не вычистил его пистолет, и «вальтер» дал осечку.

— Это мы сейчас проверим, — Свойский вытащил из кармана новенький «вальтер», отвел предохранитель и поднял пистолет к потолку…

Сон перемежался с явью. Ложкин слышал и стрекот кузнечиков и уже совсем близкий гул самолетов, улавливал замечания Иванова и, заснув на миг, услышал смех разведчиков и приказание лейтенанта Бычкова отвести «языка» в штаб дивизии, увидел Свойского с пистолетом в руке и жалкое, растерянное лицо пленного.

«Что же он не стреляет?» — подумал Ложкин и тут же увидел, как дрогнула рука Свойского, почувствовал, как в уши что-то больно ударило, и проснулся. Сел. Зенитки вели частый огонь.

— «Лапотники» летят! — сказал Иванов. — Разбудили?

— Да, я немного вздремнул, — ответил Ложкин, глядя на самолеты с торчащими шасси, за что они и были прозваны «лапотниками».

— Карусель завели, сейчас пойдут. Переправу хотят раздолбать. А наши мажут!

Пикирующих бомбардировщиков было десять, они медленно кружились на километровой высоте, образовав кольцо. Белые разрывы появлялись возле них и висели, как детские воздушные шарики. Самолеты казались неуязвимыми и хвастались своей зловещей силой. Один внезапно накренился на крыло и с надрывным воем стал почти отвесно падать на узенький мост через Дон. На мосту застряла санитарная машина, а за ней растянулся длинный хвост подвод и грузовиков.

За первым самолетом стал пикировать второй, третий. «Лапотники» падали на переправу, окруженные облачками разрывов,

Первый пикировщик пустил черное облако дыма, донесся глухой гул.

— Видал? — закричал Иванов. — Прямое попадание!

Две машины прошли сквозь заградительный огонь и с воем продолжали пике, Снизу, из лозняка, по ним вела огонь скорострельная зенитная батарея. Шесть «юнкерсов» продолжали кружиться на той же высоте.

На мосту оставались люди, бежали к берегу санитары с носилками: уносили раненых из машины. Человек двадцать, навалившись на борт санитарного фургона, силились сбросить его с моста. Они будто не замечали падающую на них смерть.

Медленно поднялись толстые водяные снопы, закрыв собой переправу. Два бомбардировщика вышли из пике и на бреющем полете пронеслись над рекой.

— Промазали! — с облегчением сказал Иванов. Санитарного фургона на мосту уже не было, и через Дон цепочкой проносился обоз.

Шесть «юнкерсов» стали пикировать на скорострельные зенитки в лозняке у переправы.

Еще один «юнкерс» загорелся и врезался в землю недалеко от берега.

Иванов закричал возбужденно, размахивая руками:

— Это Кешкина батарея второго срезала! Смотри, как кучно бьют. У них разрывы покрупней, чем у скорострелок!

Лозняк заволокло желтым песчаным облаком.

Зенитки на горе выжидательно замолчали. Не стреляла и батарея в лозняке, «Лапотники» с хрюкающим воем носились над переправой, поливая из пулеметов и пушек. Из лозняка простучала зенитка, и в небе появилась гроздь белых шариков.

«Юнкерсы» пошли над полями, медленно набирая высоту. Батарея на горе открыла огонь, и еще одна машина, дымя, упала на пшеничное поле.

Иванов возбужденно спросил:

— Видал?

— Хороший выстрел!

— То-то!

Зенитчики на горе не дали «юнкерсам» повторить старый маневр: набрав высоту, выйти друг другу в хвост и образовать круг.

Иванов комментировал:

— Не получилась карусель! Сбили форс!

Пикировщики разделились: три атаковали батарею, а четыре — переправу.

— Нервничают, промазали, — сказал Иванов, когда внизу осела водяная пыль и земля.

— Мост цел, а зенитчиков накрыли.

— Да, замолчала последняя пушка. — Иванов вздохнул, полез за кисетом. — Нет, как хочешь, а смотреть, как другие воюют, не по мне, лучше уж самому… Дай-ка спичку! — Он потемневшими от ненависти глазами глядел вслед «юнкерсам». Они улетали, провожаемые трескотней пулеметов и резкими выстрелами противотанковых ружей.

— Пехота приняла. Нам передышка… Нет, отбою не было. Что-то Кешкины ребята пушки в другую сторону разворачивают. Не идет ли другая партия? Слышишь? Так и есть. Они. Пожиже только. Всего четверо.

Пушки открыли беглый огонь.

Ложкин осмотрелся.

— Сейчас они пойдут на нас.

Недалеко виднелась промоина в сером известняке. Он пошел к ней и стал на краю, глядя в небо. Четыре самолета, как коршуны, парили по кругу.

Иванов подошел к Ложкину.

— И эти с карусели начинают. Зачем эта канитель?

— Видишь ли, их военные специалисты считают, что легче убить человека, когда подавлена его воля. Для этого ученые психологи разрабатывают тактику, формы оружия, окраску его…

— На испуг берут?

— Да, стараются повлиять на психику.

— Что-то мажут наши, а те куражатся. Эх, под самым брюхом лопнула! Не знаю, как на кого, а на меня не действуют их фокусы. Может, где в других странах это и влияло, а у нас не очень. Правда, поначалу ребята-кадровики говорили, что кое-кто паниковал, как завоют «лапотники» или когда фрицы шли в рост в психическую…

Он замолчал, ощутив невольный холодок в плечах и на спине: прямо на них падал пикировщик. Иванов поборол в себе страх и остался стоять, впившись пальцами в приклад автомата, и ждал с гулко бьющимся сердцем, когда снаряд врежется в тупое рыло вражеской машины. Зенитки вели предельно скорый огонь, а он все падал и падал прямо на Иванова и Ложкина, так по крайней мере им казалось. Из-под крыльев отделились две черные капли.

Разведчики прыгнули в промоину; сидя на корточках, невольно вобрав голову в плечи, они вслушивались в нарастающий свист бомб. Этот свист не могли заглушить ни выстрелы зениток, ни рев самолетов. Бомбы взрывались где-то очень близко. Качнулась земля, и стало тихо. Пыль забивала глаза, нос, рот. Земля вся вздрагивала через равные промежутки времени. И было по-прежнему тихо, как в блиндаже в шесть накатов, и, будто через толстую крышу, доносились гул, стук и урчание «лапотников».

Слух постепенно возвращался к разведчикам. Теперь они слышали, как в прежнем ритме стреляли пушки. Пыль стояла густая, сизая. Над их головой, обдав тугой струей смрадного воздуха, прошел «юнкерс».

— Пошли на второй заход! — прокричал Иванов.

Звенело в ушах. Ветер унес пыль. Жарко палило солнце. Где-то над самым ухом пиликал храбрый кузнечик. Внизу, у переправы, застучали зенитки, автоматы.

— Ожили! — радостно сказал Иванов. — А мы-то думали… Наших так скоро не смахнешь с земли. Ишь садят! Оклемались. Наверстывают…

Ложкин смотрел в небо, прислушиваясь к гулу самолетов. Они ушли за лес и делали большой круг, заходя к солнцу. Батарея на опушке молчала.

Иванов сказал с усмешкой:

— Вот, брат, как в гости напрашиваться! В тишине резанул крик:

— Санитаров! Тамара! Скорей!..

Ложкин встал.

— Надо! — согласился Иванов.

Когда они подбежали к орудию, там снова вели огонь. Командир орудия сидел у ящиков со снарядами, прижав плечом к уху телефонную трубку, повторял слова команд и устанавливал дистанционные трубки; молниеносно поворачивал кольца на головках снарядов и передавал заряжающему. Увидав пехотинцев, показал глазами на груду пустых гильз. За гильзами лежал раненый и глядел в небо. В глазах его застыл ужас. Еще несколько минут назад он, как и все его товарищи, выполнял свое дело возле пушки и за горячей работой не думал о смерти. А сейчас он видел, как она летела к нему на желтых крыльях. Надежда внезапно осветила его лицо.

— Скорее, скорее… — беззвучно шептали его губы.

Ложкин взял раненого под руки, Иванов — за ноги, и они побежали с ним к промоине.

На средине пути раненый закричал:

— Стой! Бомбы! Ложись!..

Они опустили раненого и упали ничком на землю. Оглушенные, засыпанные землей, терновником, вырванным с корнями, они долго лежали. Выждали, когда стихнет бомбежка, подняли раненого и понесли в пыли и дыму.

В промоине они разрезали зенитчику сапог и перевязали ступню ноги, пробитую пулей.

Пикировщики разворачивались над лесом для новой атаки.

— Ну вот, скоро опять запляшешь, — сказал Иванов и предложил: — Закури!

— Некурящий, спасибо. Вы куда это меня притащили? Надо в пещеру под горой, там у нас санчасть. Пошли отсюда. Прямо по этой канаве. Тут недалеко. Я теперь сам, на одной ноге допрыгаю, только опереться на кого-нибудь.

— Берись за плечи, — сказал Иванов.

Промоина, заросшая колючим терновником, круто опускалась вниз. Идти в ряд было нельзя. Иванов сказал:

— Садись на закорки! Но-но, не мудри! Опять заходят…

В пещере, выдолбленной в известковой толще, видно под немецкий штаб, было просторно, хотя в ней находилось около двадцати раненых. Они лежали и сидели на сене вдоль серых стен. Возле одного лежачего стояла на коленях сестра. Услышав шаги, она обернулась, встала.

— Копылов? — спросила она усталым голосом. — Ну как у вас? Есть еще кто?

— Нету. Меня в ногу царапнуло. — Он счастливо засмеялся. — Хорошо, что не разрывной, пальцы уже шевелятся. Вот пехота выручила. Помогли… Спасибо…

— Положите его к стене, вот сюда. Вы и перевязали его?

В пещере сразу исчезло ощущение опасности. Все тело расслабло, хотелось лечь на прохладный пол и лежать бесконечно долго. Но Иванов и Ложкин стояли и слушали сестру.

— Здесь еще не все, — говорила она, глядя на свои окровавленные руки. — С КП удалось отправить в санбат… Там и командир и политрук, помкомбата убило… В четвертое орудие прямое попадание. Только Санько еще живой, без памяти…

— Им тоже дали! — сказал Копылов. — Пять штук ссадили… Одни мы троих спустили!

— Ну, уж это ты брось! — отозвался кто-то из темного угла. — Не много ли будет! Нам хотя одного оставьте.

— Я сам видел! Мы ударим, и валится! А то в клочки!

— Вот и врешь: когда в работе глаза пялить? Некогда.

— Это кто как, а я гляжу. Ну и наводчики у нас первые.

— У нас, значит, вторые?

— А комвзвода!

— Вот это да! Степанов — ушлый мужик, — согласился солдат из темного угла. — Он и по колбасе еще на учениях бил без промаха.

Иванов покрутил головой, усмехнулся.

— А мы к вашему Степанову в гости было шли…

— Извиняйте, не знали, — сказал солдат из темного угла. — Удачно выбрали времечко.

— Сейчас не угадаешь, — сказал кто-то из лежащих у стены.

Сестра спросила:

— Вы не уходите? Не уйдете? Вы же к Кеше, к Степанову?

У двери на ящике зазвонил телефон.

Сестра вздрогнула, вытянув руку как к огню, она пошла к ящику. Ложкин опередил ее, взял трубку.

— Санчасть слушает!

В микрофоне слышались удаляющийся гул самолета и тяжелое дыхание человека. Человек спросил:

— Где Тамара? — И не дожидаясь ответа: — Пусть немедленно идет на второе!

— Хорошо, мы сейчас придем.

— Кто это мы? Где Тамара? — Голос его понизился до шепота. — Что с ней?

— Она здесь очень занята. Мы из соседней части… Сейчас будем.

— Ну хорошо. Только побыстрее…

Сестра спросила:

— Что у них там? Лейтенант Степанов звонил? Он не ранен?

— Нет, кто-то другой. Дайте нам по паре пакетов.

— Он на вас не накричал? Он всегда сначала накричит… И я с вами…

— Нет, вы останетесь здесь. Лейтенант приказал.

— Да?..

Из темного угла раненый наставительно сказал:

— Вы автоматы-то оставьте, из них «лапотника» не собьешь, мешать только будут. Да идите большим оврагом, сразу влево от двери по тропе, так она в него и приведет. Вот и повидаетесь с дружком.

Рассовав по карманам индивидуальные пакеты, оставив автоматы, Иванов и Ложкин вышли из пещеры.

От переправы по уходящему «юнкерсу» деловито били скорострельные пушки. Далеко за Доном, посреди пшеничного поля, поднимался столб черного, как тушь, дыма. Вверху за редкими белыми барашками облаков рокотали моторы.

По дну глубокого оврага пролегала проторенная дорога. Повстречалось двое раненых, один хромал, опираясь на винтовку; второй шел, держась за бок.

— Ну как там? — спросил Иванов.

Раненный в ногу махнул рукой.

— Разве устоишь, когда он с солнца падает и из пушек, из пулеметов и бомбами садит, и скорость у него как у зайца, да куда там зайцу! Так что была наша батарея, и нетути! Хана!

Раненный в бок сказал, с трудом шевеля пепельными губами:

— Трепло ты, Худерин! — Он сплюнул кровью.

— Помочь? — Иванов взял его под локоть.

— Сам… Там Федор Греков лежит… Эх, Худерин! — Он пошел, с трудом передвигая ноги.

Худерин шепнул, с уважением глядя вслед товарищу:

— Я ему говорю, обопрись об меня, дойдем как-нибудь, да где там — гордый! Но вы давай, ребята, волоките Грекова, да не задерживайтесь, сейчас еще заход будет, ишь кружатся, паразиты, совещаются, туды их в печень!.. А может, смену ждут. Боеприпас вышел, вот и ждут…

Второе орудие стояло, покосившись набок. Возле него одиноко лежал человек, накрытый плащ-палаткой.

Вверху за редкими облаками с подвывом ревели «юнкерсы».

Из-за кустов показался солдат без пилотки, с серым от пыли лицом. В расстегнутом вороте виднелась полосатая тельняшка.

— Это вы из соседней части? — спросил он и, не дожидаясь ответа, сказал: — Будем боеприпас подносить. Тут вот у них ящика три осталось. Ну что уставились, мертвого не видели? — Он спустился в ровик недалеко от пушки. — Живо, ребята. «Лапотники» ждать не будут!

Иванов и Ложкин подошли к ровику, помогли вытащить два открытых ящика с длинными снарядами. Солдат кивнул Ложкину.

— Ты берись со мной, а твой кореш и один унесет. Дорогой к уцелевшему орудию он ронял короткие фразы:

— Двух ящиков хватит… Теперь на нашу пушку вся надежда… У нас еще ящик остался… Лейтенант Степанов теперь за комбата, и за комвзвода, и за первого номера. Без ПУАЗО[1] садим. Давай вправо, здесь воронки… Ох, и побросал я сегодня этих полешек, как дров в топку!.. Ну, вот и дома!..

Лейтенант без фуражки сидел на месте первого номера, глядя в прицельную трубку. Ветер ерошил его русые волосы. У него было спокойное лицо уверенного в себе человека. Большие руки крестьянина крепко держали штурвалы поворотного механизма.

— Так, так, ребята, — говорил он ровным голосом, — снаряды принесли… Молодцы… Так… так…

— Ну что уставились? — шепнул солдат в тельняшке. — Ты протирай, а ты мне будешь подбрасывать. Эх, ветоши нет! — Он сбросил рубаху. — Тяни!

Иванов рванул за рукав.

— Колосов! — сказал командир орудия.

Солдат в тельняшке схватил снаряд, подскочил к пушке и остановился, немного согнувшись, держа снаряд на весу. Ложкин тоже взял снаряд и, во всем подражая солдату, стал с ним рядом.

— Чуток подайся, — сказал солдат и озорно подморгнул, — Вот и вам дело нашлось!

К ровному воющему реву моторов в высоте примешался свистящий, надрывный звук.

Лейтенант махнул рукой, не отрываясь от прицела. Орудие с грохотом присело и выбросило дымящуюся гильзу. Солдат в тельняшке ловко сунул снаряд в зарядную камеру. Затвор закрылся, и пушка опять присела, с грохотом полыхнув в небо.

Ложкин посмотрел вверх, увидел две полоски, перламутровый круг посредине и невольно вдавил голову в плечи: пикировщик падал на пушку.

Солдат в тельняшке вырвал из рук Ложкина снаряд и крикнул что-то озорное и обидное. Ложкин схватил новый снаряд с плащ-палатки и встал так, чтобы быстрей, сноровистей передать его солдату в тельняшке. Больше он не смотрел в небо, поняв, что этого делать не полагается — никому из расчета, кроме наводчиков. Его охватил захватывающий все существо боевой азарт солдата, идущего в атаку. Теперь могли пикировать на их единственную пушку все гитлеровские самолеты, а он так же бы подавал и подавал солдату в тельняшке снаряды и ждал, когда лопнет над головой «юнкерс».

Иванов, сидя на корточках, протирал обрывком рубахи снаряд и смотрел вверх, кусая губы. Он крикнул и ударил кулаком по колену, когда падающий на них «юнкерс» словно растаял в воздухе.

Вторая машина успела сбросить бомбы, но сделала это на большой высоте и тут же загорелась и упала в лес.

Солдат в тельняшке выронил снаряд и, ругаясь, схватился за плечо. Ложкин подбежал со снарядом к открытому затвору, и неожиданно для себя ловко послал его в казенник, и отскочил, как это делал до него солдат в тельняшке.

Бомбы упали далеко от орудия, и на их разрывы никто не обернулся. Третий «юнкерс» с высоты пятисот метров открыл огонь из пулеметов, с четырехсот сбросил бомбы. Они взорвались под кручей. «Юнкерс» ушел в сторону и стал набирать высоту.

— Один остался! — закричал солдат в тельняшке и вырвал из плеча длинный, тонкий, зазубренный, как пила, осколок. Зажав на плече рану, он теперь с полным правом смотрел в небо. — Этот лихо идет, ох, и хорошо! Эх, мимо!.. — Солдат в тельняшке заскрипел зубами от бессильной ярости, от сознания, что он ничего не может сделать этой крылатой смерти. С каким упоением он помчался бы сейчас ей навстречу и ударился грудью об нее, чтобы защитить, спасти товарищей.

Иванов тщательнейшим образом протирал снаряд. Он знал, что сейчас, через какой-то миг, раздастся последний выстрел и больше снарядов не понадобится: или Кешка собьет «лапотника», или «лапотник» накроет бомбами их, и все же он старался ни одной соринки не оставить на гладком прогонистом теле снаряда. Недалеко виднелась щель, узкая и глубокая. Иванов не глядел на нее, а тер и тер снаряд. Это было все, что он мог сделать сейчас для того, чтобы свою уверенность, силу передать другу и хоть чем-то помочь ему в эту страшную минуту. Пусть Кешка Степанов не видит его, занятый своим делом, но Кешка не может не почувствовать, что друг рядом, что он спокоен и готов разделить с ним его судьбу.

Последний, четвертый «юнкерс» вел знаменитый фашистский летчик. На его счету было немало снесенных переправ, взорванных эшелонов, разбитых батарей. Остзейский барон, потомок крестоносцев и рыцарь «железного креста» с дубовыми листьями. Воинское счастье еще ни разу не изменяло ему. С тупоумной искренностью он считал себя сверхчеловеком, его уверенность в недосягаемом превосходстве над «низшими расами» и особенно хорошая машина до сего времени спасали его. Ко всему этот краснолицый рыжеусый пруссак был хитрым убийцей. Он нашел угол пикирования, при котором, по его расчетам, в него нельзя было попасть людям, деморализованным его ревущей, отвесно падающей на них машиной.

Лейтенант Степанов разгадал хитрость фашиста, как разгадывал хитрость зверя в сибирской тайге. И устрашающая машина, сама выходившая из пикирования, как только летчик сбрасывал бомбы, и надменный ариец разлетелись на тысячи кусков от меткого выстрела русского солдата. В синем небе ветер уносил на запад смрадное облако.

Лейтенант Степанов еще несколько секунд глядел в прицельную трубку, слушая, как, жужжа, летят и шлепаются о землю останки машины. Выпрямился, откинул рукой волосы со лба. Подал команду:

— Отбо-ой! — И спрыгнул на землю. Увидав Иванова, он прищурился, глаза его радостно блеснули. — Не может быть! Ванятка! Откуда ты?

— Ну командир! Я у него в расчете работаю, а он еще спрашивает!..

Они обнялись. Лейтенант Степанов сказал:

— Ну спасибо, вовремя зашли!

— Совсем случайно. «Языка» отводили в дивизию, а тут почтальон говорит: «Твой Степанов вон на горке». Дай, думаю, зайдем… Устал? На закури, из дому на той неделе получил. Кури, ребята, табак — мухи дохнут.

Никто не улыбнулся шутке. Ложкин перевязывал раненого. Солдаты пили воду прямо из двадцатилитровой канистры, обливая грудь, и садились на станины пушки усталые, присмиревшие, как наигравшиеся дети.

Л. ЭДЖУБОВ
ВО ИМЯ РАЗУМА
Фантастический рассказ

Рисунок Г. КОВАНОВА

Обезьяна спала. Тело ее обвисло, свирепая морда была немного переношена, на уголке рта блестела прозрачная капелька слюны. Только ухо изредка вздрагивало, реагируя на подозрительный шум. Иногда шум казался угрожающим, и, хотя обезьяна не просыпалась, под мохнатой шкурой напрягались мышцы, подтягивались кверху широкие губы, открывая клыки. Через секунду подсознание определяло, что шум не несет опасности. Обезьяна снова погружалась в глубокий сон, наслаждаясь сытостью, теплотой воздуха и безопасностью.

Трук увеличил изображение. На экране иллюминатора космолета стала видна только широкая морда зверя. На крупной губе торчали жесткие волоски, щека подрагивала, — вероятно, обезьяна урчала во сне. Трук усмехнулся, перевел иллюминатор на общую видимость и отошел к столу.

— Ты не имеешь права этого делать, — равнодушно сказал Крилл, поглаживая поверхность стола широкой ладонью. — Когда вернемся на Стинбу, ты можешь просить еще об одном полете и тогда проведешь опыт.

— Ты ведь знаешь, на Стинбе не одобрят такого далекого рейса для проведения никому не нужного эксперимента.

— Ну, а тебе, — Крилл провел рукой вдоль кромки стола, — зачем нужен этот эксперимент тебе?

Трук посмотрел на членов экипажа. Пожалуй, никто его не поддержит. Все намеченные работы закончены, до отлета остается несколько часов. На лицах он читал только недоумение. Никто не понимал, зачем понадобился этот разговор перед взлетом. Да еще в таком нерешительном тоне, несвойственном командиру. Обычно Трук был резок с командой. А тут перед самым отлетом вместо приказа — совещание об эксперименте, который провести уже невозможно.

— Зачем же он нужен тебе, этот эксперимент? — еще раз спросил Крилл.

— Мы на планете, — спокойно сказал Трук, следя за медленным движением руки Крилла, — чего же улетать, оставляя все на произвол судьбы?

— А нужен ли твой эксперимент чужой цивилизации?

Трук не обернулся на голос Песлы: тот любил устраиваться за спиной командира. Но Несла должен был заговорить, и Трук ждал этого.

— Цивилизации? — Трук показал в сторону иллюминатора. — Вот этих образин ты считаешь представителями цивилизации?

— Будущее этих «образин», — перебил его Песла, — достаточно обеспечено и без вмешательства покровителей.

— Я прошу всех держаться в рамках совещания! — резко бросил Трук.

— Прости, командир. — Песла подошел к столу. — Я часто забываю, что на корабле даже преклонный возраст не дает права на подобный тон. Но я много лет занимаюсь космической биологией и отвечаю за свои слова.

— Тут почти все проходили курс космической биологии. А потом за что это ты можешь отвечать? — В голосе Трука послышалась усмешка, — Для того чтобы убедиться в твоей правоте, нужно вернуться сюда через несколько сот тысяч лет. К сожалению, это время превышает срок, отпущенный нам природой.

— Мне от этого срока осталось совсем немного, — проворчал Песла, — и все же я утверждаю, что цивилизация на этой планете неизбежна. Могу повторить еще раз: именно тот вид обезьян, который мы наблюдаем уже несколько месяцев, даст начало разумным существам.

Трук задумался. Может, Песла и прав. Условия на планете исключительно благоприятные. Звезда не сжигает все безжалостным огнем, но она достаточно близка, чтобы дать необходимое тепло живому. Толстая шуба атмосферы. Много влаги. Равномерная и относительно быстрая смена дня и ночи дает возможность оптимально чередовать время активной жизни и отдыха. Обезьяны, на которых они сразу обратили внимание, достаточно сильны, чтобы обеспечить себя пищей и не трусить перед многочисленной мелкотой, населяющей планету. Более крупным и опасным хищникам тоже хватает еды, и им нет смысла связываться со столь грозным животным. Значит, обезьянам не грозит истребление. Мало этого, обезьяны сошли с деревьев и стали на задние лапы. Передние, пятипалые лапы стали свободными, и обезьяны хватают ими палки и даже камни. Эти лапы способны к любому труду.

Но начнут ли обезьяны трудиться! Трук вспомнил морду спящей обезьяны: дремотная удовлетворенность и страх. Вот два чувства, которые чаще всего охватывают животных, и это из поколения в поколение передается по наследству. Все немногочисленные желания обезьян удовлетворяются почти полностью. Для чего же трудиться! Нужно ли неуклюжей лапой брать палку и пытаться сбить ею висящие фрукты, когда влезть на дерево гораздо привычнее и проще! Нужно ли поднимать камень, чтобы с трудом бросить его в ловкого хищника, когда можно молниеносно взметнуться над землей по веткам и лианам!

Только ухудшение природных условий — похолодание или обеднение растительного покрова планеты или еще что-нибудь — заставит обезьян взяться за труд. Но сколько тысячелетий этого придется ждать! А вдруг ухудшение наступит слишком быстро или окажется резким и обезьяна вымрет, не успев приспособиться к новым условиям! Тогда понадобятся еще миллионы лет, чтобы какой-нибудь другой вид животных достиг уровня развития обезьян.

За столом собрались все члены экипажа. Все девятнадцать. Но в разговоре принимают участие только двое. Песла считает планету своей. Это он предсказал возможность высокоразвитой жизни на ней — и оказался прав. Что и говорить, победа не малая — теоретически предсказать такое. Да еще Крилл. Этот просто любит поспорить. Остальным, собственно, не так уж важно, что сделает Трук с обезьянами и что случится на этой планете через несколько сот тысяч лет. Далька не идет в счет. Она одна знает, для чего Трук затеял этот, в сущности, ненужный разговор. Все уже сделано и не будет изменено, даже если Песла не согласится. Командир имеет право решать и в случае несогласия членов команды.

Конечно, лучше было бы ничего не делать. Просто снять гравитационную завесу загона для животных, напугать их шумом и вспышками прожекторов, чтобы они убрались подальше, и взлететь. Так было бы спокойней. Трук знал, что он многим рискует. На Стинбе могут не одобрить его поступка. Для порядка, в назидание другим командирам. Полеты в космос требуют осторожности в подборе людей, и Трук на себе испытал бесчисленные придирки.

Но что-то не позволяет ему улететь и оставить все без изменения. А если эксперимент даст результат и ускорит возникновение на планете разумной жизни! Да нет, это чепуха. Дело ведь не только в судьбе планеты, на которой никто из них больше не успеет побывать. Он просто не может улететь, не проведя эксперимента. Наверное, потому, что это было бы нечестно. Или из упрямства! Ему как-то не по душе Песла, да и Крилл тоже.

— Для возникновения жизни на планетах, — Трук повернулся к Песле, — требуются определенные условия, которые не всегда возникают в звездных системах. Но если уж живые существа появились, они все время будут совершенствоваться. Эволюция по крайней мере одного из видов животных ведет к цивилизации. Однако этот путь не всегда может быть пройден до, конца. Возможно неблагоприятное стечение обстоятельств, которые способны помешать движению к разуму.

— К нашей планете это не имеет отношения, — возразил Песла. — Развитие уже достигло здесь высокого уровня: животный мир необычайно разнообразен. Природа ставит сотни тысяч экспериментов, они обязательно приведут к появлению разума как самого верного способа выживания и развития рода. Разум надежнее шкуры, которая защищает от холода, сильнее мышц, спасающих от врагов.

— Кроме того, — вмешался Крилл, — ты забываешь, что речь идет о конкретном существе — обезьяне. Все твои рассуждения становятся сомнительными, когда взглянешь на их передние лапы. Ведь это почти руки. Такие обезьяны завтра начнут рожать детенышей, способных к самой тонкой работе.

— А вдруг этого не случится! Вдруг обезьянам еще чего-то не хватает, чтобы появление в относительно короткий срок разума стало необходимостью! Откуда нам знать! Ведь мы впервые встречаемся с такой переходной ступенью развития. Наши исследования показали, что обезьяна уже несколько сот тысяч лет ходит на задних конечностях, а значит, столько же времени хватает передними палки и камни. Ведь хватательный рефлекс присущ животному от рождения. Почему же обезьяны до сих пор не начали трудиться, изготовлять каменные орудия, не изобрела лука и стрел! Не кажется ли вам, что они, достигнув некоторого превосходства относительно других животных и определенной гармонии с окружающей средой, перестали развивать те качества, которые должны раскрыть их возможности! Не думаете ли вы, что обезьяна еще долго не станет трудиться, потому что не испытывает в этом необходимости!

— Развитие не всегда идет такими быстрыми темпами, — изрек Песла. — Тысячелетия — большой срок для цивилизованного общества, но в эволюции к разуму он не всегда достаточен.

Как это у него все гладко и убедительно получается, даже там, где можно только предполагать. На Стинбе он так же убедительно докажет, что эксперимент был не нужен и мог иметь отрицательные последствия для планеты. Нет, надо, чтобы Песла все-таки взял на себя часть ответственности. Ему, Труку, хочется еще побывать в космосе. На Стинбе никогда не одобрят эксперимента, проведенного без согласия Песлы. Скажут, что это несерьезно. Конечно, он командир, но на борту корабля был крупный ученый. Для проведения незапланированного эксперимента следовало бы посчитаться с мнением специалиста, А как с ним можно считаться, когда заранее известно, что он скажет: «Нет». Такого надо неожиданно поставить перед совершившимся фактом. Пока все идет так, как Трук и предполагал, но надо сделать еще одну попытку уговорить старика,

— Твой довод неубедителен, Песла. Ты хорошо знаешь, что за несколько сот тысяч лет у обезьян существенно изменились конечности, посадка черепа, форма челюстей, передние лапы, Но в своем развитии к разуму они не сдвинулись за это время ни на шаг.

— Верно, — согласился Песла, — все эти изменения костных и мышечных групп были подготовкой. Теперь начнет активно развиваться центральная нервная система.

— Но ведь это только предположение. С такой же уверенностью можно утверждать, что обезьяна вымрет, так и не став разумным существом.

— Хорошо, — Песла уселся перед ним. — Я чувствую, что стороны достаточно полно изложили теоретическую часть своей позиции. Может быть, пора сообщить, что ты конкретно предлагаешь?

Вот теперь начинается главное. Следует быть осторожным, иначе старик рассвирепеет и не пойдет ни на какие уступки.

— Надо заставить обезьян трудиться, не дожидаясь, пока это сделает природа!

— Как же ты это предлагаешь сделать? — спросил Песла. — Может быть, оставить на планете часть экипажа и открыть для обезьян школу по изготовлению каменных топоров?

— Можно отобрать несколько животных и изменить у них наследственный код.

И тут он увидел, что Далька улыбается. Конечно, эту самую фразу он сказал сегодня ночью. Экипаж спал, а они вдвоем дежурили в рубке. Он любил дежурить с Далькой и хорошо знал, что она выполнит любую его просьбу.

Трук не успел рассказать о своем плане в деталях, а она уже склонилась над командным пультом, включила экран основного иллюминатора и дала в гравитационном загоне сильное освещение. Всех обезьян усыпили еще с вечера, чтобы убрать с ровной очищенной площадки загона аппаратуру. Далька вызвала автономный манипулятор, тот выполз из-под днища корабля, подплыл к крупному самцу, который спал, вздрагивая во сне, и мягко обвил его щупальцами. Далька улыбалась, а манипулятор полз к самой гравитационной стене. Здесь на небольшой поляне манипулятор уложил обезьяну в траву и повернул обратно.

Через час возле первого самца лежало еще девять. Это были самые сильные и крупные животные. Далька сказала еще, что это самые красивые. Трук включил напряжение и установил вокруг поляны вторую гравитационную стену. Теперь десять самцов были изолированы и не могли смешаться с остальным стадом.

— Будущее планеты! — усмехнулась Далька,

Потом он сидел в рубке один. Далька ушла в машинный зал. Без нее он не смог бы рассчитать характер и силу облучения. Далька это делала быстрее всех на корабле. Нужно было спешить. В их распоряжении только одна, последняя ночь. Трук заметил, как на контрольном стенде вздрогнула стрелка и включился хронометр. Значит, Далька уже запустила программу на Большой машине. Через несколько секунд на циферблате загорелось число «91». Машина сообщала предполагаемое время решения задачи. 91 минута — время не слишком большое, До рассвета они успеют.

А сейчас Далька улыбается. Улыбается только она, остальные напряженно ждут. А вдруг командир прикажет отложить взлет! Когда час возвращения домой уже намечен, не хочется оставаться на чужой планете даже лишний день.

Песла вскочил и подошел к Труку совсем близко. Стали видны мелкие морщинки у него под глазами. Старик, конечно, устал. Может быть, не следовало разыгрывать с ним эту сцену! Нет, пусть лучше здесь улягутся страсти.

— Но нам не дано такого права, — закричал Песла, — ты же знаешь инструкцию!

— Инструкция, — возразил Трук, — запрещает уничтожать большое количество животных и изменять наследственный код разумных существ. Я не предлагаю перебить обезьян, а разумной жизни здесь нет.

— Инструкция не может предусмотреть всего, — вмешался Крилл, — но мне кажется, что запрет распространяется и на подобный случай.

— Нет! — возразил Трук. — Этот случай не предусмотрен инструкцией, и мы сами должны решать, что делать. Мы обязаны оказывать посильную помощь инопланетным цивилизациям. Таков естественный долг разумных существ. На этой планете мы можем оказать помощь будущей цивилизации, ускорив появление разума. Таким способом мы оградим развитие обезьян от влияния неблагоприятных случайностей. Но, к сожалению, единственный способ помощи в данных условиях — это вмешательство в наследственный код.

— Ну что ж. — Песла снова уселся и заговорил с деланным спокойствием: — Все ясно. Мы выполним любой приказ командира — если успеем, конечно. Но согласия на эксперимент я не дам.

— Я присоединяюсь к Песле, — сказал Крилл, — и думаю, что остальные нас поддержат.

За столом молчали. Многие опустили головы. Первый раз против командира — это не очень приятно. Трук внимательно оглядел всех. Вот теперь, пожалуй, тянуть больше не следует.

— Ты меня неверно понял, Песла. И ты, Крилл, тоже. Мне не нужно вашего согласия на проведение опыта. Я уже провел эксперимент ночью. Десять обезьян облучены по рассчитанной программе, и у них изменена матрица наследственного кода. И, по существу, это не эксперимент, а помощь, которую мы обязаны оказать.

Песла даже не поднялся. Он смотрел на Трука и молчал. Но Трук видел, как в нем закипает ярость. Теперь вся команда смотрела на старика. Крилл даже убрал руки в карманы куртки. Песла стал медленно подниматься, но Трук опередил его.

— Прошу не перебивать, — резко бросил он. — Я еще не закончил.

Труку хотелось, чтобы Песла немного успокоился, пока он будет говорить.

— Ты прав, Песла. Хватит вести беспредметный спор. Наше совещание и так затянулось. Пора поставить вопрос, который следует решить.

Трук подошел к иллюминатору. Обезьяны по-прежнему спали.

— У меня не было времени советоваться с вами раньше. Слишком поздно пришла мысль об изменении наследственного кода. И вчера ночью я самостоятельно провел обработку вот этих десяти обезьян. Но я не специалист по космической биологии и не могу точно сказать, какие последствия для вида могут иметь изменения в коде. Поэтому надо всем решать, что делать с обезьянами. Можно их выпустить на волю, сняв гравитационную стену.

Он еще раз заглянул в иллюминатор, потом медленно повернулся к столу.

— Но еще не поздно ликвидировать результаты облучения: обезьян можно убить перед отлетом. Этот вопрос придется решать тебе, Песла.

— Ты хочешь перевалить ответственность на чужие плечи! — возмутился Крилл. — И ответственность за уничтожение десяти животных!

— Я хочу, чтобы на этой планете наверняка была разумная жизнь. — Трук подошел к столу. — А за уничтожение обезьян никто отвечать не будет. Полгода назад на Большой машине мы рассчитали, что имеем право без ущерба для развития вида убить 67 здоровых животных. А мы за все время анатомировали только троих, да и те были больными.

— Ты хитер, Трук. — У Песлы слегка дрожал голос. — Ты знал, что я не соглашусь на эксперимент, считая его ненужным. Мне не жаль десяти обезьян. В тысячелетней эволюции это ничего не значащая горсточка живого, и я с удовольствием их уничтожил бы. Но я не могу принять решение, не ознакомившись с тем, что ты наделал с обезьянами.

Трук отодвинул ящик стола и достал таблицы изменения наследственного кода. Вчера ночью их принесла Далька из машинного зала и бросила ему на пульт управления. Она устала и уселась в кресло рядом с ним. Пока он настраивал облучатель по программе, Далька сидела с закрытыми глазами. Теперь он смотрел, как Песла осторожно взял таблицы и углубился в них, внимательно выверяя каждый символ, каждое число. Трук напряженно ждал. О чем сейчас думает старик? Копается. Как будто не мог сразу посмотреть программу облучения. Ну, а если он скажет «нет»? Тогда придется приказывать. Теперь принялся сопоставлять структуру старого и нового наследственного кода, полученного после облучения…

И вдруг Песла хмыкнул. Это было так неожиданно, что многие рассмеялись. Трук облегченно вздохнул. Песла медленно поднял голову.

— Это не лишено смысла, — сказал он. — Но ведь облучением ты смахнул с молекулы всего несколько групп. Не думаешь ли ты, что природа сделала бы это и без тебя в самое ближайшее время! Тем более что изменение в коде не связано с нарушением физиологических структур животного.

— При случайном изменении характера и силы радиации на планете эти группы могли бы и закрепиться в молекуле.

— Возможно, — закивал Песла, — хотя я не уверен в этом.

— А почему ты не облучил всех обезьян в гравитационном загоне?

— Решил не рисковать. Если новое качество окажется вредным для вида, сравнительно небольшое число детенышей этих родителей и их внуки очень скоро вымрут и не окажут влияния на эволюцию. Если же это качество будет полезным и сильным, то и десяти обезьян может оказаться достаточно для развития вида.

Песла поднялся и протянул Труку таблицы.

— Ну что ж, — сказал он, — возможно, это как раз то, чего не хватало обезьянам для взлета к разуму. Я убежден, что твоя «помощь» не будет иметь никакого значения для планеты, но думаю, что на Стинбе одобрят твой поступек.

Потом Трук отдавал последние распоряжения. Его внимательно слушали, повторяли приказ и расходились по местам. Когда все было кончено, Трук подошел к иллюминатору. Он следил за тем, как исчезают гравитационные стены загона, как медленно поднимаются обезьяны и, неуклюже ковыляя, уходят в дальний лес. Среди них были и те десять сильных, рослых и, как говорила Далька, красивых. Они должны были родить новое поколение. Совершенно новое.

Вдруг на плечо Трука легла рука. Он обернулся.

— Слушай, Трук, — у Крилла был немного смущенный вид, — ты знаешь, я не очень хорошо разбираюсь в символике и ничего не понял в таблицах. Объясни, пожалуйста, какое новое качество ты ввел в наследственный код обезьян!

— Чувство вечной неудовлетворенности! — ответил Трук и выключил экран иллюминатора.

Д. БИЛЕНКИН
ДВОЕ В ПУСТЫНЕ

Будем на месте через двадцать минут, — сказал Борис. Воеводин кивнул. Они шли легким, мерным шагом — две крохотные точки посреди бесконечной пустыни. Под ногами, слабо пружиня, хрустели колючки; у бедер ритмично покачивались планшеты. Далекие горы пучились над горизонтом странными сизыми грибами: их основание подсекала белесая полоска мглы.

Борис сплюнул загустевшую слюну. Она упала на землю, свернулась шариком и тотчас обволоклась пылью.

— Напрасно, — заметил Воеводин. — Суше будет во рту.

Борис промолчал: слишком жарко. Однако еще не настолько, чтобы человек превратился в шагающий автомат. Это состояние наступит, когда потеряешь ощущение времени. Последнее случалось теперь с Борисом редко. Двадцать минут! Через двадцать минут они будут возле черного, как головешка, холма. Там они будут ждать машину.

Все просто, слишком просто. Уверенность хозяина, чувствующего себя в пустыне, как на улицах родного города. Как и там, нерушимое значение минут: «Алло, я буду у тебя через… нет, нет, не опоздаю!» Вот и вся романтика. И это спустя два месяца после того, как он, городской мальчишка, впервые очутился в пустыне.

Какой она виделась издали! Загадочной, однообразной, барханной, полной неожиданностей и приключений. Нет барханов, нет загадочности; неожиданностей, пожалуй, не больше, чем в городе. Вряд ли кто поверит, что одно из приключений было связано с комарами. Да, да, с комарами!

Как-то они обнаружили крошечную рощицу: видимо, снизу по трещине подступали грунтовые воды. Они ринулись к диковинному здесь клочку зелени, но не дошли, отступили, окруженные тучей комаров. Огромных, невиданно рыжих и невероятно злых. Комары преследовали их километра два, не меньше.

Экзотичным, пожалуй, был момент, когда он, Борис, небрежно беседуя в маршруте с напарником, словно дело происходило посреди улицы Горького, наступил на змею щитомордика, чей укус смертелен. Полураздавленная змея попыталась скрыться, но он добил ее геологическим молотком. Вот самая опасная опасность, с которой он здесь встретился. Впрочем, на змею можно наступить и в Подмосковье.

Непонятно, в чем тут дело: то ли пустыня здесь не такая, то ли он слишком привык к ней. Скорей второе: рассказ кого-нибудь о встрече с волком не занимал у вечернего костра и минуты разговора — обыденность.

Интересно, а что думает обо всем этом Воеводин, проведший в пустыне не один год?

Утомительная все-таки вещь — ходьба. Вокруг, как в тамерлановы времена, ничего не изменилось. Безлюдье, выжженная земля, быстро забывающая о шагах человека, горы, которые были миллионы лет назад, есть и будут через миллионы лет все такие же. Полное одиночество природы. Угрюмые шаги людей. И это двадцатый век.

— А ведь сейчас, возможно, над нами проносится спутник, — сказал Борис.

Холм, похожий на головешку, приближался. Они шли к нему (шаг — облачко пыли, шаг — облачко пыли) с размеренной скоростью, словно по расписанию. Так и есть: прошло пятнадцать минут ходьбы, еще пять. В ушах монотонно, усыпляюще свистел ветер, успокоительно потрескивали под ногами колючки, которые здесь образовывали сплошной покров.

Неожиданно включился какой-то посторонний звук. Непривычный, не похожий на знакомые: пронзительное «з-з-з-ж-ж» под ухом.

Борис недоверчиво прислушался, не веря себе, сказал:

— Пчела…

Прислушался и Воеводин.

— Две пчелы…

Усиливающееся «з-зз-ж-ж» неприятно врезалось в сознание: пчелы узили круги. Борис замахнулся шапкой.

— Не дразни, — остановил Воеводин.

И тут они увидели точку. Черную точку в чистом блеклом небе. Она стремительно близилась, росла мохнатым шевелящимся клубком.

Борис не понял, что это означает. Не понял и не испугался даже тогда, когда Воеводин крикнул:

— Рой!

Страх пришел раньше понимания. Страх передался от Воеводина, от тона его слов. На мгновение Бориса сковала неожиданность — нелепая, неотвержимая, как во сне, когда под ногами разверзается пропасть и ты летишь в нее с немым криком.

Он видел, как рой приближается к ним — черное живое облако.

Секунду он еще стоял парализованный страхом, не понимая до конца его причину. А когда понял, то побежал, как не бегал никогда. Сзади шла смерть.

Теперь он вспомнил, чем грозит такая встреча: рой пчел может облепить человека, сотни жал вопьются в кожу. А на нем легкая открытая рубашка, ее ткань никак не может служить защитой. И он не в Подмосковье, где много кустарника, — можно ринуться сквозь хлещущие ветви. Здесь на десятки километров нет и водоема, в который можно было бы нырнуть. Здесь пустыня, где нет укрытия, где нет защиты, ничего, кроме пыльной земли в колючках и жаркого равнодушного неба. И нет людей, могущих прийти ему и Воеводину на помощь. Здесь можно одно — бежать. Его остановил крик Воеводина:

— Ложись!

Не рассуждая, повинуясь опыту старшего, он упал ничком, прикрыв лицо, хотя все в нем протестовало: бежать, только бежать!

И тут его облепили пчелы. Мгновение он различал боль, потом пришла тоска отчаяния, потому что он был один и беззащитен и оставалось лишь ждать конца.

Сквозь пальцы он видел пыль, зазубренные колючки. Разум был смят, подавлен. Где-то подспудно мысль еще металась в поисках спасения: взбешенная гордость человека — последнее, что не желало в нем сдаться нелепому стечению обстоятельств. Та гордость, которая была воспитана всем укладом жизни, тысячами побед над стихиями земли и космоса. Она еще вела бой.

Ни тогда, ни после Борис не мог вспомнить, как он догадался протянуть руку в карман брюк. Просто он отлепил руку от лица, сжался от новых укусов, нашарил в кармане коробку спичек, чиркнул — какая-то пчела опалила крылья, коснувшись пламени, — подвел прозрачный на солнце огонек к ближней колючке. Она вспыхнула, как порох, стреляя язычками огня. Языки перекинулись на соседнюю колючку и дальше. В лицо дохнул жар, затрещали волосы, с лица негодующе слетели пчелы.

— Жги, жги! — в исступлении прокричал Борис Воеводину.

Они ныряли в низкие волны огня и дыма, почти бросаясь ничком в пламя, и пчелы кусками отваливались от них.

…Потом они еще долго шли — черные, опухшие, опаленные. Среди безлюдья пустыни, в котором они едва не перестали быть хозяевами.

МИШЕЛЬ ДЕМЮТ
ЧУЖОЕ ЛЕТО
Фантастический рассказ

Человека превратили в робота. В живой автомат с узкой программой: высадиться на чужой планете и колонизировать ее — кто бы или что бы ни стояло на пути. Не исследовать, не познавать отправляется Грегуар Грегори к далекой звезде Сириус, а уничтожать, покорять, завоевывать. В его руках не умные приборы ученого, а смертоносное оружие солдата. В его душе воспитатели оставили ровно столько способности к познанию, чтобы он смог лишь оценить степень опасности в новой обстановке. Трагический, жалкий, бессмысленный конец — единственно возможная судьба такого «героя звездной экспансии».

Заслуга Мишеля Демюта, французского писателя-фантаста, в том, что он без малейшей скидки, без какого-либо компромисса разоблачил образ звездного супермена, часто встречающийся в западной фантастике.

Рисунки Э. ШТЕЙНБЕРГА

В самом центре джунглей на острове Гофмана, расположенном в экваториальной зоне Афродиты, шестой планеты Сириуса, есть могила — гладкая стальная плита, на которой выгравированы следующие слова: «ПАМЯТИ ГРЕГУАРА ГРЕГОРИ, КОСМОГРАФА, ГЕРОЯ ЗВЕЗДНОЙ ЭКСПАНСИИ». Но под нею никто и никогда не был похоронен…

I

Он очнулся и открыл глаза: прямо над ним было небо, по которому плыли белые облака. Теплый ветер ласково тронул его лицо, затеребил волосы над лбом. Он вздрогнул и облизал губы: они были сухие, потрескавшиеся. Во рту все пересохло и ощущался вкус крови. Челюсти болели, словно он что-то жевал несколько дней подряд.

Еще мгновение он лежал, чувствуя спиной прохладу земли, а руками — беглую ласку травинок. В нем остались лишь удивление и неясный ужас. Он шевельнул головой, и мысли захлестнули его торопливыми горячими волнами. Словно ослепленный, он закрыл глаза, потом снова открыл и увидел высоко над собой летящую черную точку — возможно, птицу. А может быть, нечто совсем иное.

Ветер вновь погладил его, прошуршав в траве. Он резко сел и тут же скривился от боли в правой ноге. Серая ткань комбинезона была разодрана. Он раздвинул ее и обнаружил длинную черную струйку засохшей крови. Он медленно шевельнул ногой, вспоминая, где же аптечка первой помощи.

Все обернулось неудачей. Он скрипнул зубами от боли. «Хорошо еще, что я не истек кровью», — подумал он. Если бы рана продолжала кровоточить, он бы умер.

«Где же аптечка?.. И все остальное?..» Он повернул голову и ощутил такое облегчение, словно ему поднесли свежей воды в палящий зной: спасательная капсула-кабина была цела и стояла позади него. Дверь была распахнута. Внутри виднелись узкая койка и рычаги управления, за которые он, вероятно, цеплялся, сжимая зубы. Он не помнил, как вышел из капсулы. По-видимому, он открыл дверь в полузабытьи и поранился об ее острый край.

Все же двигатель капсулы сработал.

Он осмотрелся. Вокруг — никого, только необъятный, неведомый мир на сколько хватает глаз.

Горы. Горы с пологими склонами, покрытыми темными лесами. Вдали голубые пятна, почти сливающиеся с небом. Похоже на озера. Он сидел на склоне холма, поросшего травой. Лес черной стеной окружал его со всех сторон, куда ни повернись. Стояла абсолютная тишина. Белые пенистые облака спешили по небу, а за ними из-за леса наползала тяжелая серая туча: собиралась гроза, чтобы утопить в дожде это чужое лето.

Лето. Он назвал это летом. Но у него не было никаких доказательств. Здесь все было непохоже на то, что он знал. Однако теплый ветер, колючие травинки, которые он гладил ладонями, небо и собирающаяся гроза — все это напоминало ему лето.

«Но я же далеко, — подумал он, — чертовски далеко!» Он откинулся назад и медленно выдохнул воздух сквозь сжатые зубы. Несколько секунд, чтобы собраться с силами и доползти до капсулы. Потом аптечка первой помощи поможет задушить боль. Второй укол — и он сможет идти, прыгать, двигаться дальше…

«Но где же другие? — мелькнуло у него в голове. — Что, если?..»

Сознание его на миг помутилось от ужаса и горя. Потом он подумал: «Значит, так суждено!» Он приподнялся на локтях и вновь посмотрел на мягкие очертания гор. До Земли было много световых лет, а здесь вокруг него раскинулась чем-то знакомая и одновременно такая чужая планета. Обманчиво спокойная, но уже враждебная ему, этому непонятному существу, этому мыслящему животному, которое свалилось с неба, как предвестник грозы, наползающей на другую экологию, на другое лето.

«А что, если это зима? — сказал он сам себе. — Может, летом здесь стоит такая жарища, что леса горят, как солома, и остаются только километры почерневшей земли…» Он тряхнул головой. Он еще не мог ничего сказать, не мог ничего решить. А вдруг эти деревья вовсе не деревья? Свет и тепло, струившиеся с неба, были чуть-чуть другими. И солнце, которое их испускало, называлось Сириусом.

— Черт побери! — сказал он вслух. — Сириус!

Но ему было трудно в это поверить. Он всегда считал, что планеты Сириуса были всего лишь шарами расплавленного металла, вращающимися в голубом тумане беззвучных повторяющихся взрывов Сириуса и его спутника. От жара этих чудовищ скалы-бродяги, должно быть, плавились на расстоянии тысяч и тысяч километров…

Что-то заверещало в траве, и он закусил губу, вдруг испугавшись этой возможной угрозы, возникшей из полной тишины.

Верещание смолкло, и он услышал вокруг тысячи невнятных шумов. Шорохи, потрескивание, посвистывание, позвякивание… тот мир кишел жизнью — насекомыми, грызунами, птицами, существами, которых он не мог опознать. Он был одинок.

Он пополз, отталкиваясь локтями и левой ногой. Боль вынудила его стиснуть зубы. Она разливалась от стопы к бедру, словно какая-то горячая, тошнотворно-тягучая жидкость.

Ему казалось, что его собственное дыхание, отражаясь от земли, обжигает ему лицо. Он поднял голову и увидел, что капсула рядом. Еще несколько сантиметров… Его пальцы царапнули землю, и он едва не взвыл, когда какое-то насекомое прыгнуло в его направлении. И только потом его окружил теплый, гладкий металл и сумрак капсулы.

Внутри пахло кожей, это был запах большого корабля. Слабость охватила его, и он закрыл глаза. Перед его мысленным взором кружились бесчисленные осколки зеркал, в которых беспрестанно возникало его собственное отражение.

«Я хочу пить, — сказал он самому себе. — Проклятая лихорадка…»

Он опустил голову на металлический рундук, потом медленно вытянул правую руку. Движения были просты; их специально разработали для подобных ситуаций. Но сейчас он двигался, как муха на клею, с трудом преодолевая сантиметр за сантиметром. Наконец он услышал щелчок, металлическая крышка под его головой задрожала и медленно отодвинулась. Он открыл глаза, сделал последнее усилие и отыскал взглядом ампулу-шприц с тонизатором. Еще одно движение. Он зажмурился и замер, чувствуя, как жидкость обжигает ему ладонь.

Он задышал глубже, ожидая возвращения сил. Он чувствовал тяжелую жару и приближение грозы, слышал непрерывный шорох насекомых. Шум чужого мира.

Переведя дух, он сел и облизал губы.

Когда он сделал себе укол антибиотика, движения его были уже более точными. Затем он проглотил крохотную таблетку от лихорадки и начал искать кран. В капсуле должно было быть десять литров воды. Если хорошо рассчитать порции, несколько дней можно не опасаться жажды.

Он нащупал кран и лег на живот, чтобы напиться. Для начала всего несколько глотков. Солнце уже нагрело воду, к она имела привкус металла.

Он выплюнул последний глоток в траву и сел. Вкус крови во рту усилился.

— Это пройдет, — пробормотал он. — Через несколько минут малыш Грегори будет в форме…

В лесу позади него раздался пронзительный крик, и он вздрогнул. Вдруг похолодев, он бросился к бортовому ящику и схватил светомет. Это был просто цилиндр из черного пластика со стеклянной рукояткой и кнопкой вместо спускового крючка. Но еще ни один солдат на Земле не держал в руках страшный карманный лазер. Он не помнил точных слов, которые произнес тот, кто вручал ему и остальным членам экспедиции это оружие, но тогда он был потрясен… Тот человек, кажется, говорил о Добре, о Зле и будущем человеческой расы…

Он повертел оружие в руках и положил рядом с собой на траву. Затем он вытащил набор средств первой помощи, три пакета с пищей и вынул из гнезда в передней части капсулы небольшой приемник-передатчик.

Он выждал еще мгновение. Туча вдруг затмила солнце, и концерт насекомых сразу стих.

«Вперед, — подумал он, — вперед, Грегуар Грегори! Надо отыскать остальных…»

Он медленно поднялся, перенес тяжесть тела на правую ногу и скривился от боли. Он заткнул светомет за пояс, сунул продукты в один карман, аптечку — в другой. Оставалась только рация — ее он взял в левую руку.

В последний раз он глянул на капсулу. Сейчас это был просто металлический саркофаг, пустой и бесполезный. Небольшой двигатель израсходовал, видимо, почти все горючее, но все же доставил его на планету живым и невредимым.

Он двинулся к вершине холма. Его правая рука лежала на рукоятке лазера, и он не отрывал глаз от темной стены чужого леса. Там могли скрываться все опасности нового мира.

II

На краю леса Грегори остановился. Правое бедро горело, ногу словно парализовало. Он положил рацию на траву, которая здесь, под деревьями, была выше, и присел в узкую полоску тени. Его взгляд не отрывался от зеленоватого сумрака, заполнившего просветы между гладкими коричневыми стволами громадных деревьев. Светлые облака затянули все небо, но их почти не было видно сквозь густой потолок темной листвы.

В лесу его могли подстерегать бесчисленные опасности. «Но ничто, — подумал он, — не устоит перед светометом». Его рука машинально легла на холодную гладкую рукоятку. Он мог сжечь весь лес, чтобы устранить любую угрозу, скрытую в его сумраке.

Он покачал головой. Светомет не сможет защищать его долго, если он одинок в этом мире, на таком невообразимом расстоянии от Земли. Надо разыскать остальных. Его взгляд остановился на рации… Вызвать остальных!

Позывные были выгравированы на корпусе рации. Их было тридцать: они соответствовали двадцати девяти другим спасательным капсулам и главному кораблю «Ланжевен-2».

Корабль… Он вспомнил ужасающий взрыв, который, должно быть, потряс мир, пока он в добром здравии, хотя и без сознания, спускался в это чужое лето. Осколки корабля рассеялись, наверное, на километры. Если только корабль не затерялся в глубинах космоса или не растаял в языках пламени чужого солнца…

Его пальцы дрожали, когда он касался клавишей. Он набрал позывные первой капсулы, автомат послал номер его личного кода, соответствующий номеру его капсулы. Потом он перешел на морзянку. И стал ждать ответа, слушая шорохи леса и верещание насекомых, которые сначала смолкли, а теперь вновь начали свой концерт, словно он передал им какой-то тайный сигнал.

Он вызвал вторую капсулу, потом третью.

Первые капли дождя заставили его вздрогнуть; он растерянно глянул на светло-серое небо. Ветер посвежел, и вдруг над горами прокатился гром.

Он опустил капюшон комбинезона, закрыл рацию и поднялся. Через несколько секунд дождь превратился в ливень. Он вошел в лес и остановился, как только ветви деревьев укрыли его от струй. Из глубины леса шел пряноватый запах. Он заметил, что листья были на самом деле иголками, собранными в плотные зонтики. Они могли быть опасными… Все могло быть опасным, враждебным, вредным. Отныне он должен доверять лишь собственным знаниям и навыкам, полученным за время долгих достартовых тренировок.

Как и другие, он был приучен к смене условий. Осторожность и недоверчивость были привиты ему вместе с сопротивляемостью. Как и другие, он ничего не терял, покидая Землю, ибо его полностью переделали, превратили в инструмент для завоевания иного, неведомого мира, до которого ему предстояло лететь сквозь просторы космоса десять лет в глубочайшем сне во чреве корабля.

Он сжал зубы. В нем все еще жили неуверенность и страх перед полным одиночеством.

Три первые капсулы не ответили. Они разбились или исчезли вместе с кораблем.

Правда, они могли оказаться слишком далеко для его рации. Но это было маловероятно. Капсулы должны были покинуть корабль почти одновременно, хотя и не зависели друг от друга. А может, они не успели? В памяти не сохранилось ни одной подробности. Он ничего не мог вспомнить.

Дождь превратился в серый туман, в котором тонули лес, небо и светлая зелень холмов. Он тщательно осмотрел кору дерева. Она состояла из многочисленных красных и коричневых чешуек. Он осторожно коснулся ее — дерево как дерево. Он запрокинул голову и с подозрением посмотрел на черный навес ветвей. Одинокая дождевая капля разбилась о его щеку. Все казалось спокойным, привычным, почти земным.

«Если я здесь не один, — подумал он, — мы здесь поработаем на славу!»

Они добьются успеха, даже если корабль исчез со всем их грузом: машинами, инструментами, растениями и животными. Они приспособятся к местным условиям, будут бороться, создадут колонию. Позже, когда прилетят другие люди, они найдут здесь Новую Землю.

Слабая надежда затеплилась в его сердце. Если ему не удастся связаться с другими по радио, он отправится на их поиски, будет плыть по рекам, приручит животных для верховой езды. Он будет идти вперед, перевалит через высочайшие горы.

Всему этому его научили за долгие годы тренировок перед стартом. Он умел укрываться от холода, анализировать пищу, обнаруживать опасности новой среды. Все это отпечаталось в его мозгу, в подсознании, кончиках нервов.

В глубине леса послышалось ворчание. Грегори обернулся, сердце его забилось. Это не был гром. Он насторожился и различил сквозь шум дождя глухой храп. Определить расстояние было трудно, но вряд ли это было далеко.

«У меня есть светомет, — сказал он себе, — есть рация и пища. И аптечка. Почему бы не пойти посмотреть?»

На мгновение он подумал о капсуле. Она могла оказаться полезным убежищем. К тому же ему еще пригодятся металл и детали двигателя. Но тут он вспомнил о маяке. Капсула посылала сигнал на частоте, которую автоматически принимал его приемник. Он мог в любой момент запеленговать ее и вернуться.

Он прислушался, но храп стих. Грегори углубился в лес.

III

Ковер из иголок потрескивал под его ногами. Высоко над ним по ветвям хлестал дождь. Иногда он чувствовал холодок упавшей капли. Подлесок был полон странными запахами. Он казался вымершим. Грегори подумал, что животные, наверное, убегают при его приближении. По крайней мере, мелкие: грызуны и беззащитные птицы, напуганные чужаком, свалившимся с неба.

Но другие…

Едва он подумал о них, вновь послышался громкий храп. И теперь значительно ближе.

Грегори остановился, прислонился спиной к дереву. Боль в ноге снова вернулась. Он вытащил аптечку, прислушиваясь к пугающему храпу. Дрожащей рукой сделал первую инъекцию, потом проглотил две таблетки. Ему хотелось пить. Но вода осталась в капсуле.

Пищи ему хватит еще на некоторое время. Но если он захочет напиться, не боясь отравления, то рано или поздно ему придется вернуться к капсуле.

Оставался анализатор. Он вытащил его, раскрыл и некоторое время рассматривал. Потом снова спрятал. Анализ дождевой воды занял бы много времени. Это можно отложить… А теперь. Он едва не улыбнулся. Сильнейшее любопытство, смешанное со страхом, сжигало его.

Храпящее животное должно быть приличных размеров! Через несколько мгновений он его увидит. Он встретится с созданием иного мира!

Грегори сунул аптечку в карман, взял рацию в руки и двинулся дальше.

Боль утихла, нога словно одеревенела, и он перестал о ней думать. Храп то становился тише, то вовсе замирал. Грегори не слышал треска ломающихся веток и подумал, что животное, пожалуй, находится на открытом месте. Когда он выбрался на вершину холма, шум стал громче. Наверное, под холмом была лужайка и на ней паслось несколько животных, храпевших по-разному. Такое объяснение удовлетворило Грегори.

Он взял оружие в правую руку и стал осторожно спускаться по склону. Дождь прекратился. Он уже не слышал шороха, хотя отдельные капли еще изредка падали на его лицо и руки. Вдруг пронзительное кудахтанье разорвало тишину. Рефлекс сработал безотказно: он обернулся мгновенно, держа палец на спуске лазера.

Грегори увидел черный силуэт птицы, которая удалялась, лавируя между деревьями, и облегченно вздохнул. Не все здесь было таким уж опасным. Но ему еще долго придется смирять нервную дрожь при малейшем шорохе.

Храп, как и в первый раз, превратился в рев, и Грегори усмехнулся. Теперь животное было уже рядом. Может быть, через несколько мгновений он увидит одно из тех чудищ, которых с удовольствием выдумывали биологи экспедиции. Что-то рычало в глубине леса за деревьями.

Солнечный луч просочился сквозь ветви в то самое мгновение, когда он заметил поляну. Он застыл и присел на корточки. Существо должно было находиться там. Оно смолкло, но тишина казалась еще более тяжелой. Он приложил ладонь к земле и ощутил ее дрожь. Существо продолжало двигаться. Сердце Грегори бешено заколотилось, он облизал губы и почувствовал вкус крови.

Секунды шли. Он подумал, что, может, лучше оставить рацию, чтобы забрать ее позднее. У него будут свободные руки, когда он встретится с этим нечто. Но рисковать не хотелось. Если существо окажется не одиноким, он может в пылу схватки удалиться от рации.

«Нет, — сказал он себе, — надо вызывать остальных, а без рации мне не найти даже свою капсулу».

Сквозь деревья на краю поляны он видел небо. Тучи убегали, и солнце зажигало золотые искры в россыпи капель, застрявших на иголках.

Почва была взрыта. Грегори видел два поваленных дерева. Их красные, застывшие, словно в конвульсиях, корни напоминали мертвых животных, вырванных из земли.

Напрягая слух, он пытался услышать храп или какой-либо другой шум, чтобы отыскать по нему чудовище. Но различал только множество посторонних звуков: чириканье птиц, шорохи насекомых и далекое ворчание какого-то зверя.

Неведомый мир кишел жизнью, а он был так одинок в этом лесу, в этом чужом лете!

Согнувшись вдвое, Грегори подобрался к краю поляны и встал на колени за деревом. Теперь он видел множество поваленных, расщепленных стволов, глубокие раны коричневой земли. Неужели это ревущее чудовище ополчилось на лес? Он его не видел. Может быть, оно удалилось? Нет, земля продолжала дрожать.

Грегори выпрямился, вышел из тени и зажмурился ослепленный.

Вдруг раздалось громовое рычание, и краем глаза он увидел нечто несущееся прямо на него. Склон холма скрывал чудовище, но теперь оно двигалось к нему. За одно короткое мгновение он разглядел тяжелый пунцовый, сверкающий на солнце панцирь и две черные конечности, вырывающие куски земли. Скорость чудовища была ошеломляющей, и он едва успел нажать спуск светомета.

Голубая беззвучная вспышка затмила сияние дня. Послышался вой, и в перегретом воздухе на миг повисла острая нота. Грегори опустил руку. Его сердце громко стучало, ноги вдруг сразу ослабли. Ему захотелось сесть, но он остался стоять. От чудовища ничего не осталось. Почва остекленела, и от черного фона отражалось солнце. Вновь опустилась тишина. Полная. Ни птиц, ни насекомых, ни ревущих зверей.

«Никого! — подумал Грегори. — Одно движение — и не останется никого и ничего…»

Он осмотрелся по сторонам, опасаясь появления другого пунцового чудовища. Нет, светомет опустошил всю окрестность.

И он, стоя под жгучим солнцем, беззвучно, с горечью расхохотался. Новый мир познавал человека.

Грегори присел на один из поваленных стволов, потом, увидев зеркальце воды, поднялся и взял анализатор. «Чудовище чудовищем, — сказал он себе, — но мне надо напиться».

Он проделал заученные жесты, стараясь унять дрожь рук.

Существовало немало сложных ядов, и их присутствие в воде было бы опасным. Однако на экране появился результат: «ВОДА ПИТЬЕВАЯ», и Грегори стал пить, черпая полными горстями. Он наслаждался свежестью воды, от которой ломило зубы и исчезал противный вкус крови.

Когда Грегори выпрямился, он почувствовал себя в десять раз сильнее.

IV

День угасал. Грегори оставался на краю поляны, пока солнце не ушло с очистившегося от туч неба. Тогда он включил рацию и начал вызывать другие спасательные капсулы — до двадцатой. Никто не ответил. Оставалось еще девять капсул, но он не осмелился их вызвать, страшась полного молчания. Грегори закрыл рацию и постарался сглотнуть горечь, опять появившуюся во рту. Он выпил несколько глотков воды. Ему казалось, что сердце его сжалось в холодный комок. Он ощущал одновременно печаль и ярость. Ярость против этого мира, куда его доставила капсула, против неудавшейся экспедиции, против исчезнувшего корабля… Он надеялся приспособиться без машин и инструментов. Но теперь он знал, что день за днем, по мере истощения энергии светомета, он будет превращаться в животное. Он будет думать только о воде, пище, бегстве — спасении от смерти.

«Это не то, что нам говорили…» — Грегори почувствовал головную боль и стиснул зубы. Он был разбит, истерзан… Нога превратилась в деревяшку. «Я не могу оставаться здесь, — подумал он. — Надо встретиться с другими… Мне никогда не говорили, что может случиться именно такое, что может быть полное одиночество…»

Он окинул взглядом опустевшую поляну. Стволы деревьев напоминали скелет гигантского животного, и на секунду это показалось ему явью.

Солнце село за черные вершины деревьев. С криками пролетела стая. Грегори подумал было использовать светомет на минимальной мощности, чтобы на лету поджарить несколько птиц. Но потом обошелся одной питательной таблеткой. Он глотнул воды из ручейка, нашел, что она отдает землей, и громко выругался.

Инъекции и таблетки как будто умерили боль в ноге. Но раной следовало заняться всерьез. Он вынул аптечку первой помощи и начал тщательно чистить рану. Она оказалась не такой уж глубокой, и он наложил довольно хорошую повязку.

Повеяло свежестью, отогнавшей ужасы и отчаяние знойного дня. Вскоре в этом мире наступит ночь, и Грегори решил выбраться из лесу, чтобы не бодрствовать до утра с оружием в руках.

Он встал, пересек поляну, попытался сориентироваться. Но лес окружал его со всех сторон. Он вернулся в подлесок и двинулся по склону, поросшему травой.

Тьма между деревьями густела, но Грегори уже не вздрагивал от каждого крика невидимых животных и шороха крыльев среди ветвей. Ему не хотелось ни есть, ни пить, боль почти совсем утихла, и он подумал, что силы его скоро восстановятся. Он победил пунцовую громадину, которая напала на него. Оставалось только… Грегори крепче сжал ручку рации. Может быть, другие все-таки когда-нибудь ответят?.. Что, если их растерзанные тела лежат в обломках корабля? Он мог утонуть в каком-нибудь океане этого мира и стать тенью среди других зеленых теней, гигантской рыбой со вспоротым брюхом. А мог напороться на острые вершины горы…

Грегори остановился, внезапно оказавшись на открытом месте.

Деревья расступились, и перед ним была узкая полоса, которая рассекала лес. Он понял, что это своего рода тропа. Дорога, по которой ходили неизвестные животные… Лишь бы не пунцовые чудовища…

Он ступил на тропу. По утоптанной земле Грегори пошел быстрее. Небо темнело, по нему пробегали странные фиолетовые и красные блики. В лесу трещали бесчисленные насекомые. Наступили сумерки чужого дня в миллионах километров от людей.

После поворота тропа стала шире, и он вдруг услышал знакомый храп. «Значит, верно, — подумал он. — Пунцовые чудовища проложили эту лесную тропу. И она, наверное, ведет к их логову… Если я до них доберусь, будет хорошее побоище!»

Пока же к нему приближалось одно из чудовищ.

Грегори отодвинулся в тень и спрятался за деревом. Отсюда он видел часть странной тропы и мог одним выстрелом из светомета поджарить целое стадо пунцовых.

Храп прекратился на несколько секунд, потом стал громче. И чудовище появилось. Его внешность обескуражила Грегори. Это не был пунцовый зверь, подобный тому, которого он уничтожил. Незнакомец был крупнее. Чуть пониже, но гораздо массивнее. В лесной полутьме он выглядел черной движущейся массой, его невообразимые глаза, казалось, отражали блеск исчезнувшего солнца. На голове чудовища виднелось что-то вроде хобота; и в то мгновение, когда Грегори поднял лазер, из хобота вырвались грохочущие звуки. Животное, видимо наделенное каким-то особым чувством, заметило его. Что выражал его рев? Ужас или гнев? Он не стал терять время на решение этого вопроса и нажал на спуск. Высокие деревья обратились в гигантские голубые колонны. Взрыв прогремел, и тьма вернулась. Над тропой поплыл острый запах.

Грегори выпрямился, засовывая оружие за пояс. Теперь дорога чудовищ блестела в том месте, где светомет расплавил и почву, и уродливую воющую громадину.

— Черт побери! — сказал он почти весело. — Из-за них мне и поесть некогда!

И продолжил путь по тропе. Он не знал, куда выйдет: на открытую местность или к логову чудовищ. И то и другое было одинаково возможным. Если он выберется из леса, он постарается вырыть себе убежище и разжечь огонь. Если же ему придется бороться с чудовищами…

— Завтра, — сказал он вслух, — надо будет поохотиться.

А про себя добавил: «И вызвать других… пока работает рация…»

Он вновь подумал о чудовищах. Если он найдет их логово, нетрудно будет его уничтожить. Но долго так продолжаться не может. Как он убедился, ему угрожали не только пунцовые чудовища. Очевидно, он встретит еще множество других ревущих и храпящих враждебных созданий.

Медленно опускалась ночь. Появились звезды, и Грегори, охваченный волнением, остановился. Он видел белые, красные, желтые солнца. Одно из них было его родиной. Корабль пересек всю эту бездну за несколько лет и навсегда канул в мир, который могли бы населить люди… Он тряхнул головой. Это было абсурдом, совершеннейшим абсурдом.

Путешествие было долгим, таким долгим… Он хотел припомнить хоть что-нибудь, но голова казалась пустой. Ничего удивительного — после фантастического мимолетного сна в звездолете… На Земле им объясняли. Но крайней мере, он в этом был уверен. Но самой Земли он уже не помнил. Мысленно он вертел это слово и так и эдак, пока не заболела голова.

О Земле не стоило и вспоминать. Надо было думать лишь о том, как ему выжить.

— Даже в одиночку! — сказал он. — Даже одному!

Грегори остановился, увидев перед собой неподвижный силуэт. На повороте тропы, как часовой, высился черный монолит. Грегори отступил на несколько шагов и стал его рассматривать. Монолит слабо поблескивал в звездном свете. Он прислушался и различил негромкое гудение. Что это, животное или машина? Кровь быстрее заструилась по жилам. Вторая гипотеза была слишком невероятной! Специалисты не думали всерьез о подобной возможности. И тем не менее…

«Но кто? — подумал он. — Кто создал это? Чудовище с хоботом?» Правда, ничто не подтверждало, что дорогу ему преграждает машина. Чужая жизнь могла принять любое обличье. Светомет был уже у него в руке, и он спрашивал себя: «Что делать? Атаковать первым?» Он закусил губу. В любом случае он не мог пройти мимо этого, будь то животное или машина. Но зачем стрелять, пока ему ничего не угрожает? А что, если это создание окажется его союзником в чужом мире? Заранее не угадаешь. Но когда-нибудь человеку понадобится помощь неземлян. Ему было трудно соображать. Кровотечение ослабило его, и ему вдруг мучительно захотелось спать.

«А я ничего не знаю, — сказал он себе. — Может быть, эта машина, это животное уже напало на меня каким-нибудь неведомым способом. Может быть, сонливость, которую я чувствую…» Он вздрогнул. Что-то происходило. У основания монолита шевелилось что-то черное. Он крепче сжал оружие. Его зубы были стиснуты, он дышал прерывисто, борясь с непреодолимым желанием завыть от ужаса.

Внезапно ослепленный, он закрыл руками глаза и инстинктивно бросился на землю. Он скорчился, потом приподнялся на локтях. Перед тем как выстрелить, он увидел слепящий глаз, горевший сбоку от монолита и искавший его. Ему показалось, что он услышал рев. Затем остались только облако голубого огня, бесшумный взрыв, опаливший ему легкие. Он покачнулся и покатился по земле, а с неба с треском и свистом обрушились на него языки пламени. Они хлестали его по груди, плечам, и он потерял сознание.

V

…Грегори лежал на койке на борту корабля. Он видел над собой громадные балки из голубоватой стали, устремленные ко второму отсеку, забитому аппаратурой. В прямоугольных иллюминаторах изредка появлялось пламя двигателей. Вдруг со всех сторон задребезжали звонки тревоги. Он вскочил с койки, побежал. И вспомнил детство. Однажды, испугавшись огней алтаря и золотисто-медных отсветов во мраке, он убежал из собора, куда его привела мать. Балки корабля напоминали своды охваченного пламенем собора. Он бежал по центральному коридору…

Он открыл глаза, и видение растаяло. Звонки превратились в пронзительный стрекот насекомого. Над лесом на звездном фоне он увидел золотую луну. Грегори шевельнулся, и в правой руке вспыхнуло пламя боли. Он застонал. С трудом приподнялся на левом локте. В воздухе пахло паленым; его едва не вырвало. Снова болело бедро.

Он ощупал землю вокруг. Светомета рядом не было. На мгновение ледяной страх заставил его забыть о боли. Затем он заметил оружие, слабо поблескивавшее в свете луны, по ту сторону тропы.

Поднимаясь, он еле сдержал крик. Правая рука болталась, как сломанная ветвь, в которой тлел огонь.

«Днем бы, — подумал он, — я осмотрел рану». Он сжал губы и покачнулся. Несколько шагов до светомета показались ему вечностью. Голова горела, и ему невероятно хотелось пить.

Он опять повесил оружие на пояс.

— Я не подохну здесь, — громко проговорил он. — Черт возьми, не подохну!

Он допустил ошибку.

Создание на повороте тропы оказалось машиной. Машиной невероятной мощности, набитой энергией. Взрыв мог убить его, сжечь, рассеять огненными каплями.

Но там было и животное или скорее существо. А может быть, несколько существ? Они подстерегали его в ночи. Они знали, что он придет. И наверное, они были создателями машины. В таком случае у них должны быть и другие, более эффективные средства. Бороться с ними в одиночку нечего и думать. Рано или поздно он проиграет.

Грегори приблизился и осмотрел то, что осталось от машины, кучу раскаленных, еще розовых обломков. Стоял отвратительный запах. Он определил несколько оплавленных металлических деталей. Светомет все стер, все уничтожил. Существа и технику. Он спросил себя, стоит ли идти дальше по тропе. Это становилось опасным. «Кем бы они ни были, — подумал Грегори, — эти существа вернутся».

Он содрогнулся и со страхом подумал, что сознание могло и не возвратиться к нему до их прихода. Он представил себе одну из громадин, протягивающую к нему свой хобот.

Дальше, где-нибудь в горах, наверное, расположена метрополия, населенная тысячами этих чужаков.

Если он не хочет попасть прямо в волчье логово, надо покинуть тропу. Волчье… Секунду он искал в помраченной памяти образ животного, носившего это имя. Но его там не было. И голову и грудь жгло пламя лихорадки, и каждый глоток ночного воздуха опалял его легкие.

Он углубился в лес, во тьму, полную стрекота насекомых, страшась звука собственных шагов и треска ломающихся ветвей.

«Боже, как хочется спать, — думал он. — С каким бы удовольствием я поспал…»

Ноги несли его сами собой. На мгновение ему показалось, что между деревьями пляшет рой огоньков. Потом все опять утонуло во мраке.

Он остановился, прислонился к дереву, и тут его вырвало. Он весь дрожал от холода. Трясущейся рукой провел он по липкому лбу, потом снова двинулся вперед и через несколько метров почувствовал, как невидимые кусты хлещут его по ногам. Листья шуршали под рукой, а шипы цеплялись за комбинезон. Он дернулся, пытаясь освободить правую ногу, и застонал от боли в бедре. Неожиданно кустарник уступил, и Грегори, не рассчитав усилия, упал. Он скатился в ложбинку, полную влажных листьев и мягкой земли.

Наполовину зарывшись в листву, он лег на спину, лицом к своду леса и провалился в сон.

Ему снилось что-то пылающее, страшное. С серого тяжелого неба рушились плавящиеся балки, и он, задыхаясь, убегал. Вначале он был на громадном корабле, потом на белой, залитой солнцем равнине. Должно быть, это было на берегу моря, ибо он слышал рокот волн и ощущал на губах вкус соли. Он лизнул свою руку и вспомнил детство. Он продолжал бежать, но теперь он бежал обнаженный по белому пляжу. Морские птицы с черными клювами летели слева от него, словно сопровождая. В ушах неумолчно грохотало море, а во рту был все тот же вкус соли.

Он проснулся, чувствуя, что задыхается.

Соль во рту оказалась его собственной кровью, смешанной с землей. Он выплюнул ее.

Рев над ним не был ревом моря. В серой туманной полумгле утра где-то над деревьями жужжала и ревела неведомая громадина. Он едва успел заметить быструю тень. Яростный ветер обрушился на ветви. Потом рев удалился и стих.

«Ужас, — подумал он. — Бредовый сон…» Теперь за ним охотилась чудовищная птица… Он встал на колени. Птица?.. А может быть, летательный аппарат?

Правая часть его тела была, как бревно, недвижное и холодное. Он пощупал грудь. К ней прилипли земля и остатки листьев. Наверное, ночью опять шел дождь. Он огляделся. Деревья неясными серыми и рыжими силуэтами выплывали из тумана, который еще окутывал подлесок. Небо, однако, светлело быстро. Угрожающее жужжание стихло, но Грегори услышал вдали странный крик, нечто вроде призыва дикого животного. И другой, в противоположной стороне.

«Боже правый!..» Он обхватил голову руками. Лоб его болел и на ощупь казался ледяным. «Я совсем один!» Он вспомнил о радио и тут же вскочил на ноги. Все тело его напряглось. Ему показалось, что сердце останавливается.

— Спокойно, — произнес он. — Прежде всего аптечка… сменить повязку… осмотреть руку.

Он торопливо обыскал карманы. Открыв аптечку, он увидел, что все было в целости.

Он сменил повязку на ноге. Одна инъекция, одна таблетка. Он глянул на руку и скривился. То, что он увидел, больше напоминало обгоревшую кору, чем человеческую кожу. Но рука все же двигалась. Он прислонился к дереву и расчетливо проделал все необходимое. Очистил рану. Присыпал антибиотиком. Снова ввел успокаивающее.

Грегори спрятал аптечку, проглотил питательную таблетку, убедился, что светомет висит на поясе. И снова двинулся в путь. Он должен был разыскать рацию, вернуться на тропу, невзирая на опасность.

«Девять капсул, — думал он, рассеянно глядя на свои сапоги, загребавшие листья и землю. — Остается девять капсул… Надо их вызвать. И еще корабль… Может быть, он ответит…»

Ему пришла в голову мысль, которая на несколько секунд возродила надежду. Могло статься, что корабль покинула только его капсула. Тогда только он, Грегуар Грегори, оказался потерянным в этом чужом лесу, а экспедиция уже основывала колонию…

Но до сих пор ни одна из капсул не ответила. Ни одна из первых двадцати. Даже если они остались в своих стальных колыбелях на борту корабля, они должны были ответить. И сигнал маяка его капсулы был бы уже засечен.

Он двигался вперед лишь благодаря левой ноге: правая тащилась за ней, безжизненная, холодная. Правда, он уже не чувствовал жара лихорадки.

Розовый свет зари просочился в лес. Грегори увидел перед собой крохотное черное животное. Потом с ветки сорвалась птица. Жизнь в лесу просыпалась. Он больше никого не страшил.

«Да, теперь им нечего бояться, — с горечью подумал Грегори. — Теперь дичью стал я…»

Вдруг он едва не вскрикнул от радости, увидев между деревьями тропу. И почти тут же раздался рев приближающегося чудовища.

VI

Грегори не стал рисковать. Он поднял светомет и выстрелил, как только уродливая громада выскочила из-за поворота. В голубой вспышке высвобожденной энергии он увидел второе чудовище, которое остановилось позади первого и попыталось отступить. Он уничтожил и его, переведя ствол лазера всего на несколько миллиметров.

И тут же, не теряя ни секунды, двинулся по тропе, оставив позади себя два черных дымящихся пятна.

Чужое утро разбудило птиц, и они появились над острыми вершинами деревьев. Грегори осторожно шел по краю тропы. Его правая рука сжимала рукоятку лазера.

Рев… Он бросился в лес.

Фантастическая птица пронеслась над тропой. На мгновение ему показалось, что она улетает. Но она вернулась, чиркнула по вершинам деревьев, и, когда все вдруг стихло, Грегори понял, что птица села.

«Нужно узнать, что это такое», — подумал он.

Светомет уничтожит врага, будь то птица или машина.

Тропа начала поворачивать, и он узнал знакомое место. Чуть дальше виднелись черные остатки машины.

Рация… Он приступил к поискам, пригнувшись к земле, шаря в траве под деревьями.

Но рация исчезла.

Он стоял посреди тропы, и ему хотелось выть от ярости и одиночества. Занималась заря, небо розовело и голубело. Вскоре наступит чужое летнее утро, потом пылающий день. А он останется непоправимо одиноким в этом чужом мире, населенном чудовищами.

Он двинулся дальше, уже ни о чем не думая. Взошло солнце, и на деревья легли золотистые пятна. Тучи серых насекомых вырвались из светлых кустарников с дикими ягодами. Грегори уже не соображал, куда он идет. Мысли путались, обрывались, голова болела. Иногда в его воображении возникали города-спруты, грядущие от избытка энергии, — столицы этой планеты. Деревья обращались в колонны, а тропа становилась дорогой циклопов.

«Земля никогда не узнает, — думал он. — Земля…» Она была только словом. Он закрыл глаза и сжал виски руками, чтобы вернуть образ Земли. Но только пустота и страх кружились в голове леденящим хороводом.

Тропа вновь повернула, деревья раздвинулись, и перед ним открылся обширный вид. Зеленые и черные горы, светлые, залитые солнцем долины, бледные пятна далеких озер… И еще что-то, чего он не мог определить. Какие-то правильные странные формы.

Где-то послышалось гудение, потом рев в противоположной стороне. Грегори вспомнил о гигантской птице, опустившейся рядом с тропой.

Птица… Машина…

«Что ты тут делаешь?» — спросил он себя. Неожиданно Грегори почувствовал опасность. Он хотел уйти с тропы, скрыться в лесу под темным и мягким сводом больших деревьев.

И тут он увидел девушку.

Она была человеком, это было несомненно. Ее длинные темные волосы буйными прядями струились по плечам. На ней были брюки и маленькие черные сапожки. Большие глаза удивленно разглядывали его.

— Великий боже! — произнес он. Ему хотелось плакать. — Хоть кто-то спасся… — Он приблизился к ней. — Где ваша капсула? Вам известно, что стало с кораблем?

Она отступила, отрицательно покачивая головой. Рев, который Грегори услышал за несколько секунд до этого, начал приближаться. Он протянул девушке руку.

— Чудовища! — торопливо сказал он. — Они ищут меня… Вы их еще не встречали? Идемте. И скорей! Надо бежать…

Она открыла рот, снова покачала головой. Он схватил ее за руку, но она вырвалась быстрым движением.

— Господи, да идите же! — крикнул он. — Вон они!

Она побежала по тропе, и он бросился за ней. Чудовище с хоботом выросло на повороте. Девушка споткнулась, упала. Чудовище в нерешительности остановилось. Грегори взвыл и поднял светомет. Он боялся ранить девушку и опоздал на долю секунды.

Чудовище сделало что-то непонятное, и жгучее пламя пронзило ему грудь.

Но он не упал. Он бросился назад к краю тропы. Пламя пожирало его изнутри. Позади снова взвыло чудовище. Казалось, что кричало несколько голосов.

Грегори хотел спрятаться под деревья. Он сделал прыжок. Ему казалось, что он плывет по воздуху и никак не может упасть. Серая липкая пустота окружала его, а деревья удалялись с ужасающей быстротой. Пальцы его вцепились в землю. За секунду до того, как провалиться в небытие, он открыл глаза и увидел у самого своего лица белый камень.

На камне чернели слова, и за мгновение до того, как его голова упала на траву, приближение смерти открыло ему истину.

Надпись гласила:

«ДЕПАРТАМЕНТ НЬЕВР. СЕН-СОЖ — 8 км.»

VII

Лейтенант, два солдата и девушка склонились над ним. Он лежал на животе. Одна рука была прижата к груди, а вторая тянулась к дорожному указателю. Его комбинезон был заляпан грязью, в волосах застряли сосновые иглы.

Лейтенант осторожно перевернул его, приложил ухо к груди. Выпрямившись, он покачал головой.

Вдали на проселочной дороге показались люди с вертолета.

— Его звали Грегуар Грегори, — сказал лейтенант. Он глянул на обоих солдат и бледную, онемевшую девушку. — «Ланжевен-2» разбился вчера на юге Сахары тут же после старта. Никто не думал, что хоть один мог спастись. А потом случайно засекли сигнал маяка его спасательной капсулы. Ее нашел один крестьянин.

— Это был мой отец, — пробормотала девушка.

— Катастрофа и шок свели его с ума, — продолжал лейтенант; чувствовалось, что он говорит больше для себя, чем для солдат и девушки.

Люди с вертолета были уже в нескольких метрах. Впереди, пыхтя, как морж, семенил толстый капитан.

— Бедняга, он покинул корабль за несколько секунд до катастрофы. Везение, если хотите… — Лейтенант покачал головой. — Он решил, что опустился на одной из планет Сириуса, это несомненно. Вначале он поджарил на лужайке трактор с водителем. Потом вчера вечером — «джип» с четырьмя людьми. Они поставили на машины громкоговорители, но он ничего не понял.

— А трансформатор? — вставил один из солдат. — Всю округу лишил тока. А рядом был еще «джип» с прожектором.

— Еще два человека, — сказал лейтенант. — Трансформатор взорвался… Правда, его, — он указал рукой на Грегори, — чуть не убило током. Это спасло бы людей с последних двух «джипов». Ну и мясорубка!.. — Он поднял голову и неуверенно глянул на девушку. — Да, мясорубка. Район перекрыли слишком поздно… Рехнувшийся бедняга с лазером в руках на свободе… Четырнадцать смертей… — Слова тяжело падали с его губ.

Люди с вертолета остановились позади них. Толстый капитан наклонился.

— Вы с ним разделались? — сказал он.

Лейтенант резко выпрямился. И обернулся к капитану, испытывая жгучее желание влепить ему пощечину.

— Да, — просто сказал он. — Он сошел с ума.

— Знаю, знаю, — обронил капитан, осматривая тело. — Тренировки космонавтов чрезвычайно тяжелы, и, как это ни парадоксально, достаточно одного несчастного случая, какой-нибудь встряски, чтобы слабые…

Лейтенант направился к «джипу», чтобы больше ничего не слышать. Солнце уже накалило дорогу. Он спрашивал себя, каким видел этот летний мир Грегори. Один из солдат позади него пробормотал:

— Что ни говори, все-таки Сириус…

Перевод с французского А. ГРИГОРЬЕВ

ДЖ. Б. ПРИСТЛИ
ГЕНДЕЛЬ И ГАНГСТЕРЫ
Рассказ

Рисунки Ю. МАКАРОВА

В лондонском Сити можно подчас услышать бесконечные и пустые споры. Но спор, который в тот день затеяли два джентльмена, был уж совсем несуразный и смехотворный. Начнем с того, что они вообще не были знакомы и вдобавок вели свой спор в кабине лифта, застрявшей между этажами огромного здания неподалеку от Чипсайда.[2]

Лифт работал без лифтера, и пассажиры сами нажимали кнопки. На последнем этаже, перед тем как лифту пойти вниз, в кабину вошел тощий, долговязый человек. Он представлял провинциальную компанию, известную под названием «Ладденстоллская кооперация», и только что закончил свои дела в оптовой фирме «Гроссман и Дженкинс», которая торговала тканями для сорочек. Лифт пошел вниз, но на следующем этаже остановился, и в кабину вошел второй пассажир — его почтительно провожал до дверей лифта сам управляющий компании «Юнайтед тропикал продактс». Второй пассажир не отличался ни худобой, ни высоким ростом. Это был пожилой, но еще не старый джентльмен с полным, гладко выбритым лицом и наружностью, говорившей о сидячем образе жизни и о том, что он богат и что он американец: поглядишь на такого — и кажется, будто его бог знает сколько продержали в холодильнике. Он вошел в лифт, кивнул на прощание управляющему «Юнайтед тропикал продактс», который закрыл за ним дверь, а затем, даже не взглянув на своего высокого и тощего спутника, нажал кнопку первого эталса.

Лифт спустился на несколько метров, остановился на секунду, прошел еще метр-другой и застрял где-то между этажами. Американец сурово взглянул на кнопку первого этажа и нажал на нее вторично. Лифт не двигался.

— Вы как следует нажимаете? — спросил высокий с заметным йоркширским акцентом.

— Как следует, — последовал сухой ответ.

Высокий на редкость длинным и гибким пальцем надавил ту же кнопку, но тоже безуспешно.

— Убедились? — спросил с нескрываемой иронией американец своим низким и резковатым голосом.

— Убедился, — ответил второй пассажир, нимало не смущаясь. — Теперь вижу — где-нибудь заело. Может, попробуем немного подняться, и тогда он пойдет вниз?

Американец кивнул и нажал кнопку верхнего этажа. Но лифт и не думал двигаться с места. Снизу донесся чей-то голос, и пассажиры прижались носами к стеклянным дверцам и окликнули говорившего — тот не отозвался. Через минуту они услышали другой голос, более громкий и авторитетный, который обращался уже к ним.

— Налаживаем! — гремел голос. — Придется чуть-чуть обождать. Ничего не делайте, пока я вам не скажу. Вы меня слышите?

Они прокричали, что слышат.

— Порядок, — ответил голос. — Скоро починим.

Американец и высокий джентльмен переглянулись.

— Хорош порядок, — заметил американец, недовольно выпятив нижнюю губу и став слегка похожим на огромного бледного младенца. — По-моему, это как раз непорядок.

— И вправду досадно получается, — согласился йоркширец, которого звали Хебблтуэйт. Его, по-видимому, ничуть не раздражала эта задержка, и он поддакнул собеседнику из чистого дружелюбия. — Лифт старый, что поделаешь.

— Устаревшая система. Давно пора сменить. Подъемник совсем допотопный. Вы англичане во всем привержены старине. — Американец насмешливо поджал губу. — Что ж, хорошо, хоть это не нью-йоркский Крайслер билдинг.[3]

— Я сразу понял, что вы американец.

— И не ошиблись.

Он помолчал минуту, а затем с корректностью, присущей людям его типа, добавил:

— Моя фамилия Онгар, сэр.

— А я — Том Хебблтуэйт.

— Рад познакомиться, мистер Хебблтуэйт, — сказал мистер Онгар с улыбкой.

Затем, точно вспомнив, что он лицо важное и значительное (а это легко молено было заметить), нахмурился, достал записную книжку, нахмурился еще больше и принялся разглядывать какие-то записи. Он углубился в свои заметки, а мистер Хебблтуэйт тем временем набил и раскурил трубку и теперь попыхивал ею с самым безмятежным видом. Последовало короткое молчание, а потом мистер Онгар, продолжая просматривать список намеченных встреч или что-то еще, стал тихонько насвистывать.

Мистер Хебблтуэйт прислушался и вдруг весело объявил:

— Хотите, я вам сейчас скажу, что вы насвистываете?

Мистер Онгар поднял глаза от записной книжки.

— Разве я свистел?

— Свистели, и я скажу вам что — а ведь, пожалуй, никто бы здесь не смог вам этого сказать, хотя в этом здании народу как сельдей в бочке.

— Что же я насвистывал?

— Мелодию из «Иуды Маккавея» Генделя, — торжествующе ответил мистер Хебблтуэйт.

Мистер Онгар сказал, что насвистывал это, сам того не замечая, но мотив, верно, засел у него в голове, и он просвистел еще несколько тактов. Неожиданно его широкое бледное лицо просияло.

— Знаете, вы правы, мистер… э… Хебблтуэйт! — вскричал он. — Это мелодия из «Иуды Маккавея». Скажи мне кто-нибудь, что ее так легко узнают в лондонском Сити, я ни за что бы не поверил. Так вы знаете Генделя! Прекрасно! На мой взгляд, Гендель — величайший из всех музыкантов мира. Да, сэр, величайший! И вы хорошо знаете его оратории?

— Я-то? Еще бы! — отвечал мистер Хебблтуэйт. — Я ведь уже сколько лет состою в Ладденстоллском обществе любителей хорового пения, а кто у нас поет, знает Генделя назубок. Мы всего Генделя вдоль и поперек выучили.

— Превосходно! — одобрил мистер Онгар с улыбкой.

— Только надо вам сказать, — продолжал мистер Хебблтуэйт миролюбиво, но весьма назидательно, — вы фальшивите. Потому я с вами и заговорил об этом.

Мистер Онгар обиделся.

— Чем я могу гордиться, — проговорил он с важностью, — так это своим слухом, особенно когда речь идет о Генделе. Если этот мотив насвистывал я, то могу с вами спорить, что именно так он и звучит.

— Да я и двух пенсов за это не поставлю! — воскликнул йоркширец. — Вы фальшивите. И я вам скажу где.

Без лишних слов он приятным баритоном негромко запел свой вариант мелодии, отбивая при этом такт. Его собеседник покачал головой.

— Неверно. Не спорю, слушать вас приятно. Но это вовсе не из «Иуды Маккавея». Не знаю, что я тогда насвистывал — я о чем-то другом думал, — но сейчас я вам просвищу этот мотив, и вы сразу поймете, где ошиблись.

Мистер Онгар с великой торжественностью собрал в трубочку свои пухлые губы и засвистел, похлопывая слушателя по плечу в такт.

Теперь мистер Хебблтуэйт покачал головой, причем весьма энергично. И вот эти два энтузиаста, повисшие в клетке между небом и землей, принялись жарко спорить, и вряд ли они отдавали себе отчет, где находятся.

Они наперебой старались поразить друг друга своей эрудицией. И так как оба не отличались скромностью, увлеклись настолько, что позабыли обо всем на свете.

— Говорю вам, — твердил мистер Хебблтуэйт, наклонившись к мистеру Онгару и похлопывая его по плечу. — Общество любителей хорового пения в Ладденстолле — пусть городок наш и невелик — почище любого другого хора, а «Маккавея» мы уже исполняли трижды, и я его выучил от корки до корки и запомнил не хуже собственной фамилии.

— Вы еще не все обо мне знаете, — говорил в ответ мистер Онгар. — Перед вами Джеймс Старк Онгар, глава компании «Онгар тропикал продактс». Только никому ни слова, я не хочу, чтобы здесь поднялся шум из-за моего приезда. Теперь, когда вам известно, кто я такой, скажу и другое: последние десять лет я выделяю немало средств на организацию фестивалей Генделя — величайших музыкальных фестивалей нашего века…

— А когда старик Джо Клоу — это наш хормейстер — велит тебе что-нибудь выучить, у него хочешь не хочешь, а выучишь. Без дураков. Когда мы исполняем ораторию, то поем не кое-как — мол, выйдет так выйдет, а нет — не надо, мы разучиваем вещь на совесть, знаем ее как свои пять пальцев. А исполняли у нас «Маккавея» не один, а целых три раза.

— …И еще вот что: у меня лучшее в мире собрание рукописей Генделя и его писем — лучшее не в Америке, а в мире. Вы беседуете с человеком, который отдает почти весь свой досуг и многие тысячи долларов музыке Генделя, с человеком, в чей дом поговорить о Генделе приезжают крупнейшие дирижеры. И уж если я насвистываю какую-нибудь мелодию Генделя, то она так и звучит.

Увлеченные своим разговором, они не заметили, как очутились на первом этаже, где швейцар и механик в спецовке открыли им дверцы лифта и пустились в пространные объяснения насчет поломки. Но Онгар и Хебблтуэйт только отмахнулись от них. Продолжая спорить, они вышли на улицу. Американца ждал большой наемный «роллс-ройс». И тут у мистера Онгара возникло одно предложение.

— Послушайте, мистер Хебблтуэйт, — сказал он тоном человека, не привыкшего к возражениям. — Вы человек занятой. Я тоже — вы даже не представляете насколько. И все-таки это нужно проверить. У меня в номере лежит партитура «Иуды Маккавея» — только позавчера купил, партитура восемнадцатого века, огромный фолиант. Поедемте ко мне и проверим. Я не могу взяться за дела, не доказав вам, что вы ошиблись. Согласны?

— Лучше и не придумаешь, — ответил мистер Хебблтуэйт. — Прочтем эту мелодию, и, если я ошибся, можете обругать меня последними словами. Но уж будьте уверены, впросак я не попаду.

И они поехали в отель, один из самых роскошных отелей, о которых мистер Хебблтуэйт только слышал, но никогда не бывал. Зелено-золотое убранство и великолепие гостиницы произвели на него должное впечатление.

— А номер вам, наверно, обходится в копеечку, черт побери! — заметил он, когда лифт остановился и они вошли в апартаменты мистера Онгара.

— Кажется, это ваш лучший отель, — равнодушно заметил мистер Онгар. — Вполне удобно. И номер не слишком большой.

— И верно, не слишком, — иронически отозвался йоркширец. — Можно сказать, уютный уголок. Вроде небольшого городка. Конечно, недолго и заблудиться, да ведь проплутаешь-то всего не больше получаса.

Мистер Онгар провел гостя в зелено-золотую гостиную.

— Садитесь, мистер Хебблтуэйт, — пригласил он, и в голосе его тоже послышалась ирония. — Устраивайтесь поудобнее, сейчас я вам докажу, что это вы фальшивите. Вот партитура.

Он подошел к столу и взял с него большой переплетенный в телячью кожу том. И тут ему пришлось на время отвлечься от «Иуды Маккавея», ибо как раз в эту минуту произошло нечто весьма неожиданное.

— Так-так-так! — воскликнул чей-то неприятный голос с оскорбительной издевкой.

В дверях, ведущих, по всей вероятности, в спальню, появились двое молодых людей; один из них прошел к двери в коридор, которую только что затворил мистер Хебблтуэйт, и занял перед нею сторожевой пост. Другой внезапно пролаял: «Руки вверх!» — и вытащил грозного вида пистолет. Мистеры Онгар и Хебблтуэйт поступили, как им было велено, а молодой человек быстро и с отменной сноровкой ощупал их карманы и к своему удовлетворению убедился, что у этих двух джентльменов нет привычки носить при себе огнестрельное оружие.

Мистер Хебблтуэйт испытывал такое чувство, будто он персонаж какого-то фильма. Он не раз видел подобных молодчиков на экране ладденстоллского кинотеатра «Плаза», куда в свободные вечера частенько водил миссис Хебблтуэйт. Его забавляли голливудские детективы, но он всегда считал, что в жизни такого не бывает. Теперь ему пришлось отказаться от этого убеждения. Молодые люди не позволяли усомниться в своей реальности, хотя и казались сошедшими с экрана. На них были яркие полосатые костюмы, умопомрачительные галстуки и сверкающие ботинки, и, по-видимому, они очень гордились столь роскошным нарядом. Они слегка походили на двух зловещих павлинов. Их надутое самодовольство не вязалось с их молодостью. Да и физиономии у них были потрепанные.

Из двух молодцов стоявший у двери производил менее отталкивающее впечатление, хотя был по внешности настоящим громилой. Второй же — пониже и с пистолетом — являл собою зрелище поистине мерзкое. Курчавые черные волосы, лицо бледное, почти зеленоватое, холодные маленькие глазки, кривой жестокий рот. Чем дольше смотрел на него мистер Хебблтуэйт, тем охотнее готов был простить Голливуду самые отчаянные трюки, которыми изобилуют детективные кинодрамы.

— Так-так-так… — снова затянул сей джентльмен, искривив рот еще больше. — Не ждали меня здесь встретить, мистер Джеймс Старк Онгар?

Он был недалек от истины. Онгар, казалось, и в самом деле не ждал.

— Ничего не понимаю. Кто вы такие?

Второй у двери хрипло захохотал.

— Да просто двое парней, тоже вот путешествуем, мистер Онгар, — сообщил он в явном восторге от собственного остроумия.

— Я сам займусь ими, Сэм, — сказал молодой человек пониже и почернее, бросая на сообщника предостерегающий взгляд.

Затем он подошел вплотную к мистеру Онгару и уставился на него с издевательской ухмылкой.

— Я открою вам один маленький секрет, мистер Онгар. И преподнесу вам большой сюрприз. Я — Чарли Банетти.

Мистер Онгар чуть не подпрыгнул.

— Банетти! — ахнул он, вытаращив глаза. — Что вам здесь надо?

— Что же, разве нам нельзя прокатиться? — спросил мистер Банетти, осклабившись. И, встав в позу, он продолжал театральным тоном:.— Вы меня не знаете, так ведь? Но вы обо мне слышали, так ведь? Ну, а я о вас знаю все. Знаю, что решили очищать большой бизнес от гангстеров. И заправляет всем этим сам мистер Джеймс Старк Онгар. Но с Чарли Банетти так запросто не расправишься, заруби это себе на носу, старый болван. Я взял да и прикатил тем же пароходом, что и ты, — устроил тебе сюрприз. Мы здесь тоже кое-что почистим, и я сам этим займусь.

— Хорошо сказано! — восхитился охранявший двери Сэм. Он ото всей души наслаждался происходящим.

— Ни с места! — приказал мистер Банетти.

— Послушайте-ка, — обратился к нему мистер Хебблтуэйт, решив, что больше нельзя оставаться в стороне. — Может, вы все-таки уберете эту штуку?

Мистер Банетти едва удостоил его презрительного взгляда.

— Он, знаете, может выстрелить, — серьезно продолжал мистер Хебблтуэйт. — А у нас в стране, если не умеешь с этими штуками обращаться, недолго и на виселицу попасть.

Мистер Банетти скорчил язвительную гримасу, пострашнее всех прежних. Она была так ужасна и свирепа, что, наверное, от нее заныло лицо. Он холодно уставился на мистера Хебблтуэйта своими маленькими глазками.

— Вешают, вот как! Да тебя-то кто спрашивал? Молчал — и помалкивай дальше.

С этими словами он придвинулся к мистеру Хебблтуэйту и с издевкой одним пальцем выдернул из жилета его галстук.

— Кончай шутить, приятель, не то я тебя так двину, что ты вообще позабудешь, в какой ты стране.

Он ткнул мистера Хебблтуэйта пистолетным дулом в живот.

— Марш в спальню! — приказал он. — Поворачивайся живей!

Мистер Хебблтуэйт очутился в спальне, и дверь за ним захлопнулась. Он давно уже не испытывал такого бешенства. Методы мистера Банетти привели его в ярость. Особенно шуточка с галстуком. Ни один житель Ладденстолла не потерпел бы такого с собой обращения, не позволил бы какому-то наглому проходимцу, да еще из Америки, безнаказанно себя оскорблять. Мистер Хебблтуэйт оглядел комнату, но как ни был прелестен этот роскошный зелено-золотой уголок, его вид не доставил йоркширцу ни малейшего удовольствия. Окно спальни выходило во внутренний дворик, выложенный белыми плитками. Пожарной лестницы поблизости не было. Конечно, в комнате имелось с избытком всяких звонков и кнопок, и мистер Хебблтуэйт пробовал нажимать одну за другой, но, как видно, он недооценил мистера Банетти. Все звонки были приведены в негодность, и спальня оказалась отрезанной от всего мира. Вторая дверь из спальни вела в поистине царскую ванную, ускользнуть из которой можно было разве через сточные трубы.

Мистер Хебблтуэйт огляделся и выработал план действий. С виду узник казался теперь спокойным, но в душе по-прежнему бушевал. Ладденстоллец, без сомнения, заметил бы этот гнев.

Мистер Хебблтуэйт начал действовать. Он нацарапал что-то на листке бумаги, захватил из ванной кусок мыла, сунул его в карман и забарабанил в дверь гостиной. По-видимому, стук рассердил мистера Банетти, ибо скоро он распахнул дверь и спросил, чертыхаясь, в чем дело.

— Выпустите меня отсюда, — попросил мистер Хебблтуэйт.

— Ах, вот как! — вскричал мистер Банетти в лучших голливудских традициях. — Выпустить его! Что придумал! Ну, слушай, дубина стоеросовая, сиди там и не рыпайся — тогда тебя никто не тронет. Иначе держись. Скажи спасибо, что в тебе сразу видно деревенщину, а у меня правило — с деревней не связываться, потому и неохота вышибать из тебя дух. Не лезь сюда, пожалеешь.

— Ладно, да только ведь как получается, — примирительно начал мистер Хебблтуэйт. — Я пришел сюда с мистером Онгаром, мы поспорили с ним и решили выяснить, кто прав, а для этого надо заглянуть в одни ноты, они у него здесь лежат. Давайте мы с ним разберемся, и дело с концом, а тогда вы занимайтесь чем хотите. Времени у вас это почти не отнимет, и с мистером Онгаром вы легче поладите, когда у него такая забота с плеч спадет.

— И думаешь, мы тебя после этого выпустим? — с сарказмом спросил мистер Банетти. — Мы что, по-твоему, малые дети? Не беспокойся. Посидишь здесь сколько надо.

— Да ничего я не думаю, — искренне признался мистер Хебблтуэйт. — Просто хочу уладить этот спор. А потом я вернусь сюда, если вам так охота.

— Вернешься, будь уверен, — мрачно заявил мистер Банетти и бросил через плечо: — А он не врет, Онгар?

— Не врет, — уныло ответил мистер Онгар. — Мы спорили об одной партитуре и пришли сюда выяснить, кто из нас прав.

— Видите ли, — смиренно продолжал мистер Хебблтуэйт, обращаясь к гангстеру, — я записал мелодию здесь на листке бумаги, как я ее помню. Я только загляну в партитуру — и все, а потом, если у меня верно, отдам бумажку мистеру Онгару, а если не прав — выброшу ее, и дело с концом. Ну что тут такого? А мистер Онгар успокоится, когда мы с ним уладим свой спор, и будет вас слушать повнимательней.

— Нас он будет слушать внимательно, может, этак он в жизни никого не слушал, — отвечал мистер Банетти, растягивая слова, и затем пренебрежительно добавил: — Ладно, глядите.

Мистер Хебблтуэйт подошел к столу, раскрыл толстую партитуру в телячьей коже, потом посмотрел на бумажку, которую достал из кармана.

— Ну, кто бы поверил, черт возьми! — воскликнул он с огорченным видом. — Вы были правы, мистер Онгар, а не я. Выброшу я эту чепуху, не то вы прочтете и только надо мной посмеетесь.

И он подошел к открытому окну и вышвырнул в него бумажку. Снизу донесся стук, словно бумажка внезапно обрела вес и обо что-то ударилась.

— Видите, кротко молвил мистер Хебблтуэйт, приближаясь с раскрытой партитурой в руке к мистеру Банетти, — не знаю, любите ли вы музыку, но вот эта мелодия… — И он протянул мистеру Банетти партитуру.

Гангстер невольно взглянул на ноты, и тут мистера Хебблтуэйта точно подменили. Простака сменил человек молниеносных действий — значит, можно носить очки и служить в кооперативном обществе и все же, когда надо, проявлять отменную находчивость; не зря, видно, в свое время сержант Уэст-Йоркского полка Хебблтуэйт отличился в боях на Сомме и был награжден медалью. В мгновенье ока мистер Банетти лишился пистолета и отлетел назад — так его стукнули увесистым старинным фолиантом.

— Держите, — мистер Хебблтуэйт швырнул пистолет мистеру Онгару. — И не спускайте глаз со второго.

Затем мистер Хебблтуэйт снял очки и обратился к мистеру Банетти, который с трудом приходил в себя.

— Вот что, парень, — начал он строго, — слушай меня внимательно. Надо кое в чем разобраться. А вы, мистер Онгар, не вмешивайтесь. Следите за вторым. Ну-ка, милок, посмотрим, кто кого.

Гангстер был не из робкого десятка и, понаторев в бесчисленных передрягах, умел пускать в ход кулаки. Однако при всей своей молодости он явно уступал мистеру Хебблтуэйту как противник в боксе — ночные кутежи и пристрастие к выпивке давали себя знать. Кроме того, и у мистера Хебблтуэйта тоже было позади немало жизненных переделок, он тоже умел, если надо, постоять за себя, и вес у него был больше и руки подлиннее… Схватка длилась не более пяти минут, но мистеру Банетти досталось изрядно.

— А теперь, парень, я взгляну на твой галстук! — прогремел мистер Хебблтуэйт.

Гангстер вновь отлетел назад, а мистер Хебблтуэйт бросился на него и так дернул за ни в чем не повинную ленточку, что шелк лопнул и часть галстука осталась у йоркширца в руке. Честь Ладденстолла была спасена.

Тем временем Сэм, невзирая на пистолет мистера Онгара, решил, очевидно, что хватит сидеть сложа руки. Но на его беду дело приняло совсем неожиданный оборот: дверь позади Сэма внезапно отворилась, и, прежде чем он решился на отчаянный шаг, а его хозяин пришел в себя, на пороге появилось четверо — заместитель управляющего, два швейцара и великан полицейский. Следуя традициям старомодного острова, где поныне царит узость во взглядах на людей вроде мистера Банетти, полицейский обошелся весьма недружелюбно с этими приезжими особами и не замедлил препроводить их куда надо.

— И все же я в толк не возьму, — заметил мистер Хебблтуэйт, когда все уладилось, — что им здесь понадобилось?

Он с удовольствием попыхивал ароматной сигарой необычайной длины. Мистер Онгар вынул изо рта такую же.

— Мне думается, это новый вид гангстеризма, — медленно проговорил он. — Банетти знал, что я возглавляю борьбу с гангстерами. Мы пытаемся очистить от них деловые сферы. Если бы он вынудил меня здесь, в Лондоне, подписать чек, то получил бы изрядный куш и вдобавок поставил меня в глупейшее положение. Чек у него был заготовлен, оставалось поставить мою подпись. Они бы связали нас, получили в банке деньги и поминай как звали. Вечером они были бы уже не здесь, а где-нибудь в Париже или Берлине. Я очень признателен вам, мистер Хебблтуэйт, что вы опрокинули их планы.

— Да, этого малого погубило, что он дернул меня за галстук, — задумчиво отозвался мистер Хебблтуэйт.

— А как получилось, что сюда явились швейцары и полицейский? — спросил мистер Онгар. — Вы покричали кому-нибудь из спальни?

Йоркширец усмехнулся.

— А и вправду ловко вышло, хотя, признаться, я не очень рассчитывал на успех. Когда мы сюда пришли, я выглянул в окно и заметил внизу застекленную веранду. Я написал записочку, что, мол, в этой комнате творится неладное, и, как вы видели, я выкинул ее в окно. Я обернул в нее кусок мыла, и она прилипла. Я решил так: либо этим куском пробьет стекло, либо кто-нибудь услышит, как стукнуло. Так оно и вышло. А из спальни кидать было бессмысленно — там пустой двор, записку бы никто не заметил.

Мистер Онгар воздал должное хитроумной операции и торжественно воззрился на собеседника.

— Мистер Хебблтуэйт, — начал он таким тоном, словно предлагал, тост в его честь на званом обеде, — вы именно тот человек, который нам нужен в «Тропикал продактс». Как вы на это смотрите? Назовите свои условия.

— Сколько раз я слышал такое же вот в кино! — закричал в восторге мистер Хебблтуэйт. — И всегда думал: ерунда, так не бывает. И надо же, черт возьми, чтоб такое приключилось со мной. Спасибо большое, мистер Онгар, только я не могу к вам перейти. Я именно тот человек, который нужен Ладденстоллской кооперации. Что таить, не мешало бы получать жалованье побольше, но лучше вы им об этом просто напишите.

— Я очень вам обязан, — сказал американец, начиная, по-видимому, целую речь.

Мистер Хебблтуэйт прервал его:

— Вы, я вижу, хотите как-то меня отблагодарить и не знаете как. Вы еще у нас задержитесь? Ладно. Обещайте мне приехать на концерт ладденстоллского хора, когда мы будем исполнять «Мессию», услышите настоящего Генделя, и если наше пение придется вам по душе, раскошельтесь, внесите в нашу казну кругленькую сумму. Нам это не помешает.

— Непременно, — подхватил мистер Онгар. — Я не замедлю это сделать.

И вдруг он ехидно улыбнулся.

— Однако не забудьте, что сфальшивили вы, а не я, когда свистели «Маккавея».

Мистер Хебблтуэйт так и подскочил.

— Ну, нет, черт побери! Даже не думайте. Я сказал это лишь для того, чтобы бросить в окно записку. Взгляните, — продолжал он, поднимая с пола партитуру. — Напойте еще раз — и посмотрим, кто прав.

Оба разом засвистели, и тут мы с ними и расстанемся.

Перевела с английского Нинель ЯВНО

МАУН СЕЙН ДЖИ
ДВЕ ВСТРЕЧИ В ДОЛИНЕ МРОХАУН
Фантастический рассказ

«Джип» остановился у большого термитника на окраине деревни Таунмьяин. Сержант побежал за водой. Вода кипела в радиаторе, и пар вырывался густыми рваными хлопьями. Мы замерзли в машине. Целый день «джип» крутил по горным дорогам, чуть не сталкиваясь на поворотах с переполненными синими автобусами и старыми грузовиками, груженными мандаринами и клубникой. Дороги пахли сосновой хвоей, мандариновыми корками, прелостью тиковых листьев и ветром, катящимся с синих гор. Майор Львин подошел к термитнику и выбил о него трубку. — Может, пройдем пешком, профессор? Погонщики должны ждать на том конце деревни.

Но мы не успели тронуться с места, как уввдели широко шагающего шана в коричневых штанах. Голова его была обмотана, как тюрбаном, махровым полотенцем.

— Профессор Тейн Вин! Майор Львин! — сказал он. — Мы вас уже давно ждем. Районный комиссар звонил еще утром.

Шан оказался разговорчив и доброжелателен. Он провел нас в свой дом, ибо совмещал в одном лице почтальона, телеграфиста и местную власть.

— К нам редко гости приезжают, — говорил он по дороге, хмурясь на любопытных ребятишек, бежавших рядом. — Даже инспектор. А вашу машину мы заметили за перевалом. Здесь удивительная слышимость…

Парень, видно, учился в Мандалае, и ему хотелось говорить культурно с гостями из Рангуна. На него производил большое впечатление мой титул. Да и погоны майора тоже.

— Заходите. Жена подогревает мохингу.[4] Вы, без сомнения, проголодались с дороги. Если не возражаете, к нам присоединится саядо.[5] Правда, в монастыре всего три монаха, но монастырь древний. Говорят, еще сам Алаунпая, король, посетил его и сказал, что пусть здесь кончается дорога… Вот мы и живем с тех пор на конце света.

Шан рассаживал нас на многочисленных подушках. Я подумал, что эти подушки собирали со всей деревни и соседи нашего хозяина будут этой ночью спать на голых циновках. Но вслух я ничего не сказал. Нельзя было обидеть хозяина.

За дверью заурчал наш «джип». Вошел сержант и сел рядом с нами.

Миловидная шанка поставила перед нами по миске с вкусно пахнувшей мохингой.

Я почувствовал, что сильно проголодался.

По ступенькам на веранду поднялся старик в выцветшей тоге. Саядо. Мы поклонились ему. Саядо сел в сторонке. Я подумал, что если он даже и не очень строго соблюдает монашеский этикет, то все равно при нас не возьмет в рот ни крошки.

Некоторое время мы ели в почти торжественном молчании. Краем глаза я видел, как в задней двери сменялись любопытные лица. Девушки, позвякивая бусами, втихомолку разглядывали нас.

— Саядо видел сам, — сказал наш хозяин. — Он первым увидел.

— Я молился, — сказал саядо. — Я плохо сплю по ночам. — Мы тоже увидели, — добавил хозяин. — Только потом. Стало так светло, что мы все проснулись.

— Но я увидел первым, — сказал саядо и сердито поднял темную руку, обтянутую чешуйчатой ящеричной кожей.

— И на что это было похоже? — спросил майор Львин.

— Это была рука Бодисатвы,[6] протянутая к пагоде Пьяного духа.

— Как будто солнце упало на землю, — поправил его шан. — Очевидно, мы наблюдали падение большого метеорита.

Хозяйка дома принесла красный лаковый поднос с горой белого рассыпчатого риса. Саядо посмотрел на рис, и я могу поклясться, что в глазах его мелькнуло сожаление.

— Это была рука Бодисатвы, — упрямо повторил он. — Надо покрасить пагоду.

— И далеко отсюда место падения? — спросил майор Львин, глядя прямо перед собой, чтобы не обидеть старика, но обращаясь, без сомнения, к нашему хозяину.

— До пагоды Пьяного духа миль двадцать. Она за лесоразработками. Только туда никто не ходит. Я сразу позвонил на пограничный пост. Они тоже видели, только издалека. А потом мне сказали, что вы остановились в Лашио и выезжаете на машине.

— А как мы туда доберемся?

— Лучше было бы теперь покрасить пагоду. Небо недовольно нашей забывчивостью, — вмешался саядо.

Женщина поставила перед нами миски с мясом и перцем. — Слоны уже ждут, — сказал шан. — На рассвете можно будет выходить.

…Слоны шли по руслу почти пересохшей реки, и, когда один из них вступал в воду, следующий на мгновение приостанавливался, как бы выясняя для себя, достаточно ли надежно это место. Слоны давно знали эту реку и, видимо, привыкли не доверять ей.

Передо мной покачивалась спина погонщика, который сидел сразу за ушами слона и порой наклонялся к уху, будто говоря что-то.

На слоне впереди ехал Львин. На третьем — наш хозяин. Ему можно было бы и не сопровождать нас, но он считал участие в экспедиции частью своих обязанностей.

Мы задержались с выездом на полчаса, пока на слонов грузили припасы. Можно было подумать, что мы отправляемся в далекую экспедицию и не исключена возможность погибнуть от голода.

Сосны исчезли, как только мы спустились футов на пятьсот ниже деревни. Только видны были самые кончики их вершин на утесах. Вплотную к реке, к серым камням долины, подходили кущи бамбука, и изредка над водой нависал покосившимся столбом тиковый ствол. Громадные желтые листья тика вылетали по реке из леса и плыли перед нами, подпрыгивая на перекатах. Лес был сух, и цвет его, густо-зеленый у деревни, сменился на более жухлый, рыжеватый внизу. Дождей не было уже два месяца.

Лес, так густо населенный всякой живностью, таил ее от нас. Правда, пролетала несколько раз у самых моих глаз синяя птица майна, мы видели больших горных сорок да спугнут водяного ужа.

У моего погонщика голова была обмотана полоской тигровой шкуры.

— Здесь много тигров? — спросил я.

— Много, — односложно ответил погонщик.

— Этого ты убил?

Погонщик дотронулся до повязки и ответил:

— Нет, купил на ярмарке у знахаря. У меня голова часто болит. Это помогает… А тигр вчера подходил к деревне. Слоны волновались.

Снова пришла тишина. Ее нарушали только ворчание воды, редкий вздох слона да обрывки негромкого разговора, долетавшего спереди.

Места эти были мне знакомы. Когда-то очень давно, много лет назад, я шел по этой долине. Вернее, не по этой самой, но по такой же. Мы должны были встретить груз оружия для партизанского отряда, но так и не дошли до места встречи. У одного из поворотов ущелья нас ждала японская засада. Автоматчики спокойно вышли из-за скалы. Они не спешили. Нам все равно некуда было деться. Ущелье отвесно поднималось вверх, а бежать по руслу вверх под пулями японцев было бесполезно.

Да, этр случилось почти в таком же месте. И я вдруг внутренне сжался от неясного ужаса, почти поверил, что из-за этого поворота выйдет капрал японской армии в ровно сидящей на голове каскетке и скажет: «Руки вверх!» — на плохом бирманском языке.

Интересно, о чем думает сейчас майор Львин! Ведь он был в моей группе, мальчишка Львин, и мы вдвоем только и остались в живых…

Вчера, перед сном мы долго вспоминали, не у этой ли деревни чуть не расстались с жизнью! Но вспомнить было трудно. Да и не удивительно. Ведь прошло столько лет.

Привал шан предложил устроить на широкой, покрытой мелкой галькой отмели. Было тепло, почти жарко. Солнце, наконец, выпуталось из-за гор и пробудило к жизни мошек и оводов. Из-под холодных ветвей у воды вылетали большие кусачие комары. В лесу шумели птицы, и у самых моих ног большие желтые муравьи протоптали тропинку через всю отмель — за водой.

Я спросил стоящего рядом Львина:

— Помнишь, тогда, убежав от японцев, мы шли по лесу и мечтали, что, как только кончится война, мы с тобой обязательно вернемся сюда, в горы, и встретим ту девушку, которая дала тебе нож!

— Да, но партизаны, побывавшие потом в этих местах, рассказывали, что не нашли никого из жителей той деревни…

— А так и неизвестно, что стало с оружием. Может быть, его и не было, и мы зря рисковали жизнью!

— Нет, Тейн Пе не обманул бы нас. Просто японцы оказались хитрее.

— Давайте поедим, а потом двинемся дальше, — сказал подошедший к нам шан. — Надо добраться до пагоды Пьяного духа прежде, чем стемнеет.

— Здесь были японцы? — спросил его Львин.

— К нам они почти не заходили. А вот в деревне по ту сторону долины у них был сторожевой пост. Старики рассказывают легенду про одну девушку из той деревни, только я ее не помню в подробностях. Мо Нга, кажется, знает.

— Мы хотим ее услышать, — сказал Львин.

Видно, голос его изменился, и потому шан взглянул на майора с удивлением. Мало ли легенд рассказывается в этих краях! Но шан позвал маленького пожилого погонщика с острыми скулами на круглом морщинистом лице.

— Гости хотят услышать легенду о девушке, которую могучий дух взял на небо. Ты знаешь?

— Конечно, знаю.

Львин закурил. Он редко курит перед едой.

— В годы войны в деревню на той стороне долины пришли японцы. И вот однажды невдалеке они поймали партизан и привезли в свой дом. Затем они стали выводить партизан по одному на площадь и перед всей деревней допрашивать. Если партизан молчал, его убивали. И они молчали. Только к вечеру японцы приказали жителям разойтись. Самураи уже убили пятерых, но двое еще оставались в доме.

А ночью к пленным пришла Ма Ко Джи и дала им нож. Партизаны убили часового и убежали. Солдаты рассвирепели. Они хотели всех убить в деревне, но жители ушли в горы. А Ма Ко Джи, чтобы отвлечь японцев, сделала так, что они увидели ее. И повела самураев за собой. Они догнали ее у пагоды Пьяного духа и уже окружили ее, как с неба пришел могучий дух и сжег их своим лучом. А девушку взял на небо. Вот и все. Люди верят в это.

Тем временем погонщики приготовили обед, и мы сели вокруг расстеленной на камнях циновки.

Но мне не хотелось есть. И странное дело, хотя я тогда и не видел девушки, сохранились в памяти лишь шепот в темноте, блеск лезвия и тень в дверях, — теперь вдруг показалось, что я ее разглядел, и, больше того, успел полюбить, и любил все эти годы.

Львин молчал. Я понимал его. То, что рассказал погонщик, уже не имело к нам отношения. Даже если это та самая девушка, которая и передала нам нож, то судьба ее все равно принадлежала уже сказкам и легендам. Пусть простые люди думают, что могучий дух взял ее живой на небо. Она этого заслужила!

А когда мы возобновили путь и мерное покачивание слоновьей спины помогло мне успокоиться, мысли мои оказались заняты, казалось бы, бессмысленной, но очень важной для меня проблемой: справедливо ли, оправданно ли погибла та девушка! Нет, я думал не о справедливости нашей войны за свободу, а о том, оказались ли мы, майор Львин и я, достойными той жертвы, которую принесла эта девушка, девушка, которую мы в суматохе долгих лет почти забыли. Что сделал я? Кого я спас и кому помог? Может, справедливее было бы, если бы погиб именно я, а та девушка дала бы жизнь новым людям, полезнее меня и, может быть, умнее.

Итак, в раскаянии, печальный, все вспомнивший и осудивший себя за те дни и месяцы безделья и ошибок, которые теперь казались мне преступлением, я не заметил даже, что караван наш остановился на поляне у облезлой пагодки на высокой платформе. Пагодка, формой своей относящаяся не ранее чем к восемнадцатому веку, вряд ли видела многих посетителей за последние годы. И саядо был прав, когда говорил о том, что ее надо бы покрасить.

Мы были у цели нашего путешествия. Где-то здесь, неподалеку, упал позавчера ночью болид, на поиски которого мы направлялись.

День кончался. Я подошел к пагодке. Если верить легенде, здесь японские солдаты настигли девушку, спасшую нас, двух партизан, двадцать лет назад. И если для наших спутников пагода эта была только олицетворением легенды, для нас с Львиным она вдруг оказалась частью нашей жизни.

Рядом довольно пыхтел слон, подтягивая хоботом вершину тоненького деревца; о чем-то шумно совещались погонщики.

— Мы уже много лет не бывали в этих местах, — сказал шан. — Но мы думаем, что надо идти дальше, к Круглому озеру. Болид летел с востока на запад. Дальше пойдем пешком, если вы не устали. Мы успеем пройти с милю, прежде чем стемнеет. Потом вернемся. Погонщики приготовят лагерь. А как следует поисками займемся завтра. Подождите, я только договорюсь с погонщиками.

Шан отошел, а я присел на край платформы.

Плиты, из которых она была сложена, растрескались и разошлись. В трещинах выросли трава и даже несколько кустов. Я машинально потянул за вершину один из кустиков, который корнями пытался разломить ветхую платформу.

Кустик поддался и вылез из трещины, цепляясь корнями за камень, Я отряхнул землю с корней и подумал было, что кустик надо пересадить, чтобы он не погиб, как из сплетения корней выпало что-то блестящее. Это была золотая серьга. Обычная серьга из дутого золота, которые делают в Лашио и продают на ярмарках в горных деревнях. Я вздрогнул.

— Может быть, это она потеряла серьгу! — раздался над моим ухом голос Льзина.

Он и шан стояли рядом со мной.

— Мало ли кто из паломников мог забыть серьгу, — сказал шан.

— Серьги не забывают. А потерять их нелегко. Да и какие здесь паломники!

— Ну что ж, пойдем дальше? Или, может быть, отложим на утро?

— Нет, нет. Конечно, сейчас.

И мы пошли по поляне к темнеющему впереди лесу. Слонов оставили. Им нелегко пробираться по лесу, по камням.

Мне трудно было сосредоточиться на том, что мы ищем болид. Казалось, мы идем рядом с девушкой, погибшей двадцать лет назад.

В горах темнеет быстро. Наверно, в долине еще светило солнце, но здесь, в низком сухом лесу, усыпанном листьями и украшенном редкими орхидеями, сумерки подкрались незаметно, и в тот момент, когда мы увидели среди выжженных шжаром стволов продолговатое металлическое тело, темнота с размаху накрыла долину своим пологом.

На какое-то мгновение мы остановились. Мы ожидали всего что угодно: увидеть воронку от метеорита, увидеть каменную глыбу, врезавшуюся в почву, увидеть раскиданные огнем и бурей деревья… Но не металл, покореженный при ударе о землю.

Мы стояли, глядя, как темнота съедала очертания небольшого сигарообразного тела, и мысли мелькали у нас в головах с такой поспешностью и сумбурностью, что ни остановить их, ни привести в порядок не было никакой возможности. Первым опомнился шан. И его трезвый ум подсказал нам решение, до которого не додумались ни я, ни Львин, одурманенные вероятной сказочностью нашего открытия.

— Смотрите, — сказал шан. — Спутник упал. Интересно, американский или русский?

Ну конечно, он прав. Это спутник. Никакой не космический корабль, как померещилось мне (а наверно, и Львину) в обманчивых сумерках.

Шан достал электрический фонарь.

Мы подошли поближе.

И даже при слабом свете фонаря сразу поняли, что все мы не правы. Никакой это был не корабль из космоса и даже не спутник. Это был разбившийся «спитфайер», от которого сохранился только покореженный фюзеляж. Видно, пока он падал, пробиваясь сквозь деревья и скалы, то потерял плоскости и стабилизатор.

Да, сомнений не было. Луч фонарика, обежавший поляну, обнаружил в нескольких десятках ярдов разбитый мотор и обломки крыла, заросшие кустами.

— Но ведь он упал не вчера. — В голосе шана слышалось искреннее изумление.

— Нет, очень давно. Наверное, даже в войну.

Львин подошел поближе, нагнулся и поднял заржавленный и забитый землей ствол ручного пулемета.

— А вчера ночью болид, пролетев здесь и упав неподалеку, сжег заросли. Сжег и обнаружил трагедию военных лет. Посветите-ка сюда…

Луч фонаря забрался внутрь фюзеляжа и осветил среди путаницы проводов, изогнутых листов алюминия и разбитых ящиков с ржавыми частями винтовок белый череп.

— Я знаю, кто это, — сказал Львин.

Я тоже уже знал. Это был тот самый самолет, который мы должны были встретить на Круглом озере и не встретили. Вот оружие, которое так ждали в нашем отряде.

— Мы вернемся сюда завтра. Попытаемся найти какие-нибудь документы. И заодно продолжим поиски болида, — предложил шан.

Мы не спорили. Да и что искать в такой темноте!

Может быть, час, а может, и больше пробирались мы обратно к лагерю. Все молчали. Весь день сегодня нас преследует прошлое. Двадцать лет молчало оно и вдруг ожило, вдруг позвало нас.

Наконец лес кончился. Впереди у скал виднелся гостеприимный костер. Темная громада шарахнулась от меня, перепугав до полусмерти. Это слоны паслись на опушке леса.

В тишине ночных гор были слышны голоса у костра. Там угадывались тени наших спутников. Мы прибавили шагу, рискуя поломать ноги. Нам не терпелось вернуться к сегодняшнему дню.

— Стой, — вдруг прошептал Львин. — Вы слышите?

Мы остановились, Среди голосов у недалекого уже костра послышался женский голос. Это было невероятно! Нет, это не показалось. Все трое слышали его. С минуту мы стояли, прислушиваясь. Да, без сомнения, погонщики принимали гостей. Вот слышен мужской голос. Он высок и странен. Как будто говорящий не очень хорошо знает бирманский язык.

А когда мы подошли к костру, то зрелище, увиденное нами, предстало настолько невероятным, что мы не решились сразу приблизиться.

Погонщики и в самом деле были не одни. Рядом сидели еще двое мужчин и женщина.

И непонятное чувство, которое раньше вселило в меня уверенность, что золотая серьга была потеряна у пагоды именно нашей спасительницей, подсказало мне, что это она сидит у костра. Не правда ли, удивительно? Ведь я ее никогда не видел, да если бы и видел, забыл бы за двадцать лет. Но все-таки не ошибся. Это была именно она.

Лицо ее, широкое, смуглое, было серьезным, но большие глаза улыбались. Одежда, тонкая и переливающаяся в неверном свете костра, была соткана не здесь, не в горах. И может быть, даже не на Земле. И в этой мысли уверили меня ее спутники. Мужчины были одеты, как и она, в переливающиеся ткани, но не одежда, а лица их говорили о том, что на Земле они — гости.

Нет, я не почувствовал ужаса или отвращения к гостям. Казалось, что от них исходит спокойная уверенность и доброжелательность. Я не знаю, улыбались ли они, когда увидели нас выходящими из темноты, но мне показалось, что улыбались. Да и достаточно было взглянуть на проводников. Горцы сидели у костра как ни в чем не бывало и потягивали чай.

— А вот и они, — сказал один из проводников.

— Извините за вторжение, — сказал один из гостей. — Мы думали, что встретим всех вместе, а оказалось, вы отправились нас искать. Мы завтра с утра отлетаем в Рангун, но сначала выполнили обещание, которое много лет назад дали Ма Ко Джи — спуститься на Землю в том самом месте, где встретили ее…

А остальное рассказала нам сама Ма Ко Джи, девушка, которая спасла нас двадцать лет назад.

Легенда оказалась правдой или почти правдой.

Гости с далекой звезды, о которых вы, уважаемый читатель, знаете не меньше меня, которых видели и по телевизору и в кино, а может быть, и встречали, если вам посчастливилось быть в Рангуне в прошлом году, впервые прилетели к нам в 1944 году.

Но когда они подлетели к Земле, то увидели, что идет большая война. Они тогда еще не знали, кто прав и кто виноват в этой войне, и решили не высаживаться на нашей планете.

На последнем обороте вокруг Земли они пролетали над Шанскими горами. И тут они заметили, как в лесу разбился самолет. Тот самый, к которому шли мы с Львиным. Гости спустились рядом, надеясь помочь людям. Но было поздно. Экипаж самолета погиб. День они провели неподалеку, а потом уже собрались улететь, чтобы никогда не возвращаться на злую планету, как увидели девушку, за которой гнались вооруженные люди. Гости пожалели девушку и помогли ей скрыться от японских солдат.

Так Ма Ко Джи оказалась на их корабле.

Она пришла в себя, понемногу научилась языку наших гостей, многое рассказала им. Она хоть и была простой девушкой из шанской деревни, но ходила в школу и умела читать. Она даже читала газеты и знала, почему началась война…

А вернуться наши гости смогли только через двадцать лет. Они надеялись, что за эти годы на Земле многое уже изменилось, и знали, что люди не так жестоки, как им показалось в первый прилет. С ними вернулась и Ма Ко Джи.

Так мы и встретились с прошлым. И оно уже стало нашим будущим. Ведь вы, наверное, слышали, что мой внучатый племянник улетает на корабле гостей.

Перевел с бирманского Кир. БУЛЫЧЕВ

Г. ЧЕСТЕРТОН
ЗЕРКАЛО СУДЬИ
Рассказ

Гилберт Кийт Честертон (1874–1936) — один из крупнейших английских писателей XX века. Он писал и романы, и очерки, и биографии великих людей, и стихи. Но, пожалуй, больше всего — и в Англии и в других странах — любят его детективные рассказы. Цикл рассказов о сыщике-любителе, скромном католическом священнике отце Брауне — самый известный. В этом цикле около 50 рассказов, собранных в 5 сборников («Неведение отца Брауна», «Неверие отца Брауна», «Мудрость отца Брауна», «Тайна отца Брауна», «Позор отца Брауна»).

У Брауна свой метод: он как бы перевоплощается в преступника, изучает его изнутри — и в этом состоит его тайна. В большинстве случаев отец Браун выступает в качестве обличителя ханжества, предрассудков и лживости английского общества.

Рассказ «Зеркало судьи» был впервые опубликован на русском языке в журнале «Вокруг света» № 11 за 1928 год.

Рисунки Б. ГУРЕВИЧА

Джеймс Бэгшоу и Уилфрид Эндерхилл были старыми друзьями, они любили бродить целыми ночами по улицам, болтая без умолку и огибая один угол за другим в безмолвном, безжизненном лабиринте большого пригорода, в котором они жили. Первый из них, высокий, темноволосый, черноусый добродушный мужчина, был профессиональным сыщиком; другой, на вид чувствительный джентльмен, с острыми чертами лица и редкими волосами, — сыщиком-любителем. Читатель, несомненно, удивился, когда узнает, что говорил сыщик-профессионал, а любитель слушал, и притом даже с некоторым почтением.

— Наше ремесло, — говорил Бэгшоу, — это единственное ремесло, в котором профессионал, по всеобщему убеждению, постоянно ошибается. Никто никогда не пишет рассказов о том, что парикмахер не умеет стричь и ему помогает клиент; или, скажем, о том, что извозчик не умеет управлять кэбом и седок учит его. Но при всем том я не стану отрицать, что мы часто предпочитаем идти по проторенной дорожке; иными словами, мы имеем несчастье постоянно руководствоваться какими-то твердыми правилами и законами. В чем романисты не правы, так это в том, что они вообще отказывают нам в праве руководствоваться ими.

— Шерлок Холмс, — заметил Эндерхилл, — несомненно, сказал бы, что он руководствуется правилами и законами логики.

— Ну, возьмем, к примеру, следующий вымышленный, конечно, случай с Шерлоком Холмсом и профессиональным сыщиком Лестрадом. Шерлок Холмс может, скажем, догадаться, что какой-нибудь совершенно незнакомый ему человек, переходящий через улицу, иностранец, только потому, что этот незнакомец, переходя через улицу, смотрит сначала налево, а потом направо. Я готов согласиться, что Холмс угадал правильно. Я уверен, что Лестрад никогда бы не догадался. Но ведь все упускают из виду, что полицейский сыщик, который не мог д о г а д а т ь с я, мог зато з н а т ь. Лестрад з н а л, что этот прохожий — иностранец, по той простой причине, что он в пределах своего участка должен следить за всеми иностранцами, а кое-кто сказал бы — вообще за всеми жителями. Как полицейский я радуюсь, что полиции стало многое известно, ибо всякому хочется делать свое дело безукоризненно. Но как гражданин я нередко задаю себе вопрос: не слишком ли многое известно полиции?

— Неужели вы хотите этим сказать, что вам известен каждый человек в вашем участке? Стало быть, если бы вон из того дома напротив вышел какой-нибудь человек, вы могли бы сказать, кто он и что он?

— Да, если бы он был владельцем дома, — ответил Бэгшоу. — Этот дом арендуется неким литератором англо-румынского происхождения, который обычно живет в Париже, но в данное время находится здесь в связи с постановкой какой-то пьесы. Зовут его Озрик Орм, он представитель новой школы, и, кажется, его очень трудно читать.

— Ну, а другие жители этой улицы… — сказал Эндерхилл. — Я как раз думал: как странно, как ново и незнакомо все тут выглядит. Эти высокие белые стены, эти дома, затерявшиеся в садах… Вы не можете знать всех…

— Кое-кого я знаю, — ответил Вэгшоу. — Вот эта стена, мимо которой мы идем, окружает владения сэра Хемфри Гвинна, более известного под кличкой «Судьи Гвинна». Это тот самый старый судья, который так шумел по поводу шпионажа во время войны. Соседний дом принадлежит богатому торговцу сигарами. Он родом из Латинской Америки, очень смуглый и похож на испанца, но фамилия у него самая английская — Буллер. Следующий дом… Вы слышали шум?

— Да, я что-то слышал! — сказал Эндерхилл. — Но что, я не знаю.

— А я знаю! — ответил сыщик. — Это были два револьверных выстрела и крик о помощи. А донеслись они из сада судьи Гвинна, этого приюта законности и мира. — Он поглядел направо и налево и прибавил: — Ведущие в сад ворота находятся с другой стороны, за полмили. Эх, если бы эта стена была пониже или я полегче! А все-таки надо попробовать.

— Чуть дальше она пониже, — сказал Эндерхилл, — и там есть дерево, которое можно использовать.

Они побежали вдоль стены и скоро достигли места, где она сразу, уступом, становилась ниже, точно уходя в землю. Садовое дерево свешивало на улицу ветви, позолоченные светом одинокого уличного фонаря. Бэгшоу ухватился за ветку и занес ногу над низкой стеной; в следующее мгновение оба приятеля уже стояли по колено в густой зелени, росшей под стеной сада.

Сад судьи Гвинна представлял собой ночью удивительное зрелище. Он был очень велик и лежал на самой окраине пригорода, окружая высокий темный дом. Дом был темным в полном смысле этого слова: все его окна закрыты ставнями, ни в одном не было света. Но сад, который должен быть еще темнее, сверкал мерцающими огнями, напоминавшими огни угасающего фейерверка: казалось, между деревьями догорала гигантская ракета. Когда приятели подошли ближе, они увидели, что свет исходит от множества разноцветных лампочек, развешанных на деревьях, точно драгоценные плоды сада Аладдина; особенно сильный свет исходил от маленького озера или пруда, который переливался бледным сиянием, словно в воде его горело электричество.

— Что, у него гости? — спросил Эндерхилл. — Сад иллюминирован.

— Нет, — ответил Бэгшоу, — это его причуда! И кажется, он любит так развлекаться именно тогда, когда один. Он устроил небольшую электрическую установку вон в том бунгало, где он обычно работает и держит все свои бумаги. Буллер — он его очень хорошо знает — говорит, что когда горят разноцветные лампочки, то это обычно значит, что судью не следует тревожить.

— Нечто вроде красного сигнала, — заметил Эндерхилл.

— Да. И я боюсь, что это сигнал бедствия. — И Бэгшоу внезапно бросился бежать.

Через мгновение Эндерхилл увидел то, что раньше его заметил Бэгшоу. Мерцающее кольцо огней, тянувшееся по отлогому берегу пруда, в одном месте было прервано двумя черными полосами, которые оказались длинными черными ногами человека, упавшего ничком головой в пруд.

— Идите сюда! — громко крикнул сыщик. — Похоже…

Его голос заглох; он побежал через широкую, слабо освещенную лужайку к пруду и неподвижному телу. Эндерхилл последовал за ним, но вдруг случилось нечто заставившее его мгновенно остановиться. Бэгшоу, который летел как пуля прямо к черному телу на берегу светящегося пруда, внезапно повернул под прямым углом и помчался еще быстрее по направлению к темному дому. Эндерхилл никак не мог понять, почему он так резко свернул в сторону. В следующее мгновение из мрака донеслись звуки борьбы, проклятия, и сыщик вернулся, таща за собой упиравшегося невысокого человека с рыжими волосами. Пленник, по-видимому, хотел скрыться в тени здания, но чуткое ухо сыщика услышало шорох в кустарнике.

— Эндерхилл! — сказал сыщик. — Пойдите, пожалуйста, к пруду и поглядите, что там случилось. А вы кто такой? — спросил он незнакомца. — Как вас зовут?

— Майкл Флад! — огрызнулся тот. Он был необыкновенно тощ и мал ростом; крючковатый нос казался слишком большим на его бесцветном, как пергамент, лице, с которым как-то не вязались огненные волосы.

— Я не имею ко всему этому никакого касательства. Я наткнулся на его труп и испугался. А явился я сюда, чтобы проинтервьюировать его для газеты.

— Когда вы интервьюируете знаменитостей, — спросил Бэгшоу, — вы всегда перелезаете через садовую ограду? — И он грозно указал на следы, тянувшиеся по тропинке к стене и обратно. Человек, назвавшийся Фладом, состроил не менее грозную мину.

— Репортер может перелезать и через садовую ограду! — сказал он. — Никто не откликнулся на мой стук у ворот. Слуга ушел из дому.

— Откуда вы это знаете?

— Потому что не я один перелез через ограду, — ответил Флад спокойнее. — Кажется, вы сделали то же самое. Слуга, во всяком случае, это сделал; я только что видел, как он спрыгнул со стены у самых ворот.

— Почему же он не вышел в ворота? — спросил сыщик.

— Откуда мне знать! — возразил Флад. — Потому, вероятно, что ворота были заперты. Вы лучше спросите его, а не меня. Он как раз идет сюда.

И действительно, еще один силуэт появился на фоне мерцающего света — приземистый человек с квадратной головой: на нем был красный жилет — единственное яркое пятно на его обтрепанной ливрее. Он быстро направлялся, стараясь остаться незамеченным, к боковой двери дома. Бэгшоу крикнул, чтобы он остановился. Он подошел к ним весьма неохотно; у него были тяжелое, желтое, восточного типа лицо и иссиня-черные гладкие волосы.

Бэгшоу порывисто повернулся к человеку, именовавшему себя Фладом.

— Есть тут кто-нибудь поблизости, кто мог бы удостоверить вашу личность? — спросил он.

— Меня тут мало кто знает! — пробурчал Флад. — Я совсем недавно приехал из Ирландии; единственный мой знакомый здесь — это настоятель церкви святого Доминика, отец Браун.

— Никто не должен уходить отсюда, — сказал Бэгшоу и потом прибавил, обращаясь к слуге: — А вы пойдите в дом, позвоните в церковь святого Доминика и спросите отца Брауна, не может ли он сейчас прийти сюда. Только помните — без фокусов.

Пока энергичный сыщик принимал меры против возможных попыток к бегству со стороны кого-либо из задержанных, его спутник побежал к месту происшествия. Странно оно выглядело: если бы происшествие не было трагичным, оно казалось бы крайне фантастичным. Покойный (чтобы удостовериться в его смерти, потребовался самый поверхностный осмотр) лежал, свесив голову в пруд, отраженные в воде лампочки окружали его голову неким подобием ореола. Лицо у него было худое и довольно мрачное; лысый лоб был окружен редкими седыми волосами. Несмотря на то, что пуля, попавшая в висок, обезобразила лицо, Эндерхилл без труда узнал хорошо знакомые ему по многим портретам черты сэра Хемфри Гвинна. Покойный был одет во фрак; его длинные черные ноги, напоминавшие своей худобой паучьи лапы, были широко раскинуты. Кровь очень медленно текла из раны змеистыми струйками и окрашивала освещенную воду прозрачным пурпуром закатных облаков.

Эндерхилл не знал, как долго смотрел он на это мрачное зрелище. Когда он поднял голову, то увидел, что рядом стоит группа из четырех человек: он был подготовлен к тому, чтобы встретить Бэгшоу и его пленника-ирландца; слугу он также без труда признал по красному жилету, но в четвертой фигуре чудилась какая-то гротескная торжественность, она как-то странно соответствовала фантастической обстановке трагического происшествия. То была приземистая фигура с круглым лицом, в шляпе, похожей на черный нимб. Эндерхилл догадался, что это священник.

Он услышал слова Бэгшоу, обращенные к священнику:

— Я рад, что вы можете удостоверить личность этого человека, но вы должны понять, что он до некоторой степени находится под подозрением. Разумеется, может быть, он ни в чем не повинен, но он пробрался в сад весьма необычным путем.

— Я тоже думаю, что он ни в чем не повинен, — сказал маленький священник бесцветным голосом. — Но очень может быть, что я ошибаюсь.

— Почему вы думаете, что он ни в чем не повинен?

— Потому что он пробрался в сад необычным путем, — ответил священник. — Я, как видите, вошёл в сад обычным путем. Но, кажется, из всех нас только я избрал этот путь. По-видимому, лучшие люди перелезают нынче через садовые ограды.

— Что вы понимаете под «обычным путем»? — спросил сыщик.

— Видите ли, — сказал отец Браун со смешной торжественностью, — я вошел в дом через парадную дверь. Я часто вхожу в дома таким путем.

— Простите, — сказал Бэгшоу, — но разве это так важно, как вы вошли?

— Да, я думаю, это важно, — мягко ответил священник. — Дело в том, что, войдя, я увидел нечто такое, чего, как мне кажется, вы не видели. По-моему, это имеет некоторое касательство к происшествию.

— Что же вы видели?

— Я увидел картину полного разгрома! — сказал отец Браун своим мягким голосом. — Большое разбитое зеркало, опрокинутую пальму, черепки горшка на полу. Мне сразу показалось, что что-то случилось.

— Вы правы! — сказал Бэгшоу, помолчав. — Если вы все это видели, то совершенно ясно, что это имеет прямое касательство к преступлению.

— И так же ясно, что один человек не имеет к нему никакого касательства! — сказал священник. — И этот человек — мистер Майкл Флад, который пробрался в сад необычным путем и тем же путем пытался покинуть его. И именно это убеждает меня в его невиновности.

— Пройдемте в дом! — отрывисто сказал Бэгшоу.

Пока они проходили боковой дверью, Бэгшоу отстал на несколько шагов и сказал своему приятелю:

— Странный он какой-то, этот слуга. Говорит, что его зовут Грин. Что-то не похоже… Странно еще то, что он утверждает, будто его хозяин вообще не был в саду — ни живой, ни мертвый. Говорит, что судья отправился на большой банкет и собирался вернуться только через несколько часов. Потому он будто бы и улизнул из дому.

— А он объяснил, почему вернулся домой таким странным путем? — спросил Эндерхилл.

— Нет, он не дал вразумительного объяснения! — ответил Бэгшоу. — Никак не могу заставить его разговориться. Он как будто чем-то напуган.

Пройдя боковую дверь, они очутились в конце холла, который тянулся во всю длину здания и заканчивался парадной дверью со стеклянным верхом, украшенным старомодным узором. Весь холл был освещен одной-единственной старинной лампой, стоявшей на тумбе в углу. При ее свете Бэгшоу разглядел разгром, о котором говорил Браун. Высокая пальма с длинными листьями лежала на полу, темно-красный горшок, в котором она стояла, был разбит вдребезги. Черепки его валялись на ковре вперемежку с мерцающими осколками разбитого зеркала; почти совсем пустая рама этого зеркала висела позади них. Прямо против боковой двери, в которую они вошли, находился еще один ход во внутренние комнаты. В конце его виден был телефон, по которому слуга вызвал священника. Далее в приотворенную дверь виднелись длинные ряды кожаных переплетов — там находился кабинет судьи.

Бэгшоу стоял, глядя на разбитый горшок и осколки зеркала у его ног.

— Вы совершенно правы! — сказал он священнику. — Тут боролись, и это была борьба между Гвинном и его убийцей.

— Мне кажется, — скромно сказал отец Браун, — что тут что-то произошло.

— Да, и ясно, что именно, — подхватил сыщик. — Убийца вошел в парадную дверь и встретился с Гвинном: вероятно, сам Гвинн впустил его. Завязалась отчаянная борьба: случайный выстрел разбил зеркало, хотя, может быть, они просто разбили его во время схватки. Гвинну удалось вырваться, и он выбежал в сад: преступник погнался за ним и застрелил его у пруда. Таким мне рисуется преступление. Разумеется, надо еще осмотреть другие комнаты.

Другие комнаты дали, впрочем, очень мало материала, хотя Бэгшоу многозначительно указал на заряженный револьвер, лежавший в ящике письменного стола.

— Как будто бы он чего-то ожидал! — сказал священник. — Хотя странно, что он взял револьвер с собой, выходя в холл.

Они вернулись в холл и направились к парадной двери. Глаза отца Брауна рассеянно блуждали по сторонам. Оба коридора, оклеенные одинаковым серыми, выцветшими обоями, как бы подчеркивали пыльную, монотонную пышность старинных орнаментов, зеленую плесень бронзовой лампы, почерневшее золото пустой зеркальной рамы,

— Говорят, что разбитое зеркало приносит несчастье! — сказал он. — Этот дом поистине похож на дом несчастья. Тут в самой обстановке есть что-то…

— Странно! — резко прервал его Бэгшоу. — Я думал, что парадная дверь заперта: оказывается, она только прихлопнута.

Ответа не было.

Они вошли через парадную дверь в ту часть сада, которая примыкала к лицевому фасаду дома. В одном конце ее стояла старая изгородь с проломом, напоминавшим вход в зеленую пещеру; в этом проломе виднелось несколько полуразрушенных ступенек.

Отец Браун подошел к пещере и, нагнув голову, вошел в нее. Прошло несколько секунд после его исчезновения; вдруг все вздрогнули от удивления, услышав его спокойный голос у себя над головой: можно было подумать, что он беседует с кем-то, сидя на верхушке дерева. Сыщик последовал за ним и установил, что эта курьезная крытая лесенка вела к разрушенному мостику, повисшему над более темной и просторной частью сада. Он огибал угол дома, и с него видны были разноцветные огни лампочек. По-видимому, это были остатки какого-то архитектурного каприза; зодчий, вероятно, хотел построить целую террасу над лужайкой, Но Бэгшоу не думал об этом теперь. Он смотрел на стоявшего перед ним человека.

Этот человек невысокого роста, в светло-сером костюме стоял к нему спиной, и единственной замечательной чертой в нем была грива волос, желтых и сверкающих «как головка одуванчика». Эти волосы стояли дыбом, создавая подобие нимба, и тем более разителен был их контраст с лицом, когда незнакомец медленно и как бы нехотя повернулся. Этот нимб, казалось бы, должен был окружать ангельское лицо. А лицо у незнакомца было немолодое и изборожденное морщинами, с мощной челюстью и коротким носом, имевшим сходство с перебитым носом кулачного бойца.

— Мистер Орм, знаменитый поэт! — сказал отец Браун так спокойно, словно он знакомил двух людей в гостиной.

— Кто бы он ни был, — ответил Бэгшоу, — я должен попросить его последовать за мной и ответить на несколько вопросов.

Мистер Озрик Орм, знаменитый поэт, отнюдь не мог служить образцом разговорчивости, когда дело дошло до расспросов. В углу старого сада, в серых сумерках, перед тем как рассвет забрезжил над массивной изгородью и разрушенным мостом, и потом, во всех стадиях официального допроса, становившегося для него все более грозным, он говорил только, что хотел посетить сэра Хемфри Гвинна, но не выполнил своего намерения, потому что никто не откликнулся на его звонок. Когда ему указали на то, что он выбрал несколько поздний час для визита, он зарычал. То немногое, что он сказал, было весьма невразумительно — либо потому, что он не знал английского языка, либо потому, что знал его слишком хорошо. Как выяснилось, он придерживался весьма нигилистических и разрушительных взглядов, что вполне соответствовало тенденциям его произведений; поскольку в них можно было разобраться, казалось вероятным, что его дела с судьей и, возможно, стычка с судьей имели почвой анархизм. Гвинн был известен как маньяк, помешанный ныне на большевистских шпионах, как некогда он был помешан на немецких. Так или иначе, одно совпадение, имевшее место вскоре после ареста Орма, подтвердило уверенность Бэгшоу в том, что к его участию в этом деле следует относиться серьезно. Когда они вышли из ворот на улицу, они встретили еще одного соседа — торговца сигарами Буллера, замечательного своим сухим коричневым лицом и орхидеей в петлице. К вящему удивлению прочих, он приветствовал своего соседа-поэта с самым непринужденным видом, словно ожидал его.

— А, вот и вы опять! — сказал он. — Долго же вы беседовали со стариком Гвинном.

— Сэр Хемфри Гвинн умер! — сказал Бэгшоу. — Я веду дознание и принужден просить вас дать кое-какие объяснения.

Буллер окаменел, быть может, от неожиданности; он стоял неподвижно, как уличный фонарь рядом с ним. Красный кончик его сигары ритмически вспыхивал и тускнел, но бронзового лица его не было видно; когда он заговорил вновь, голос его звучал совсем иначе.

— Я могу только сказать, — промолвил он, — что, когда я проходил по улице два часа тому назад, мистер Орм входил в ворота сада сэра Хемфри.

— А он говорит, что не видел сэра Хемфри, — ответил Бэгшоу, — и даже не был в доме.

— Что-то слишком долго он стоял на крыльце! — заметил Буллер.

— Да, — сказал отец Браун. — на улице мало кто просто так стоит два часа подряд.

— Я за это время заходил домой, — возразил торговец сигарами. — Написал несколько писем и вышел бросить их в ящик.

— Все это вам придется повторить на суде, — сказал Бэгшоу. — Спокойной ночи, или, вернее, доброго утра!

Судебное следствие по обвинению Озрика Орма в убийстве сэра Хемфри Гвинна, которым в течение нескольких недель были полны все газеты, еще долго топталось вокруг этой краткой беседы под уличным фонарем в час, когда серо-зеленый рассвет брезжил над темными улицами и садами. Все в конце концов сводилось к тайне этих двух часов, с того момента, как Буллер видел Орма входящим в ворота сада, до того момента, когда отец Браун нашел его в том же саду. Несомненно, ему хватило бы этих двух часов на убийство. Прокурор доказывал, что он имел полную возможность совершить преступление, так как парадная дверь была не заперта и боковая дверь в сад тоже осталась открытой. Суд с величайшим вниманием слушал Бэгшоу, восстановившего полностью картину борьбы в коридоре, следы которой были столь очевидны, полиция даже нашла разбившую зеркало пулю. И, наконец, пролом в изгороди, в котором нашли Орма, несомненно, служил ему в ту ночь убежищем.

С другой стороны, сэр Мэтью Блэйк, талантливый представитель защиты, использовал эту последнюю улику в своих целях.

— Чего ради, — спрашивал он, — человек станет прятаться в ловушке, не имеющей выхода, когда гораздо разумнее выбраться на улицу?

Сэр Мэтью Блэйк очень сильно упирал также на то, что мотивы убийства не выяснены. И действительно, полемика по этому пункту между сэром Мэтью Блэйком и сэром Артуром Трэверсом — не менее блестящим представителем обвинения — принесла существенную пользу подсудимому. Сэр Артур мог только высказать предположение относительно анархистского заговора, что звучало довольно неправдоподобно. Но как только суд возвращался к таинственному поведению Орма в роковую ночь, обвинение опять торжествовало.

Подсудимый подошел к свидетельской решетке главным образом потому, что его хитроумный адвокат опасался дурного впечатления, которое мог бы произвести на суд отказ от показаний. Однако Орм отвечал столь же односложно на вопросы своего защитника, как и на вопросы прокурора. Сэр Артур Трэверс извлек величайшую пользу для обвинения из его упорного молчания, но сломить этого молчания не мог. Сэр Артур Трэверс был высоким, тощим мужчиной с длинным мертвенным лицом и являл собой разительный контраст полной фигуре и ярким птичьим глазам сэра Мэтью Блэйка. Но если сэр Мэтью был похож на воробья, то сэр Артур очень напоминал аиста или журавля. Когда он нагибался вперед, засыпая поэта вопросами, его длинный нос казался птичьим клювом.

— Не хотите ли вы заставить суд поверить, — спросил он язвительио-недоверчивым тоном, — что вы вообще не попали в дом и так и не видели покойного?

— Да! — коротко ответил Орм.

— Кажется, вы хотели повидать его. Вам, должно быть, очень нужно было повидать его: вы битых два часа простояли перед дверью.

— Да! — ответил Орм.

— И все-таки вы не заметили, что дверь была отперта?

— Да! — сказал Орм.

— Что же вы делали эти два часа в чужом саду? — настаивал прокурор. — Ведь что-нибудь же вы делали, я полагаю?

— Да!

— Это секрет? — спросил сэр Артур с злобной усмешкой.

— Для вас секрет! — ответил поэт.

Именно на этом «секрете» и построил сэр Артур свою обвинительную речь. Со смелостью, которую кое-кто счел чрезмерной, он превратил отсутствие мотивов убийства, бывшее наиболее сильным оружием в руках его противника, в аргумент обвинения. Он истолковал кажущееся отсутствие мотивов как первое доказательство широко задуманного и тщательно разработанного заговора, в сетях которого, как в щупальцах осьминога, погиб патриот Гвинн.

— Да, — восклицал он дрожащим голосом, — мой почтенный противник совершенно прав! Мы не знаем истинных причин убийства этого всеми уважаемого слуги общества. И мы не будем знать причин гибели следующего слуги общества. Вели мой почтенный противник сам падет жертвой своего высокого общественного положения, если дикая ненависть, которую питают разрушительные силы ада ко всем представителям закона, убьет его, то он тоже не будет знать причин убийства. Половина уважаемых джентльменов, заседающих в суде, будет зарезана в своей кровати, и мы не будем знать причин. И мы никогда не узнаем причин и не сможем остановить волну убийств до тех пор, пока она не опустошит всю нашу страну, если защите и впредь будет дозволено тормозить судопроизводство баснями о «невыясненности мотивов», когда все данные следствия, когда все эти вопиющие несообразности, когда упорное отмалчивание подсудимого говорят нам, что перед нами стоит Каин.

— Я никогда еще не видел сэра Артура таким возбужденным, — говорил Бэгшоу своим друзьям в кулуарах суда. — Кое-кто находит, что он перешел границы дозволенного и был более мстительным, чем полагается быть прокурору в таком деле. Но я должен признаться, что этот карлик с желтыми волосами производил жуткое впечатление. И это его каменное молчание… Не стану отрицать, что в конце концов мне показалось, будто передо мной стоит сущее чудовище. Если это только следствие красноречия сэра Артура, то он, безусловно, взял на себя тягчайшую ответственность, вложив в свои слова такую ненависть.

— Но он был другом бедняги Гвинна! — возразил Эндерхилл. — Один мой знакомый видел, как они шептались в сторонке после того рокового банкета. Потому-то, я думаю, он и вел себя так в этом процессе. По-моему, это еще не решенный вопрос, имеет ли человек в подобном случае право руководствоваться исключительно личными чувствами.

— Он и не стал бы этого делать! — сказал Бэгшоу. — Держу пари, что сэр Артур Трэверс не стал бы руководствоваться личными чувствами, как бы сильно ни переживал он гибель Гвинна. Он чрезвычайно строго относится к своей профессии. Это один из тех людей, которые остаются честолюбцами даже тогда, когда их честолюбие уже удовлетворено. Я не знаю никого, кто защищал бы столь же ревностно свое общественное положение, как он. Нет! Вы сделали неправильные выводы из его громовой речи. Если он так разошелся, то это потому, что он думает, что ему удастся добиться обвинительного приговора, и потому, что он рассчитывает встать во главе политического движения, направленного против тех заговоров, о которых он говорил. По-видимому, у него есть веские основания думать, что это ему удастся. Его уверенность сулит мало утешительного подсудимому.

Внезапно Бэгшоу заметил, что к кучке его слушателей присоединилась еще одна незначительная фигура.

— Ну, а вы, отец Браун! — сказал он, улыбаясь. — Что вы думаете о процессе?

— Видите ли, — ответил священник довольно рассеянно, — меня больше всего поразило, как мало похожи на себя люди, когда они надевают парик… Право же, он выглядел совсем другим человеком. Во-первых, он совершенно лысый..

— Боюсь, что это не мешает ему быть весьма опасным для подсудимого, — ответил Бэгшоу. — Я полагаю, вам не удастся построить защиту на том, что прокурор — лысый.

— Не совсем так! — добродушно сказал отец Браун. — Я вот все думаю, как мало люди знают людей. Предположим, что я попал в какую-нибудь далекую страну, где никогда не слыхали об Англии. Предположим, что я расскажу тамошним жителям, что у меня на родине существует человек, который не станет разбирать вопроса о жизни и смерти, прежде чем он не водрузит себе на голову сооружения из конского волоса с небольшими хвостиками позади и седыми буклями по бокам, как у старухи времен королевы Виктории. Они, пожалуй, подумают, что он просто эксцентричен; он только раб условности. Они будут так думать потому, что они вообще не знают, что такое английский судейский, потому, что они вообще не знают, что такое судейский. Ну вот, а судейский не знает, что такое поэт. Он не понимает, что эксцентричные поступки поэта показались бы совсем не эксцентричными другим поэтам. Ему кажется странным, что Орм два часа бродил по великолепному саду, ничего не делая. Но помилуйте! Поэт может гулять по саду хоть десять часов, если у него слагается в голове поэма. Защитник Орма оказался точно таким же тупицей. Ему так и не пришло в голову задать Орму единственный вполне очевидный вопрос.

— Какой же именно вопрос? — в нетерпении спросил Бэгшоу.

— Ну, ясно: какую поэму он создавал в это время? — нетерпеливо ответил отец Браун, — Какие строки он рифмовал, какой он подбирал эпитет, какую строфу отчеканивал? Если бы в суде нашлись образованные люди, знающие, что такое литература, они бы знали точно, каким делом занимался Орм в саду. Вы спрашиваете мануфактурщика, каковы условия работы его фабрики, но никому не приходит в голову мысль об условиях, в которых фабрикуется поэзия. Она делается путем ничегонеделанья.

— Все это очень хорошо, — сказал сыщик, — но почему он прятался? Почему он взобрался по этой старой, поломанной лестнице и остался там? Ведь она никуда не вела.

— Именно потому, что она никуда не вела! — страстно воскликнул отец Браун. — Всякий, кто пригляделся бы пристальней к этому входу в пустое пространство, понял бы, что поэт неминуемо пойдет туда, как пойдет и ребенок. — Он несколько секунд молча моргал, потом прибавил виноватым тоном: — Простите, пожалуйста! Но мне так странно, что никто этого не понял. И потом есть еще одно соображение. Разве вам не известно, что художник имеет на каждый предмет только один удовлетворяющий его угол зрения. Дерево, корова, облако означают для него что-либо только под одним-единственным углом зрения, точно так же, как буквы образуют слово только при одной определенной их расстановке. Ну, так вот! Вид иллюминированного сада с разрушенного мостика был единственный правильный для него вид. Это было нечто вроде сказочного ракурса: Орм как бы смотрел вниз на небо и видел звезды, растущие на деревьях, и сияющий пруд, упавший луной на лужайку, как в радостной детской сказке. Он мог бы смотреть на все это целую вечность. Если бы вы сказали ему, что та лесенка никуда не ведет, он ответил бы вам, что она повела его в сказочную страну, на край света. Но неужели вы думаете, что он сказал бы про это, стоя у свидетельской решетки? Что бы вы про него подумали, если бы он это сказал. Вы болтаете о цеховом суде, почему вы не предали его суду поэтов?

— Вы говорите так, словно вы сами поэт! — сказал Бэгшоу.

— Благодарите бога, что я не поэт! — ответил отец Браун. — Благодарите вашу счастливую звезду, что я милосердней поэта. Рок сжалился над вами; если бы вы знали, какое чудовищное, всесокрушающее презрение он испытывал ко всем вам, вы подумали бы, что на вас обрушилась Ниагара.

— Может быть, вы лучше меня разбираетесь в художественном темпераменте, — сказал Бэгшоу, помолчав, — но на все это есть один простой ответ. Вы можете только доказать, что он занимался в саду еще чем-то, кроме убийства старика Гвинна. Но так же верно, и то, что он мог совершить преступление. Кто другой мог совершить его?

— А вы думали о слуге Гвинна? — задумчиво спросил отец Браун. — Он давал довольно путаные показания.

— А! — воскликнул Бэгшоу. — Вы думаете, что убил в конечном итоге Грин?

— Я твердо уверен, что убил не он! — ответил священник. — Я только спросил, думали ли вы о его показаниях. Он якобы вышел на минутку не то за выпивкой, не то еще за чем-то. Но вышел он в ворота, а вернулся, перебравшись через стену. Иными словами, он оставил ворота открытыми, а вернувшись, нашел их запертыми. Почему? Потому что КТО-ТО ДРУГОЙ прошел в эти ворота.

— Убийца! — пробормотал сыщик. — Вы знаете, кто убийца?

— Я знаю, как он выглядит! — спокойно ответил отец Браун. — Это единственное, что я знаю. Мне кажется даже, что я вижу, как он входит в парадную дверь, каким стоит в слабом мерцании лампы: я вижу его фигуру, его костюм, даже его лицо.

— Что это значит?

— Он был похож на сэра Хемфри Гвинна, — сказал священник.

— Что вы хотите этим сказать? — спросил Бэгшоу. — Гвинн ведь был убит: он лежал с простреленной головой на берегу пруда.

— О, да! — сказал отец Браун. После минутной паузы он продолжал: —Вернемся к вашей теории. Она очень хороша, хотя я не вполне согласен с ней. Вы полагаете, что убийца вошел в парадную дверь, встретил судью в холле, сцепился с ним и разбил зеркало; что судья после этого убежал в сад, где его в конце концов и застрелили. Не знаю, но почему-то все это кажется мне неестественным. Допустим, что он убегал из холла, но в конце холла есть два выхода: один в сад, другой во внутренние комнаты. Несомненно, он предпочел бы скрыться в доме. Там был его револьвер; там был телефон; там был слуга — так он по крайней мере думал. Даже ближайшие его соседи находились именно в этом направлении. Чего же ради он остановился, отпер боковую дверь? Для этого ему пришлось ведь задержаться и выбежать одному в пустынный сад.

— Но мы знаем, что он вышел из дому! — удивленно сказал Бэгшоу. — Мы знаем, что он вышел из дому, потому что его тело нашли в саду.

— Он не выходил из дому, потому что он не был в доме! — ответил отец Браун. — Я хочу сказать, что в тот вечер он не был в доме. Он сидел в бунгало. Мне это сказали в самом начале красные и золотые звезды, рассеянные во мраке сада. Они зажглись потому, что в бунгало включили ток. Они не горели бы вовсе, если бы Гвинн не находился в бунгало. Он бежал по направлению к дому и телефону, когда убийца застрелил его у пруда.

— А разбитый горшок, а пальма, а разбитое зеркало? — вскричал Бэгшоу. — Ведь вы же сами заметили весь этот разгром. Вы ведь сами сказали, что в холле боролись.

Священник смущенно заморгал.

— Разве? — пробормотал он. — Нет, нет, я, наверное, не говорил этого. Если я не ошибаюсь, я сказал, что в холле что-то случилось. И что-то, безусловно, случилось, но это «что-то» не было борьбой.

— Так кто же разбил зеркало? — коротко спросил Бэгшоу.

— Пуля разбила зеркало! — спокойно ответил отец Браун. — Пуля из револьвера преступника. Тяжелые осколки стекла опрокинули горшок и пальму.

— Во что же он мог стрелять, если не в Гвинна? — спросил сыщик.

— Это довольно сложная метафизическая материя! — ответил священник дремотным тоном. — В некотором смысле он стрелял в Гвинна, но Гвинна там не было. Преступник был в холле один. — Он замолчал на секунду, потом спокойно продолжал: — Представьте себе зеркало, висящее в конце коридора, до того, как оно было разбито. Представьте себе высокую, нависавшую над ним пальму. Отражая в полусвете однообразные одноцветные стены, оно могло быть похоже на конец коридора. Человек, отражающийся в нем, мог быть похож на человека, выходящего из внутренних комнат. Он мог быть похож на хозяина дома, если только он был хоть капельку похож на него.

— Подождите минуту! — крикнул Бэгшоу. — Я, кажется, начинаю…

— Вы начинаете понимать? — сказал отец Браун. — Вы начинаете понимать, почему все заподозренные в этом деле должны быть не виновны. Никто из них не мог принять свое собственное отражение за старика Гвинна. Орм сразу должен был заметить, что в зеркале отражается его желтая грива, а не лысая голова Гвинна. Флад сразу же должен был увидеть в зеркале свои рыжие волосы, а Грин — свой красный жилет. Кроме того, все они низкого роста; никто из них не мог принять свое отражение за высокого, худого, старого джентльмена во фраке. Тут нужен кто-то другой, такой же высокий и худой. Это самое я имел в виду, когда говорил, что знаю, на кого похож убийца.

— И что вы на этом думаете построить? — спросил Бэгшоу, пристально глядя на него.

Священник засмеялся резким, хриплым смехом, странно не похожим на его обычный, мягкий смешок.

— Я построю на этом то самое, что вы находите таким смехотворным и невозможным! — сказал он.

— Что вы этим хотите сказать?

— Я намерен построить защиту Орма, — сказал отец Браун, — на том, что прокурор — лысый.

— О, господи! — тихо сказал сыщик и вскочил на ноги.

Отец Браун безмятежно возобновил свой монолог:

— Вы проследили все поступки многих людей в этом деле. Вы, полицейские, были чрезвычайно заинтересованы в действиях и поступках поэта, слуги и ирландца. Но поведение одного человека было совершенно забыто, поведение покойного. Слуга самым искренним образом удивился, когда узнал, что его хозяин вернулся домой. Хозяин отправился на банкет юристов, но внезапно ушел с него домой. Он не был болен, потому что не потребовалось ничьей помощи; совершенно очевидно, что он поссорился на банкете с кем-нибудь из своих коллег. Стало быть, именно среди его товарищей по профессии следует искать его врага. Он вернулся домой и заперся в бунгало, где у него хранятся всевозможные документы о шпионаже. Но тот, его коллега, который знал, что среди этих документов есть компрометирующие его, был достаточно хитер, чтобы последовать за своим обвинителем; он тоже был во фраке, но в кармане у него был револьвер. Это все! И никто не мог разгадать тайны, кроме зеркала.

Он мгновенье смотрел в пустоту, потом заговорил снова:

— Оно было как бы магическим зеркалом: его судьба была иная, чем судьба всех прочих зеркал, его отражению было суждено пережить его, его отражение повисло в воздухе этого сумеречного дома, подобно спектру. Или по крайней мере подобно абстрактной диаграмме, подобно скелету улики. Да, мы можем вызвать из небытия то, что видел сэр Артур Трэверс. Кстати, вы сказали о нем одну совершенно правильную вещь.

— Рад слышать это! — сказал Бэгшоу с мрачным юмором, — Какую же именно?

— Вы сказали, — ответил священник, — что у сэра Артура были веские основания добиваться казни Орма.

Неделю спустя священник еще раз встретился с сыщиком и узнал, что судебные власти уже направили расследование об убийстве сэра Хемфри Гвинна в новое русло, когда некое сенсационное событие совершенно опрокинуло все их расчеты.

— Сэр Артур Трэверс… — начал отец Браун.

— Сэр Артур Трэверс умер! — коротко ответил Бэгшоу.

— А, — сказал священник слегка дрогнувшим голосом. — Вы хотите сказать, что он…

— Да! — сказал Бэгшоу. — Он стрелял опять в того же самого человека, но уже не в зеркало.

3-я стр. обложки

4-я стр. обложки

notes

Примечания

1

Прибор управления артиллерийским зенитным огнем.

2

Торговый центр Лондона.

3

Один из небоскребов Нью-Йорка.

4

Мохинга — бирманский суп из лапши.

5

С а я д о — настоятель буддийского монастыря.

6

Бодисатва — одно из божеств в буддийской религии.