Денисов Константин Дмитриевич.

Под нами — Чёрное море

Константин Дмитриевич Денисов

На рассвете 22 июня 1941 года с крымских аэродромов поднялись по тревоге самолеты-истребители. Одну из групп морских летчиков повел на прикрытие Севастополя от вражеского воздушного налета старший лейтенант К. Д. Денисов — впоследствии генерал-майор авиации, Герой Советского Союза. Его мемуары — это правдивый рассказ о мужестве и мастерстве морских авиаторов, вместе с которыми автор сражался в небе Крыма и Кавказа, участвовал в разгроме японских милитаристов на Дальнем Востоке. Книга рассчитана на массового читателя.

[1] Так обозначены ссылки на примечания. Примечания в конце текста книги.

Биографическая справка

ДЕНИСОВ Константин Дмитриевич, родился 27.8.1915 в деревне Большое Соколово ныне Можайского района Московской области в семье рабочего. Русский. Член КПСС с 1939. Окончил 7 классов и школу ФЗУ. Работал слесарем на Московском тормозном заводе. Окончил 1 курс Московского лесотехнического института. В ВМФ с 1934. В 1936 окончил Ейскую военно-морскую авиационную школу. Участвовал в боях у озера Хасан в 1938. На фронтах Великой Отечественной войны с 1941. Командир 7-го истребительного авиационного полка (62-я истребительная авиационная бригада, ВВС Черноморского флота), подполковник. К октябрю 1942 совершил 233 боевых вылета, в воздушных боях сбил лично 7 и в составе группы 6 вражеских самолетов. Звание Героя Советского Союза присвоено 23.10.42. После войны служил в ВМФ. В 1950 окончил Военную академию Генштаба. Работал старшим преподавателем. Кандидат военных наук, доцент. С 1976 генерал-майор авиации — в запасе. Живет в Москве. Награжден орденом Ленина, 4 орденами Красного Знамени, орденами Суворова 3 степени, Ушакова 3 степени, Отечественной войны 1 степени, Красной Звезды, "За службу Родине в ВС СССР" 3 степени, медалями. Его имя носит село в Симферопольском районе Крымской области. (Герои Советского Союза. Краткий биографический словарь. Том 1. \\ Андрианов П. М.)

Глава первая. Взлет по сигналу тревоги

Насколько я знаю, каждый из морских летчиков считал за большую удачу, если его направляли служить в Крым. Ведь, по существу, чуть ли не весь Крымский полуостров, и особенно его прибрежная часть, — это огромный курорт с прекрасным климатом и неповторимыми пляжами. Но далеко не в последнюю очередь вызывало гордость его славное историческое прошлое, неразрывно связанное с героическим Севастополем, ставшим главной базой основных сил Черноморского флота. Понятным было и высокое предназначение расположенных неподалеку от города авиационных частей, в одной из которых довелось служить автору этих воспоминаний с 1940 года.

Такое устойчивое чувство уважения к Крыму не могло поколебать даже то, что курорты, пляжи, развлечения предназначались главным образом для отдыхающих, а в авиачастях здесь шла такая же напряженная боевая учеба, как, скажем, на Дальнем Востоке или в Заполярье. Добавьте к этому изнуряющую летнюю жару, когда после отбоя полетам мечталось только поскорее добраться до прохладного места или постели, и сразу совершенно очевидным станет различие между нами и курортниками.

Нужно сказать, что после окончания войны с Финляндией интенсивность боевой и политической подготовки резко возросла и постоянно набирала обороты. А тут еще наш 8-й истребительный авиационный полк только заканчивал формирование: продолжали поступать самолеты, прибывали летчики, техники, авиаспециалисты, которых надо было изучить, распределить, ввести в строй. Словом, дел невпроворот, о чем-то постороннем и подумать некогда…

Как-то собрал командир эскадрильи капитан Ф. И. Демченко летный состав среди дня. "Ну, — думаю, — сейчас новую вводную поставит, добавит работенки". А он начал издалека:

— Я, как вам известно, раньше служил на Балтике, Денисов — на Тихоокеанском флоте, Вальцефер, Панков и Тимошевский — в Ейске, да и командиры звеньев, не говоря уже о молодых летчиках, тоже прибыли из разных мест. Поэтому каждому из нас будет небезынтересно осмотреть Севастополь — "бастион Черноморья", прикрытие которого с воздуха является основной задачей нашего 8-го и соседнего 32-го истребительных авиаполков.

Все присутствовавшие летчики сразу оживились, на их лицах заиграли радостные улыбки: наконец-то в напряженной обыденной жизни появится хоть короткая разрядка!

Между тем Федор Иванович продолжал уже несколько огорченным тоном:

— По моей и комиссара эскадрильи старшего политрука Моралина просьбе командир полка подполковник Юмашев разрешил такую экскурсию в воскресенье, то есть завтра, но, к сожалению, по семейным обстоятельствам я поехать не смогу. Возглавит экскурсию мой заместитель старший лейтенант Денисов. Выезд автобусом от штаба полка в восемь, обед в столовой Дома Красной Армии и Флота, возвращение в часть к двадцати ноль-ноль. Все ли ясно? — выразительно посмотрел на меня командир.

— Все ясно, товарищ капитан! — отчеканил я, не скрывая радости от предстоящей поездки.

— Действуйте! Важно, чтобы каждый летчик своими глазами увидел, какие огромные материальные и духовные ценности нам доверено защищать. Позже с этой же целью организуем экскурсию и для инженерно-технического состава…

А в Севастополе чем больше мы смотрели, тем больше хотелось увидеть, узнать. В сопровождении экскурсовода музея Черноморского флота осмотрели панораму героической обороны Севастополя в 1854 — 1855 годах, побывали на главном пункте обороны — Малаховой кургане, на знаменитом четвертом бастионе и на Графской пристани, с которой прекрасно виден памятник затопленным кораблям «Варна», "Силистрия", "Три святителя" и другим, преградившим своими корпусами путь врагу в бухту.

С понятным интересом выслушали рассказ о героических защитниках города адмиралах Лазареве, Нахимове, Корнилове и Истомине, матросах Кошке и Шевченко, проявивших, каждый на своем месте, несгибаемую волю, боевое мастерство, исключительные мужество и отвагу, преумноживших ратную славу русского народа…

Весь обратный путь, несмотря на усталость, мы обменивались впечатлениями, связанными не только с историческим прошлым города, но и с его современным обликом, внушительным видом линкоров и крейсеров, величественно покачивающихся на морских волнах Северной бухты могучих боевых кораблей. Помнится, кто-то процитировал слова Льва Толстого: "Не может быть, чтобы при мысли, что и вы в Севастополе, не проникло в душу вашу чувство какого-то мужества, гордости и чтоб кровь не стала быстрее обращаться в ваших жилах".

Когда наутро я доложил капитану Демченко о результатах поездки и посетовал на то, что на нее было выделено слишком мало времени, комэск заметил:

— Посмотрите в окно — там собрались группы наших техников и младших авиаспециалистов, подошли летчики из других эскадрилий, и все они слушают рассказы участников экскурсии о Севастополе. Уже одним только этим поездка оказалась полезной. Ну, а теперь со свежими силами и впечатлениями — вновь за дела!

Капитан Демченко… Все в эскадрилье были моложе его, да и выглядел Федор Иванович несколько старше своих лет. Поэтому многие подчиненные уважительно называли его «отцом». А уважать командира было за что. Летал он на истребителях мастерски и свой опыт летчика и бойца передавал умело, особенно молодым авиаторам. Его грудь украшали орден Красного Знамени и два ордена Красной Звезды, заслуженные в небе Китая и в боях с белофиннами над Карельским перешейком.

Словом, авторитет Федора Ивановича был высоким и у подчиненных, и у вышестоящего руководства, почему и доверили ему командовать 1-й авиаэскадрильей, получавшей на вооружение новенькие И-16. Другие эскадрильи в процессе формирования 8-го истребительного авиационного полка, начавшегося еще в конце 1939 года, получали из других частей уже видавшие виды И-16 или И-153 ("чайки"), а то и И-15бис.

Из всех типов этих, тогда уже далеко не современных, истребителей наиболее устаревшим был биплан И-15бис, вооруженный двумя пулеметами ПВ-1. Но зато он, как и его младший, более совершенный, собрат И-153, мог нести четыре пятидесятикилограммовые фугасные (ФАБ-50) или четыре двадцатипятикилограммовые осколочные (АО-25) бомбы и использоваться как штурмовик. Что же касается лучшего из упомянутых истребителей, нашей недавней гордости моноплане И-16, не только с мотором М-25, но и М-62, то, как показал опыт их боевого применения в Испании, он по решающим характеристикам — скорости, скороподъемности, вооружению — уступал немецким «мессершмиттам».

Мы знали, конечно, что у нас появились новые боевые самолеты, не уступавшие, а по ряду параметров и превосходившие хваленые немецкие машины. Об одной из них — МиГ-3 — я знал не понаслышке. Дело в том, что этот истребитель испытывал в небе Крыма известный летчик-испытатель Герой Советского Союза Степан Павлович Супрун, удостоенный затем в первый же год Великой Отечественной войны второй медали "Золотая Звезда". В марте же 1941 года на одном из заводских аэродромов он обучал пилотированию на этой машине группу летчиков авиации Военно-Морского Флота, в числе которых был и я. К сожалению, после возвращения в часть летать на этом типе истребителя мне не пришлось — в мае и июне они начали поступать на вооружение лишь одной из эскадрилий 32-го истребительного авиационного полка, базировавшегося с нами на одном аэродроме.

— Будут и у нас новые самолеты, — уверял командир полка Константин Иосифович Юмашев. — А пока полетаем на «ишачках» и «чайках».

…Напряжение в боевой подготовке не спадало. Завершали ввод молодежи в строй. Совершенствовали свое летное мастерство и опытные авиаторы. Командир 62-й авиабригады полковник Георгий Георгиевич Дзюба помимо отработки все более сложных упражнений Курса боевой подготовки чаще стал проводить тактические учения, ввел соревнования по воздушному бою и воздушной стрельбе, для чего была составлена специальная инструкция и выработаны нормативы. Победителям соревнования приказом по части присваивалось почетное звание "Мастер воздушного боя и воздушной стрельбы". В мае 1941 года этого звания удалось добиться и мне. Да и стыдно было бы ходить в «середнячках» таким, как, я, участникам боев у озера Хасан, да и другим воздушным бойцам, испытанным огнем в небе Халхин-Гола, Китая, Испании, Карельского перешейка… Молодые пилоты с интересом слушали наши рассказы о минувших боях, брали на вооружение накопленный нами опыт, но с особым вниманием следили за уровнем летного мастерства ветеранов, что в авиации всегда имело первостепенное значение.

Вторая половина июня в Крыму надолго запомнилась иссушающей жарой. Временами, особенно в безветрие, когда рулившие по грунту или взлетавшие самолеты поднимали облака пыли, на аэродроме становилось буквально нечем дышать". И что с того, что рядом плескалось ласковое море — начавшиеся 14 июня учения флота и связанная с этим повышенная боевая готовность перекрыли нам все пути к пляжам.

В конце первого дня учений капитан Демченко собрал личный состав эскадрильи и поставил задачу:

— В 70 — 80 милях в море на траверзе озера Донузлав обнаружена большая группа кораблей «противника». Вероятно, он планирует высадку морского десанта на необорудованный, но десантно-доступный участок побережья, скорее всего в 10 — 15 километрах южнее озера. Ожидаемое время высадки — на рассвете 16 июня. Нам приказано вести непрерывную разведку, а при начале десантирования совместно со второй эскадрильей прикрывать третью и четвертую эскадрильи, которые будут наносить по десанту бомбоштурмовые удары.

Помолчав немного, комэск добавил:

— Напомню: именно в этом районе в 1854 году, в период так называемой Восточной войны, французы высадили морской десант, который имел определенный успех. Поучительный факт истории нам забывать нельзя.

Началась подготовка к решению поставленной задачи. Уже в сумерки Федор Иванович вызвал меня, Василия Вальцефера, Николая Тимошевского и объявил:

— Получен приказ: всем вам поочередно дежурить в кабинах самолетов. К пулеметам будут подведены снаряженные ленты, но вводить их в патронники без дополнительного приказания запрещаю. Вопросов не задавайте, неясное буду уточнять по мере получения новых данных об обстановке.

Комэск был предельно конкретен, и, как нам показалось, в его голосе чувствовалось волнение. Такого в нем мы еще не замечали.

Да, это была уже загадка — неужели и здесь, как бывало на Дальнем Востоке, появились нарушители государственной границы? Те дальние события напомнили, что провокации на границе могут привести к серьезному вооруженному столкновению. Действительно, японцы долгие годы покушались на наше Приморье, часто развязывали разного рода конфликты. Время от времени нам приходилось устанавливать постоянные дежурства экипажей на аэродроме, организовывать засады у границы на ограниченных грунтовых площадках в целях перехвата нарушителей воздушного пространства…

Вспомнились и сами хасанские события. Около десяти раз пришлось мне со своим звеном самостоятельно и в составе эскадрильи, возглавляемой капитаном В. Е. Жумбакисом, вылетать в район боев. Японские авиаторы явно осторожничали, видимо, на пользу им пошел печальный урок встреч с нашими воздушными бойцами в небе Китая. Это позволяло нам после окончания сопровождения бомбардировщиков или патрулирования над полем боя снижаться и с бреющего полета поражать противника из пулеметов. Такие атаки, когда видишь, как свинцовый шквал выметает с родной земли чужеземных захватчиков, приносит большое удовлетворение. Я все сильнее прикипал сердцем к истребительной авиации, убеждался в правильности выбора пути. Ведь, прибыв на Дальний Восток осенью тридцать шестого, я около года летал на тяжелом, неповоротливом бомбардировщике ТБ-3 и с немалым трудом осуществил давнюю мечту — стать летчиком-истребителем. Полетал немного на допотопном И-5, а потом пересел на И-16 — чуть ли не на лучший тогда в мире истребитель — и, несмотря на его исключительную «строгость», освоил пилотирование и боевое применение как днем, так и ночью. Знаю, что и сейчас, десятилетия спустя, пилоты, полетавшие, а тем более повоевавшие на не терпевшем панибратства и недоученности «ишачке», испытывают чувство законной гордости…

А учения продолжались. На аэродроме по-прежнему было изнуряюще душно, даже ночью не спадала жара. И хотя для дежурства в самолете я надевал лишь тонкий хлопчатобумажный комбинезон, приходилось сдвигать на затылок летный шлем с очками-бабочками, открывать дверцу борта, расстегивать нагрудный карабин парашюта. Однако в таких случаях от жары одно спасение — подняться в воздух, остыть в продуваемой всеми ветрами открытой кабине. Но…

Прошел день, затем другой… Ни одного вылета, будто и учений никаких нет, словно не готовились к отражению морского десанта. Возрастало ощущение какой-то недоговоренности, неопределенности. Капитана Демченко не раз вызывали к командирам полка, авиабригады, но возвращался он от них с прежним указанием: продолжать дежурство в самолетах. Ну не иначе как затянувшаяся пауза вызвана разработкой командованием какого-то нового варианта дальнейшего хода учений!

Впрочем, думалось и о другом. Вторая мировая война уже вплотную подошла к нашим западным границам, в том числе и черноморским. По различным каналам до нас доходили слухи о «заблудившемся» немецком военном самолете, долетевшем до Крымского побережья, а перед самым началом флотских учений в наших территориальных водах неподалеку от Балаклавы был обнаружен перископ неизвестной подводной лодки. И все же почему-то казалось, что в субботу 21 июня наконец-то будет дан сигнал об окончании учений, в которых не пришлось сделать ни одного вылета.

Но этого не произошло. Наоборот, кроме ночного дежурства одиночных И-16 было установлено дневное дежурство звеньев истребителей, и тоже с подводом боекомплекта к оружию. Становилось очевидным: назревало что-то серьезное. Но что именно, никто не знал. На всякий случай настроились на такой вариант: с других аэродромов поднимутся в воздух буксировщики мишеней ("конусов") и нам, истребителям, взлетев по тревоге, надо будет отыскать и атаковать цели. Можем получить задание и на поражение наземных целей. Оставалось только терпеливо ждать дальнейшего развития событий…

В ночь на 22 июня, сменившись с боевого дежурства, разморенный, выжатый как лимон (и это при полном-то бездействии!) добрел до палатки и, едва расстегнув комбинезон, свалился на кровать. Казалось, только закрыл глаза, как грозное "Тревога!" подняло меня с постели. Через считанные минуты оказался на самолетной стоянке. Здесь уже были комзск и комиссар эскадрильи старший политрук В. М. Моралин. Вскоре собрался и весь личный состав.

— Первому и второму звеньям, — приказал Демченко, — во главе со мною, высота две тысячи, третьему и четвертому звеньям во главе со старшим лейтенантом Денисовым, высота три тысячи, следовать в зону номер один, имея задачу: не допустить пролета самолетов-нарушителей, предположительно немецких, со стороны моря в глубь Крыма. Взлет — по готовности.

Самолеты в воздухе. Короткая июньская ночь на исходе — на востоке брезжит рассвет. Звенья построились в боевой порядок "клин самолетов", короткими очередями в сторону моря опробовали оружие — все пулеметы работали безотказно.

Разворот в наборе высоты, курс — в свои зоны. Только после этого взглянул в сторону Севастополя и увидел секущие небо лучи прожекторов, разрывы зенитных снарядов.

Глава вторая. Крещение огнем

В первом вылете встреч с самолетами-нарушителями ни у кого из нас не было. Не пришлось вступить в бой и при повторном патрулировании. Позже мы узнаем, что вражеские бомбардировщики благодаря своевременному обнаружению их постами воздушного наблюдения, оповещения и связи (ВНОС) и активным действиям зенитчиков и экипажей 32-го истребительного авиаполка к основным военным объектам в Севастополе допущены не были.

После того как радио в полдень донесло до нас Заявление Советского правительства о вероломном нападении на нашу Родину гитлеровской Германии, в полку прошел митинг. С яркой речью на нем выступил комиссар полка батальонный комиссар Иван Григорьевич Шевченко. Он заклеймил позором немецко-фашистских агрессоров и призвал дать захватчикам сокрушительный отпор. Выступившие коммунисты и комсомольцы заверили командование, что они с честью выполнят воинский долг, а если потребуется, то и отдадут жизнь во имя нашей любимой Отчизны.

Вскоре наш полк перебазировался на оперативный аэродром Кача, с которого продолжал боевые вылеты. Однако в июле мне не пришлось принять в них участие. Из полка выделили в отдельную 3-ю эскадрилью с присвоением ей другого номера, а мне было приказано сформировать и возглавить эскадрилью в новом составе. Началась кропотливая организационная работа, усугубленная трудностями военного времени.

На аэродром Кача-3, назначенный для базирования эскадрильи, начали в одиночку и группами прибывать летчики, техники, младшие специалисты. Одновременно поступали и первые самолеты: У-2, И-16, И-15бис. Надо было в сжатые сроки проверить технику пилотирования летного состава и начать систематические тренировки по боевому применению. Работы — невпроворот, а тут вызывает командир 62-й авиабригады полковник Г. Г. Дзюба и говорит:

— Вы включены в состав группы капитана Петрова, инспектора по технике пилотирования бригады, для перегонки из Саратова в Крым самолетов Як-1. Утром вылетайте в Евпаторию, где есть один такой самолет, изучите его, вылетите самостоятельно, а на следующий день с рассветом на Ли-2 — и в Саратов.

В мирных условиях за постановку задачи: "изучить новый тип самолета и вылететь на нем самостоятельно за один день" сам Георгий Георгиевич наверняка посадил бы на гауптвахту любого командира. Но у войны свои законы, требующие ценить время, глубоко знать подчиненных, быстро и безошибочно решать, что и кому можно доверить. Полковник Дзюба не только хорошо знал меня как летчика еще по Дальнему Востоку, но и учитывал мою подготовку на современном истребителе МиГ-3. Поэтому и решил, что я справлюсь с освоением «яка» в сроки, приемлемые только для летчиков-испытателей.

Закончив деловую часть разговора, командир бригады поинтересовался, здесь ли еще моя семья, и, услышав, что недавно отправлена мною в Москву, заметил:

— А почему в Москву? Фашистская авиация, хоть и малоэффективно, но систематически ее бомбит. Да и все дороги в столицу сейчас забиты воинскими эшелонами, пассажирский поезд может надолго застрять.

Я тоже об этом думал. Но весной у нас гостила моя мать и увезла с собой в Москву нашего трехлетнего сына. В Москве жили и все мои родные, и родственники жены. Словом, дело сделано, теперь только оставалось надеяться, что переезд в столицу закончится благополучно.

Да, с отправкой семей мы явно задержались. Но никто ведь и не ожидал, что фашисты так скоро будут угрожать Крыму. А когда из Евпатории полки перебазировались на оперативные аэродромы и полностью включились в боевую работу, то жены комсостава быстро нашли для себя занятия: одни поступили на курсы медсестер, другие подключились к работам на аэродроме — набивали в пулеметные ленты патроны, учились тушить пожары, распознавать и вылавливать вражеских лазутчиков.

Только 7 августа мне удалось, выкроив немного времени, прилететь на евпаторийский аэродром, выяснить, что во второй половине дня вне всякого расписания (которое, впрочем, давно уже существовало только на бумаге) пойдет поезд на Москву, после чего встретиться с членами семей летчиков, инженеров и техников, среди которых были уже и безутешные вдовы. Более десяти семей изъявили желание эвакуироваться из Крыма, и я не без труда, но все же добыл для них проездные билеты, помог занять места в одном из вагонов, тепло со всеми простился. А затем на своем кургузом, но скоростном и пилотажном УТ-1 догнал этот поезд в районе города Саки. Не удержался, сделал несколько прощальных кругов над ним и покачал машину с крыла на крыло. В ответ в окнах вагонов замелькали разноцветные косынки и платки.

Но не суждено было поезду добраться до Москвы. В Харькове его направили на восток, и начались длительные, тяжелые мытарства пассажиров этого заплутавшего в просторах огромной страны эшелона, в их числе и моей жены…

А я, получив приказ полковника Дзюбы на перегонку самолетов, посовещался поздно вечером с комиссаром эскадрильи старшим политруком Г. И. Пятницким по вопросам, которые ему предстояло решать в мое отсутствие, дал необходимые указания своим заместителям В. Н. Ручкину и С. Е. Войтенко, инженеру В. Г. Попковскому, немного отдохнул и с рассветом вылетел в Евпаторию. Как и предполагалось, за день изучил инструкцию по эксплуатации самолета Як-1, выполнил на нем пару «пробежек» и вылетел самостоятельно. Истребитель понравился — поскорее бы всем нам на такой пересесть. Ну а пока — на Ли-2 и в Саратов…

Более двух недель занимался перегонкой «яков». К сожалению, заболел капитан Н. П. Петров, и мне пришлось возглавить группу, насчитывавшую в своем составе немало первоклассных пилотов. Совершив еще два перелета по маршруту Саратов — Сталинград — Ростов-на-Дону — Евпатория, мы перегнали 40 самолетов без единой поломки.

Авиазавод «Саркомбайн» работал круглосуточно на полную мощность. Что он выпускал раньше, объясняет название. Переход же на производство столь сложной техники, как авиационная, был тем более удивительным, что у станков стояло много женщин, подростков и стариков.

Все, с кем приходилось встречаться на заводе, были предельно сосредоточенны, малоразговорчивы, свой обязанности выполняли старательно. Результат напряженного труда был виден, как говорят, невооруженным глазом: почти половина летного поля заводского аэродрома была забита новенькими «яками». Летчики-перегонщики, прибывавшие на завод с разных фронтов и флотов, не справлялись с переброской машин.

На заводе я неожиданно встретил двух сослуживцев еще по 14-му истребительному авиаполку на Дальнем Востоке: инженера полка военного инженера 2 ранга Т. В. Ляшенко и бывшего своего командира звена капитана Г. С. Климушкина. Первый возглавлял военную приемку, а второй стал летчиком-испытателем. В сорок втором, когда гитлеровцы приблизятся к Сталинграду и организуют налеты авиации на «Саркомбайн», Георгий Климушкин отличится в воздушных боях, будет удостоен высоких государственных наград.

Вначале пилоты нашей группы облетывали над аэродромом каждый из получаемых «яков», но затем отказались от этого, поскольку быстро убедились в высоком качестве самолетов. Достаточно сказать, что ни на одном из «яков», перегнанных на расстояние около 1300 километров, не произошло ни малейшего отказа. Огорчала, правда, духота в кабине — от мотора в нее проникал жар, а вентиляция оставляла желать лучшего. Куда уж дальше, если при дозаправке в Сталинграде младший лейтенант Максимов показал вздувшийся на руке волдырь, полученный в результате перегрева корпуса наручных часов.

Пришлось поначалу самим мастерить из жести отражатели от вентиляционных створок, чтобы направить поток свежего воздуха на пилота. Думается, что не в последнюю очередь благодаря и нашим замечаниям недостатки вентиляционной системы были на последующих сериях «яков» устранены.

Итак, совершена посадка последнего «яка» на евпаторийском аэродроме, задача по перегонке самолетов выполнена. Самолеты действительно отличные, нам бы такие! Но, как известно, сам сапожник сидит без сапог. Не только 3-я эскадрилья, но и вообще 8-й истребительный авиаполк ни одного «яка» не получили — ими вооружили 9 иап, который вел напряженные бои в районе города Николаев, и одну эскадрилью 32-го полка.

Когда, выполнив задание по перегонке самолетов, я вернулся к себе в эскадрилью, остававшийся за меня В. Н. Ручкин доложил, что подразделение уже полностью укомплектовано самолетами, четко налажена боевая подготовка, а некоторые летчики на И-16 привлекаются к барражированию над Севастополем. Характеризуя пополнение летного состава, Василий Никитович, улыбнувшись, сказал, что теперь у нас преобладают «крестьяне».

— Разве вы не слышали о таких? — спросил Ручкин, заметив мое недоумение. Тогда расскажем, благо есть полчасика свободного времени.

От Ручкина и Пятницкого, дополнявших друг друга, я услышал «крестьянскую» историю, имевшую, как оказалось, почти годичную давность. В октябре 1940 года прибыли в 8-й истребительный авиаполк 15 молодых летчиков. Все они окончили аэроклуб, а затем ускоренный курс Серпуховской военной авиашколы пилотов. За 5 месяцев учебы их самостоятельный налет на самолетах И-15 составил в среднем 7 часов, причем на боевое применение они вообще не летали. В связи с такой слабой подготовкой ни один из командиров эскадрилий к себе их не брал, и тогда командование авиабригады решило сформировать в полку пятую, как бы тренировочную, авиаэскадрилыо, во главе которой поставили старшего лейтенанта М. Н. Миролюбова. Но и здесь не повезло молодежи: в осенне-зимнем периоде была очень плохая погода, летать приходилось мало. Понятно, что ежедневные теоретические занятия, тренажи типа "пеший полетному" без отрыва от земли молодым, рвавшимся в небо пилотам быстро осточертели. Проклиная непогоду, они бродили по аэродрому, полигону, площадкам, пригодным на случай вынужденной посадки, и снимали кроки — глазомерные чертежи местности.

Однажды кто-то шутя окрестил их «землемерами». Другой переиначил это определение на более лаконичное — «крестьяне».

По весне молодежь начала наверстывать упущенное: летали чуть ли не ежедневно, а в первые же дни войны прошли ускоренный курс боевого применения в 11-м истребительном авиаполку в Джанкое. Можно сказать, оперились, обрели серьезную профессиональную подготовку, но «крестьянами» так и остались. И частенько потом можно было услышать, к примеру, такое.

— Кто произвел взлет? — спрашивают руководителя полетов.

— Крестьянин Петров! — следует ответ. И всем ясно, что стартовал Степан Петров, а не Петр, поскольку в эскадрилье было двое Петровых…

К концу августа — началу сентября 1941 года немцы начали подготовку к форсированию Днепра. Нависла угроза изоляции Крыма от материка. Фашистские авиаторы наглели, их действия были направлены не только на уничтожение основных объектов военно-морской базы в Севастополе, но и на блокирование боевых кораблей в Северной бухте минными постановками.

…Ночь на 30 августа выдалась полнолунной, на редкость светлой, Я и Ручкин дежурили в кабинах И-16, Вдруг в небо взмыла зеленая ракета — сигнал на вылет! По радио получаю квадрат. Летим туда парой.

Уже давно условились: если обнаружим противника, будем действовать одновременно с задней полусферы снизу, чтобы противник на фоне земли или воды нас не видел. Аэронавигационные огни не выключать, освещение приборной доски вполнакала.

Неожиданно на фоне луны возник зловещий силуэт бомбардировщика Ю-88. Прикинул: до него 200 — 300 метров. Заметил ли противника Ручкин? Поскольку самолет ведомого не радиофицирован, передал ему сигнал предупреждения покачиванием с крыла на крыло. По аналогичному ответу понял, что сигнал принят, снял оружие с предохранителя, дав полный газ, пошел на сближение. Почувствовал, что волнуюсь, Еще бы — ведь это первая моя встреча с фашистом! Очень важно не потерять его из виду — он в зоне опасности летит на повышенной скорости и наверняка предельно внимателен. А черный силуэт растет в сетке прицела. Вот в нее вписывается уже только фюзеляж бомбардировщика. Значит, расстояние до цели 60 — 80 метров. Пора!

Даю длинную очередь и никак не могу отпустить гашетки, оторвать от них пальцы рук, хотя понимаю, что значит перегреть стволы скорострельных «шкасов». Светящиеся трассы очередей с двух самолетов перекрещиваются у самой цели, а «юнкерс» идет прежним курсом, не отстреливаясь и даже не маневрируя. Неужели упустим?

Впрочем, весь бой пока занял каких-то десять — пятнадцать секунд, противник просто был захвачен врасплох.

Ага, вот огрызнулся и воздушный стрелок — трасса прошла рядом с моей машиной. Поздно! Наши очереди оказались меткими. Фашистский самолет вдруг резко накренился и начал падать. Победа?

Оглядываюсь на ведомого, а на его самолете тревожно мигают аэронавигационные огни. Значит, вражеский стрелок подбил-таки машину Ручкина, До чего же плохо, что не могу запросить напарника о его самочувствии, характере повреждения самолета…

Немедленно связываюсь с ближайшим аэродромом, прошу обеспечить аварийную посадку. В ответ на аэродроме Альма вдоль полосы ложатся лучи посадочных прожекторов. Качнув крыльями, самолет ведомого отвалил в сторону, я же продолжал «сопровождать» "юнкерса", пока он не врезался в воду рядом с берегом мыса Лукул. Теперь уже победа не вызывала сомнений.

Нужно ли говорить, какое удовлетворение испытали в эскадрилье, узнав о том, что на наш боевой счет записан первый вражеский самолет? Не случайно народная мудрость гласит: лиха беда начало. В том, что продолжение последует, ни у кого сомнений не возникало. Порадовались и тому, что мой ведомый оказался невредим и мастерски приземлил подбитую машину ночью на «чужом» аэродроме.

На другой день с аэродрома Кача-3 к месту падения «юнкерса» отправились несколько не занятых на полетах воинов и обнаружили у берега искореженные плоскость и часть хвостового оперения Ю-88, пригнанные волнами к берегу. Эти первые трофеи привезли на аэродром для всеобщего обозрения и, как кто-то пошутил, "в качестве раздражителя для наших летчиков".

На следующую ночь я по тревоге вылетал уже один — самолет В. Н. Ручкина еще ремонтировался, а другие летчики на И-16 в темное время суток не летали. Внимание напряжено до предела — ведь одному надо быть вдвое осмотрительнее. Получив по радио приказ — следовать на Севастополь, довернул самолет, набрал высоту 1000 метров и тогда вгляделся в сторону города. Над ним сверкало множество разрывов зенитных снарядов, вокруг метались ослепительные лучи прожекторов. Сразу мелькнула мысль: "Как же преодолеть зенитный заслон, удастся ли в такой круговерти обнаружить цель и атаковать ее?"

Все поставил на место долетевший сквозь треск эфира приказ полковника Дзюбы, находившегося на КП в Севастополе:

— Денисов, атакуй!

Секундами раньше я уже увидел свою цель — Хе-111, летевший со стороны Инкермана на небольшой высоте. Схваченный лучами прожекторов, он буквально продирался через гущу разрывов зенитных снарядов, посылаемых с берега и кораблей. Дальше ничего, кроме цели, я уже не видел. Пожалуй, все-таки чудом проскочил сквозь разрывы, мимо секущих небо лучей прожекторов и со снижением на полных оборотах мотора сблизился с «хейнкелем» над серединой Северной бухты. Только тогда умолкли наши зенитки, предоставив мне возможность расправиться с противником.

А тот уже снизился не то что до бреющего, а до так называемого стригущего полета, лучи сопровождавших его прожекторов лежали почти на самой поверхности моря, и от ярких отблесков рябило в глазах.

Подхожу поближе, прицеливаюсь по пилотской кабине и даю одну за другой три короткие очереди. Трудно понять, попал ли я в летчика, или пули повредили какой-то элемент управления самолетом, но громадный вблизи, неуклюжий на вид Хе-111 резко накренился, просел, зацепил плоскостью за воду и, вздыбив на ней пенистый бурун, за считанные секунды ушел на дно.

Пока неглубокой спиралью набирал высоту, видел, что лучи «моих» прожекторов еще лежали на воде, как бы проверяя, не всплывет ли кто-нибудь из членов экипажа сбитого самолета. А два других луча трижды качнулись перед моей машиной, как бы поздравляя с победой. Приятно, конечно…

Доложил по рации о выполнении задания и взял курс на свой аэродром. Вот и поблекшие с рассветом огоньки ночного старта. Шасси вышли нормально. Посадка. И вот уже рулю на стоянку. А как только выключил мотор и выбрался из кабины, сразу попал поочередно в объятия техника самолета, а затем и подоспевших товарищей. Подошел и комиссар полка батальонный комиссар И. Г. Шевченко, которого пилоты между собой в шутку называли "Иван Грицких". Откуда это пошло — не знаю, но известно, что и он, как бы в отместку, именовал летчиков «лобутней». Вот одного из этой «лобутни» он и встретил сейчас: потискал в крепких объятиях, затем снял с плеча фотоаппарат «ФЭД» и сказал:

— Вручаю! За храбрость! А поскольку он не мой личный, а культпросветовский, то считай его государственной наградой.

С этим фотоаппаратом я прошел всю войну и храню его как память о первых боях, о фронтовых друзьях и товарищах. Памятной станет и корреспонденция Ф. Дмитриева "Две боевые ночи", напечатанная в многотиражной газете «Атака» от 2 сентября 1941 года. В ней будет

подробно рассказано о сбитых мною в паре и лично двух бомбардировщиках.

Но это — чуть позже. А сразу после полета, по горячим, так сказать, следам, я рассказал летчикам эскадрильи (через день — более основательно — и всего полка) об особенностях проведенных боев ночью, приемах поиска вражеских самолетов, их демаскирующих признаках, порядке сближения с целью, определения расстояния до нее и открытия огня. Подчеркнул, что первая атака обычно внезапна, поэтому огонь надо вести с близкого расстояния, бить наверняка, тем более что даже в светлую ночь после энергичного противоистребительного маневра противника повторная атака может не состояться.

Немаловажными посчитал я и вопросы отработки целераспределения при бое в зоне огня зенитной артиллерии, взаимного опознавания и противозенитного маневра.

— Хорошо, что на этот раз мне удалось благополучно проскочить к цели, закончил я рассказ. — Но нельзя ведь каждый раз уповать на авось.

— Командир, а ведь в самолете-то 21 пробоина, так сказать, «очко». Еще одну — и получился бы перебор, — не без иронии заметил техник самолета А. В. Гриль, который подошел к нашей группе, завершив послеполетный осмотр «ишачка». — И все дырки рваные, осколочные, не иначе как от своих зениток.

Вот тебе и "проскочил благополучно"!

— Ну и что будем делать? — спросил я растерянно, почувствовав угрозу стать на какое-то время «безлошадным».

— Инженер эскадрильи сказал, что самолет в таком состоянии перегонять в мастерские нельзя, а в аэродромных условиях на ремонт потребуется не менее семи — десяти суток.

И сидеть бы комэску на земле, не выручи меня подполковник К. И. Юмашев.

— В мастерских на Бельбеке, — сказал командир полка, выслушав мой грустный доклад, — есть исправный И-16. Он, правда, тяжеловат — на нем установлены две пушки ШВАК калибром 20 миллиметров и два пулемета ШКАС, поэтому и более сложен в пилотировании. Но вы, думаю, справитесь и без провозных, Так что отправляйтесь и получайте своего коня.

Ну какое имеет значение, что раньше на таких не летал? Любой пилот на протяжении своей летной жизни постоянно осваивает все новые и новые машины, и чем он опытнее, тем легче и быстрее, даже если очередной самолет другого типа. А тут — лишь модификация родного «ишачка»! Заверил я командира, что не подведу, и помчался за подарком судьбы.

Самолет мне понравился с первого взгляда, еще издали, прежде всего камуфлированной окраской, так идущей военной технике. Удивительно, что других таких у нас не было. Когда я перегоню его на свой аэродром, однополчане тут же окрестят его «пегим». Ну, а каких-либо сложностей в освоении техники его пилотирования и боевого применения я не испытал. Послушная, надежная машина. Когда на полигоне дал очередь из всего оружия, а потом осмотрел мишень, то подумал: это то, что сейчас надо.

Так и не расставался я с этим самолетом почти до конца обороны Севастополя, хотя не раз и не два его дырявил противник в воздушных боях. Однажды даже пришлось сажать его на одно колесо, когда вторая стойка шасси не выпустилась из-за перебитого троса. И ничего…

Но это будет потом, а пока, едва прилетев с Бельбека, явился к командиру полка с докладом. От него узнал, что на участке Херсон — Каховка ситуация резко осложнилась. Части, базирующиеся на аэродроме Бехтеры, действовали с предельным напряжением, несли потери. Мне надлежало вылететь туда и выяснить возможность перебазирования в Бехтеры эскадрильи.

Оставив за себя Василия Ручкина, я рано утром 4 сентября поднялся в воздух и вскоре для уточнения обстановки приземлился в Скадовске. На краю аэродрома сиротливо стояли четыре И-16, два И-153 и один СБ, накрытый маскировочной сеткой. Встретил меня капитан А. И. Коробицын, которого последний раз видел в Евпатории за месяц до войны. Строгий, подтянутый командир, отличный летчик-истребитель, он одним из первых среди авиаторов-черноморцев вступил над Измаилом в схватку с воздушным противником и добился победы.

Некоторое время мы помолчали — и без слов было понятно, что на фронте наши дела идут неважно, а мы, авиаторы, реально помочь сухопутным войскам не можем. Как бы читая мои мысли, Александр Иванович сказал:

— Вот видишь, что от моей девяносто шестой эскадрильи осталось. В Бехтеры же лететь не рекомендую — там над аэродромом постоянно патрулируют «мессеры», а ты один. Вот только что получил сообщение о том, что там сбит, да еще и на Ил-2, майор Озолин. Думаю, что сегодня к вечеру все оставшиеся в строю самолеты перелетят из Бехтер в Скадовск.

Я слушал и не мог поверить, что не стало командира 46-й штурмовой авиаэскадрильи Карла Карловича Озолина. Ведь в 1936 году после окончания Ейской школы пилотов мы, молодые летчики, прибыли именно к нему в тяжелобомбардировочную эскадрилью на Дальнем Востоке. Он принимал нас, распределял по отрядам и экипажам, помогал освоиться в новых условиях, поддерживал в трудную минуту. Знал я и о том, что он освоил штурмовик Ил-2 и воевал рядом с нами. И вот — сбит! Но, быть может, остался жив, еще вернется в строй? Увы, позже узнаем, что Озолин попал в плен и был замучен фашистами…

Из информации, полученной от Коробицына, стало ясно, что если и перебазировать эскадрилью, то только на аэродром Скадовск и не позднее, чем через один-два дня. Необходимость в этом была очевидная, тем более что немцы вот-вот могли форсировать Днепр, а тогда удары с воздуха по ним будут особенно необходимы. Взял я в штабе авиаэскадрильи пакет с донесением, сел в кабину самолета и вернулся в Качу.

Внимательно выслушав меня и ознакомившись с донесением, подполковник К. И. Юмашев сказал:

— Доложу обо всем этом командующему ВВС генералу Русакову. Если понадобитесь, вызову и поставлю новую задачу.

В ожидании прошел день, за ним второй, а вызова все нет. Вот уж воистину: ждать и догонять — дело неблагодарное. Тем более когда знаешь, что враг наступает, топчет родную землю. Конечно, без дела не сидели: летчики на «бисах» продолжали отрабатывать бомбометание и стрельбу по наземным мишеням, а на «ишачках» патрулировали днем и ночью над Севастополем.

Во второй половине дня 13 сентября на командный пункт 8-го истребительного авиаполка, располагавшийся на Каче в полуподземном помещении, прибыли командиры авиачастей и подразделений. Вскоре здесь появился заместитель командующего ВВС флота генерал-майор

авиации В. В. Ермаченков. Генерал открыл совещание тревожным сообщением:

— Противник, преодолев сопротивление наших войск в районе каховского плацдарма, развивает наступление на Геническ. Его 11-я армия частью сил уже вышла к крымским перешейкам…

Василий Васильевич Ермаченков охарактеризовал положение наших войск и состояние авиационных соединений и частей ВВС флота, после чего объявил решение о создании авиационной группы с базированием ее на полевых аэродромах в районах, непосредственно прилегающих к Фрайдорфу. Именно отсюда и пошло последующее наименование авиагруппы — «Фрайдорфская».

В группу включались семь авиаэскадрилий из различных полков, в том числе и наша 3-я, которая с получением приказа выходила из подчинения 8-му истребительному авиаполку.

Закончилось совещание указанием: завтра, как только будет подписан приказ, командирам авиаэскадрилий на четырех У-2 вылететь в район Фрайдорфа, под руководством майора А. З. Душина подобрать посадочные площадки и определить, кто на них будет базироваться.

— Что нового, командир? — встретил меня вопросом комиссар Пятницкий.

— Новости есть серьезные. Нам надо обсудить очень важные вопросы.

Заместители, инженер, командиры звеньев и адъютант эскадрильи слушали меня с большим вниманием. Я многое повторил из того, что было сказано Ермаченковым, а затем каждому поставил конкретные задачи:

— Полеты на боевую подготовку прекращаем, снято с нас и патрулирование над Севастополем, а каково сейчас состояние самолетов?

— Из двенадцати И-15 в строю одиннадцать, неисправен один из четырех И-16, - доложил В. Г. Попковский. — Но, думаю, за ночь закончим ремонт. Только потом самолеты надо будет облетать.

— Всем летчикам раздать карты крупного масштаба севера Крыма и прилегающих к нему южных районов Украины. Напоминаю: основная задача нашей эскадрильи штурмовые действия.

На другое утро мне официально объявили приказ о создании авиагруппы. Кроме основной задачи — действовать по наземным войскам противника — там было указано: перебазирование закончить 14, а боевую работу начать 15 сентября. Командиром авиагруппы назначался майор А. З. Душин, его заместителем капитан В. И. Мелихов, начальником штаба полковник Я. Я. Страутман, комиссаром полковой комиссар С. Н. Потупа. Общее руководство боевыми действиями авиагруппы возлагалось на генерала В. В. Ермаченкова, а материально-техническое обеспечение частей на передовых аэродромах — на 29-ю авиабазу, которой командовал капитан Ф. Ф. Клещенко[1].

Фактически, как того потребовала обстановка, ролль Душина сводилась к постановке эскадрильям боевых задач и к получению донесений от них. Все же решения принимал лично генерал Ермаченков.

Василия Васильевича Ермаченкова я хорошо знал еще по совместной службе на Дальнем Востоке. Там за период 1938 — 1940 годов он вырос от командира авиаотряда до заместителя командующего ВВС Тихоокеанского флота, а затем убыл на должность командующего военно-воздушными силами Балтийского флота. Это был весьма грамотный, волевой, временами суровый до резкости генерал. Так что нерадивые подчиненные его откровенно побаивались. Впрочем, именно нерадивые. Генерал отличался исключительной дотошностью в лучшем смысле этого слова, в результате чего постоянно был в курсе всей обстановки и мог принимать обоснованные решения, не дожидаясь справок и предложений от подчиненных. В условиях Крыма, где обстановка на море и на суше менялась очень быстро и подчас неожиданно, это качество генерала вызывало особое уважение.

У меня с Василием Васильевичем сложились деловые, а подчас даже товарищеские отношения. Но, несмотря на это, он поблажек не давал и мне.

Каждый вечер, когда заканчивалась боевая работа, на КП авиагруппы в Бий-Бузаве генерал подводил итоги за день и давал указания на завтра. Как-то узнал Василий Васильевич, что в 3-й эскадрилье несколько И-15 не в строю из-за прогара коллекторов выхлопных труб. Это случалось, когда много летали и пользовались в бою максимальными режимами работы мотора. Внутренние запасы коллекторов иссякли, а новых их поступлений даже не предвиделось. Стоило ли искать то, чего нет? Так и летали бы со свищами в коллекторах, не узнай об этом командующий, не вызови он меня и Попковского на ковер. Добрых десять минут стоял я перед генералом по стойке «смирно», выслушивая нагоняй за то, что смирился с создавшимся положением, не полетел хоть на край света за злополучными коллекторами. Внушение пошло на пользу. Неожиданно "краем света" оказался склад техимущества на Бельбеке. Все неисправные самолеты были тут же введены в строй. Прав оказался Василий Васильевич Ермаченков, убедивший в том, что кто ищет, тот всегда найдет…

Площадка для моей эскадрильи была выбрана на окраине небольшого населенного пункта Смидовичи, что в 10 — 15 километрах юго-западнее Фрайдорфа. К полудню сюда прибыли старший политрук Г. И. Пятницкий и старший лейтенант В. Н. Ручкин. Они, мобилизовав население, занялись подготовкой летного поля, вопросами размещения личного состава и организацией питания. Вскоре появилась и комендатура 29-й авиабазы.

К вечеру 14 сентября все 16 самолетов, ведомые мною и заместителем по летной подготовке старшим лейтенантом С. Е. Войтенко, были в Смидовичах. Находился в пути к новому месту базирования и наземный эшелон.

Весь день 15 сентября ушел на оборудование самолетных стоянок, подготовку машин к боевым вылетам и установление прямой телефонной связи со штабом авиагруппы. К вечеру на аэродром были доставлены бомбы ФАБ-50 и АО-25 для подвески на И-15, снаряды для пушек, установленных на моем «пегом», патроны для пулеметов.

В середине дня прилетел майор А. З. Душин. Он проверил ход подготовки к боевым вылетам и еще раз напомнил о том, что основная задача эскадрильи не воздушный бой, а действия по войскам и технике противника на земле с применением бомб и пулеметно-пушечного огня.

— Воздушные бои, — указал майор, — вести только оборонительные, делать все для того, чтобы быстрее оторваться от противника, а отражать его атаки — дело группы прикрытия.

Алексея Захаровича я тоже хорошо знал по Дальнему Востоку. Это прекрасной души человек, умеющий всегда найти доброе слово каждому летчику. А вечерами, если не летали на задания, виртуозной игрой на гитаре, задорными песнями буквально снимал с нас усталость, напряжение. Он сражался в небе Китая и участвовал в войне с белофиннами. И вот, только-только прилетев в Смидовичи, уже успел накоротке поделиться с летчиками кое-чем из своего богатого боевого опыта. Мне же сказал:

— Имей в виду (как-то сложилось, что мы с Алексеем Захаровичем были в личных разговорах всегда на "ты"), генерал Ермаченков рассчитывает прежде всего на твою эскадрилью. Во-первых, она полного боевого состава, а во-вторых, применение бомб истребителями с пикирования по наземным целям — сейчас наиважнейшее дело. Насчет прикрытия не беспокойся — обеспечим, помним, что действовать вам придется днем да к тому же в районах с высокой активностью вражеских истребителей.

Я, конечно, понимал необходимость в сложившейся обстановке уничтожения наземных целей. Но в душе лежал горький осадок — ведь готовился, учился, желал бить врага в воздушных боях., а превращаюсь в штурмовика, к чему в общем-то привязанности не испытывал. Однако ничего не поделаешь, надо перестраиваться, обстоятельства, как говорится, выше нас.

Конец дня и весь вечер я, мои заместители и командиры звеньев затратили на разработку тактических приемов. При этом исходили из того, что, если тот или иной летчик или тем более командир звена не знает или не держит своего места в боевом порядке, не уяснил и не отработал маневров перед атакой, порядка самой атаки, сбора после нее и отхода от цели, на удачу рассчитывать не приходится. Вот и чертили мы различные варианты маневров, предлагали и отвергали, вновь спорили. Немало копий поломали над проблемой: как летать звеньям — тройками или парами? Большинство высказалось за пару как более маневренную боевую единицу.

— Да, но это относится к воздушному бою, а мы, похоже, вообще его вести не будем, — заметил командир звена лейтенант В. Я. Пастух.

— Трудно сказать, будем или не будем, — возразил ему старший лейтенант С. Е. Войтенко. — Исключить такую возможность нельзя.

Вспоминая сейчас все это давнее, думаешь: хоть мы и имели уже небольшой боевой опыт, но сколько еще оставалось неясных вопросов! Они возникали и в соединениях, и в подразделениях. Причем не только возникали, но и решались. Так, очень скоро в истребительных авиачастях ВМФ перешли на звенья из четырех самолетов, а основной тактической единицей стала пара истребителей. Претерпела изменения устаревшая организационная структура эскадрилий и полков…

А тогда мы решили, что в первом вылете впереди будут следовать две пары И-16: я с Семеновым и Ручкин с Цыгановым; за нами на, удалении 150 — 200 метров — ударная группа И-15, возглавляемая Войтенко, а сзади нее и выше группа прикрытия. Идущие впереди разведуют цель и своей атакой обозначают ее для ударной группы, которая тем временем перестроится в круг, и самолеты И-15 последовательно, прикрывая идущих впереди от внезапных атак истребителей противника, пикируют на цель. В первой атаке применяют бомбы, а во второй пулеметный огонь. Сбор на отходе с построением в плотный боевой порядок. Наша с Ручкиным четверка после своей первой атаки усиливает группу прикрытия и вместе с ней сопровождает остальные самолеты до аэродрома посадки.

В коротком выступлении комиссар Пятницкий призвал всех летчиков проявлять больше смелости, инициативы и дерзости в бою.

Надо отдать должное старшему политруку Григорию Пятницкому, без устали работавшему в период формирования эскадрильи и подготовки ее к боевым действиям. Эрудиция, обаятельность и постоянное общение с летно-техническим составом позволили ему быстро сблизиться с каждым воином подразделения. Он сплотил партийную и комсомольскую организации, подобрал им достойных вожаков и постоянно нацеливал коммунистов на их авангардную роль в выполнении боевых задач.

Уже за полночь, получив доклад инженера о готовности самолетов, я сообщил оперативному дежурному авиагруппы о готовности эскадрильи к боевым действиям.

Глава третья. Над Крымскими перешейками

Утром 16 сентября мы ознакомились с безрадостными данными об обстановке на фронте: противник захватил Геническ, его передовые части вышли к Чонгарскому мосту и Арабатской стрелке. А вскоре поступил приказ: всем составом эскадрильи быть готовым к поиску и уничтожению живой силы и техники противника в районах Новотроицкое и Аскания-Нова. Для прикрытия выделялись 4 Як-1 и 6 И-16.

В 9.20 даю команду на вылет. Поднялись в воздух 4 И-16 и 12 И-15бис. Над аэродромом Актачи-Бузав к нам пристроилась группа прикрытия. Держу курс на Новотроицкое, думаю, что если там подходящую цель не обнаружим, то в районе Аскания-Нова она будет наверняка. Но что такое: пройдя Сиваш и оставив справа Новомихайловку, увидел у горизонта стелящуюся по земле полосу пыли. "Да это же движется колонна!" Немедленно даю сигнал приготовиться к атаке.

Группа Войтенко быстро перестроилась в цепочку, и как только мы с Ручкиным прошлись по колонне пулеметно-пушечным огнем, ее последовательно атаковали и самолеты ударной группы. Положив машину в мелкий вираж, я увидел, что удар был точным: вспыхнули несколько автомашин, замерли на месте зажатые между ними танки, в панике стали разбегаться по сторонам гитлеровцы. Ну теперь второй заход! Пригвоздить фашистов к земле пулеметными очередями. Еще несколько минут — и уходим от цели, оглядываясь на чадящие внизу многочисленные костры.

Отошли организованно, не встретив противодействия воздушного противника, явно не ожидавшего дерзкого дневного налета. А уже в районе аэродрома я увидел, как ведущий группы прикрытия Д. Е. Нихамин, перед тем как увести ее на свою точку, показал мне большой палец — знак, не требующий разъяснения. Ясно: отработали отлично, первый групповой вылет на штурмовку принес успех.

После короткого отдыха и подготовки самолетов к вылету мы нанесли удар по войскам противника, теперь уже в районе железнодорожной станции Сальково, что севернее Чонгарского моста. На этот раз экипажи действовали более уверенно и слаженно, атаки оказались, даже при беглом взгляде с борта самолета, еще эффективнее, что подтвердила и поступившая в тот же вечер телеграмма в адрес командира Фрайдорфской авиагруппы от командира 276-й стрелковой дивизии: "Молодцы летчики, после их успешных штурмовых действий наши войска перешли в контрнаступление и овладели станцией Сальково".

Вечером после краткого разбора итогов первых двух боевых вылетов эскадрильи долго не смолкали взволнованные голоса летчиков, а когда самолеты были подготовлены к очередному вылету, то и голоса техников, мотористов и оружейников.

К этому времени комиссар эскадрильи Г. И. Пятницкий вместе с комсоргом А. М. Борисовым успели выпустить боевой листок с дружескими шаржами на отдельных летчиков и на инженера В. Г. Попковского, который, к своему хорошо изображаемому неудовольствию, увидел себя перемахнувшим широким шагом через весь аэродром и сунувшим нос в мотор самолета.

О Владимире Григорьевиче Попковском мне хочется рассказать побольше и немного издалека. Шло формирование эскадрильи, как вдруг, буквально сложившись в три погибели, протиснулся через узкий и низкий лаз в землянку худой, высокорослый молодой человек, в мешковато сидевшей на нем морской форме, и громко доложил:

— Военный инженер третьего ранга Попковский прибыл на должность инженера эскадрильи!

— Верю, что инженер, — назвав себя и оглядев пришельца, ответил я. Только вот не понятно, почему у вас всего полнашивки на рукаве. Образование-то, надеюсь, высшее?

— Так точно, неделю назад закончил академию имени профессора Жуковского и вот вместе со своими сокурсниками прилетел на Бельбек. Правда, принял он нас не очень гостеприимно.

И инженер рассказал, что при заходе на посадку пилот транспортника Ли-2 допустил недолет, самолет задел колесами кроны деревьев и рухнул на землю. Машина, конечно, разбита, но, к счастью, ни члены экипажа, ни пассажиры не пострадали.

— Если не считать зацепившихся за что-то и оторвавшихся от рукава лычек, смущенно добавил Попковский, — Жалко, ведь совсем новая форма…

Но не зря поется: "Кто-то теряет, кто-то находит". Владимир Григорьевич ненадолго лишился нашивок. Там, где мог потерять и жизнь. Мы же нашли в нем отличного специалиста, надежного товарища. В свои двадцать три года, грамотный и энергичный, он с любовью взялся за дело. Вначале старослужащие техники относились к молодому инженеру с некоторым недоверием, но при моей и комиссара поддержке он довольно быстро освоил эксплуатацию и ремонт в полевых условиях разных типов самолетов и стал достойным руководителем технического состава…

Финалом же первого дня боевых действий стал звонок генерала Ермаченкова:

— За успешные боевые вылеты объявляю благодарность всем их участникам…

Пятницкий долго не давал мне уснуть, уже лежа в постели, допытывался, "как там и что", кто из летчиков лучше действовал, все ли указания четко выполнялись командирами звеньев. И хотя я изрядно устал, старался ответить на все его вопросы, понимая старшего политрука — ведь его слово должно было звучать в эскадрилье весомо и убедительно, а для этого ему требовалось знать подробности. Позже он признается, что по-хорошему завидовал "летающим комиссарам", которые не только могли наблюдать и оценивать действия подчиненных в бою, но и показывать им пример, вести за собой, как это делали политработники, коммунисты сухопутных войск и флота…

Очень напряженным стал для нас следующий день — 17 сентября. Три вылета на бомбоштурмовые удары по живой силе и технике противника! Особенно запал в душу второй вылет.

Самолеты только что произвели посадку, я еще не освободился от парашюта, а уже вижу: машет издали рукой адъютант эскадрильи старший лейтенант Г. М. Чернов, показывает то на ухо, то на землянку, В те времена, когда техническими средствами связи мы были, мягко говоря, далеко не избалованы, разного рода информация часто передавалась с помощью жестов, неким примитивным подражанием флотскому «семафору», Вот и сейчас я без труда догадался: вызывают к телефону — и, с трудом переступая затекшими после полета ногами, поспешил на КП. Взял трубку, услышал знакомый голос майора А. З. Душина:

— По дороге от Чаплинки на Григорьевку и Владимировку движется мотоколонна противника. Генерал Ермаченков приказал нанести по ней удар. Вместе с вами будут действовать три СБ из семидесятой эскадрильи майора Кравцова. Прикрытие: четыре Як-1 пятой эскадрильи капитана Любимова и шесть И-16 сто первой эскадрильи старшего лейтенанта Нихамина.

На полную подготовку шестнадцати самолетов потребовался всего один час с минутами. Это благодаря тому, что служба инженера В. Г. Попковского действовала четко. Весь руководимый им технический состав работал, как всегда, сноровисто, но на этот раз особенно отличились техник по вооружению Н. А. Макарцев, техники звеньев и механики самолетов И. Г. Бородуля, А. В. Гриль, И. М. Бойцов, А. И. Сычев. За это время летчики успели перекусить бутербродами с чаем, выслушать замечания по предыдущему вылету и усвоить новую задачу на штурмовку вражеской колонны.

Взлет. Сбор. Над аэродромом Тагайлы пристраиваются истребители группы прикрытия. Но где же СБ? Делаем круг, второй… Горизонт, как говорят моряки, чист. Похоже, что из-за нечеткой отработки вопросов взаимодействия план совместного удара нарушился. Что ж, дальше ждать, сжигая драгоценное горючее, нельзя. Разворачиваемся на заданный курс к цели…

Прошли Сиваш. Где-то впереди, за горизонтом, Владимировка. А под нами голая степь, ориентироваться приходится только по указателю скорости, магнитному компасу да отсчету времени.

Минутная стрелка часов доползает до расчетного деления. И тут впереди увидел ползущую по дороге какую-то пеструю массу. Еще секунды полета — и стали ясно различимы двигавшиеся в четыре ряда по самой дороге и за ее обочинами танки, бронетранспортеры, крытые грузовики. Хвост колонны, растворяясь в пыли, терялся где-то за горизонтом, но и то, что предстало перед глазами, выглядело весьма внушительно. Во всяком случае, такого количества техники одновременно я еще никогда не видел. Это, как выяснится потом, оказались части одной из ударных группировок Манштейна.

И на этот раз наш налет застал самоуверенных, наглых гитлеровских вояк врасплох. Только после того как мы отбомбились и прочесали колонну пушечно-пулеметным огнем, фашисты открыли беспорядочную стрельбу. Но группа уже уходила от цели, только младший лейтенант И. Г. Буцкой получил ранение в ногу, что не помешало ему довести самолет до аэродрома и благополучно выполнить посадку.

А вот в вынужденном воздушном бою над Сивашем, где нас атаковала группа Ме-109, был подбит И-15, пилотируемый младшим лейтенантом С. Г. Петровым. Кто-то из нашей группы заметил, что летчик повел машину с остановившимся винтом на снижение, но в круговерти группового воздушного боя не смог сопровождать его до посадки, а когда, получив достойный отпор, потеряв «мессер», сбитый младшим лейтенантом А. В. Андриановым, немецкие пилоты убрались восвояси, минимальный остаток бензина в баках не позволил нам организовать поиск товарища…

Вернулись мы с задания со смешанным чувством. Конечно, сделали все, что было в наших силах и возможностях, но понимали: нанесенный противнику ущерб слишком мал, чтобы не только приостановить, но даже замедлить его продвижение.

Доложил я командиру авиагруппы об увиденном и сделанном нами, свои соображения о необходимости нанесения мощных ударов с воздуха по уязвимой на равнине вражеской колонне, хотя и понимал, что остановить такую лавину имевшимися у нас силами невозможно даже теоретически. Словом, настроение, несмотря на удачный в целом боевой вылет, было неважным. А тут еще ко всему примешивалась и горечь от предполагаемой гибели С. Г. Петрова и от того, что не смогли ему хоть чем-то помочь. Какова же была наша общая радость, когда на следующий день Петров с забинтованными головой и левой рукой появился на аэродроме. Оказалось, что он ухитрился посадить машину с поврежденным мотором на небольшом каменистом пятачке и при этом отделаться лишь ссадинами.

— Зачем рисковал жизнью, почему не воспользовался парашютом? — спросил я его.

— Пожалел своего "биса", — ответил младший лейтенант. — Надеялся подобрать подходящую площадку, спасти самолет — у нас ведь каждый на счету. Да уж и больно мой «бис» был летучим…

Да, маловато у нас было тогда силенок. И все же удары, наносимые совместно с другими эскадрильями в районах Чурюма, Второ-Константиновки, Макаровки и других, становились для противника все более ощутимыми. Об этом можно было судить по тому, что он подтянул на аэродромы Чаплинка и Аскания-Нова истребительную авиацию, оказывавшую нам возрастающее противодействие.

Нужно сказать, что тогда мы вплотную столкнулись со сложностью ориентировки в степной и озерной (Сиваш) местности. Если для ведущих групп опытных летчиков — не составляло особого труда найти свои аэродромы, даже когда на них не было характерных строений, капониров, а самолеты тщательно маскировались, скажем, в виноградниках, то, если в бою отрывался от группы молодой летчик, случалось всякое. К тому же при изрядном количестве небольших островов и полуостровов на Сиваше трудно было найти тот из них, на котором располагалась заданная цель.

Запомнился случай. После штурмовки противника на Молоканском полуострове в воздушном бою был подбит самолет И-15 младшего лейтенанта М. Н. Урядникова. Заполнивший кабину дым резал глаза летчику, но в такой критической ситуации он не растерялся и удачно приземлил машину на одном из полуостровов. Я со своим ведомым Василием Семеновым прикрывал его до самой посадки, после чего, сделав три круга на малой высоте, убедился, что посадка произведена на нашей территории.

Однако что такое? Летчик выскочил из кабины и, вместо того чтобы попытаться спасти самолет, ликвидировать небольшой пока очаг огня на самолете, отбежал далеко в сторону, жестами стал показывать: садитесь, мол, кто-нибудь и заберите меня. Но тут к самолету подъехал грузовик с красноармейцами, которые без особого труда ликвидировали пожар. Только тогда Урядников помахал мне рукой, давая знать, что все в порядке.

На другое утро специально отряженная команда доставила самолет на аэродром, и вскоре его ввели в строй.

Из-за отсутствия в степной местности характерных ориентиров случалось, что самолеты разных эскадрилий, назначенные для совместного удара, не могли встретиться в определенном месте и в определенное время. Тогда приказом генерала Ермаченкова раз и навсегда был установлен единый ИПМ (исходный пункт маршрута) — три громадные скирды соломы, находящиеся вблизи КП авиагруппы…

* * *

День уже клонился к вечеру, когда я приземлил свой «ишачок», отрулил его на стоянку и выключил двигатель. "Рабочий день" кончился, но из кабины вылезать не хотелось. Думал: сейчас немного расслаблюсь, отдохну, спокойно подышу целебным крымским воздухом. Только расстегнул лямки парашюта, как увидел, что бежит к машине неизменный техник моего самолета Алексей Гриль.

— Командир, не ранен ли?

— Все в порядке, Алексей, только вот устал малость.

— Ну, тогда и передохнуть не грех, — успокоился техник.

Какой там отдых! Вижу, машет мне руками кто-то с КП.

По телефону капитан В. И. Мелихов сообщил, что командующий срочно собирает всех командиров на своем КП. Надо лететь. Спросил у Попковского, в каком состоянии наш связной У-2, и услышал в ответ, что машина не дозаправлена, ибо бензин Б-70 до сих пор не подвезли.

Прикидываю: до командного пункта авиагруппы всего километров 25 и столько же обратно. Значит, полчаса полета.

— Бензина хватит минут на 40, - заверил механик самолета У-2.

Мнение авторитетное. Кто об этом знает лучше, чем человек, заправляющий самолет?

Но вот вопрос: кого взять с собой? Ведь иногда требуется доставить срочное донесение, а с посадочными площадками не все знакомы. Не летать же по любому поводу одному командиру эскадрильи!

Очень кстати подошел младший лейтенант Д. Г. Цыганов. Ему-то я и приказал садиться в заднюю кабину. Взлетел и вскоре сел за огородами у поселка Бий-Бузав. Приказав летчику замаскировать самолет и ожидать моего возвращения, отправился на КП.

Совещание изрядно затянулось: разрабатывался детальный план удара по аэродрому Чаплинка. Уже начало темнеть, а конца совещанию еще не было видно.

— В налете будут участвовать 49 самолетов — все, что у нас есть, не считая ночных экипажей, привлекать которые к этому вылету не станем, — развивал замысел генерал В. В. Ермаченков. — Наносить удар непосредственно по самолетам противника будут 10 И-15бис, 3 Ил-2 и 2 И-153. Ударную группу поведет Войтенко; следующую впереди нее четверку И-16 — Денисов. Самолеты И-16 эскадрилий Нихамина и Коробицына обеспечивают непосредственное прикрытие ударной группы, а «яки» эскадрильи Любимова пройдут двумя шестерками на удалении 1 — 2 километров и с превышением 500 метров относительно группы непосредственного прикрытия.

Генерал сообщил, что одновременно по аэродрому

Аскания-Нова нанесут удар подразделения ВВС 51-й армии.

— Готовность к нанесению удара — завтра, 21 сентября, с рассветом, время вылета получите дополнительно.

Заканчивая совещание, Василий Васильевич сказал:

— В целях скрытности подготовки к удару и достижения внезапности разрешаю сегодня информировать о поставленной задаче только комиссаров эскадрилий, инженеров и своих заместителей. Подготовка летного состава — по вашим планам.

Совещание закончилось, но никто не поспешил к выходу. Я, как ведущий всей группы, и другие командиры эскадрилий уточняли детали полета по маршруту и нанесения удара. Наконец обо всем договорились, вышли из помещения и оказались под звездным куполом темной южной ночи. Вот уж воистину положение — хуже губернаторского: «дома» меня ждут дела совершенно неотложные, а ночного старта на нашем аэродроме нет.

Выручил, как это нередко бывало, случай: командир «братской» эскадрильи А. И. Коробицын, без труда разгадав причину моей озабоченности, предложил:

— На моем аэродроме базируются боевые У-2 95-й эскадрильи капитана Кузьмина. Сегодня ночью они будут летать на Перекоп, так что ночной старт гарантирован. Сейчас позвоню начальнику штаба, чтобы тебя встретили и на машине доставили куда прикажешь. Взлетай сразу за мной, мой УТ-2 на дороге.

С трудом я добрался в кромешной темноте до своего У-2, в кабине которого увидел продрогшего Цыганова. Прислушались. Вслед за Коробицыным запустили мотор, взлетели с интервалом в несколько секунд. А когда я развернулся в сторону назначенного аэродрома ночников, то ни луча прожектора, ни огонька там не увидел. Неужели они еще не начали полеты или, хуже того, все ушли на задание и не скоро вернутся? А тут еще беда — на радостях не уточнил у Коробицына курс на этот аэродром, и расстояние до него знаю только приблизительно.

Нашел единственный выход: пролетел десяток минут в предполагаемом направлении и положил У-2 в мелкий вираж. Вожу машину по большому кругу в расчете, что если не очень далеко уклонился от аэродрома, то откликнется на знакомый голос одинокого «кукурузника» стартовый наряд.

Проходят десять, двадцать, тридцать минут… И каждую новую отсчитывает уже не секундная стрелка, а встревоженное сердце — бензин на исходе! Сколько осталось литров топлива в баке? В любую секунду может обрезать мотор, и тогда…

Тридцать пять… Тридцать восемь… Сорок минут… Какая же станет роковой, бросит самолет в бездонную черноту навстречу невидимому препятствию.

Да нет же, не такая темнота и беспроглядная! Вот эта серая лента — не взлетная ли полоса? А в стороне от нее ровные квадратики, похожие на какие-то строения… Все… Решаюсь…

Прохожу на малой высоте над «полосой». Похожа, черт побери, на настоящую, и препятствий не заметно. Экономя секунды, захожу на посадку по "малой коробочке", чтобы погасить скорость, вывешиваю самолет до предела и…

Удар колесами и костылем о землю. Мгновенно выключаю зажигание. Остановился воздушный винт, а вслед за ним, пробежав 25 — 30 метров, и самолет. Мне показалось, что он облегченно вздохнул вместе с нами наконец-то!..

Вылезли из кабин, отошли немного в сторону и с наслаждением закурили. Вдруг слышим голоса:

— Вот он! Так это же «кукурузник»!

Подошли бойцы зенитной батареи и, убедившись, что мы — свои, объяснили; приземлились мы на ровную площадку в 3 — 5 километрах от аэродрома. Кто-то из них вызвался сбегать туда и сообщить о месте нашей посадки. Но не успел я дать согласие, как неподалеку полыхнули лучи прожекторов — заработал ночной старт. А что, если рискнуть?..

Попросил Цыганова покачать за плоскость, прислушался: горючее в баке плескалось. Решили лететь.

С помощью бойцов развернули самолет против ветра, запустили мотор и — в воздух. Пара минут полета, посадка с прямой на подсвеченную, теперь уже настоящую, полосу. Вот теперь — все!

Оказалось, что «все», да не для всех. В вихре только что пережитого мы забыли о Коробицыне, а на КП сейчас узнали, что его УТ-2 здесь не приземлялся. Да и не мог бы, ведь ночной старт не включали, чтобы не демаскировать аэродром, над которым долго кружил вражеский воздушный разведчик.

Значит, Коробицын, если не подвела техника, все еще в воздухе. На его более скоростной, чем наша, машине посадка ночью вне аэродрома смертельно опасна. Надо во что бы то ни стало вывести его на аэродром.

Минут десять один из прожекторов работал в режиме светомаяка, то уставив луч в зенит, то покачивая им из стороны в сторону. И вот в воздухе прочертила дугу зеленая ракета. Сигнал: "Вас вижу". А вскоре заметно перенервничавший Александр Иванович стоял рядом с нами.

К полуночи приехали на свой аэродром.

— Всем спать, — распорядился я, — а комиссара эскадрильи и заместителей прошу явиться на КП.

Когда все вызванные собрались, я кратко проинформировал их о поставленной задаче, подчеркнув ее важность и сложность решения.

В целях скрытности подготовки и достижения внезапности ударов по аэродромам Чаплинка и Аскания-Нова решил с подъемом личного состава довести задачу только до командиров звеньев и уточнить с ними все вопросы, связанные с ее решением. Они в свою очередь поставят задачу летчикам за час до вылета, а за тридцать минут проведем короткий проигрыш всей динамики полета.

К 21 сентября обстановка на фронте еще больше обострилась. Противник начал стягивать войска, танки и артиллерию, явно готовясь к штурму Перекопа. Это внесло изменения в планы действий Фрайдорфской авиагруппы. Вместо штурмовки аэродрома Чаплинка генералу В. В. Ермаченкову пришлось до 13.00 дважды поднимать по 20 — 25 самолетов для действий по мотопехоте и артиллерии противника в районах Второ-Константиновки, Чурюма и отметки Памятник.

В этих вылетах особенно отличились пилоты И-15 лейтенант В. Я. Пастух, старший лейтенант С. Д. Иванов, младшие лейтенанты С. Г. Петров и И. Г. Буцкой. Атакуя совместно с тремя Ил-2 из 46-й авиаэскадрильи, они сумели поразить склад горючего и подорвать штабеля артиллерийских снарядов. Противник пытался оказать противодействие в воздухе, но надежно сработало прикрытие, потерь мы не имели.

Мне почему-то казалось, что после этих двух напряженнейших вылетов руководство авиагруппы вряд ли пойдет на то, чтобы нанести еще и удар по аэродрому Чаплинка в соответствии с разработанным накануне планом, ведь летный состав устал, а это задание представлялось особенно важным, требующим от исполнителей мобилизации всех сил. Однако перед самым обедом майор А. З. Душин сообщил как ни в чем не бывало:

— На аэродроме Чаплинка, согласно данным утренней разведки, сосредоточено до 30 самолетов противника. Генерал Ермаченков приказал нанести удар в 16.00. Организация атак и состав ударной группы прежние, но прикрывать вас будут тринадцать И-16 и три Як-1[2]. Чтобы избежать разного рода накладок, еще раз напоминаю, что одновременно с вами по аэродрому Аскания-Нова будут действовать самолеты ВВС 51-й армии.

Об этом-то я помнил. А «накладку» нам уже преподнесли — сократили группы прикрытия на целых четырнадцать самолетов, притом главным образом за счет лучших истребителей — Як-1.

После обеда и короткого отдыха я собрал летный состав эскадрильи, развернул карту крупного масштаба и провел розыгрыш всего полета с учетом того, что руководство авиагруппы утвердило мои предложения о включении в состав ударной группы Войтенко двух «чаек» и о том, чтобы три «ила» шли к цели под ударной группой на высоте 15 — 20 метров.

— Как только подойдем к Чаплинке, — сказал я, — аэродром увидят все, и нам с Ручкиным его показывать не потребуется. Поэтому мы с ходу будем атаковать истребителей врага на выруливании или разбеге, чтобы не дать им взлететь. Теперь — о распределении целей, — продолжил я. — Полагаю, что расположение самолетов противника по сравнению с данными утренней аэрофотосъемки изменится. Поэтому Войтенко с «чайками» наносить удар по целям в северной части аэродрома, звену Пастуха — в южной, а Иванова — в восточной. «Илы» действуют с малых высот, выбирая себе цели самостоятельно.

— А сколько будем делать заходов? — поинтересовался младший лейтенант Н. В. Груздев.

— Как всегда, два. Ни в коем случае не рассыпаться! Вначале самолеты ударной группы развертываются в цепочку, выполняют атаки с круга, после чего, не мешкая, все собираемся в плотный боевой порядок и отходим. Мы с Ручкиным подключаемся к группе непосредственного прикрытия.

— Прошу учесть, что в районе Перекопа сильный зенитный огонь, поэтому целесообразно обойти его справа, а при возвращении оставить слева. Изменение маршрута затруднит истребителям противника перехват нас на обратном маршруте, — внес предложение Стефан Войтенко.

Предложение выглядело разумным, и я его утвердил.

В 15.00 прозвучала команда "По самолетам!". Взлетела наша четверка, за ней — 10 «бисов». На кругу собрались и направились к ИПМ, где на высоте 400 — 500 метров уже ждали нас 3 «ила» и 2 «чайки». Вскоре подтянулись и самолеты прикрытия — 13 «ишачков» и 3 «яка».

Летим установленным маршрутом в компактном боевом порядке. Опыт уже есть: чем плотнее строй, тем труднее истребителям противника расчленить его и связать боем всю группу.

К сожалению, по какой-то причине группа прикрытия вскоре несколько растянулась и отстала. В другой раз сбавил бы скорость, дал бы отставшим подтянуться. А сейчас нельзя — удар, по понятиям того времени, массированный, выходить на цель каждой группе следует точно в назначенную минуту.

Восточнее Армянска нас стали встречать одна за другой группы «мессершмиттов». Как позже выяснилось, это произошло потому, что части ВВС 51-й армии нанесли удар по аэродрому Аскания-Нова несколько раньше установленного времени, чем заставили врага поднять в воздух истребителей с других аэродромов. Они-то и связали боем нашу группу прикрытия. Однако у противника не хватило ни сил, ни решительности на то, чтобы расчленить компактную ударную группу, заставить и ее принять бой.

Маневрируя на высоте 1000 — 1200 метров, мы пробились через зону зенитного огня противника в районе Павловки. Отсюда мы и увидели аэродром Чаплинка. Смотрю — выруливают три самолета, вроде бы транспортные, а один Хе-111 уже готовится к взлету. Успел еще заметить, что четыре «хейнкеля» стоят нос к носу несколько в стороне от центра летного поля, а между ними — автоцистерна, в которую, похоже, перекачивался доставленный самолетами бензин.

Пора атаковать! По радио и покачиванием самолета с крыла на крыло подал обусловленный сигнал и с ведомым ринулся в пике на начавший разбег «хейнкель». Трассы сошлись на вражеской машине в момент ее отрыва от земли. Серо-зеленая махина рухнула на границе летного поля и загорелась.

Вывожу самолет боевым разворотом, осматриваюсь. На аэродроме много взрывов от бомб, сброшенных «бисами» и «чайками», колышутся столбы черного дыма над подожженными «хейнкелями», пылает автоцистерна. В считанные минуты волны пыли прокатились по всему аэродрому. Вот вынырнул из этого густого марева Ме-109, но мы с В. А. Семеновым пришили его к земле.

После бомбового удара группы С. Е. Войтенко пошли в атаку «илы». Вот они один за другим выполняют заходы, методично поражая бомбами, а затем пушечным огнем самолеты противника на стоянке у западной границы аэродрома. Звено лейтенанта Ивана Никитаева сработало отлично. В феерическую картину массированного удара вписываются «бисы» и «чайки», которые стали в круг и, ныряя в облака пыли и дыма, разряжают свои пулеметы по целям.

Чувствовалось, что летчики вошли в азарт, готовы атаковать цели, если даже кончился боезапас. Но пора кончать налет, организованно отходить на свои точки. Какая жалость, что на многих самолетах нет раций, хотя бы приемников. Это усложняет управление. Поэтому дублирую команду по радио эволюциями самолета, даю сигнал на отход.

Все самолеты потянулись в сторону Каркинитского залива. Но вижу, что, разгоряченные боем, пилоты не торопятся собраться в компактный боевой порядок. Да и, похоже, сильно газуют головные самолеты. Начинаю нервничать, тем более что вокруг начали шнырять «мессеры», высматривая отбившуюся от строя добычу.

Вот за одним «бисом» потянулся шлейф дыма. «Мессеры» наседают все назойливее, да и становится их больше, видимо за счет подкрепления с соседних аэродромов.

Спасибо Семенову: сам отбивается и меня пока надежно прикрывает. Но вот один «мессер» все же достал меня издали очередями из пушек. Что-то вдруг грохнуло, чем-то опалило щеку, шею и руку. Но мой «пегий» ведет себя нормально, а это — главное, это дает возможность продолжать выполнение задания. Но как порой бывает трудно! Вот и сейчас никак не могу собрать группу. Каждая пара и даже одиночные самолеты ввязались в бои и ведут их самостоятельно, Где, ну где же истребители из группы прикрытия?

А враг все больше наседает, хотя мы уже чуть ли не вплотную прижались к земле. На бреющем ей и все внимание: дрогнет рука и, как в невеселой шутке, полный рот земли. Но все же успеваю заметить, как от меня с В. А. Семеновым отсекает огнем четыре Ме-109 А. В. Андрианов, как, когда один из «мессеров» атакует самолет Е. А. Шаркевича, его выручает В. Н. Ручкин и еще кто-то на И-15. Жаль, что сейчас даже крупные цифры на фюзеляже разобрать не могу слезятся глаза, особенно обожженный правый. Некстати начинает корежить от боли и правую руку.

Воздушный бой — это необъятное нагромождение ситуаций в самых неожиданных сочетаниях. Вот мы отходим, стараемся оторваться от преследования. И вдруг…

Раскочегаривший обороты «худой» проскочил сзади мимо меня, просто-таки вписался в прицел.

"Лови момент удачи", — мелькнуло в голове. Отработанно жму на гашетки: "Прощайся, фашист, с жизнью!" — тут уж и не захочешь, а попадешь. И…

Раздаются два-три хлопка из левой пушки. Все! Боеприпас исчерпан, фашист уходит.

Уходит, да не ушел. Сверху на него свалился Д. Г. Цыганов и влепил оказавшуюся смертельной порцию свинца. А в это время догорал на земле самолет его ведущего Ручкина. Такие вот нюансы…

С большим трудом нам удалось все же собраться над Каркинитским заливом и вести уже более организованный групповой бой, надежнее прикрывая друг друга. Вот еще один желто-зеленый Ме-109 нырнул в воду — это работа младшего лейтенанта К. П. Рожкова. Совсем ведь еще юнец, но до чего же смел, до чего азартно и мастерски дерется! Под стать ему его сверстник П. Д. Колесник да и многие другие из «крестьян».

А в ушах неумолчные шум и свист. Это не эфир — сказывается физическое и моральное перенапряжение. Впрочем, бог с ним, со свистом. Хуже другое: наверняка у большинства пилотов, как и у меня, кончился боезапас. Значит, нужно быстрее, имитируя контратаки, отходить в сторону ближайшего аэродрома ВВС 51-й армии Каджамбак, с которого, как мне накануне стало известно, истребители ЛаГГ-3 должны были наносить удар по аэродрому Аскания-Нова.

Вот наконец и он. Рассчитывая на помощь, стремимся активными действиями приковать все внимание противника к себе.

Кажется, это удалось. Даже чересчур. Внезапно очередь из «эрликонов» пришлась по самолету Семенова. Я даже увидел, как затрепетали на его плоскости клочья перкалевой обшивки. А тут же неподалеку, перечеркнув небо дымной строчкой, рухнул на землю Ме-109, сбитый лейтенантом Н. И. Евсеенко. Не удалось надежно прикрыть самолет В. Я. Пастуха — его со стороны солнца внезапно атаковала четверка вражеских истребителей. Машина Пастуха загорелась, но летчик спасся на парашюте.

Увлекшись боем, фашисты не заметили, как их сверху атаковали только что взлетевшие «лагги». Сразу загорелись два немецких самолета, остальные на полных оборотах стали уходить…

Казавшийся бесконечным тридцатипятиминутный бой закончился. Кто же уцелел, кто сбит? Думал об этом, наверное, не один только я, когда подлетали к своему аэродрому. Сел, зарулил на стоянку. Еще оставаясь в кабине, увидел, как Семенов сажал на «пузо» свою машину с поврежденной системой выпуска шасси…

— Командир, вы ранены? Все лицо в крови! — встревожился техник самолета Алексей Владимирович Гриль.

— Так, пустяки, — ответил я. — Только вот сильно сводит шею и правую руку. Да еще глаз затек. Ничего, надеюсь, к утру все рассосется…

Рядом резко затормозила на редкость универсальная спецавтомашина, предназначенная, по идее, только для запуска моторов на самолетах. Официально она называлась автостартер. С ее подножки соскочила на землю медсестра с брезентовой сумкой через плечо и подбежала к кабине самолета. Во время перевязки подоспел и врач. Осмотрел меня, сказал:

— Серьезного пока ничего не нахожу. В предплечье правой руки — пулевое ранение, но кость, похоже, не задета, лицо и шея повреждены осколками. По технической терминологии, подлежите восстановлению.

— Спасибо, доктор, — обрадовался я. — Значит, все обойдется. Не отлеживаться же в такое время…

У командного пункта эскадрильи собрался, казалось, весь личный состав подразделения. Оснований для переживаний было предостаточно: не вернулось пять самолетов, комэск ранен, Семенов сел на фюзеляж. Такого мы еще не видели и не слышали с самого начала войны.

Смотрю на летчиков. На их лицах отпечатком тяжелых боев — усталость, расстройство от впервые понесенных столь крупных потерь. Хотелось сказать им что-нибудь приятное, успокаивающее, но не мог слукавить перед памятью павших. Видимо, для того чтобы как-то нарушить гнетущую тишину, инженер Попковскйй доложил:

— Товарищ командир! Для подъема самолета Семенова отправлена команда.

Вот уж как будто это было сейчас главным, могло снять напряжение! А впрочем, при любом застое нужен хоть какой-то импульс, побуждающий к действию.

— Правильно сделали, — одобрил я инициативу инженера. — А теперь прошу всех действовать по распорядку: летному составу — отдыхать, техническому готовить самолеты.

Кратко доложил на КП авиагруппы о выполнении задания. Начальник штаба полковник Я. Я. Страутман приказал:

— Представьте сегодня же подробное письменное донесение. Самолет-разведчик сфотографировал аэродром Чаплинка после вашего удара. Сейчас снимки дешифрируют, но, судя по устному докладу пилота, на них будет что посмотреть. И еще: почему промолчали о своем ранении? Мы ведь все равно узнали. В общем, за вами скоро прибудет самолет и отвезет вас на лечение в Евпаторийский военный госпиталь. Что значит возражаете? Это приказ генерала Ермаченкова.

Разговор на этом закончился, и я поторопился сделать разбор, дать необходимые указания на случай, если меня действительно отправят на лечение.

Прежде всего я предложил каждому летчику самостоятельно написать донесение, в первую очередь о том, что, где и примерно в какое время он видел, что об этом думал, как реагировал. Попросил не торопиться, чтобы не сделать скороспелых выводов — ведь опыт выполнения этого задания должен был стать своего рода школой боевого мастерства и для его участников, и для их последователей. Опыт как радостный, так и горький.

Уточнили потери. Погиб мой заместитель, бесстрашный боец и исключительно душевный человек, старший лейтенант Василий Никитович Ручкин — для меня просто Вася. Сколько же мы с ним вложили труда в формирование эскадрильи, скольким же юношам дал он путевку в небо, будучи инструктором в Ейской школе морских летчиков, сколько бы еще мог он сделать во имя победы над врагом! Но его уже нет…

Тяжелораненого лейтенанта Владимира Яковлевича Пастуха отправили в госпиталь. Пока не было сведений о младших лейтенантах А. В. Андрианове, Н. В. Груздеве и К. П. Рожкове. Кто-то видел, как один из них выпрыгнул из горящего самолета с парашютом и приводнился в Каркинитском заливе невдалеке от нашего побережья. Сведений о том, удалось ли его отыскать и спасти, пока не поступало.

На другой день, когда меня уже доставили в Евпаторийский госпиталь, узнал о том, что Рожков и Груздев живые и здоровые вернулись в эскадрилью. А вот Андрианов оказался тяжело раненным, и его отправили на лечение в Симферополь.

Посетивший нас в госпитале комиссар эскадрильи Г. И. Пятницкий сообщил, что в воздушном бою погиб летчик 101-й авиаэскадрильи младший лейтенант И. С. Гончаров, а зенитной артиллерией был подбит в районе Сиваша Ил-2, пилотируемый летчиком 46-й эскадрильи лейтенантом А. П. Покидовым, который разыскал крошечный безлюдный островок и ухитрился приземлить на нем поврежденную машину. В ночь на 22 сентября он вброд преодолел Гнилое озеро, вышел в расположение наших войск, вернулся на свой аэродром и вновь вступил в строй…

Утром 25 сентября в очередной сводке Совинформбюро сообщалось:

"Группа истребителей под командованием старшего лейтенанта Денисова подожгла и уничтожила при налете на вражеский аэродром 11 самолетов"[3].

Собравшиеся вокруг репродуктора раненые, медицинский персонал горячо поздравили о успехом, а когда я добавил, что еще двенадцать вражеских машин мы сбили в воздушном бою и таким образом гитлеровцы потеряли сразу 23 самолета[4], мне показалось, что не все в это сразу поверили. Ведь фашистская авиация тогда господствовала в воздухе, и многим фронтовикам казалось, что нечего ей противопоставить. Впрочем, эта победа досталась нам дорогой ценой; погибли два летчика, трое были ранены; в воздушном бою и от огня зенитной артиллерии мы потеряли семь боевых машин.

Но в целом наши действия были достаточно успешными, что подтвердила и телеграмма командующего ВВС 51-й армии полковника В. А. Судца, которому оперативно подчинялась Фрайдорфская группа: "За эффективный удар по аэродрому Чаплинка всему летному составу объявляю благодарность"[5].

Когда мы с Пятницким обсудили итоги памятного вылета, поговорили о текущих делах в эскадрилье, решили навестить лежавшего здесь же раненого Володю Пастуха, но путь в его палату нам преградила медсестра:

— К нему нельзя, он тяжелый.

Никакие наши доводы не помогли, девушка оказалась непреклонной. Пришлось обратиться к врачу. Он тоже возразил против нашего визита к боевому товарищу, объяснил, что у Володи шестнадцать пулевых и осколочных ранений. И хотя серьезных поражений внутренних органов не обнаружено, тревожить его пока не следует.

— Думаю, — успокоил нас военврач на прощание, — что молодой организм его выручит. Ну, а что касается летной работы, то вряд ли.

Действительно, Владимир Яковлевич лечился долго, но в крылатый строй не вернулся — вынужден был перейти на штабную работу.

В госпитале я находился всего три дня: извлекли из меня осколки, "заштопали пробоины" в предплечье, начали делать перевязки. Тут-то и удалось убедить врачей, что с этим справятся и в медпункте. Получив «добро», я тут же на санитарном У-2 перелетел в Смидовичи и вновь оказался в своем боевом коллективе.

В госпитале болит не болит, а побольше времени на раздумья, чем в части. Вот и поломал я голову над причинами наших потерь при штурмовке аэродрома Чаплинка. Пришел к выводу, что они могли быть и меньшими.

Само собой разумеется, что налет на вражеский аэродром — дело достаточно сложное. Ведь он располагается в глубине обороны противника, как правило, сильно прикрыт истребителями и зенитными средствами. Выполняя такие задания, экипажи встречают активное противодействие при полете к цели, над целью и на обратном маршруте, В отличие от типичного для летчиков-истребителей задания по прикрытию от воздушного нападения объектов на своей территории, полеты и боевые действия над вражеским расположением требуют предельной мобилизации духовных и физических сил, ведут подчас к нервному перенапряжению, в результате чего падает боевая способность, ухудшается реакция, возникают непроизвольные ошибки. Но этому фактору не уделялось пока должного внимания.

Конечно, в данном случав, который не давал мне покоя, суть просчета оказалась неоднозначной: повлияли отрицательно и сложная наземная обстановка, и усталость летчиков после двух боевых вылетов, тем более что и предыдущий день был для них крайне напряженным. Сказались неодновременность ударов по двум аэродромам и значительное сокращение состава сил прикрытия.

Правда, потом стало известно, что, контролируя ход выполнения- задания с аэродрома Тагайлы, генерал В. В. Ермаченков послал в зону над Каркинитским заливом восемь Як-1 из эскадрильи И. С. Любимова с задачей отсекать вражеские истребители, преследовавшие нас в момент отхода от цели и на всем обратном маршруте. Но и здесь была допущена ошибка. Надо было посылать ее не одновременно с нами, а спустя 15 — 20 минут, при начале нашего отхода. На деле эта группа ввязалась в бой с противником вместе с шестнадцатью истребителями, выделенными для прикрытия.

И еще одно немаловажное обстоятельство: из шестнадцати самолетов-истребителей, прорвавшихся к цели, только на двух или трех были рации, да и те работали крайне неустойчиво. О каком оперативном управлении боем могла идти речь? Впрочем, оборудование самолетов радиосредствами выходило за пределы наших возможностей. А вот от субъективных ошибок необходимо было избавляться, и как можно скорее, не уповая на то, что по мере накопления боевого опыта победы придут сами по себе…

24 сентября враг начал штурм Перекопа. К этому времени нам удалось ввести в строй все поврежденные в бою самолеты, да еще три истребителя получили из мастерских. Всего, таким образом, в эскадрилье находились в строю двенадцать самолетов. Постепенно подключались к боевым действиям прибывшие к нам на пополнение недавние курсанты летной школы, прошедшие курс боевого применения в запасном полку, младший лейтенант П. И. Кузнецов, сержанты М. И. Соколов, С. П. Сабуров и М. В. Киреев. Хорошим наставником молодых пилотов проявил себя назначенный моим заместителем старший лейтенант В. Ф. Пьянов. Под его руководством быстро освоились во фронтовой обстановке и включились в боевые действия сержанты И. С. Кузьменко и И. Ф. Фоменко.

А боевое напряжение росло с каждым днем. Пришлось за отдельными самолетами закреплять двух летчиков для «уплотнения» вылетов. Мера вынужденная, но что поделаешь, если приходилось подниматься в воздух по 5 — 6 раз в сутки и почти в каждом вылете вести воздушный бой? Понятно, что и технический состав работал, буквально забыв об отдыхе.

Неотвратимо накапливалась и физическая, и психическая усталость. Пилоты стали чаще ошибаться в боях, у них снизились осмотрительность, четкость выполнения маневров, меткость огня. Все это не могло не сказаться на результатах боевых действий эскадрильи. Они были весьма тревожными. Так, в конце сентября в тяжелых воздушных схватках с превосходящими силами противника погибли сержанты И. Ф. Фоменко и М. И. Соколов. Не стало весельчака и балагура, любимца эскадрильи командира звена старшего лейтенанта Сергея Дмитриевича Иванова. Буквально "на честном слове и на одном крыле" дотянул до аэродрома младший лейтенант В. А. Семенов, летавший в тот бой на моем «пегом». Инженер и техники потом долго и без заметного оптимизма судили да рядили о возможности восстановления этой машины.

— Товарищ командир! Нам дают три КОР-1, других самолетов нет, — доложил мне как-то инженер В. Т. Попковский, только что прилетевший с Качи.

— А что это за самолет, впервые о таком слышу.

— Вообще-то ничего хорошего: двухместный тихоходный, маломаневренный корабельный самолет-разведчик. Из-за плохих мореходных качеств в серию не пошел. Выпущено всего несколько штук.

— Ну а если более подробно?

— Можно и подробнее. У самолета один съемный поплавок, вместо которого можно установить колесное шасси. Во второй кабине — турель с пулеметом ШКАС, другого бортового оружия нет. Бомбовая нагрузка до 200 килограммов.

— Ну, что же, на безрыбье, как говорят, и рак рыба. Давай поплавковые! Попробуем использовать их на переднем крае.

— Да, — вспомнил Попковский. — Пилоты на «корах» есть, а стрелков не дают.

— Придется подобрать у себя. Некоторые наши техники и младшие авиаспециалисты буквально рвутся в воздух, только и слышишь: "Если бы я был летчиком…" Вот и будем их включать по очереди в состав экипажей воздушными стрелками — пусть понюхают пороха.

Получили мы эти самолеты, и худшие наши опасения, увы, оправдались. Уже с первых вылетов они из-за низких летно-тактических качеств стали легкой добычей истребителей и зенитной артиллерии противника. Один был сбит, другой подбит, но, к счастью, дотянул до своей территории. Ну а третий мы не без труда передали в 11-й авиаполк, имевший на вооружении самолеты И-5 — по летным характеристикам примерно одинаковые с КОР-1…

В начале октября обстановка на фронте продолжала развиваться в нежелательном для нас направлении.

Противнику удалось овладеть, по существу, всем Перекопским перешейком и оттеснить наши войска на слабо оборудованные в инженерном отношении Ишуньские позиции. Над Крымом нависла угроза.

В этот период возросла активность политработников. Они призывали весь личный состав, и прежде всего коммунистов и комсомольцев, сделать все от них зависящее для обороны Крыма, отражения натиска врага. В беседах с авиаторами, на партийных и комсомольских собраниях темы смелости, инициативы, дерзости в бою стали главными.

Широко разъяснялось требование приказа командующего ВВС 51-й армии № 9 от 2 октября, в котором подчеркивалось:

"Борьба за Крым вступила в решающую фазу… Основа успеха в высокой боевой готовности, организованности в работе, мобилизации всех сил и умений использовать в бою все имеемые средства борьбы…".

Обращаясь к летчикам, штурманам, техникам и младшим специалистам, командующий ставил в пример лучших из лучших их боевых соратников, призывал равняться на героев.

Авиаторы-черноморцы и сами понимали сложность создавшейся обстановки, свою ответственность за оборону родного Крыма. Поэтому каждое боевое задание они стремились выполнить с максимальной эффективностью, не жалея сил, не щадя собственной жизни. В нашей авиаэскадрилье тогда особенно отличались пары старшего лейтенанта В. Ф. Пьянова с ведомым сержантом

И. С. Кузьменко и вновь прибывшего командира звена лейтенанта И. П. Белозерова с ведомым сержантом М. Б. Киреевым. К сожалению, малочисленность нашей авиации в Крыму и в значительной мере устаревшая авиатехника не позволяли оказывать существенного влияния на ход боевых действий сухопутных войск. Вот почему мы так обрадовались, когда прилетевший в Смидовичи майор А. З. Душин сообщил о прибытии в состав авиагруппы 62-го авиационного полка, укомплектованного новейшими самолетами — Пе-2, МиГ-3 и ЛаГГ-3. Далее он рассказал:

— Да, по эскадрилье каждого типа самолетов. Возглавляет полк полковник Иван Васильевич Шарапов, а летчики у него в основном инструктора Ейского авиационного училища. Полк, можно сказать, ударный.

— Инструктора, конечно, опытные как летчики-методисты, но воевать-то надо начинать с азов.

— Это верно. Во Фрайдорф перебазируется и 11-й полк майора Ивана Михайловича Рассудкова со своими старенькими самолетами И-5.

А в это время, как на зло, вернулись только пять самолетов из шести, вылетавших на задание.

— Опять потери, Алексей Захарович, ну прямо не везет! — произнес я в сердцах.

— А что же ты хотел, чтобы противник твои самолеты щадил? Он тебе Чаплинку долго будет помнить.

Командир звена Белозеров, еще не остывший после боя, докладывал:

— На моих глазах был сбит младший лейтенант Цыганов. Он сел на фюзеляж в 30 километрах отсюда, но, видимо, ранен, поскольку из кабины не вылез. К нему со стороны лесополосы направилась группа красноармейцев.

— Да, такой опытный летчик и вдруг подставил своего «ишачка» под очередь «мессершмитта». Жаль.

Высланная группа специалистов во главе с техником звена А, В. Грилем вскоре доставила самолет на аэродром, но о Дмитрии Цыганове привезла печальную весть: 20-миллиметровый снаряд «эрликона» попал ему в правое плечо. По-видимому, машину пилот сажал левой рукой, но как только сел, сразу же потерял сознание.

— Ну а что сейчас с ним, где он?

— Его отправили в полевой госпиталь, а потом в Симферополь или в Керчь…

Пройдет время, И когда за каждодневными событиями, вроде тяжелых боев под Перекопом и Севастополем, сгладятся в памяти образы боевых товарищей, вдруг произойдет неожиданное.

В июле 1942 года, когда уже был оставлен нашими войсками Севастополь и я вступил в Анапе в командование 7-м истребительным авиационным полком, ко мне подошел младший командир и, козырнув левой рукой, доложил:

— Младший лейтенант Цыганов прибыл для дальнейшего прохождения службы!

Встреча была очень трогательная. Мне вначале показалось, что у Дмитрия Григорьевича нет правого плеча, и невольно мелькнула мысль: как же он, теряя сознание, сумел тогда посадить самолет, спасти его и себя? Трудно это представить. А когда ему задал вопрос, что собирается теперь делать, он отчеканил:

— Летать, товарищ капитан!

Цыганов уже имел на это разрешение медицинской комиссии. Но как он будет управлять самолетом, когда правая рука, которая должна прочно удерживать и с ювелирной точностью перемещать в нужном направлении ручку управления, выше пояса не поднимается?

На моих глазах Дмитрий продемонстрировал силу руки. Он уперся ею в стену дома и сделал несколько круговых движений полуопущенной рукой, как бы доказывая, что этого вполне достаточно для управления элеронами и рулями высоты. Ноги здоровы, левая рука вполне обеспечивала манипуляции секторами газа, выпуска и уборки шасси…

Вышестоящее начальство дало «добро», и Цыганова после проверки в воздухе направили в бывший 8-й, а тогда уже 6-й гвардейский истребительный авиационный полк, в который еще входила наша 3-я эскадрилья, внесшая немалый вклад в завоевание полком звания «гвардейский».

Цыганов вскоре станет лейтенантом, а за свои героические подвиги под Перекопом по моему представлению будет награжден орденом Красного Знамени. Теперь, уже на «яках», он будет много летать и одержит еще не одну победу в воздушных боях в районе Новороссийска.

Наступит 1943 год. Воздушные бои над Малой землей станут все ожесточеннее. В одном из них, сражаясь с пятью Ме-109, летчик собьет один самолет и подобьет другой, но все же пулеметно-пушечные очереди с трех других настигнут и его. Дмитрий Григорьевич погиб смертью героя, и о мужестве Цыганова авиаторы-черноморцы вспоминают до сих пор.

Обстановка на севере Крыма продолжала обостряться, противник мог вот-вот, прорвавшись, ринуться в сторону Симферополя, Евпатории и Керчи. Не исключалась и высадка воздушного десанта в нашем тылу. На этот случай предусматривалось перебазирование самолетов Фрайдорфской авиагруппы на аэродром Тереклы-Конрад, что в 10 — 15 километрах западнее Евпатории.

В задачу авиации входила всемерная поддержка наших войск. Даже самолеты И-16, которые предназначались для ударов по объектам в тылу противника, и те применялись в прифронтовой полосе.

Еще несколько слов об этим самолетах. В 30-х годах военный инженер В. С. Вахмистров создал на базе тяжелого бомбардировщика ТБ-3 так называемое «Звено», или авиаматку. Под плоскости одного из последних вариантов такого бомбардировщика подвешивали на специальных замках два истребителя И-16, каждый из которых брал две 250-килограммовые фугасные бомбы. С такой нагрузкой истребитель самостоятельно не взлетел бы. Самолет-носитель же доставлял истребители на расстояния, значительно превышающие их тактический радиус действия, и при подлете к объектам с сильной противовоздушной обороной самолеты отцеплялись, преодолевали зенитный заслон и, достигнув цели, точно поражали ее с пикирования. Возвращались они на ближайший наш аэродром самостоятельно, используя уже свое горючее.

У нас эту конструкцию в шутку называли «цирком» или «подвесками». А поскольку для подвески оборудовались только самолеты И-16 2-й эскадрильи 32-го авиаполка, которой командовал капитан Арсений Васильевич Шубиков, то укоренилось название "подвески Шубикова".

Большое внимание командование уделяло воздушной разведке. Надо было постоянно знать положение войск сторон, следить за выдвижением вражеских резервов из глубины. Последняя задача лежала на нашей эскадрилье. Кстати, к этому времени она уже имела в своем составе больше «ишачков», чем «бисов».

Для полетов на воздушную разведку я счел необходимым набрать добровольцев. Вслед за старшим лейтенантом В. Ф. Пьяновым дали согласие стать разведчиками сержанты И. С. Кузьменко, С. П. Сабуров и В. А. Хвацев.

По два-три раза в день разведчики просматривали весь Перекопский перешеек, обращая особое внимание на дороги, идущие от Чаплинки и Каланчака на Перекоп. Именно по этим дорогам, как неоднократно уже отмечалось, противник перебрасывал на юг свои танковые и мотопехотные части.

Очень скоро мы убедились, что сержант Кузьменко, даже будучи ведомым, в задачу которого входило прикрытие ведущего, отмечавшего все обнаруженные с воздуха цели, видел не меньше, чем тот. Вспоминается такой случай.

— Товарищ командир! — докладывал после полета Василий Пьянов. — Два круга сделали, но ни одной батареи я не обнаружил, отмечается лишь движение повозок и одиночных автомашин от Армянска на юг.

— Так батареи же стоят в одном километре северо-западнее Карт-Казак номер три, — вмешался Иван Кузьменко.

Повторный вылет подтвердил наблюдательность молодого пилота. Существенные дополнения к докладам ведущего слышали мы от него и позже. Вскоре он и стал летать на разведку ведущим. В приказах командира авиагруппы сержант И. С. Кузьменко за смелость и добросовестность неоднократно ставился в пример, ему были объявлены благодарности. Мне же предложили использовать Кузьменко исключительно для ведения воздушной разведки…

— Завтра с рассветом тремя И-15 вместе с четверкой "подвесок Шубикова" нанести удар по обнаруженным артбатареям в районе Карт-Казак, — прозвучал по телефону приказ капитана В. И. Мелихова. — Прикрывают ваши шесть И-16, отцепка «подвесок» над Смидовичами, время вылета дополнительным распоряжением.

Не выдержал, решил лететь сам — ведь шла на задание вся эскадрилья. Это был первый мой вылет после ранения.

Пикируя под большим углом, «подвески» поразили фугасками две из трех батарей. На третью точно сбросили двенадцать ФАБ-50 «бисы». Все три батареи были подавлены. Но в результате прямого попадания зенитного снаряда оказался сбитым и наш И-15, погиб сержант Николай Иванович Козельский.

Теперь уже так повелось, что без воздушной схватки не обходился практически ни один боевой вылет. Вот и тогда на наши шесть И-16 навалились около десятка «мессеров». И было бы нам худо, если бы не помогла восьмерка «ишачков» из 101-й авиаэскадрильи старшего лейтенанта Д. Е. Нихамина, возвращавшаяся с выполнения другого задания. Какое же великое дело взаимная выручка в бою! Спасибо и за своевременный подъем в воздух дежурившего на аэродроме резерва.

Очень напряженные воздушные бои вели «миги» и «лагги» 62-го авиаполка. На помощь им часто вылетали на «яках» пилоты 51-й авиаэскадрильи капитана И. С. Любимова, взаимодействовать который было легче, поскольку летно-тактические характеристики всех этих типов самолетов примерно одинаковые и, кроме того, все они радиофицированы.

В одном из таких совместных боев был сбит Иван Степанович Любимов, но, к счастью, остался жив. Предстояла сложная операция. Ему ампутировали ступню ноги. Казалось — отлетался! Но нет, он мобилизовал себя, набрался сил и через некоторое время вернулся в строй. Не случайно, после того как вышла книга В. Полевого "Повесть о настоящем человеке", товарищи стали называть Любимова "черноморским Маресьевым".

С этим замечательным человеком наши пути сходились часто и в войну, и после нее. Изредка встречаемся мы и сейчас. Но об этом потом…

12 октября генерал В. В. Ермаченков вызвал меня на КП авиагруппы в Вий-Бузав и поставил перед авиаэскадрильей новую задачу:

— В ближайшие дни эвакуируются из Крыма главные силы Приморской армии. В общей сложности на переходе морем одновременно будет 120 — 130 различных судов и кораблей. Потребуется надежно прикрыть их с воздуха. Для этой цели привлекаются истребители 8, 9 и 32-го полков и 101-й эскадрильи — всего 50 60 самолетов. Базироваться они станут на трех аэродромах: Тендровская коса, Кунань и Тереклы-Конрад. Управление истребителями в период прикрытия будет осуществляться с командного пункта 62-й авиабригады. Готовность вашей эскадрильи к перебазированию на аэродром Тереклы-Конрад с рассветом 13 октября. Теперь доложите, каково положение у вас с самолетами и летчиками, заключил генерал.

— Вчера сбит младший лейтенант Н. В. Груздев, это был по-настоящему боевой летчик, — начал я невеселый доклад. — В эскадрилье, с учетом только что прибывшего пополнения самолетов, девять И-16 и три И-15, но пилотов, летающих на шестнадцатых, только шесть. Два летчика имеют легкие ранения, но врачами к полетам не допускаются.

— О гибели Груздева мне докладывали, — выслушав доклад, сказал генерал. Представьте его к государственной награде. Нихамин сообщил, что у него старший политрук И. И. Мартыненко, старший лейтенант С. Ф. Гладышев и сержант Ф. Ф. Герасимов «безлошадные», а все они летают на шестнадцатых. Вот вам и пополнение.

Пожав дружески руку, Василий Васильевич отпустил меня. После уточнения некоторых вопросов в штабе группы опять темной ночью полетел на «кукурузнике» в Смидовичи. На этот раз там уже был ночной старт.

13 и 14 октября выдались туманные. Погода нелетная, но технический состав вместе с комиссаром Г. И. Пятницким, новым адъютантом эскадрильи капитаном Д. Я. Лихацким и писарем рядовым Хамзиным были отправлены к новому месту базирования. Инженер эскадрильи Владимир Попковский должен был перелететь в Тереклы-Конрад на У-2, как только поднимутся в воздух «ишачки» и «бисы».

Перелет состоялся только утром 15 октября, но прибывшие накануне от Д. Е. Нихамина трое летчиков остались в Смидовичах — надо было дождаться подходящей погоды, чтобы проверить их технику пилотирования. Ведь отвечать-то теперь за них мне!

При заходе на посадку я обратил внимание: стоит на аэродроме один ТБ-3 с почти полностью отбитой левой плоскостью. "Уж не наш ли самолет врезался", мелькнула мысль.

После того как зарулил на стоянку и вылез из кабины, мне поведали историю, приключившуюся с эскадрильей капитана Ф. И. Демченко, которой в Одессе были приданы несколько «яков» 32-го полка.

Полеты над морем. Перелеты с посадками на незнакомые аэродромы. Сколько мастерства требует все это от командиров, летчиков! И, конечно, должного обеспечения в навигационном отношении. Когда нарушается одно из этих звеньев управления, возникают предпосылки к летным происшествиям, а то и сами происшествия.

С наступлением 13 октября темноты, при низкой облачности и в дождь, по приказу командования Одесского оборонительного района, вылетели в Крым шесть И-16 и пять Як-1. Помимо отвратительной погоды обстановка осложнялась еще и тем, что сигнал в Крым о вылете самолетов пришел с опозданием и фактически к приему большей группы самолетов ночью аэродромы подготовлены не были. Полет осуществлялся над морем, ориентиров нет, а на берегу — никаких световых точек. Летчики летели фактически вслепую, пользуясь примитивным навигационным оборудованием. К тому же дул сильный ветер, море штормило.

Каждый пилот вел свою машину на высоте 30 — 50 метров самостоятельно. Естественно, в этих условиях только случайно можно было выйти на указанный аэродром. В результате разбились четыре И-16 и два Як-1, их пилоты погибли; полностью оказался разбитым И-16, ведомый капитаном В. Н. Вальцефером. Пилоту пришлось сажать машину, как и мне в свое время У-2, вне видимости земли на евпаторийский аэродром. Сильно пострадал сам Вальцефер, а вот техник самолета Михаил Фукалов, втиснутый в фюзеляж за спинку сиденья летчика, отделался лишь легкими ушибами.

На аэродроме Тереклы-Конрад, когда уже был включен прожектор, произвели посадку на «яках» капитан И. И. Сапрыкин, старшие лейтенанты И. И. Скачков и С. М. Минин и на «ишачке» сержант С. Т. Луценко. Вот Скачков-то, сажая машину поперек взлетно-посадочной полосы, и отбил плоскость ТБ-3. Его Як, естественно, был разбит.

Особенно тяжело я переживал трагедию эскадрильи Федора Ивановича Демченко — ведь до самой войны в течение полутора лет служил в ней, отлично знал погибшего командира и летевшего вместе с ним (все летчики эскадрильи взяли по одному человеку, поместив их в отсеках аккумулятора в фюзеляже), комиссара старшего политрука В. М. Моралина, летчиков лейтенантов М. А. Дмитрусенко, X. X. Чепкунова, П. Ф. Николашина да и всех остальных участников перелета.

Обосновавшись на новом аэродроме, эскадрилья сразу включилась в боевую работу по прикрытию с воздуха караванов судов. Главные силы Приморской армии, как стало известно позже, в ночь на 16 октября скрытно от противника погрузились на транспорты, которые с рассветом вышли из Одессы под прикрытием боевых кораблей. Но еще до этого ряд транспортов и кораблей покинули порт, в результате чего караван судов, насчитывавший 120 единиц, растянулся от Одессы до Крыма. Задача по его прикрытию требовала от летного состава истребительной авиации большого напряжения. Два три вылета в день стали обычной нормой, а делали летчики подчас и по четыре, и по пять вылетов.

Противник непрерывно усиливал действия авиации по нашим транспортам и охранявшим их боевым кораблям. Редкий вылет проходил без воздушного боя. Особенно запомнились события, происшедшие 16 и 17 октября. Тогда в одном из вылетов младший лейтенант С. Г. Петров сбил Ме-109, а мой заместитель старший лейтенант В. Ф. Пьянов и сержант И. С. Кузьменко, хотя и не сбили ни одного самолета, зато своими активными действиями связали боем истребителей противника, оторвали их от сопровождаемых бомбардировщиков. С ними и расправились летчики 9-го полка.

После боя поступило сообщение, что несколько истребителей противника, летчики которых увлеклись боем, потеряли контроль за горючим и с остановившимися двигателями попадали в море и на сушу.

Мне же в тот день не повезло. В бою удалось приблизиться к Ю-88, и я уже готов был открыть огонь, как вдруг увидел рядом с моим самолетом очередь трассирующих пуль. Резко отвернул в сторону и тут же понял, что меня атаковал стрелок с другого «юнкерса». Только сейчас почувствовал острую боль в кисти правой руки, горячую влагу в перчатке, режущую боль в голени правой ноги. Сомнений нет — ранение, но, похоже, как и под Перекопом, легкое, поскольку рука и нога подвижны. Все же пришлось выйти из боя и вернуться на свой аэродром.

Действия истребительной авиации в период прикрытия каравана судов, следовавшего из Одессы, характерны не только высоким напряжением и множеством воздушных боев, но и применением новых тактических приемов и конечными результатами. Широко применялся аэродромный маневр: истребители, вылетавшие с аэродрома Тереклы-Конрад, после выполнения задания или до него подсаживались на аэродром Кунань или на косу Тендра. На «чайках» стали использовать подвесные баки, что позволило надежно прикрывать даже транспорты и боевые корабли, находившиеся еще недалеко от Одессы. Перед боем баки сбрасывались. Как только на КП поступал сигнал о начале воздушной схватки, на поддержку и смену этой группы истребителей вылетала другая, дежурившая на аэродроме.

Вместе с самоотверженными действиями летчиков в воздушных боях и в целом хорошо продуманной организацией прикрытия подобные мероприятия не позволили вражеской авиации потопить хотя бы один транспорт с войсками и техникой. Было потеряно только одно судно «Большевик», шедшее без какого-либо груза вообще. В двадцати трех ожесточенных схватках противник потерял 17 самолетов, из них 9 бомбардировщиков. Моя эскадрилья недосчиталась одного И-16.

С сознанием успешно выполненной боевой задачи летчики эскадрильи 18 октября возвратились в Смидовичи. Шли разговоры о том, что скоро Приморская армия прибудет на север Крыма и обстановка резко изменится в нашу пользу.

Однако пока положение наших войск на фронте все больше ухудшалось. Противник начал штурм Ишуньских позиций. В ударах с его стороны участвовало много бомбардировщиков, одновременно велся массированный артиллерийский обстрел. Особенно беспокоила тылы наших войск батарея дальнобойной артиллерии, позицию которой никак не могли обнаружить воздушные разведчики. Но 21 октября, возвращаясь с задания, я ее все же увидел. Батарея вела огонь и этим демаскировала себя. Прилетев, доложил координаты батареи. Вскоре меня вызвал к телефону капитан В. И. Мелихов, сказал:

— Завтра в первой половине дня «подвески» капитана Шубикова нанесут удар по этой дальнобойной батарее. Вам вылететь в 17.00 и уточнить еще раз ее местонахождение.

В назначенное время я в паре с Василием Пьяновым поднялся в воздух и взял курс на Александровку-Вторую, а когда вышел на траверз Армянска, резко развернулся на 180 градусов, набрал на снижении большую скорость и на бреющем полете устремился к Ишуни. Пьянов же следовал на высоте 100 — 150 метров вдоль берегов Перекопского и Каркинитского заливов. Он все время наблюдал за мной, зная, что там, где я резко перейду в набор высоты, и находится батарея. Отметив на карте расположение цели, он пристроится ко мне для следования на аэродром.

Этот полет незабываем. С высоты 10 — 15 метров мне довелось увидеть столько войск и техники врага, особенно в лощинах и садах, что сравнить с ранее виденным просто невозможно. Несомненно, здесь располагалась часть главных сил противника, готовившихся к вторжению в Крым/ По моему низколетящему самолету вели запоздалый огонь чуть ли не изо всех видов стрелкового оружия. Когда он становился особенно интенсивным, приходилось резко маневрировать по курсу. Так, бросая машину с крыла на крыло, я вышел точно на дальнобойку, обосновавшуюся в районе отметки 7,7, что в 6 — 7 километрах севернее Ишуни. Но ее четыре ствола в тот момент не стреляли. Опущенные и слегка замаскированные, они были похожи на огромные мокрые бревна…

Только я перевел машину в набор высоты, обозначая для Василия Пьянова место расположения дальнобойной батареи, как вдруг раздался треск и мой «ишачок» стал плохо слушаться рулей — малокалиберный снаряд попал в центроплан. Правое колесо вывалилось из гнезда. Это я понял по жестам пристроившегося ко мне на обратном пути Пьянова.

Подлетели к своему аэродрому. Я попытался выпустить левую стойку шасси, но ничего не получилось — оказался перебитым трос. Тогда двукратным резким правым креном удалось зафиксировать правую стойку в выпущенном положении и произвести посадку на одно колесо. Почти до конца пробега удерживал машину отклонением элеронов и руля поворота на полосе, пока, потеряв скорость, она не коснулась земли консолью левого крыла.

Переживал, конечно, рассматривая помятую консоль и погнутый винт. Но, по сравнению с тем, что нам с Пьяновым удалось сделать, это было мелочью. Главное — мы точно определили координаты дальнобойной батареи, а попутно вскрыли и крупную группировку войск противника. Обо всем этом тут же стало известно руководству.

Вечером на совещании у генерала Ермаченкова была разработана схема совместного удара по батарее дальнобойных орудий двух «подвесок» А. В. Шубикова и одновременно одиннадцати И-5 и восьми И-153 по войскам противника в районе Казак-Сарая и северо-восточнее отметки 5,7. Общее прикрытие должны были осуществлять девять И-16 101 аэ, а непосредственное прикрытие «чаек» и И-5 наши шесть И-16.

По обыкновению, когда наша эскадрилья взаимодействовала с Шубиковым, его истребители отцеплялись от ТБ-3 над Смидовичами. А 22 октября их отцепили в районе Евпатории, ибо «мессеры» стали действовать уже и в глубине Крыма, что ставило под угрозу безопасность тихоходных ТБ-3.

В назначенное время мы взлетели, прошли ИПМ, легли на курс к цели. Однако ни на маршруте, ни на подходе к месту расположения батареи «подвесок» Шубикова так и не увидели. Вот что доложил потом один из пилотов этих машин П. Г. Данилин:

— Под ТБ-3 были подвешены самолеты, мой и Б. М. Литвинчука. После отцепки мы пристроились к Шубикову, который повел нас в сторону Перекопа. Мы летели без прикрытия на высоте 1200 метров. В районе цели была двухслойная облачность 5 — 6 баллов. Между слоями мы сделали вираж, но обнаружить батарею не смогли. Через разрыв облаков мы увидели скопление танков и начали пикировать на них. Шубиков с нами не пикировал, видимо, потому, что он был без бомб и вообще по ряду причин не должен был лететь. Но я видел невдалеке от него один Ме-109. После сбрасывания бомб мы вышли из пикирования уже под нижним слоем облаков, но только вдвоем. На маршруте к нам пристроился один И-16, но, как потом оказалось, это был не Шубиков, а летчик другой эскадрильи. Таким образом, как погиб Шубиков, ни я, ни Литвинчук не видели.

Все, кто знал Арсения Васильевича, очень переживали его гибель. Не хотелось верить, что больше нет среди нас этого прекрасного человека, летчика и бойца. Его неспроста называли легендарным. Как отличный воин он проявил себя в небе Испании, за что был удостоен двух государственных наград.

С началом Великой Отечественной войны Шубиков со своими подчиненными разрушил Чернаводский мост на Дунае. Об этом тогда сообщало Совинформбюро. Повторным ударом но этой же. цели 13 августа была полностью разрушена одна ферма и разбит нефтепровод.

Шубиковцы наносили удары по нефтеперегонному заводу и складу нефтепродуктов в Констанце, по переправе противника в районе Каховки…

За отвагу и высокое боевое мастерство, эффективные удары по врагу А. В. Шубиков был первым на Черноморском флоте награжден орденом Ленина.

Потери, потери… Отправили меня было в Евпаторию на двухдневный отдых после ранений, вернулся в подразделение и недосчитался сразу четырех летчиков.

— Товарищ командир! — доложил остававшийся за меня старший лейтенант Стефан Войтенко. — Вчера невдалеке от аэродрома был большой воздушный бой. Я знал о приказе направлять сержанта Кузьменко только на разведку, но вынужден был послать на подмогу и его. Бой-то мы выиграли, а Кузьменко погиб.

Пока, ошарашенный этой новостью, я собирался о мыслями, сбылась старая поговорка: "Пришла беда — открывай ворота".

— Погиб и его ведущий командир звена старший лейтенант Гладышев, продолжал доклад Войтенко. — Правда, не остались и мы в долгу — младший лейтенант Сысоев сбил «мессера», летчика взяли в плен и отправили на КП авиагруппы.

— Да разве это оправдывает потерю таких ребят, как Кузьменко и Гладышев, да и вообще любого нашего летчика? — возразил я. — Но, надеюсь, остальные-то живы-здоровы?

— Если бы, — совсем помрачнел старший лейтенант. — Сегодня утром не вернулись из разведки старший политрук Мартыненко и его ведомый младший лейтенант Кузнецов. У них была очень сложная задача — разведать аэродром Чаплинка…

Можно представить, с каким настроением докладывал я капитану В. И. Мелихову о своем возвращении в эскадрилью и о том, что у нас осталось всего девять летчиков и пять самолетов: три И-16 и два И-15. Немного утешил В. Г. Попковский, сообщивший, что завтра или послезавтра нам пригонят с Бельбека два И-16 и один И-15. А вот павших боевых друзей уже никто не вернет…

Впрочем, и надеждам на пополнение самолетами не суждено было сбыться получили только один И-15, На душе стало совсем тяжело: потери большие, а возместить их нечем. Однако такое положение создалось не только в нашей авиаэскадрилье: во вновь прибывшем 62-м авиаполку тоже остались считанные самолеты, на это же роптали Д. Е. Нихамин, А. И. Коробицын и другие…

Из очередной информации о положении на нашем фронте, которая особенно в последние дни в связи с возраставшей опасностью поступала регулярно, мы узнали, что 26 октября враг прорвал Ишуньские оборонительные позиции и развернул ожесточенные бои на рубеже Воронцовка, Воинка, а 28-го перешел в наступление по всему фронту.

Части Приморской армии, начавшие несколькими днями раньше подтягиваться на север, практически уже ничем не могли помочь 51-й армии. Как стало известно позже, наши войска, сдерживая натиск противника, стали отходить: 51-я армия на Феодосию, Керчь, а Приморская армия — на Симферополь.

Очередное задание командования авиагруппы эскадрилья получила утром 29 октября: всеми оставшимися силами, действуя самостоятельно, нанести удар по автоколонне противника на участке дороги Кучук асс — Биюк асс. Задание оказалось последним, ибо на этом всякая связь с авиагруппой прекратилась. В 15.15 три И-16 и три И-15 приземлились на аэродроме Новые Лезы, располагавшемся на полпути между Саками и Сарабузом. Нас встретил командир 29-й авиабазы капитан Федор Филиппович Клещенко, сообщивший, что здесь у него основные склады материально-технического имущества и он принимает меры для их эвакуации. Связи ни с кем в никакой не имеет; обстановка неясная и предельно напряженная.

В ночь на 30 октября никто из руководящего состава эскадрильи и авиабазы не спал — ждали наземный эшелон из Смидовичей, разрабатывали единый план эвакуации всего личного состава и имущества, готовили к перелету самолеты.

С рассветом, когда наземный эшелон прибыл, я решил перебазировать на Качу три И-16 и два И-15. Одновременно с ними на У-2 вылетел и комиссар Пятницкий, чтобы на месте уточнить обстановку и доложить руководству о наших действиях. Хотя по плану мне надлежало уехать последней автомашиной, а не перелетать, поскольку почти весь личный состав эскадрильи находился "на колесах", я все же оставил один И-15, и, как потом оказалось, весьма кстати. На нем должен был улететь, как только последняя машина покинет Новые Лезы, мой заместитель старший лейтенант С. Е. Войтенко.

Более десятка автомашин с летным и техническим составом, наиболее ценным имуществом тронулись в направлении на Симферополь, Бахчисарай. Возглавил колонну адъютант эскадрильи капитан Д. Я. Лихацкий. Машины были явно перегружены, поэтому пришлось около 20 человек ссадить, в их числе и летчика сержанта В. Ф. Кобачевского. Оставлены были бензозаправщик и автостартер — на случай дозаправки и запуска двигателя единственного «биса». И наконец, со мной оставался кроме Войтенко еще и инженер эскадрильи В. Г. Попковский.

В 11.50 вдруг зазуммерил телефон.

— Кто из летчиков на месте, кроме вас? — слышу голос начальника штаба полка майора А. М. Колосова.

— Старший лейтенант Войтенко.

— Ему срочное задание: разведать дорогу на участке Саки — Джами — Темеш…

Разговор оборвался.

Вот что доложил мне Стефан Войтенко, вернувшись из разведывательного полета:

— Взлетев в 12.07 и набрав высоту 100 метров, взял курс на Саки. Не долетая Сак несколько километров, увидел под самолетом танки, автомашины с пушками на прицепах. Сперва подумал, что это наши, хотел им просигналить эволюцией: "Я свой", но не успел: по мне был открыт зенитный огонь. Только я развернулся на 180 градусов, как почувствовал нестерпимую боль в правой ноге. "Ранен", — мелькнула мысль. Подлетая к аэродрому, глубоко покачал самолетом с крыла на крыло и, с трудом достав ракетницу, выстрелил красную ракету — сигнал тревоги. Произвел посадку нормально.

Верно: посадку произвел нормально. Но я и Попковский с трудом вытащили Войтенко из кабины. Он был бледен, на полу кабины виднелась кровь. Хорошо, что почти одновременно вернулся с Качи У-2. На нем-то и отправили Стефана Ефимовича в Севастополь. Летчик же с этого самолета передал мне устный приказ: всем имеющимся автотранспортом эвакуироваться через Симферополь, Бахчисарай в Севастополь.

Я приказал сержанту Кобачевскому тут же лететь на Качу и доложить данные разведки, а сам, накоротке посовещавшись с инженером и командиром авиабазы, отправился на автостартере в Сарабуз. Несколько сзади на бензозаправщике следовал Попковский. Как на моей, так и на его машине ехало много людей, а если учесть, что бензозаправщик был с горючим, то можно понять, почему он двигался как черепаха. По дороге пришлось даже слить часть бензина, чтобы ехать быстрее.

Надо отдать должное капитану Ф. Ф. Клещенко. Он до последнего момента оставался в Новых Лезах, с помощью своих подчиненных организовал оборону аэродрома, выставив заслон на дороге, что позволило не только эвакуировать основные материальные ценности, но и задержать на некоторое время продвижение передовых частей противника.

Путь нам выпал не из легких. Движение по грунтовым дорогам на перегруженных машинах было крайне медленным, а выехать на основную симферопольскую трассу мы не решались, так как нас могли атаковать шнырявшие в небе вражеские самолеты или нагнать передовые подвижные немецкие части.

Аэродром Сарабуз оказался покинутым, основные здания были разрушены, горели склады и мастерские. Поехали дальше. На пути в Симферополь мы встретили немало своих войск, а вот после него и до Бахчисарая основная дорога и соседние с ней полевые были забиты повозками с эвакуируемым имуществом и гражданским населением.

В Бахчисарае в ночь на 31 октября от специально высланных Пятницким людей Лихацкий, а вслед за ним и я получили указания следовать под Севастополь на аэродром Чоргунь.

Итак, заканчивались боевые действия 3-й авиаэскадрильи в составе Фрайдорфской авиационной группы. Какие мы из них могли извлечь уроки и сделать выводы?

Прежде всего, это была для летчиков школа, в которой приобретались опыт и боевая закалка. Воевали на самолетах устаревших конструкций и доказали, что при умении и на них можно побеждать технически лучше оснащенного противника.

Получили немалую практику инженер эскадрильи В. Г. Попковский, техники звеньев, механики самолетов и младшие авиаспециалисты в подготовке самолетов к боевым вылетам в ограниченные сроки. Многие овладели навыками ремонта авиационной техники в полевых условиях, вдали от стационарных ремонтных мастерских. А ведь техника-то была в основном старая и разнотипная, ощущался недостаток в запасных частях. Все это требовало особого напряжения в работе и проявления инициативы.

Был сколочен хороший боевой коллектив. И в этом большая заслуга комиссара подразделения старшего политрука Г. И. Пятницкого. Он сумел найти с каждым в эскадрилье общий язык, изучил характеры людей, знал, с кем, когда и о чем поговорить, на что нацелить, Основное внимание в своей работе он уделял летчикам, и прежде всего молодым, необстрелянным, только что окончившим школу пилотов.

Григорий Пятницкий не любил больших сборов. Он понимал, что в период напряженной боевой работы не до них, поэтому основной формой работы избрал индивидуальную. Приятно было видеть комиссара, беседующего на стоянках самолетов то с летчиками, то с техниками. Без преувеличения могу сказать, что, когда было нужно, он сутками держался на ногах.

За полтора месяца боевых действий в составе Фрайдорфской авиационной группы эскадрилья потеряла в воздушных боях и от огня зенитной артиллерии 20 самолетов, погибло 14 летчиков, и 8 было ранено[6]. За такой короткий срок это большие потери. И надо было разобраться в причинах потерь, объяснить каждому, особенно вновь прибывшему, летчику, в чем они заключаются, что и как надо делать для сокращения потерь до минимума.

Я, как командир авиаэскадрильи, понимал, что если и удалось достичь определенных положительных результатов, то этому способствовали и хорошо поставленная партийно-политическая работа, и большая помощь, оказанная мне заместителями — старшими лейтенантами В. Н. Ручкиным и С. Е. Войтенко, а потом и В. Ф. Пьяновым. Каждый из них по нескольку лет проработал инструктором в Ейской авиационной школе и был прекрасным методистом. Но главная их заслуга состояла в том, что сами они постоянно летали на самые сложные боевые задания. Так же действовали и командиры звеньев, увлекавшие примером остальной летный состав.

Всего к этому времени на счету эскадрильи было 14 вражеских самолетов, сбитых в воздушных боях, и 11, уничтоженных на аэродромах[7]. И это при том, что воздушный бой для нашей истребительной эскадрильи был в тот период не главным видом деятельности. Чаще всего нам приходилось уничтожать живую силу и технику противника на земле, в результате чего враг понес немалые потери от наших бомбоштурмовых ударов. Сейчас уже трудно привести точный результат этих действий в цифрах, но, по крайней мере, из всего, уничтоженного экипажами Фрайдорфской авиационной группы на земле, не менее трети — доля нашей авиаэскадрильи.

Руководство Фрайдорфской авиагруппы высоко оценило наши боевые успехи. Весь летный состав, комиссар, инженер эскадрильи и многие авиационные техники были удостоены государственных наград. В адрес эскадрильи поступило много благодарственных телеграмм от командования соединений сухопутных войск и руководства авиагруппы.

Но мы не обольщались первыми успехами, понимали, что предстоят еще тяжелые испытания. И готовились к ним.

Глава четвертая. Враг штурмует Севастополь

Ранним утром 1 ноября, уставшие и голодные, мы добрались до аэродрома Нижний Чоргунь. На вопросы об обстановке на фронте и здесь долго не мог получить вразумительных ответов. Неопределенность, сковывающая инициативу, мешающая принять решение на дальнейшие действия, настораживала, внушала тревогу.

Еще будучи в пути, я задавал себе вопрос: куда девались наши войска? Развертывания их на рубежах для боя нигде по пути не наблюдалось, как, впрочем, и движения подразделений или частей по дорогам от Симферополя на Севастополь. А ведь мощная танковая группировка врага, которую накануне обнаружил Стефан Войтенко, вероятно, рвалась от Сак на юг, скоро могла занять Альму, Бахчисарай, а там и… Тяжело было думать!..

Как удалось все же выяснить, 51-я армия отступала к Керчи, а Приморская армия была вынуждена повернуть от Симферополя влево и через горные хребты Яйлы продвигалась к Алуште и Ялте. Тем временем соединения и части морской пехоты и береговой обороны Черноморского флота, взаимодействовавшие с 184-й стрелковой дивизией НКВД, уже были развернуты на заранее подготовленных рубежах. Они-то и встретили огнем передовые подвижные группы противника.

Начались тяжелые бои по отражению первого и, как тогда думалось, последнего штурма Севастополя.

* * *

Аэродром Нижний Чоргунь, расположенный в долине небольшой речушки Черная в 15 — 20 километрах от Севастополя, не имел укрытий для самолетов, не было здесь и естественных условий для их маскировки. Базировалось тут около 30 штурмовиков и истребителей из различных частей и подразделений, а также несколько учебно-тренировочных самолетов. И все они были видны сверху как на ладони.

Старшим здесь был командир 8-го истребительного авиационного полка подполковник К. И. Юмашев. А на полевом аэродроме Байдары обосновался 11-й авиаполк, возглавляемый майором И. М. Рассудковым. В его полку насчитывалось больше 20 самолетов И-5.

Из доклада моего заместителя старшего лейтенанта В. Ф. Пьянова следовало, что весь личный состав авиаэскадрильи прибыл и сейчас почти все люди устанавливают для жилья палатки в одном километре от аэродрома. Остались только летчики и техники трех И-16, готовившихся к боевому вылету, и трех И-15, намеченных к перелету на Кавказ.

— Как на Кавказ? Разве здесь война уже кончилась? — с недоумением задал я вопрос.

Но ответа на него получить не успел — в разговор вмешался подоспевший адъютант эскадрильи капитан Д. Я. Лихацкий:

— Товарищ командир! Вас срочно вызывает начальник штаба полка майор Колосов. Командный пункт полка временно разместился в крайнем доме поселка. Комиссар Пятницкий уже там.

Опять «срочно»! Кажется, это слово совсем перестало выходить из обихода. Но, раз надо… Отдав на ходу необходимые распоряжения, на автостартере, еще не разгруженном после дороги, отправился на командный пункт.

Алексей Михайлович Колосов, тоже переутомленный наверняка бессонной ночью, был предельно конкретен. Проинформировав нас о том, что командир полка находится сейчас на КП ВВС флота в Севастополе, он заслушал каждого командира эскадрильи о состоянии личного состава, самолетов и тут же поставил задачу:

— Так как наземной обороны аэродрома нет, будем до подхода наших войск держать ее своими силами. Днем — только наблюдение, а к ночи технический состав, не занятый обслуживанием самолетов, и младшие специалисты будут занимать позиции, расположение которых передам сегодня вечером через адъютантов эскадрилий.

Далее майор распорядился о том, чтобы все младшие специалисты получили винтовки и гранаты, сообщил, что на каждую эскадрилью выделяется по одному ручному пулемету.

О боевой работе летчиков не сказал ничего, видимо, ждал прибытия командира части с указаниями, полученными в Севастополе. Ограничился лишь общим замечанием:

— Самолетов мало, а летать, вне всякого сомнения, придется с предельным напряжением. Так что готовьте их как можно тщательнее. Потом будет поздно и некогда исправлять недоделки.

— Товарищ майор! Самолетов действительно мало, а мне приказано восемь Ил-2 отправить на Кавказ, как это понимать? — вмешался исполняющий обязанности командира только что сформированного 18-го штурмового авиаполка капитан А. А. Губрий.

— И у меня готовятся к перелету туда же три И-15, - присоединился я.

— Это приказ командующего ВВС флота. Полагаю, что перебазирование связано с тяжелой обстановкой на Керченском полуострове. Но какой бы ни была причина, а все назначенные самолеты 3 ноября должны быть в Анапе, — закончил разговор А. М. Колосов.

Солнце клонилось уже к закату, когда на аэродром прибыл новый командующий ВВС Черноморского флота генерал-майор авиации Н. А. Остряков. До этого Николай Алексеевич служил на Тихоокеанском флоте и назначение на новую должность получил только в конце октября. Многие из нас его ранее лично не знали, но доходили слухи, что он героически сражался в небе Испании, за что имеет государственные награды, обладает ровным характером, выдержкой, внимателен к подчиненным. Теперь нам в этом предстояло убедиться самим.

Командующий объехал стоянки самолетов, побеседовал с летчиками и техниками. А командный состав — от командира эскадрильи и выше — прибыл тем временем на КП 8-го авиаполка на совещание. Собралось больше 20 человек. Вошел генерал Остряков и поздоровался с нами с приветливой улыбкой. Впрочем, улыбка сразу сошла с лица, как только генерал приступил к делу.

— Товарищи, обстановка сложилась очень напряженная, — начал он. — Враг выдвигает из глубины свои танковые и моторизованные части и со дня на день может перейти в наступление, чтобы овладеть Севастополем. Наступают суровые дни испытания как для наших сухопутных войск, так и для авиации.

Он остановился на основных задачах авиации: воздушной разведке, ударах по наземным целям, прикрытии с воздуха Главной базы флота и города Севастополя, кораблей в море. Подчеркнул, что в создавшейся обстановке имеет особое значение воздушная разведка.

— Поэтому, — говорил генерал, — она будет вестись два-три раза в сутки в трех секторах на глубину Алушта — Симферополь — Саки.

Как потом показал весь ход боевых действий, воздушная разведка сыграет немаловажную роль не только при отражении первого штурма врага, но и в обороне Севастополя в целом.

— Сегодня мы имеем 44 истребителя, половина из которых И-5, 18 штурмовиков и 31 лодочный самолет, — вслух подсчитывал генерал наличную технику. — Улетят для действий на керченском направлении 11 самолетов. Значит, останется у нас 82 машины. Прямо скажем, негусто. Да, — задумчиво продолжал он, — номеров полков много, а самолетов мало. Считаю целесообразным укомплектовать самолетами и летчиками в каждом полку по одной-две эскадрильи до полного состава и, оставив необходимый резерв, всех остальных летчиков и техников вместе с управлениями полков эвакуировать на Кавказ. Эскадрильи объединить в две группы: колесных и лодочных самолетов. Прошу присутствующих продумать этот вопрос и потом высказать мнения. У нас возникло немало сложностей, — продолжал генерал, — с базированием колесной авиации. Вероятно, в ближайшие 2 — 3 дня оно не улучшится, хотя на оборудование аэродромов мобилизовано местное население, выделены тыловые подразделения, а работами руководит лично начальник аэродромной службы военинженер 3 ранга Казанский. На Куликовом Поле уже заканчивается разбор трамвайной линии, идущей на Балаклаву. Сложнее на Херсонесе — сплошной камень, а техники мало.

Выступившие поддержали идею объединения наличной авиации в две группы, считая, что в этом случае улучшится управление ими и использование авиации в целом.

В заключение генерал Остряков дал указания о закреплении за каждым самолетом двух-трех летчиков, чтобы напряжение на каждый самолет в сутки составляло 12 — 15 боевых вылетов. Это требовало наладить двух-трехсменное техническое обслуживание самолетов. Кроме того, надо было дооборудовать все И-16 и И-153 специальными устройствами для подвески на каждом из них четырех РС-82, предназначенных для поражения воздушных и наземных целей…

Действительно, напряжение боевых действий нашей авиации с первых дней ноября непрерывно нарастало.

Над аэродромом Нижний Чоргунь постоянно висела пелена пыли от часто взлетавших и садившихся самолетов.

После получения из мастерских одного И-16 в эскадрилье стало две пары «ишачков». Они чаще всего летали на разведку и на сопровождение штурмовиков. Менялись только летчики, самолеты же «отдыхали» лишь в минуты заправки их горючим, пополнения боезапаса.

Героев тех дней — не счесть. Подвиг совершил и мой друг по Ейской школе морских летчиков старший лейтенант Михаил Михайлович Талалаев. В 1934 году мы по спецнабору одновременно поступили в летную школу, вместе проходили курс младшего командира и, сидя в классе за одним столом, зубрили теорию полета. Вместе ходили в увольнение и робко начинали знакомиться с девушками. Тогда каждому из нас стукнуло по 19.

С окончанием школы расстались, я поехал служить на Тихоокеанский флот, а он — на Балтику.

И вот встретились на аэродроме Нижний Чоргунь. Михаил Талалаев летал на Ил-2, и мне хотелось узнать, как ему удалось с летающей лодки МБР-2 пересесть в кабину штурмовика. Хотелось вспомнить и молодость, но напряженная боевая работа долго не оставляла нам свободного времени для разговоров. Вскоре, однако, помог случай.

В один из дней начала ноября 1941 года воздушная разведка обнаружила крупную колонну войск и техники противника, двигавшуюся по дороге от Симферополя на юг. С аэродрома Нижний Чоргунь в воздух поднялись восемь Ил-2. Возглавил их командир эскадрильи капитан И. Ф. Кичигин.

Удар восьмерки «ильюшиных» был внезапным и точным. Но на выходе из пикирования после второй атаки загорелся самолет младшего лейтенанта Н. И. Николаева. Летчик повел машину на посадку и вскоре уже стоял у горящего самолета совсем недалеко от атакованной колонны. Увидев это и понимая, что гитлеровцы вот-вот навалятся на боевого друга, Талалаев принял смелое, весьма рискованное решение: садиться!

Самолет катился по земле, из-за неровностей почвы его бросало из стороны в сторону, но вот машина остановилась. Какими же медленными показались те секунды, вспоминал потом Талалаев. А Николаев прыгнул на плоскость Ил-2, ударом ноги, а затем ножом вскрыл верхний люк фюзеляжа и втиснулся в самолет. Какое совпадение: именно на этом месте, когда штурмовики последующих серий стали двухместными, стали оборудовать кабину стрелка.

Длинный разбег, отрыв самолета от земли, уборка шасси. Прямо над головами бежавших к догоравшему «илу» фашистов Михаил сделал разворот и взял курс на юго-запад. Группу Кичигина он уже не увидел: отработав свое, она ушла.

Неожиданно справа появились два Ме-109. Выполнив маневр, они вышли в заднюю полусферу штурмовика и начали с ним сближаться. Пришлось буквально притереть машину к земле и на максимальном режиме уходить от преследования.

Но вот показался Севастополь.

— "Ястребы", я "Шарик"! — услышали в наушниках тревожный голос штурмовика летчики-истребители, барражирующие над Главной базой. — Прошу помощи. На хвосте висят два «мессера»!

— Идем, «Шарик», идем, держись, браток! — было ответом.

Два «яка» ринулись в атаку, и «мессеров» словно ветром сдуло.

Только после этого Михаил почувствовал, что он весь мокрый от пота, а когда взглянул на плоскости своего «ильюшина», то увидел в них множество пробоин. Надо же! Напряжение было так велико, что не воспринял вражеской атаки, не почувствовал попаданий в самолет вражеских очередей!

"Да, но жив ли Николаев? Ведь он ничем не защищен", — мелькнула тревожная мысль.

Штурмовик сделал над аэродромом круг, затем второй — все работало нормально. Можно садиться. Когда Талалаев зарулил самолет на стоянку, его окружила большая группа летчиков и техников, до которых дошел слух, что самолет Талалаева сбит. Но каково же было их удивление, когда из фюзеляжа показался Николаев. Растроганный самоотверженностью своего спасителя, он крепко его расцеловал. Талалаева поздравил весь полк, а вскоре весть о его благородном поступке облетела не только Севастопольский гарнизон, но и другие части военно-воздушных сил флота.

Вечером мы встретились в столовой, и я не замедлил поздравить обоих героев дня с успехом. В ответ же на просьбу рассказать подробно, как все происходило, смущенный Талалаев пожал плечами:

— Даже и сам не пойму. Все как-то решилось мигом. Ну не мог же я оставить товарища в беде. Думаю, что в подобной ситуации каждый из нас поступил так же. Просто на этот раз я первым заметил, что Николаеву грозит беда.

А воспоминания о прошлом отложили до следующей встречи…

Начиная с вечера 2 ноября и все четыре следующих дня по приморской дороге со стороны Байдар, мимо Нижнего Чоргуня, на Севастополь малыми и большими группами двигались войска Приморской армии. Ее командующий генерал-майор И. Е. Петров вскоре выделил несколько подразделений на оборону нашего аэродрома.

Севернее Севастополя, в полосе Дуванкойского оборонительного района, враг усиливал натиск — полукольцо восточнее и севернее города неумолимо сжималось. Встречая упорное сопротивление наших войск, противник наращивал свою авиационную группировку. Еще 1 ноября, в день захвата Симферополя немцами, отмечалась посадка «мессершмиттов» и транспортных самолетов Ю-52 на аэродром Сарабуз. А к 4 ноября на аэродроме Завадское, что близ Симферополя, скопилось 45 самолетов различных типов. Надо сказать, что, овладев почти всем Крымом, враг получил в свое распоряжение большое количество аэродромов… Это дало ему возможность широко применять авиацию не только под Севастополем, но и на Кавказе.

Медлить с ударом было нельзя. В 11.20 с аэродрома Нижний Чоргунь взлетели 6 Ил-2, около 10 «чаек» эскадрильи И. Г. Чеснокова, несколько «яков» и наши 4 «ишачка».

В интересах скрытности полета выход к цели предусматривался со стороны гор. Однако внезапности по каким-то причинам добиться не удалось: противник заранее поднял в воздух 6 Ме-109, а затем и еще примерно столько же — считать в круговерти воздушного боя было некогда. Тем не менее, вступив в схватку с нашей группой прикрытия, враг просмотрел, как вихрем прорвались к аэродрому "летающие танки". Они и вместе с ними несколько «чаек» сделали два захода и уничтожили 10 вражеских самолетов. Но и сами потеряли 3 машины[8].

Несколько драматично в этом налете сложилось положение командира звена старшего лейтенанта И. С. Басова. Он на своей «чайке» был атакован тремя Ме-109, оторвался от группы и возвращался в одиночку, причем не установленным маршрутом, а через Саки и морем. «Мессеры» его преследовали, но все же он дотянул до аэродрома. А когда сел, инженеры и техники осмотрели его самолет и единодушно пришли к выводу: ремонту не подлежит.

Вот уж поистине невелика наша земля! Ведь и Басова, как многих нынешних «крымчан», я знал еще по службе на Дальнем Востоке. Помнилось, что и там этот жизнелюб отличался особой невозмутимостью. И теперь, когда его спросили, как он долетел на своем «решете», Иван ответил:

— А мне свою «ласточку» разглядывать некогда было, видел только желтые носы «худых» и прикидывал, как на остатках бензина дотянуть до своего аэродрома.

Поскольку я уже несколько раз упоминал о самолетах И-5, нужно сказать о них несколько слов. Этот полутораплан ведет свою биографию с 1930 года и в то время считался одним из лучших истребителей в мире. Однако понятно, что к началу Великой Отечественной войны он уже основательно устарел, не отвечал требованиям ведения воздушного боя ни с истребителями, ни с бомбардировщиками противника. И поскольку каждый из них был вооружен двумя пулеметами и мог брать небольшую бомбовую нагруаку, И-5 стали использовать в качестве штурмовиков, тем более что сразу завоевавших признание бронированных Ил-2 было еще очень мало. Пилоты 11-го авиаполка майора И. М. Рассудкова на самолетах И-5 воевали на севере Крыма в составе Фрайдорфской авиагруппы, и вот теперь им предстояло выполнять бомбоштурмовые удары под Севастополем.

Бельбекская долина — один из красивейших уголков Крыма. Защищенная горами от северных ветров, она в пору цветения садов радует глаз великолепием красок, благоухает дивными ароматами, принося радость людям. Но то было еще так недавно. А сейчас именно в садах и в лесу воздушная разведка рано утром 5 ноября обнаружила скопления войск и техники противника. Значит, налет на эту красоту…

С аэродрома Байдары в воздух поднялись две группы И-5, ведомые капитаном Николаем Хрусталевым и старшим лейтенантом Алексеем Покалюхиным. Над Нижней Чоргунью к ним пристроились шесть истребителей прикрытия, возглавляемые мною. Вот и цель. С высоты 600 — 800 метров самолеты ударной группы перешли в пикирование, сбросили бомбы, а на втором заходе начали поливать фашистов пулеметным огнем. Сверху хорошо были видны вспыхнувшие пожары, в панике разбегавшиеся немцы. Пока все шло по плану.

Но вот в воздухе появилась восьмерка Ме-109. Мы тут же связали их боем, не давая прорваться к ударной группе. И тут враг применил тактическую хитрость: два «мессера» подкрались незамеченными на малой высоте и внезапно атаковали штурмовик ведущего группы. Самолет капитана Н. Т. Хрусталева загорелся. Машина летела на малой высоте, пилот мог ее посадить и спасти свою жизнь. Но кругом были враги, и Николай Титович Хрусталев предпочел геройскую смерть фашистскому плену. Он довернул свой И-5 немного вправо и на наших глазах врезался в скопление вражеской техники. Это был первый в ВВС Черноморского флота "огненный таран"[9].

Позже именем Н. Т. Хрусталева будет названа одна из улиц Севастополя, а на месте гибели героя в селе Мало-Садовом установят гранитный обелиск.

Нужно сказать, что воздушных таранов к этому времени летчики-черноморцы совершили уже несколько. Открыл им счет Евграф Рыжов, а продолжили Б. Г. Черевко, И. С. Беришвили, С. Е. Карасев, Н. И. Савва, Я. М. Иванов… Всего же за войну воздушных таранов на флоте станет 19[10].

Таран — оружие смелых, и применялся лишь в крайних ситуациях, когда у летчика не оставалось иной возможности уничтожить врага, не допустить его к охраняемому объекту. Признаюсь, сам в войне не один десяток раз был в положении, когда жизнь висела, что называется, на волоске, но всегда преклонялся перед мужественными летчиками, которые шли на почти верную гибель. Что вело их к этому, чем объяснить их самопожертвование? Эти вопросы постоянно интересовали нас. Лично я усматривал две причины. Первая это та, что все таранщики были коммунистами или комсомольцами, беспредельно преданными своей Родине и ненавидящими врага; вторая — чисто профессиональная, но связанная c первой, основной.

Отдельные летчики иногда открывали огонь с больших дистанций, а когда сближались с противником на расстояния большей вероятности поражения, то боезапас оказывался уже израсходованным. Нередко случались и отказы оружия. Эти обстоятельства и вынуждали идти на таранные удары винтом или плоскостью.

Мне хотелось бы рассказать о первом воздушном таране, совершенном моим будущим подчиненным летчиком Евграфом Михайловичем Рыжовым. Ведь о том, чем все мы в свое время гордились, чему многие летчики стремились подражать, сейчас уже помнят лишь немногие, оставшиеся в живых однополчане. Память же о таких подвигах достойна лучшей судьбы.

Итак, 25 июля 1941 года с аэродрома Кача по тревоге поднялись в воздух два МиГ-3 на перехват самолета-разведчика, шедшего на Главную базу флота со стороны моря на большой высоте. Пилотировали «мигов» командир звена лейтенант Е. М. Рыжов и лейтенант Петр Телегин. Эти самолеты на больших высотах были хороши, поэтому пара без труда на 7500 метрах перехватила «Хейнкелъ-111», шедший курсом на Севастополь. Рыжов ринулся в атаку, вслед за ним открыл огонь и его ведомый. Фашист развернулся и со снижением на большой скорости стал уходить в сторону моря.

Рыжов не отставал, продолжал вести огонь по противнику длинными очередями. Задымил левый мотор «хейнкеля», его стрелок прекратил ответный огонь — видимо, был убит. Но бомбардировщик уже резко снизился, прижался к поверхности моря, чтобы не допустить наиболее опасных атак истребителей снизу.

Противник уходил безнаказанным — у обоих наших летчиков кончился боезапас. А тут еще увлекшийся погоней Рыжов понял вдруг, что остатка горючего на его трехбачечном самолете уже не хватит для возвращения на свой аэродром[11].

И тогда Евграф Рыжов принял решение. "Иду на таран", — услышал его голос в наушниках Телегин…

Сильный толчок, удар головой о приборную доску, на какое-то мгновение потеря сознания. И тут же охватившая все тело прохлада привела летчика в себя. Правда, пилот не сразу понял, что фашистский бомбардировщик сразу пошел ко дну, а самого его выбросило из кабины в море. Автоматически надувшийся спасательный жилет позволил Рыжову остаться на плаву. Но… одному в бескрайнем море! Евграф сбросил с себя кожаный реглан, ботинки, по солнцу определил примерное направление на берег и поплыл.

А тем временем по докладу лейтенанта Телегина было решено организовать поиск героического летчика. Но как чуть ли не на середине Черного моря обнаружить среди волн плавающую точку? Помог случай. Когда силы уже окончательно покидали Евграфа, экипаж одного корабля из каравана судов, шедшего в Одессу, увидел человека за бортом, и его немедленно подняли на палубу.

Наши пути с Евграфом Михайловичем сойдутся не раз. Так, в 1942 — 1943 годах он будет служить командиром эскадрильи в 7-м истребительном авиаполку, которым в тот период доведется командовать мне. По характеру Евграф — человек особенный: говорил он очень мало, а подчиненные понимали его с полуслова. Некоторые шутили, что совсем не трудно подсчитать слова, сказанные Рыжовым за сутки. А вот в делах он преображался — становился горячим и напористым. Он совершил около 300 боевых вылетов, сбил 11 фашистских самолетов лично и 6 в группе. 23 октября 1942 года командиру авиаэскадрильи 7-го истребительного авиаполка капитану Е. М. Рыжову будет присвоено высокое звание Героя Советского Союза.

Аэродром Нижний Чоргунь имел ограниченные размеры и плохие подходы. Ночью летать с него было нельзя, поэтому, как только к исходу 2 ноября была готова взлетно-посадочная полоса на Херсонесе, там сразу организовали дежурство ночных экипажей. Мне с В. Ф. Пьяновым на «ишачках», пилотам четырех «яков» и одной «чайки» из других эскадрилий довелось первыми приземлиться на новом аэродроме.

Днем и ночью царило здесь оживление — готовились принимать самолеты и на постоянное базирование. Мы же, отработав ночью над Главной базой, утром возвращались на прежний аэродром и передавали свои самолеты в другие руки. Вскоре аэродром Нижний Чоргунь заметно опустел: все Як-1 перебазировались на Херсонес, а И-153 эскадрильи капитана И. Г. Чеснокова — на Куликово Поле.

Наступило 6 ноября — канун 24-й годовщины Великой Октябрьской социалистической революции. Во всех эскадрильях, несмотря на напряженную боевую работу, прошли торжественные собрания. В нашей после доклада старшего политрука Г. И. Пятницкого выступили летчики И. Ф. Сысоев, В. А. Семенов, В. Я. Свирлов и другие, а также техники звеньев И. Г. Бородуля и И. Т. Юдин. Все как один мы поклялись нещадно бить ненавистного врага. Это было нашим общим долгом, общей задачей. И каждый решал ее, выполняя самые разнообразные боевые задания…

В один из тех дней воздушные разведчики обнаружили скопление самолетов противника на аэродроме Сарабуз. А по опыту боев на севере Крыма мы уже знали, что немцы без активной поддержки авиации, как правило, не наступают. Напрашивался вывод: враг готовился к прорыву обороны наших войск и штурму Севастополя.

В воздух поднялись самолеты Ил-2, возглавляемые капитаном А. А. Губрием. Их прикрывали «яки» и «лаги». Четыре «ишачка» нашей эскадрильи, ведомые недавним моим напарником В. А. Семеновым — теперь уже лейтенантом и командиром звена, — имели задачей подавление зенитной артиллерии в районе цели.

В результате удара, нанесенного 24 самолетами, на аэродроме вспыхнуло пять крупных очагов пожара. Да еще и в воздушном бою сержант К. Д. Шелякин сбил Ме-109[12]. Неплохой подарок к празднику. Но, конечно же, 24-я годовщина Великого Октября больше всего запомнилась тем, что, отрезанные от материка и постоянно теснимые врагом, тяжело переживавшие сообщения о том, что гитлеровские полчища стоят у стен столицы нашей Родины, мы вдруг услышали по радио о торжественном собрании в Москве и о параде советских войск на Красной площади. Эти события укрепили веру в нашу победу над врагом, удесятерили силы. Обращение к бойцам армии и флота: "Пусть осенит вас победоносное знамя великого Ленина!" — глубоко запало в души защитников крымского неба.

Во второй половине праздничного дня на КП 8-го авиаполка были приглашены командиры и комиссары полков и авиаэскадрилий. Открывший совещание подполковник К. И. Юмашев объявил о создании Севастопольского оборонительного района, возглавляемого генерал-майором Д. Е. Петровым, после чего на карте крупного масштаба показал положение наших войск, войск противника и секторы обороны.

— Я довожу все эти подробности до вашего сведения для того, чтобы в сложной обстановке ненароком не ударить по своим войскам.

К. И. Юмашев довел до нашего сведения приказ командующего ВВС флота о формировании на базе авиации оборонительного района двух групп: колесных самолетов и гидроавиационной.

— Основу первой группы, — продолжил он, — составляют 8-й истребительный и 18-й штурмовой полки. Но полками воевать при нехватке авиатехники и имея всего лишь два аэродрома небольшой емкости, здесь не рационально. Поэтому основной боевой единицей станет эскадрилья. Командующий ВВС флота определит количество эскадрилий и будет добиваться их полного укомплектования летчиками и самолетами. Командовать этой группой приказано мне. В гидроавиационную группу входят эскадрильи летающих лодок, вооруженные главным образом морскими ближними разведчиками МБР-2. Эту группу возглавляет майор Нехаев.

В заключение подполковник сказал:

— Основные усилия всей авиации приказано сосредоточить на поддержке обороняющихся войск. Всемерно ослаблять и изматывать врага, не давая ему покоя ни днем ни ночью, — вот главная и в какой-то мере реальная задача. Мы будем действовать днем, а МБР-2 — ночью. Нас поддержат и бомбардировщики, базирующиеся на аэродромах Кавказа.

Ивана Григорьевича Нехаева я не знал, так как никогда в гидроавиации не служил и еще с летного училища меня не тянуло в нее. А под начальствованием Константина Иосифовича Юмашева работал уже около года и знал его хорошо. Он относился к летчикам-истребителям старшего поколения, зарекомендовал себя прекрасным организатором и грамотным, вдумчивым командиром, что было особенно важно в тяжелейших условиях начавшейся обороны Севастополя, когда требовалось руководить действиями эскадрилий из разных полков, эксплуатирующих различные типы самолетов.

Рано утром 8 ноября на аэродроме Нижний Чоргунь разорвались первые шестидюймовые артиллерийские снаряды. Рвались снаряды и на аэродроме Байдары. Обстрел продолжался около часа, пока наша зенитная батарея не подавила артиллерийские батареи противника в районах Шули и Черкез-Кермена. Но после этого поступил приказ: всем самолетам с аэродрома Нижний Чоргунь перелететь на Херсонес, а семи И-5 из полка Рассудкова с аэродрома Байдары — на Куликово Поле. Спустя 10 — 15 минут все самолеты, в том числе и нашей эскадрильи, были в воздухе.

На аэродроме остались я и В. Г. Попковский. На стоянке одиноко притулился наш незаменимый У-2.

— Товарищ командир! Техники уехали и увезли инструмент, а монтаж нового мотора на У-2, на котором мы должны лететь, не закончили, — сделал неожиданное открытие Попковский.

— Ну и сюрприз преподнесли! Как же теперь нам быть? Ладно, пойдемте к самолету и решим, что делать.

Переговариваясь, быстро отправились к У-2, и тут снова начался обстрел. На счастье, вражеские снаряды рвались на южной стороне аэродрома, а не на северной, где стоял самолет.

Я сел в кабину, инженер, провернув винт на несколько оборотов, сорвал его с компрессии и крикнул: "Контакт!"

Я включил зажигание, крутанул ручку пускового магнето. Мотор, словно нехотя, но все же заработал, от него потянулись струйки дыма — это выгорала в цилиндрах консервирующая смазка. Да бог с ним, с дымом. Хуже другое: даже после прогрева двигатель обороты не набирал. В чем же дело? Как на грех, выяснилось, что данный мотор — М-11 — инженер в академии не изучал, а мои былые знания частично уже улетучились. Так что сразу определить причину неисправности ни он, ни я не могли.

Почесали, как говорится, затылки. И ведь дошли-таки, докопались: отсутствуют выхлопные патрубки, а именно на нижних патрубках монтируется система подогрева воздуха, поступающего в карбюратор.

Патрубки без труда были обнаружены в задней кабине. Но вот незадача: чем их приворачивать, если нет инструмента? И тогда под аккомпанемент снарядных разрывов, пальцами, а затем с помощью камня и какой-то подвернувшейся металлической детали кое-как закрепили патрубки. Мотор запустился, обороты набрал нормально. Не раздумывая, взлетели и взяли курс на аэродром Херсонес.

Аэродром — не аэродром, а по всем параметрам обычная посадочная площадка, да еще и всего в 25 — 30 километрах от линии фронта. На границе летного поля у самого обрыва сиротливо стояли неукрытые три моих «ишачка», справа от них несколько «мигов», а левее — в беспорядке рассредоточенные штурмовики и «яки». Зато в направлении Казачьей бухты удобно «устроились» 15 «чаек». Здесь и в северной части аэродрома с помощью краснофлотцев и жителей Севастополя вовсю шли работы по его расширению, созданию укрытий для самолетов и личного состава, бытовых помещений.

Но скажу совершенно честно, что не так волновали нас вопросы размещения и питания, как нехватка техники. На чем воевать, когда счет самолетов в эскадрильях велся уже не на десятки, а поштучно. Сказать, что каждая машина на вес золота, значит ничего не сказать. Они просто не имели цены! А тут, как назло, потеряли накануне еще один И-16 — не вернулся с задания сержант С. П. Сабуров.

Но об этом я узнал несколько позже. А одним из первых встретился на аэродроме командир 5-й эскадрильи, уже широко известный своей отвагой летчик-истребитель старший лейтенант М. В. Авдеев.

— Здорово, дружище! — воскликнул Михаил Васильевич, увидев меня. Наконец-то мы встретились с тобой на земле. А где же твоя воздушная рать, верные стальные кони?

— А твои? — вопросом на вопрос откликнулся я.

— У меня целых два «яка».

— А у меня, бери выше, целых три «ишачка», видишь, красуются у обрыва? Того и гляди опустят «ноги» в море. Во всяком случае, лично я от такого забытого удовольствия не отказался бы.

Вразвалку подошел Герой Советского Союза капитан Алексей Антонович Губрий. Высокого звания Героя он был удостоен еще за отличия в советско-финляндской войне, а сейчас еще больше умножил свою ратную славу. Надо прямо сказать, что на все более или менее ответственные задания водил штурмовиков он сам. За добродушие, веселый характер и безмерную храбрость Алексея уважали не только в его штурмовом полку, но и в наших — истребительных.

— Ну так что же будем делать, отцы-командиры? — обратился Алексей Антонович ко мне и Авдееву. — Ведь без вас нашему брату ох как трудно, а вы, считай, почти «безлошадные».

— Наскребем чего-нибудь, — ответили мы Губрию неопределенно.

И ведь наскребли! Даже там, где не ожидали. Так, Авдеев получил приказание генерал-майора Острякова подобрать лучших летчиков и лететь на Ли-2 в Саратов за «яками», а в нашу эскадрилью передали из только что расформированных 96-й и 101-й авиаэскадрилий все И-16. Их у нас стало 12 — для подразделения вполне прилично! К тому же на нескольких машинах под плоскостями были установлены по четыре балки для реактивных снарядов РС-82, а вскоре такими устройствами оборудовали и остальные машины. Это позволило не только более надежно сопровождать и прикрывать «ильюшиных», но и вместе с ними или самостоятельно наносить эффективные штурмовые удары по войскам и технике противника. И наконец, впервые с начала войны на всех самолетах установили радиоаппаратуру.

Одновременно с самолетами в эскадрилью прибыли на пополнение летчики и техники из эскадрильи капитана Ф. И. Демченко, знакомые мне по совместному базированию в Евпатории. Среди прибывших был заместитель комэска старший лейтенант Георгий Иванович Матвеев. Все летчики уже имели боевой опыт, приобретенный в боях под Одессой.

Собрав всех прибывших, я обратился к ним со словами:

— Вот видите, как сложилось? Могли ли мы когда-нибудь думать, что встретимся здесь и будем защищать Севастополь с другого, южного направления?

— Печально, конечно, что так получилось. Мы часто вспоминали поездку с вами на экскурсию в Севастополь, она оставила очень много приятных впечатлений, — вдруг заговорил лейтенант Павел Левченко.

— А сейчас впечатления другие. В Севастополе рвутся вражеские бомбы и снаряды, уничтожаются исторические памятники, гибнут мирные люди. Имейте в виду, напряжение от всех нас потребуется огромное — отступать некуда.

Это конечно же все понимали.

Летный состав и часть технического жили на Херсонесе в различных постройках, находившихся на самом краю мыса, а младшие специалисты и некоторые техники — в землянках, вырытых вблизи самолетных стоянок. В дальнейшем, благоустраивая жилье, многие прокопали ходы к землянкам от капониров, что сократило наши потери на земле, когда начались артобстрелы и интенсивные бомбежки аэродрома.

Четверо из руководящего состава эскадрильи разместились в маяке. В нижней его части почти впритирку поставили две двухъярусные койки, между которыми протискивались только боком. А из домашней утвари имелась единственная литровая самодельная кружка из луженой меди, которую любезно одолжил нам смотритель маяка.

В условиях нового базирования, где еще далеко не все было готово для ведения напряженной боевой работы, потребовались огромные усилия частей обеспечения. Особенно досталось личному составу 12-й и 20-й авиабаз, возглавляемых майорами В. И. Пустыльником и И. Н. Губкиным, 10-го отдельного автотранспортного батальона и 202-го батальона связи. Дни и ночи работали стационарные мастерские, восстанавливая самолеты, поврежденные в воздушных боях и при бомбежках на аэродромах.

Обстановка осложнилась еще и тем, что с перелетом «чаек» с Херсонеса на Куликово Поле начался артобстрел и этого аэродрома. Вновь 2-ю эскадрилью, возглавляемую теперь капитаном П. С. Пономаревым, пришлось возвращать на Херсонес.

На Куликовом Поле спешно строились капониры с выходами из них в противоположные от направлений артобстрелов стороны. Сами выходы закрывали сетями с навешенными на них для маскировки тряпками и мочалой, окрашенными в зеленый цвет. Техники в свою очередь придумали устройства на амортизаторах, которые обеспечивали быстрое смещение сетей в сторону перед выруливанием из капониров самолетов. Словом, подготовка к предстоящим боям шла на всех уровнях, в большом и малом. Было очевидным, что любой просчет в период передышки, какие-то неиспользованные возможности в грозный час могут обернуться бедой.

Конечно, чтобы все это ясно представить, надо пережить то, что пережили мы за 250 дней непрерывной боевой работы с двух аэродромов, систематически подвергавшихся бомбовым ударам и артобстрелу. И помимо всего прочего мы выстояли потому, что жили и воевали одной семьей, в тесном контакте, постоянно делились опытом и понимали друг друга с полуслова. Поэтому, говоря о боевых делах родной эскадрильи, не могу не рассказать о том, что знал тогда о героических свершениях воинов соседних, или «братских», как их тогда называли, частей и подразделений.

Десятидневные ноябрьские упорные бои не позволили противнику прорваться к Севастополю. На подступах к городу он был остановлен, и этот бесспорный успех всех нас окрылил. Черноморцы, защитники Севастополя, несмотря на потери, обрели уверенность в своих силах, окрепла их готовность к новым, пусть даже и к более тяжким, боям. Все понимали справедливость требования Ставки:

"…Севастополь не сдавать ни в коем случае и оборонять его всеми силами…"[13]

В обращении Военного совета Черноморского флота к защитникам Севастополя говорилось:

"… каждый боец, командир, политработник должен драться с врагом до последней капли крови, до последнего вздоха…"

Эти документы доводились до каждого летчика, техника, младшего специалиста. Наши политработники полковой комиссар А. С. Мирошниченко, батальонные комиссары И. Г. Шевченко и В. В. Леонов, старшие политруки Г. И. Пятницкий, И. К. Ныч, С. С. Изотов, В. С. Политыченко, А. П. Дорохов и другие трудились в полную силу.

Особенно выделялись Пятницкий, Ныч и Изотов. Их постоянно можно было видеть в среде летно-технического состава. Перебираясь от капонира к капониру, они вели индивидуальную работу с каждым членом экипажа, вместе с командирами и активом вселяли в личный состав веру в нашу победу, ненависть и презрение к гитлеровским захватчикам, воспитывали в летчиках мужество и бесстрашие, готовность ценой жизни защищать Родину.

В листовках и многотиражной газете «Атака» пропагандировался опыт воинов-авиаторов, показавших образцы мужества, героизма, боевого мастерства. Особенно много рассказывалось о подвигах М. М. Талалаева, Н. Т. Хрусталева, о таране 12 ноября «Хейнкеля-111» младшим лейтенантом Я. М. Ивановым. А когда 17 ноября Иванов вновь таранил вражеский бомбардировщик и при этом погиб сам, в газетах "Красный черноморец" и «Атака» были помещены особенно волнующие материалы о бесстрашном летчике.

В это же время вошло в практику фотографирование у развернутого Знамени наиболее отличившихся в боях авиаторов. Этой чести был удостоен и летчик нашей эскадрильи младший лейтенант В. М. Клюков.

Одновременно был ужесточен контроль за качеством выполнения боевых заданий. Пресекались любые проявления малодушия. Вспоминается случай, когда недавно прибывший в эскадрилью молодой пилот младший лейтенант Н. (фамилию не называю по причине, указанной ниже) прекратил взлет и зарулил на стоянку. Вернувшись с боевого задания, я вызвал летчика и потребовал объяснения.

— Мотор барахлит, товарищ командир, — доложил он. — Не набирает оборотов.

Работу мотора проверили инженер Попковский на земле, а я в воздухе. Мотор работал нормально на всех режимах. Мы с комиссаром Пятницким провели с Н. серьезную беседу и предупредили о суровой ответственности за уклонение от выполнения боевых заданий. Это возымело свое действие, и, к чести молодого пилота, в дальнейшем он подобных случаев не допускал.

10 ноября командующий ВВС флота генерал-майор авиации Н. А. Остряков собрал на Херсонесе совещание, на котором присутствовали все командиры эскадрилий, и объявил, что в командование Севастопольским оборонительным районом вступил командующий Черноморским флотом вице-адмирал Ф. С. Октябрьский, а генерал-майор И. Е. Петров назначен его заместителем по сухопутным войскам. Далее он по карте уточнил границы четырех секторов обороны и линию фронта.

— В настоящее время в войсках происходит некоторая реорганизация и перегруппировка сил. В стрелковые полки, действующие на главных направлениях, включены батальоны морской пехоты, — продолжал генерал. — Командование 11-й немецкой армии, убедившись в том, что с ходу Севастополь захватить не удастся, направило основные усилия против правого фланга нашей обороны. Атаки на участках Шули, Верхнего Чоргуня, Варнутки следуют одна за другой. Активно действует здесь и вражеская авиация.

Генерал-майор сказал, что на аэродроме Сарабуз обнаружено 45 самолетов различных типов, по которым утром нужно нанести удар. В состав ударной группы он выделил 6 Ил-2, 9 И-16 нашей эскадрильи должны были прикрывать штурмовиков, а 8 Як-1 — обеспечивать общее прикрытие.

— Товарищ Денисов! — обратился ко мне командующий. — Если над целью не будет сильного противодействия истребителей, эрэсами и пулеметным огнем атаковать самолеты противника и вам.

После уточнения ряда вопросов, связанных с планируемым ударом по вражескому аэродрому, Николай Алексеевич дал строгое указание: все самолеты У-2 в ближайшие день-два оборудовать устройствами для транспортировки и сбрасывания мелких осколочных бомб, а каждый УТ-1-двумя балками для пуска РС-82 и пулеметом ШКАС, после чего передать эти самолеты в 11-й авиаполк для действий по войскам противника ночью.

В предрассветных сумерках поднялись в воздух все самолеты, выделенные для удара по аэродрому Сарабуз. Собирались в группы на маршруте. Между Качей и Саками над озером Соленое повернули вправо и на высоте 200 — 300 метров взяли курс на Сарабуз. Цель атаковали с ходу, причем штурмовики сделали два захода, а ведомые мною И-16 — один.

Удар был до того внезапным, что противник не успел оказать противодействие. На аэродроме было уничтожено девять самолетов и один в воздухе. У нас потерь не было[14].

Если учесть и поврежденные самолеты, то, вероятно, с этого аэродрома противник уже не мог поддерживать с воздуха с прежним напряжением свои наступающие войска.

* * *

Шли дни, а положение наших сухопутных войск не только не улучшалось, а становилось все более тяжелым. В воздухе тоже шли упорные бои. Противник сосредоточил на севастопольском направлении до 350 самолетов различных типов, у нас же их было в 4 — 5 раз меньше. Враг бросал на город одну за другой группы бомбардировщиков, обрушивавших свой смертельный груз на жилые кварталы и промышленные предприятия легендарного Севастополя. Наносились удары по кораблям в базе и по позициям войск, оборонявшихся на суше. Севастопольцы стояли насмерть. "Все за одного, один за всех" — таков был девиз воинов гарнизона.

Исключительное мужество проявил командир звена лейтенант Александр Катров. Его Як-1 стоял у самого обрыва на левом фланге нашей эскадрильи. Мы даже шутили: меняем твоего «яка» на два наших И-16. И вдруг, придя утром на стоянку самолетов, обнаружили, что «яка» на месте нет. Не удалось разыскать и его пилота. Выяснилось: несколькими часами раньше в ночном бою под Севастополем его самолет был подбит, мотор остановился. А поскольку высота была небольшой и воспользоваться парашютом не было возможности, то, включив фару, летчик пошел на посадку на неизвестную ему площадку. Только утром нашли его, изуродованного, среди обломков самолета. Но сердце билось. Скорая медицинская помощь, а затем полугодовое лечение в госпитале на Кавказе сделали свое. Бесстрашному летчику вернули не только жизнь, он получил разрешение летать.

Находясь в госпитале, Катров знал о тяжелом положении Севастополя, догадывался, что предстоят еще более крупные события. Поэтому стал настойчиво просить об отправке его в Севастополь.

Мужественный боец-коммунист, совершивший в небе юга Украины и Севастополя уже 54 боевых вылета и имевший на счету несколько сбитых самолетов противника, оказался вновь среди нас. Мы не сразу его узнали — так сильно изменили его лицо глубокие шрамы.

С улыбкой, полной оптимизма, Александр Катров вернулся в строй воздушных бойцов. Количество самолетов, сбитых им, перевалило за десяток. Но настал роковой день 6 июня 1942 года. В бою с превосходящими силами противника самолет Александра был сбит, он падал и горел. Многие, наблюдавшие за боем с земли, видели, как от горящей машины отделилась точка, то падал летчик. Но почему же он не распускает парашют? Так и упал он на землю с нераскрывшимся парашютом. Причина? Оказался перебитым вытяжной трос…

13 ноября 1941 года фашистские войска вновь перешли в наступление по всему фронту 1-го и 2-го секторов обороны, имея основной задачей овладеть Балаклавой. Завязались ожесточенные бои на подступах к Нижнему Чоргуню, особенно за господствующие над местностью высоты. Одновременно в районе хутора Мекензия наши войска, перейдя в контрнаступление, стали теснить противника.

В такой обстановке штурмовикам и пилотам нашей эскадрильи пришлось действовать, по существу, на всем фронте обороны.

Иногда нас усиливали «чайками» из эскадрильи Петра Пономарева. В таких случаях они действовали с применением бомб и РС-82, приберегая боезапас пулеметов для ведения воздушного боя. К сожалению, снизила активность лодочная авиация, которая действовала на фронте ночью. В тот день противник начал артобстрел северной части Севастопольской гавани, где она базировалась.

Отлично действовали штурмовики. Только 13 ноября они уничтожили в районе Байдары, Варнутка до 30 автомашин с пехотой. Как и раньше, они обычно становились над целью в круг и последовательно ее атаковали, делая два-три захода. И-16 атаковали цель с одного захода при условии, если не было угрозы нападения истребителей противника.

Вспоминается, как «ишачки» своим огнем обрабатывали высоты в районах Варнутки, Камар, Чоргуня, Шули и Итальянского кладбища, которые нередко в течение дня по нескольку раз переходили из рук в руки. Видели экипажи, как после их налетов советские бойцы бросались в атаки и овладевали высотами.

Изо дня в день по пять-шесть, а то и восемь вылетов совершал каждый из нас. Мы сильно уставали и к вечеру просто валились о ног. Многие лишались аппетита, а кое-кто, даже не раздеваясь, ложился в постель. Признаюсь, в их числе бывал и я. Ведь командир эскадрильи кроме участия в дневных полетах нередко заступал еще и на ночное дежурство…

Ночь на 16 октября выдалась пасмурной, накрапывал мелкий дождь. В душе я досадовал, что приходится дежурить в такую погоду: ведь если даже и появится немецкий самолет, то как его перехватить и атаковать? Не утешало и то, что часы такого вынужденного безделья я использовал для размышлений о сделанном и о том, что еще предстоит сделать для повышения эффективности ударов по врагу, прикидывал различные варианты атак тех или иных целей, новые маневры… Словом, думал, искал, анализировал, как и положено командиру, отвечающему за свои решения и действия.

Но в ту ночь невеселые думы владели мною. Накануне погиб заместитель старший лейтенант Василий Федорович Пьянов. Вне всяких сомнений, он получил тяжелое ранение во время штурмовки, но, собрав силы, привел группу самолетов на аэродром, сделал два круга, и видимо, больших усилий стоил ему выпуск шасси. Он сумел еще вывести машину на посадочную прямую, но тут, не долетев до берега 300 — 500 метров, самолет опустил нос и рухнул в море. Машина и летчик тут же скрылись под водой. Значит, опять завтра подписываться под казенным: "Пал смертью храбрых…" Сколько уже поставил подписей под такими скорбными документами, несущими семьям погибших слезы и горе!

Разорвав ночную тишину, ударила наша 35-я четырнадцатидюймовая дальнобойная батарея, расположенная всего в одном километре от аэродрома. На ее басовитый голос эхом откликнулись выстрелы со стороны моря — били боевые корабли, пришедшие с Кавказа на помощь героическому гарнизону. Представляю, как, выстроившись в кильватер в 5 — 10 милях от берега на траверзе Балаклавы и развернувшись бортами к противнику, они посылали к целям многопудовые снаряды своих главных калибров.

Мощные выстрелы дальнобоек освещали аэродром, а на горизонте занялось мерцающее багровое зарево. Слышать такую канонаду и видеть необыкновенный световой эффект мне, признаться, пришлось впервые…

Вот прогрохотал очередной выстрел, и во вспышке света я разглядел бегущего ко мне посыльного с КП. Неужели вылет? Так и есть. Запустил двигатель, вырулил на восточную границу аэродрома. Взлет в направлении на такой ориентир, как проблесковый маяк, дает возможность избежать потери пространственной ориентировки — ведь горизонт не виден.

В наборе высоты развернулся в сторону Севастополя, где еще смутно попыхивали очаги пожаров, возникших после дневного налета вражеской авиации. Веду машину под нижней кромкой облаков на высоте 50 — 70 метров. Дождь. Какой уж там противник! Где его искать?..

При очередном развороте увидел включенный на аэродроме посадочный прожектор. По радио приказ: "Немедленно идите на посадку!"

Приземляю машину с прямой. Досадую, что напрасно жег бензин, ведь все это легко было предвидеть начальнику штаба группы колесных самолетов майору А. М. Колосову, который, недооценив сложность метеоусловий, принял абсолютно необоснованное решение.

Потом мы с ним, конечно, разобрались без излишних экивоков. Майор извинился, ну и ладно. Главное ведь, чтобы уроки шли впрок. Как положительные, так и отрицательные…

Наша эскадрилья, получившая на пополнение четыре И-16, постепенно вновь превратилась фактически в штурмовую. Она теперь действовала как бы внакладку с «ильюшиными», развивала их успех. Но небронированные И-16 на малых высотах были гораздо уязвимее от зенитного огня, не говоря уже об огне из ручного стрелкового оружия, который для «илов» был, как говорится, что слону дробина. А в реальной жизни эти теоретические выкладки выглядели так. 16 ноября был сбит младший лейтенант Сергей Моисеенко, а 18 ноября осколком снаряда серьезно ранен младший лейтенант Петр Никаноров, которого пришлось отправить в госпиталь. Летчики Василий Бородин, Василий Семенов и Филипп Герасимов нередко приводили свои самолеты со множеством пробоин. На машине Георгия Матвеева, ставшего уже капитаном, 19 ноября оказался поврежденным механизм управления уборкой и выпуском шасси, в результате чего он посадил самолет на фюзеляж. А боевая страда продолжалась, и смысл ее был все же не в подсчете пробоин…

— На восточной окраине поселка Камары обнаружено 35 вражеских танков в готовности поддержать атаку своих войск, — услышал я в телефонной трубке голос Алексея Колосова. — Сколько самолетов можете поднять?

Ответил, что у меня одиннадцать машин готовы к вылету, а две — в текущем ремонте.

— Понятно. Командир группы приказал: во взаимодействии с восемью Ил-2 всем составом эскадрильи нанести удар по скоплению вражеских танков. Взлет — через 15 минут.

Взлетели «ильюшины», за ними наши «ишачки», а потом и четыре «яка», усиливавшие прикрытие.

Через 17 минут мы над целью. Атакуют «илы», мы пока выше их на 300 метров — я во главе тройки, а остальные парами — ходим по кругу. «Илы» — основная ударная сила, мы как бы второй эшелон, обязанный в первую очередь прикрыть штурмовиков с воздуха.

На окраине поселка Камары уже занялись несколько пожаров. «Илы» отработали, пора нам добавлять горячего. Нажав кнопку включения передатчика, передаю команду:

— "Ястребы", я "Краб-один!" Принимайте прикрытие «горбатых», атакуем цель.

— "Ястреб-двенадцатый", понял. Прикрываем! — последовал ответ.

В первой атаке мы применили реактивные снаряды, во второй — пулеметный огонь. Вражеские зенитчики, оправившиеся от первоначального шока, свирепствовали вовсю, но все самолеты эскадрильи вернулись на свой аэродром.

Когда подвели итоги вылета, получили данные о положении в районе цели, стало ясно, что наши войска, поддержанные авиацией, сорвали контратаку врага, на поле боя противник оставил несколько подбитых танков, сотни трупов солдат и офицеров.

19 ноября аналогичные удары были нанесены по немецким войскам, пытавшимся овладеть господствующей высотой на подступах к Балаклаве, и по механизированной колонне, двигавшейся приморской дорогой в сторону Верхнего Чоргуня. Но на этот раз штурмовать И-шестнадцатым не пришлось: в обоих случаях было противодействие с воздуха.

В очень четко отработанном взаимодействии с «яками» нам удалось сбить пять Ме-109. «Мессеров», пытавшихся атаковать «илы» на малой высоте, связали боем «ишачки», а тем временем «яки», в первом случае двумя парами, во втором тремя, внезапно сверху на скорости атаковывали и одного за другим сбивали «худых». Мы в двух боях потеряли один самолет.

Рано утром 21 ноября войска 1-го и 2-го секторов своими смежными флангами перешли в наступление, но встретились с также двинувшимися вперед крупными силами врага, в том числе и танковыми. Произошло встречное сражение, длившееся весь день. Ожесточенные бои не утихали и в следующие два дня. Поселок Камары и некоторые высоты много раз переходили из рук в руки. Примерно такая же ситуация сложилась и в 3-м секторе при попытке наших войск овладеть хутором Мекензия. Последним проявлением активности противника здесь была его контратака, предпринятая 23 ноября в целях улучшения своей позиции. На этом наступательный порыв немецко-фашистских войск здесь иссяк. Противнику не удалось с ходу захватить Севастополь с севера. Не помогла ему в этом и мощная поддержка с востока. Прекратив штурм, враг начал планомерную подготовку к новому наступлению.

Подводя итоги месячной обороны Севастополя и отражения первого штурма врага в период с 13 по 21 ноября, генерал-майор И. Е. Петров писал в газете "Красный Крым" от 4 декабря 1941 года:

"… наши славные герои-летчики успешно отражали удары врага с воздуха, громили наземные войска, уничтожив за месяц сотни самолетов, танков и бронемашин…"

Конечно, такая оценка очень приятна. Но мы понимали, что в этом заслуга авиаторов всего оборонительного района, а не только штурмовиков и взаимодействовавших с ними истребителей.

Да, в достижение успеха свой вклад внесли все авиаторы ВВС Черноморского флота. Но мне, как истребителю, конечно, более знакомы и близки дела экипажей «ишачков», "мигов", «яков» и «чаек» из группы колесных самолетов, на которых легла основная тяжесть борьбы с авиацией противника при отражении ее налетов на Севастополь и прикрывавшие его войска.

Их тогда не было одновременно и четырех десятков, но летчики дрались не числом, а умением. Так, в начале ноября в одном из боев пилоты 9-го авиаполка лейтенанты Павел Елохин и Александр Катров сбили три фашистских самолета. А несколькими днями позже, барражируя в воздухе на И-153, старшие лейтенанты Илья Цыпалыгин и Михаил Феоктистов, встретив два Хе-111, одного сбили, а другой, подбитый, сбросил в море бомбы и на одном моторе ушел в обратном направлении. За месяц боев уже известный читателю старший лейтенант Евграф Рыжов записал на свой счет еще пять сбитых вражеских самолетов. В воздушных боях отличились тогда лейтенанты Василий Хряев, Андрей Сидоров, сержант Константин Шелякин и многие другие.

Всего в ноябре в воздухе было уничтожено 38 и на аэродромах 54 немецких самолета. Наши потери составили 23 самолета. При малочисленной авиации Севастопольского оборонительного района, когда инженерно-технический состав боролся за скорейший ввод в строй каждого поврежденного самолета, наши потери оказались все же весьма чувствительными.

Ноябрь, и особенно его вторая половина, был в Крыму холодным. Утром сильные заморозки, местами лег даже снег. Помнится пасмурный день 23 ноября. Один из опытнейших летчиков 63-й авиабригады майор А. Г. Совин, вылетев на ДБ-3ф с аэродрома на Кубани, прорвался к аэродрому Сарабуз и обнаружил на нем до 60 немецких бомбардировщиков и истребителей. Все они стояли в беспорядке и большая часть вне укрытий.

Поздним вечером я отправился отдыхать на постоянную «квартиру» в маяке. Едва снял с себя обмундирование и начал готовить постель, как дверь с шумом открылась и в ее проеме показался встревоженный адъютант эскадрильи Дмитрий Яковлевич Лихацкий.

— Товарищ командир, вас срочно вызывает на КП командующий ВВС. «Карета» у подъезда.

"Каретой" мы называли знаменитую полуторку ГАЗ-АА, на которой перевозили летно-технический состав, баллоны со сжатым воздухом, запасные части… До предела изношенная машина была единственной в эскадрилье и очень нас выручала.

"Видно, что-то серьезное стряслось, — подумал я. — Ведь знают, что у нас уже отбой".

Машина с выключенными фарами, хотя их яркость можно было сравнить лишь с зажженной керосиновой лампой, тронулась в полуторакилометровый путь. Вот и КП. В темноте спустился по лестнице под толщу бетона и оказался в большой комнате. Здесь уже было 7 — 8 человек. Лица у всех сосредоточенные, некоторые курили, о чем-то переговаривались вполголоса.

— Проходите, садитесь, Константин Дмитриевич, — с улыбкой встретил меня генерал Н. А. Остряков. — Теперь, когда все в сборе, можно начинать.

Меня, честно говоря, несколько смутило обращение: сколько раз я встречался с Николаем Алексеевичем, но по имени и отчеству он назвал меня впервые.

Перед командующим лежала на столе большая карта, а на стене висела простенькая схема с изображением какого-то аэродрома.

Генерал-майор авиации Остряков сообщил об обнаруженных на аэродроме Сарабуз самолетах.

— Здесь собрались все ведущие групп, которых мы с Юмашевым отобрали для выполнения ответственного задания. Удар по аэродрому надо нанести безотлагательно и внезапно для врага.

И хотя речь шла далеко не о каких-то бытовых делах, голос Острякова звучал, как всегда, мягко.

— Поэтому приказываю, — продолжил он, — взлет осуществить в предрассветных сумерках с включенными аэронавигационными огнями и, не делая кругов над аэродромом, выходить прямо на маршрут. «Илы», возглавляемые капитаном Губрием, следуют морем на высоте 50 метров и на удалении 20 — 30 километров от берега, занятого противником. Немного сзади и выше следуют И-шестнадцатые Денисова. Их задача — прикрыть на Маршруте «ильюшиных» и вслед за ними атаковать самолеты противника на земле. Звено Пе-2 капитана Пешкова вместе с группой прикрытия капитана Яковлева взлетает последним, а удар наносит на две-три минуты раньше «илов», после чего отходит к горам и возвращается самостоятельно. Наконец, группа «мигов» остается над целью до конца налета и возвращается на базу последней — за «илами» и И-шестнадцатыми. Есть вопросы?

— У меня, товарищ генерал, — поднялся со стула командир эскадрильи капитан Ю. К. Пешков. — Аэродром Херсонес летный состав эскадрильи, как и два экипажа, прилетевшие с нами с Кавказа, освоили — пилоты-то у нас отличные. Но полоса все же коротковата — при полной бомбовой нагрузке даже при взлете днем «ил» отрывается на самой границе аэродрома. А ведь в темноте на «пешке» взлетать сложнее. Прошу разрешения снизить бомбовую нагрузку на 20 — 30 процентов.

Заметив, что при старте ранним утром, когда температура воздуха значительно ниже дневной, взлетная дистанция намного сокращается, командующий все же предложил Пешкову просчитать различные варианты загрузки самолетов при действиях с конкретного аэродрома Херсонес и доложить ему для принятия решения. После этого генерал детализировал порядок взлета, построения групп, поворотные пункты, высоты и направления заходов на цель… Он говорил обо всем этом так подробно и увлеченно, словно сам собирался возглавить боевой порядок. Впрочем, не сомневаюсь: разреши ему это Военный совет Черноморского флота — и он, не задумываясь, занял бы место в кабине самолета…

Скрипучая «карета» доставила меня на маяк только к полуночи. Как я и подозревал, руководящий состав эскадрильи бодрствовал, ожидая моего возвращения с информацией о причинах срочного вызова в неурочный час. После того как я пересказал суть поставленной задачи, мы вместе определили, кто войдет в состав шестерки. Что же касается изучения назначенными пилотами задания и окончательной подготовки самолетов к вылету, то решили среди ночи людей не тревожить, дать им возможность получше отдохнуть, а поднять их за час-полтора до вылета…

Группа в воздухе. Не долетая до города Саки 6 — 8 километров, когда уже совсем рассвело, сделали разворот вправо, а в районе Новых Лез «илы» взяли несколько левее, чтобы внезапно атаковать аэродром с севера. Наша шестерка И-16 шла прямо на цель с запада, а Пе-2 с юго-запада. Таким образом, осуществлялся замысел командующего о скоротечности и внезапности удара. Можно было рассчитывать на то, что, когда противник спохватится и задействует свои зенитные средства, их огонь будет, во всяком случае вначале, рассредоточенным, беспорядочным.

Так и вышло. Полет группы пришелся через позицию одной из зенитных батарей орудий среднего калибра. Летчики видели, как бежали к орудиям расчеты. Но, атакованная эрэсами с ведущей пары, батарея была подавлена.

Вот и аэродром. На нем рвались бомбы, сброшенные пикирующими бомбардировщиками Пе-2. И-шестнадцатые, летая по кругу попарно, на высоте 300 — 400 метров, блокировали аэродром, не давая «мессерам» взлететь. Уже горит у взлетной полосы пытавшийся вырулить на нее Ме-109; после атаки Георгия Матвеева вспыхнул транспортник Ю-52, а Василий Семенов поджег Ю-87.

Тут, сделав на подходе к аэродрому горку, перешли в пологое пикирование Ил-2. Они сбросили бомбы, а на втором заходе выпустили реактивные снаряды и открыли пушечно-пулеметный огонь. Горели внизу склады, полыхали самолеты, а «ишачки» с «ильюшиными» уже легли на обратный курс. Они свое задание выполнили.

А тем временем группа прикрытия еще вела воздушный бой с «мессершмиттами», взлетевшими с соседнего аэродрома. Вот один «худой» рухнул на землю, за ним второй — это дело рук Ивана Яковлева и Максима Поливанова…

Из 23 вылетавших на задание самолетов произвели посадку 22, один МиГ-3 был сбит. Сильные повреждения получил Пе-2, пилотируемый капитаном Ю. К. Пешковым: прямо в середину его фюзеляжа угодил зенитный снаряд. При этом погиб стрелок-радист А. Г. Арутюнов.

Дешифрирование аэрофотоснимков, доставленных самолетом-разведчиком, показало, что на аэродроме Сарабуз было сожжено 16 вражеских самолетов и еще два сбиты в воздушном бою. Немало вражеских машин получили повреждения. Была выведена из строя взлетно-посадочная полоса, немалые потери понес противник в живой силе и аэродромной технике.

За этот боевой вылет Военный совет флота наградил всех четверых ведущих групп именным оружием. На пластинке, прикрепленной к рукоятке пистолета, экспонирующегося в музее Краснознаменного Черноморского флота, выгравирована надпись: "Капитану Денисову К. Д. за оборону Севастополя — от Военного совета ЧФ. 25 ноября 1941 года".

А в тот вечер в эскадрилью поступила телеграмма:

"За успешное выполнение боевого задания по уничтожению авиации противника на аэродроме Сарабуз командующий Черноморским флотом объявил благодарность всем летчикам, участвовавшим в боевом вылете, и всем техникам, готовившим самолеты к выполнению задания"[15].

Аэродром Сарабуз как по размеру и оборудованию, так и по географическому положению стал в то время центром сосредоточения немецкой авиации в Крыму, и мы чаще всего наносили удары именно по нему. Аэродром имел сильное прикрытие с воздуха, серьезное противодействие оказывал нам противник и на маршрутах к цели. Каждый раз для преодоления системы противовоздушной обороны требовалось разрабатывать новые тактические приемы: то заходить со стороны Крымских гор, то лететь прямо от Севастополя или со стороны моря. Меняли мы маршруты и высоты отхода от цели, но чаще из-за ограниченного остатка бензина в баках возвращались к себе на увеличенной скорости и по прямой.

Воздушные налеты выполнялись одновременно или последовательно группами самолетов, действовавшими с одного или нескольких направлений, разных высот. Менялись и состав ударных групп, и силы прикрытия. Основу ударных групп составляли штурмовики и бомбардировщики, но по возможности их иногда усиливали истребителями.

Мы всегда считали вывод из строя вражеского аэродрома и самолетов на нем задачей достаточно сложной. Поэтому описанный выше удар по его продуманности и организованности можно, на наш взгляд, отнести к числу наиболее успешных в то время. Ведь чтобы отойти от стандартных приемов и достичь внезапности удара, генерал-майор авиации Н. А. Остряков решил осуществить не только взлет в густых предутренних сумерках, что потребовало включения на самолетах аэронавигационных огней, но и в целях дезориентации противника повернул «илы» от Новых Лез на север, оставив их даже на какое-то время без прикрытия истребителями. Нестандартное, глубоко продуманное решение и привело к желаемым результатам.

* * *

В последние дни ненастного ноября под Севастополем установилось относительное затишье. Вплоть до 17 декабря на суше шли бои местного значения. Авиация противника, кроме разведки одиночными самолетами, активности не проявляла, тем более что значительную ее часть гитлеровское командование бросило на ростовское направление.

Эту передышку наша сторона использовала для совершенствования обороны, перегруппировки войск, пополнения соединений и частей личным составом и создания материальных запасов. Начиная с 23 ноября боевые корабли и транспорты регулярно доставляли в Севастополь все необходимое для жизни и боевой деятельности его защитников.

Авиации оборонительного района тоже требовалась передышка. Она в своем составе на 22 ноября насчитывала всего лишь 59 самолетов, из них в строю 39[16]. И все же, несмотря на малочисленность, продолжала активно наносить удары по резервам противника, его артиллерийским позициям и опорным пунктам. Основная нагрузка выпадала на «илы», "ишачки" и «чайки», которых насчитывалось в разное время не более чем по 8-10 единиц. Многие летчики оставались «безлошадными», поэтому летали поочередно, а техники и механики обслуживали самолеты посменно круглые сутки.

Несмотря на сложную обстановку на Керченском полуострове, пополнение нам все же прибывало. В первых числах декабря из Ейска на аэродром Куликово Поле перебазировалась 1-я эскадрилья 3-го истребительного авиаполка во главе с капитаном Николаем Васильевым и военкомом старшим политруком Афанасием Шелеховым. Вооруженное самолетами И-15, это подразделение предназначалось для штурмовых действий. Его совместные действия со 2-й (в прошлом 4-й) авиаэскадрильей 8-го истребительного авиаполка координировал заместитель командира части майор Дмитрий Федорович Маренко.

Вскоре на Херсонес перелетела десятка «яков», возглавляемая капитаном Михаилом Авдеевым, и его 5-я эс

1 ЦАМО, ф. 288, оп. 9900, д. 15, л. I 7 К. Д. Денисов

кадрилья, входившая до этого в состав 32-го полка, была переименована в 1-ю и включена окончательно в 8-й истребительный авиаполк.

Благодаря принятым командованием мерам и огромным усилиям прежде всего 5-й отдельной аэродромно-строительной роты, которую возглавлял старший лейтенант А. Ф. Алфимов, аэродром Херсонес был несколько расширен, но для боевой работы оставался доступным только экипажам, имеющим высокую профессиональную подготовку.

3 декабря прилетел старший лейтенант М. И. Буркин, который, вылетая на своем ДБ-3ф с полной бомбовой нагрузкой, как бы опробовал аэродром. По его заключениям и результатам полетов генерал-майор авиации Н. А. Остряков дал «добро» на перебазирование других экипажей звена Буркина, а вслед за ним и всей 1-й эскадрильи капитана Ф. М. Чумичева. Перелетело на Херсонес и звено Пе-2 старшего лейтенанта И. Е. Корзунова.

С Михаилом Буркиным и Иваном Корзуновым — моими однокашниками по Ейскому училищу, уже имевшими боевой опыт, мы быстро установили деловой контакт. Нередко приходилось наблюдать, как скоростные пикировщики, пилотируемые Анатолием Агапкиным, Виктором Беликовым, Андреем Николаевым и Дмитрием Лебедевым, вылетая на своих самолетах на боевые задания с полной бомбовой нагрузкой, проносились буквально в метре над капонирами, а заканчивали пробег после посадки не более как в 10 — 15 метрах от них. И в таких условиях Корзунов даже умудрился освоить взлет звеном. Вот это мастерство! Даже мы, бывалые истребители, восхищались их мастерством…

Поскольку ни у кого не оставалось сомнений в том, что предстояли длительные и тяжелые бои, командиры эскадрилий старались быстрее ввести в строй молодое летное пополнение. Очень много внимания уделяли наземной подготовке, проверке техники пилотирования в воздухе, а затем поочередно брали молодых летчиков на боевые задания, обеспечивая их надежное прикрытие. Большую пользу приносили организуемые для них встречи с опытными боевыми летчиками, которые на ярких, убедительных примерах из личной практики учили молодежь тактике боя с врагом.

Приводилась в порядок и боевая техника, восстанавливались поврежденные в боях самолеты. К концу ноября, после того как заменили двигатели на двух И-16, все наличные машины эскадрильи оказались в строю. А далось это далеко не просто. Вспоминается, как однажды ночью я и комиссар Г. И. Пятницкий прошлись по стоянкам самолетов. Дул пронизывающий до костей, холодный ветер, свинцовые тучи неслись над самой землей, неподалеку с гулом бились о скалистый берег многометровые волны штормящего моря.

Во многих капонирах (как тогда называли углубленные в грунт и обнесенные подковообразными земляными валами самолетные стоянки) мелькали огоньки карманных фонариков. Без перекуров, голыми руками, на которых давно загрубела кожа, продрогшие техники, авиаспециалисты работали, словно бы не зная устали. Каждый из них понимал, что драгоценные, по пальцам считанные самолеты надо как можно быстрее ввести в боевой строй. Понимали и делали свое ратное дело без нареканий и поблажек себе…

В первых числах декабря меня вызвал командир полка подполковник К. И. Юмашев и сказал:

— По моему предложению, утвержденному командующим ВВС, необходимо на двух И-16 установить аэро-фотосъемочный аппарат «АФАИ-3» для фотографирования объектов противника. Подберите четыре-пять лучших летчиков, организуйте обучение их пользованию аппаратурой, методам аэрофотосъемки и подготовьте к вылетам на разведку до 6 декабря.

— Срок слишком жесткий, — усомнился было я. — Дело-то ведь для нас совершенно новое.

— На войне специального времени по нашим заявкам противник не выделит, парировал командир полка. — Здесь кто быстрее отреагирует на изменения обстановки, тот и победит. А что касается новизны, то ведь когда было нужно, научились вы и ваши подчиненные действовать по наземным целям, как заправские штурмовики. Так что начните с выявления людей, знакомых с аэрофотоаппаратурой, у себя, а я узнаю, нет ли таких специалистов в других эскадрильях, в мастерских.

С Пятницким мы наметили для подготовки к аэрофоторазведке Николая Сикова, Алексея Колесникова, Владимира Клюкова, Александра Кособьянца и Михаила Урядникова. Испытанием первой установки в воздухе и обучением пилотов фотографированию занялся высокообразованный офицер капитан Г. И. Матвеев. Окончив Высшее военно-морское училище, незадолго до войны он переучился на авиационного штурмана, а затем стал и летчиком. Капитан с энтузиазмом взялся за порученное ему дело. Испытание «АФАИ-3» и обучение летчиков воздушному фотографированию развернулось и завершилось за какие-то несколько дней, и тут же, без раскачки, началась боевая работа разведчиков нашей эскадрильи. Причем началась довольно успешно.

Разведка велась на переднем крае и в тактической глубине обороны противника на удалении до 5 — 7 километров от линии боевого соприкосновения войск. И каждый раз надо было днем пролететь строго по прямой на высоте не более 200 метров и на постоянной скорости 3 — 5 километров над вражескими позициями и произвести серию снимков. А ведь тактическая глубина — это сплошное море огня, где по незащищенному броней самолету стреляют не только из пулеметов и автоматов, но, кажется, даже из пистолетов.

Если бы не знать издавна сложившегося характера советских летчиков, их гордости своей крылатой профессией, славными боевыми традициями, можно было бы только удивляться тому, с каким повседневным героизмом выполняли они эти смертельно опасные задания. Взять хотя бы лейтенанта Николая Сикова. Сколько раз он в том же декабре вылетал на разведку, сколько важных для командования сведений получено после дешифрирования привезенных им снимков. Но далеко не все знали: не было случая, чтобы прилетал без пробоин в самолете. Часто бывало и так: один самолет с «АФАИ-3» находился в готовности к выполнению боевого задания, а другой в это время ремонтировался после посадки.

Фоторазведчика обычно сопровождала пара И-16 с задачей не допустить атак истребителей противника. А в зонах сильного зенитного огня иногда действовали два — четыре «ишачка», которые эрэсами и пулеметным огнем подавляли зенитные точки.

Вот как сам Сиков делился опытом на страницах многотиражки «Атака»: "При фотографировании нельзя маневрировать даже тогда, когда самолет получает пробоины. Если появляются истребители противника, съемку следует продолжать, пока они не займут положение для атаки. Только после этого можно вступить в бой или скрыться в облачности".

Однажды лейтенант Алексей Колесников, имевший уже 52 боевых вылета, направился на фоторазведку в сопровождении младшего лейтенанта Николая Николаева. Удачно прошли последний маршрут съемки, Колесников начал разворот в сторону аэродрома… И вдруг раздался треск в кабине, посыпались стекла с приборной доски, пронзенная острой болью, безжизненно повисла правая рука пилота — вражеская пулеметная очередь пришлась точно по кабине. Превозмогая нарастающую боль, перехватив ручку управления в левую руку, Алексей сумел-таки довести самолет до аэродрома Куликово Поле и приземлить его на полосу. Однако после посадки вылезти из кабины уже не смог — от потери крови его покинули силы.

Сделали Колесникову операцию, извлекли из кости чуть выше локтя застрявшую там пулю. Время залечило рану, но даже сейчас, когда однополчане приезжают в Севастополь и встречаются с ним, он здоровается левой рукой — правая навсегда потеряла подвижность.

Разведка, разведка и еще раз разведка! Причем не только с фотографированием, но и визуальная. Ее результаты нужны были командованию как воздух. Так "свалилась на плечи" моей эскадрильи еще одна очень важная и ответственная задача.

В десятых числах декабря командир звена лейтенант Василий Бородин и его ведомый сержант Филипп Герасимов вылетали на разведку района села Байдары, где, по данным, полученным штабом 1-го сектора обороны, отмечалось скопление войск и техники противника.

Вернувшись с задания, летчики доложили, что при наблюдении с высоты 1500 метров в указанном районе противник ими не обнаружен, встреч с его истребителями не произошло и зенитная артиллерия безмолвствовала.

— Неужели ошиблась наша наземная разведка? — задал вопрос командир полка К. И. Юмашев.

— Не исключено, — отозвался я. — Тем более что летали опытные пилоты.

Константин Иосифович — думающий командир: перед тем как принять решение, все проанализирует, взвесит. И на этот раз продолжал рассуждать:

— А не обманывает ли нас противник? Ведь он хорошо знает, что если обнаружит себя, скажем, зенитным огнем, то немедленно появятся наши штурмовики и разнесут прикрываемые объекты. Не повторить ли разведку, но теперь с малой высоты?

Я согласился, и спустя полчаса та же пара «ишачков» вновь пошла на Байдары. Обойдя перевал Байдарские Ворота морем, ведущий резким разворотом на 90 градусов влево проскочил, чуть не задев за вершину, хребет Яйла и нырнул вместе с ведомым в долину. Промчавшись на малой высоте буквально над крышами домов поселка, разглядели то, что ускользнуло от наблюдения с высоты.

Возвратились разведчики взволнованными, доложили: "Различной военной техники много. Танки, самоходки, автомашины и орудия расположены вдоль стен домов и замаскированы камуфлированным брезентом. По нам вели ураганный огонь из «эрликонов» и пулеметов, а в районе поселка Шули мы были обстреляны и зенитками среднего калибра".

Прав оказался командир полка. При первом полете разведчиков противник, полагаясь на. тщательную маскировку, затаился, но повторное появление пары над тем же районом да еще и на малой высоте вынудило его открыть огонь, постараться уничтожить разведчиков во что бы то ни стало.

По данным Бородина и Герасимова взмыли в воздух «илы» и «ишачки». Налет оказался удачным. А после подвески бомб и дозаправки самолетов горючим двумя группами был нанесен удар по войскам и технике противника в районах Варнутки, Кучук-Мускомьи и на шоссе восточнее Нижнего Чоргуня. Противник понес значительные потери.

Сейчас трудно представить, как это, находясь на клочке земли, омываемом с трех сторон водой, где только и ориентиров — один Херсонесский маяк, при частых бомбежках и напряженной боевой работе мы думали еще и о культурном досуге. Жизнь есть жизнь, и она требовала своего.

Конечно, в период отражения первого и второго вражеских штурмов, а также в передышке между ними до выступлений артистов и сеансов кино дело не доходило, но эскадрильская самодеятельность все же существовала. Зарождению ее мы обязаны были прежде всего своему командующему генерал-майору авиации Острякову. Как-то вечером, после ужина, он зашел в столовую летно-технического состава, расположенную в 200 — 300 метрах от маяка в небольшом строении барачного типа. После разговора о делах на фронте и одобрения смелых действий разведчиков эскадрильи командующий спросил:

— А художественная самодеятельность у вас есть, товарищи?

Присутствующих смутил вопрос, но комсорг А. М. Борисов заявил:

— Есть, товарищ генерал!

— И показать ее вот прямо сейчас можете?

— Можем! — теперь уже хором ответили авиаторы.

Николай Николаев принес баян и виртуозно сыграл одну за другой несколько веселых мелодий. Затем начались пляски. Свое мастерство показали Саша Кособьянц и Иван Белозеров. Кто-то продекламировал отрывок из «Злоумышленника» А. Чехова. Потом Алексей Колесников затянул свою любимую песню про ямщика. Когда пропел ее последние слова: "Налейте, налейте скорей мне вина, рассказывать больше нет мочи", командующий встал и вместе со всеми присутствующими зааплодировал. Не без волнения сказал:

— Я вижу, вы преуспеваете не только в выполнении боевых заданий, но и в самодеятельности. Пятницкий! — обратился он к комиссару эскадрильи, поделитесь опытом организации самодеятельности с другими подразделениями.

— Есть, товарищ командующий! — несколько взволнованный происшедшим отчеканил старший политрук Григорий Пятницкий.

В тот вечер летчики отдохнули особенно хорошо, интересно. Командующий, пожелав нам развивать самодеятельность, отправился не на КП ВВС флота, размещавшийся в подземном сооружении на Историческом бульваре в Севастополе, а на Херсонес в 8-й полк, где бывал регулярно, причем неоднократно намеревался слетать на боевое задание, но «добро» на это ему Военный совет флота не давал.

С легкой руки командующего наш досуг становился все более разнообразным. В районе расположения эскадрильи А. А. Губрия имелась большая землянка с надежным перекрытием. В ней, прозванной "Дворцом культуры", в длинные осенние и зимние вечера часто собирались преимущественно летчики, поскольку техники вечерами и ночами работали. Играли в шахматы, затевали разные игры и даже танцевали. Делились боевым опытом, спорили, доказывая, как лучше прикрывать сопровождаемых «илов» или бомбардировщиков, вести воздушный бой, атаковать воздушные и наземные цели. Благодаря всему этому коллектив становился более сплоченным, крепло взаимопонимание.

Продолжительное время мы получали только горькие сообщения с других фронтов, и вдруг — первая радость: 5 декабря наши войска перешли в контрнаступление под Москвой! Та далекая уже весть до сих пор живет в памяти. А 10 декабря вечером в одном из казематов 35-й батареи вручались нам первые государственные награды. Из 3-й эскадрильи ордена Красного Знамени удостоились автор строк, лейтенант В. М. Бородин и сержант Ф. Ф. Герасимов, ордена Красной Звезды — старший политрук Г. И. Пятницкий, инженер эскадрильи военинженер 3 ранга В. Г. Попковский, военный техник 2 ранга А. В. Гриль и сержант И. М. Бойцов. Награжденных сердечно поздравил и пожелал дальнейших боевых успехов член Военного совета флота дивизионный комиссар Н. М. Кулаков. Товарищеский ужин после вручения наград прошел в непринужденной обстановке, когда предвестником грядущих побед стало контрнаступление советских войск под Москвой.

С неослабевающей силой продолжалась в период затишья партийно-политическая работа. "Красный черноморец", многотиражные газеты «Атака» и "За победу" постоянно показывали передовых авиаторов в бою и при подготовке самолетов на земле, самоотверженный труд воинов частей и подразделений, обеспечивающих боевые действия авиации. Немало было опубликовано портретов первых награжденных на флоте летчиков, техников, младших авиаспециалистов.

Воспитательной работой среди личного состава авиационных частей Севастопольского оборонительного района руководили непосредственно командующий генерал-майор авиации Н. А. Остряков и военком бригадный комиссар М. К. Степаненко. Они проводили совещания политработников и партийно-комсомольских руководителей, бывали на партийных и комсомольских собраниях, выступали на них, рассказывали о боевых успехах эскадрилий, помогали устранять недостатки.

С каждой встречей с Николаем Алексеевичем Остряковым я все больше проникался уважением к его таланту руководителя огромного коллектива в различных условиях обстановки, умению разговаривать с людьми, находить к каждому подход, его такту и обаятельности.

Генералу Острякову мы стремились подражать, хотя далеко не у всех это получалось. Для него на первом плане был человек. О людях он постоянно думал и заботился. Мы никогда не видели и не слышали, чтобы он строгим командирским языком приказывал или тем более отчитывал кого-нибудь из подчиненных. Благодаря личному общению с людьми командующий хорошо знал командиров полков, эскадрилий и звеньев, летчиков, инженеров и многих техников. К каждому относился с уважением, интересовался состоянием здоровья, настроением. Женатых расспрашивал о семьях…

В середине декабря 1941 года мы узнали, что Остряков все же добился разрешения летать на боевые задания. Справедливости ради следует сказать, что некоторые командиры даже ниже его рангом не всегда рвались в раскаленное небо Перекопа, а тем более Севастополя. Так что своим примером командующий преподал им очень наглядный урок, и до конца войны все командиры полков и дивизий летали на боевые задания. А генерал-майор авиации Н. А. Токарев и подполковник Н. З. Павлов отдали свои жизни во имя победы.

Летал теперь генерал Остряков регулярно, словно бы наверстывая упущенное не по своей вине, и подчас весьма рискованно, на что неоднократно ему указывал Военный совет флота, а затем все-таки запретили полеты — вначале за линию фронта, а потом и на прикрытие с воздуха Севастополя. Однако наш командующий "вел неравную борьбу" с Ф. С. Октябрьским и Н. М. Кулаковым, добиваясь снятия ограничений, тем более что освоил новый для него тип истребителя и стал летать на боевые задания на Як-1.

Под стать командующему был начальник летной инспекции ВВС флота майор Николай Александрович Наумов, ставший впоследствии генерал-лейтенантом авиации, Героем Советского Союза. Они чем-то напоминали и в то же время дополняли друг друга. Летали всегда в паре, а поскольку Наумов имел за плечами уже не один десяток боевых вылетов и несколько побед в воздушных боях, то Остряков как бы учился вначале у него тактическим приемам борьбы с фашистскими самолетами. Учиться у подчиненного он не стеснялся и не только говорил об этом открыто, но и всем командирам советовал придерживаться такого правила.

Мне неоднократно случалось бывать по разным поводам у Николая Алексеевича Острякова, и всегда речь шла о чем-то значительном. Вот и в тот раз, направляясь к нему по вызову, ломал голову над вопросом: какую новую задачу поставит командующий?

Вошел в знакомый кабинет не без волнения. А генерал тепло поздоровался, предложил сесть и запросто начал:

— Не вижу плохого в том, если скажу, что лично мне ваша эскадрилья нравится. И не только тем, что в ней много хороших летчиков. Важно, что в короткие сроки создан крепкий боевой коллектив, а это, знаю, дело далеко не легкое. Вот и ответь мне по-честному: здорово вымотались, нет ли желания отдохнуть?

Не поняв, куда клонит генерал, я несколько растерялся, молча смотрел на него, собираясь с мыслями. А Остряков, словно прочитав все это на моем лице, улыбнулся и продолжил:

— Ладно, не буду говорить загадками. Все очень просто: вы, наверное, знаете, что в районе Омеги, на берегу Круглой бухты, мы создаем дом отдыха для летного состава, где пилоты могли бы восстанавливать силы. Но он откроется не раньше чем через три недели. А сегодня утром я получил телеграмму с Кавказа от начальника штаба 62-й авиабригады полковника Коновалова, который сообщил, что денежный аттестат, посланный вами жене, вернулся. Трудно представить, на что она теперь там существует, ведь уже прошло три месяца…

Стоит ли говорить, насколько такое сообщение было для меня неожиданным и тревожным. Но что же делать, чем я могу помочь семье, попавшей в бедственное положение?

А генерал, сделав небольшую паузу, чтобы дать мне собраться с мыслями, продолжил:

— Я вызвал с Кавказа капитана Коробицына, который вас подменит. А вы отправляйтесь разыскивать жену с сыном — указания генералу В. В. Ермаченкову о выделении вам для этой цели самолета я дам сегодня вечером. Заодно и отдохнете.

— Товарищ командующий! Когда прибудет Коробицын, мне нужно будет немного полетать с ним на боевые задания, чтобы ввести его в курс обстановки под Севастополем, тем более что она сейчас вновь обострилась, — заявил я, преодолев естественное желание немедленно броситься на помощь самым близким для меня людям.

— Правильно говорите, но все же подумаю, — заключил Остряков. — А ваша жена, насколько помню, парашютистка, она ведь в свое время в Тушине прыгала!

— Было такое, товарищ командующий. Но, простите, откуда вы об этом знаете?

— Тушино, Тушино… — в раздумье, на минуту предавшись воспоминаниям, произнес Николай Алексеевич. — Мое родное небо. Сколько людей приобщило оно к авиации — не счесть! Ведь я там не один год был инструктором по парашютному спорту. А авиационные праздники в Тушино — это же на всю страну! Разве можно хоть что-нибудь или кого-нибудь из этого прошлого забыть… Ну, впрочем, хватит воспоминаний. Сейчас главное — решать сегодняшние неотложные задачи и смотреть в будущее. Ну а как помочь вашей семье, уточним и обязательно примем меры.

Обстановка действительно в те дни резко осложнилась, и розыск семьи пришлось отложить на целый месяц. Но тот разговор подтвердил, что судьбу каждого подчиненного наш командующий принимал близко к сердцу. И вот еще одно тому свидетельство — одно из многих.

В начале марта 1942 года прибыли в Гайдук под Новороссийском раненые капитаны А. И. Коробицын и П. С. Пономарев. Каждый из них — с запиской от Острякова. У Пономарева, которому снарядом раздробило кисть левой руки, имелось предписание на имя начальника 40-го госпиталя. Командующий просил медиков сохранить Петру Степановичу не только руку, но и его самого как летчика. Аналогичная просьба излагалась и профессору Филатову относительно Коробицына, которому в результате ранения грозила потеря зрения правым глазом. Добавлю, что еще до того полковник П. Г. Коновалов получил от Острякова указание о немедленной отправке этих раненых самолетом — одного в Ташкент, другого в Сочи.

Вспоминая о генерале Острякове, нельзя не сказать и о его ближайших соратниках по руководству военно-воздушными силами флота, разбросанными от Севастополя и далее по побережью Кавказа от Анапы до Поти. В сложной работе ему помогали военком бригадный комиссар М. Г. Степаненко, заместитель генерал-майор авиации В. В. Ермаченков, начальник штаба полковник В. Н. Калмыков, главный инженер военинженер 1 ранга Н. Т. Земцов и начальник тыла полковник М. Д. Желанов. Командующий сумел создать дружный и сплоченный коллектив руководителей, в котором каждый вносил весомый вклад в общее дело.

Большую роль в этом коллективе играл военком Михаил Гаврилович Степаненко. Впервые я встретился с ним в 1938 году на Дальнем Востоке. Будучи тогда комиссаром 7-й авиабригады, он посещал наш 14-й полк в разгар боевых действий в районе озера Хасан. Образованный и опытный политработник, он сразу завоевал у воинов части прочный авторитет. В мае 1940 года Михаил Гаврилович возглавил партийно-политическую работу в ВВС Черноморского флота, успев до этого овладеть летным делом.

В самом начале войны Степаненко очень много сделал для мобилизации авиаторов-черноморцев на тяжелую и упорную борьбу с немецкими захватчиками. Работу свою и всего политаппарата соединений и частей сосредоточивал прежде всего на передовых аэродромах. Много раз бывал и в 3-й эскадрилье.

К сожалению, деятельность Михаила Гавриловича оказалась непродолжительной. 21 ноября, уже после отражения первого вражеского штурма Севастополя, он поехал в штаб оборонительного района для доклада о положении дел в авиации, а возвращаясь из города, попал под артобстрел и погиб — осколок снаряда пробил партийный билет и вонзился в сердце. Завершится война, и трудящиеся города-героя Севастополя назовут одну из его улиц именем Степаненко.

После гибели отважного политработника военным комиссаром ВВС флота был назначен бригадный комиссар (затем генерал-майор авиации) Николай Васильевич Кузенко.

В ноябре и декабре 1941 года артиллерийские снаряды противника еще не рвались на аэродроме Херсонес, зато бомбили его многократно. Основу противовоздушной обороны аэродрома составляли 92-й зенитно-артиллерийский дивизион и взвод зенитных пулеметных установок. Вскоре к ним добавилась плавучая батарея в Казачьей бухте.

Чтобы не допустить высадку морского десанта на аэродром, были изготовлены заграждения из колючей проволоки, опускаемые на мелководье и усиленные противодесантными минами. На десантно-доступных участках побережья создавались противопехотные минные поля, которые перекрывались минометным и пулеметным огнем. Личный состав эскадрильи кроме стрелкового оружия получил гранаты и бутылки с горючей смесью. По инициативе инженера эскадрильи В. Г. Попковского и благодаря его изобретательности из подручных средств монтировались различные пулеметные установки для стрельбы по воздушным целям. Огнем с одной из таких самодельных установок был сбит фашистский самолет. А произошло это так.

Два Ме-109, пикируя на аэродром со стороны моря, сбросили бомбы, но на выходе из пике один из них попал под пулеметный огонь, и мы стали свидетелями редкого случая: изрядная часть левого крыла Ме-109 отвалилась, фашист, штопорнув, рухнул в воду рядом с берегом, а отделившаяся консоль крыла по инерции пролетела вперед и упала в районе самолетной стоянки нашей эскадрильи. Осмотр этого обломка показал, что бронебойная пуля, выпущенная с самодельной установки старшиной-оружейником С. М. Шевченко, пришлась в лонжерон[17] крыла, испытывавшего на выходе самолета из пикирования серьезную нагрузку, и тот обломился. Добавлю, что за меткую очередь из «самоделки» Сергей Митрофанович Шевченко был награжден орденом Красной Звезды.

Для летчиков и очередное затишье на фронте не принесло облегчения. Пожалуй, только непогода иногда давала возможность немного сбросить груз усталости да перекомплект пилотов позволял подменять особенно уставших. А таких было немало. Так, частые вылеты на разведку до того измотали Николая Сикова, что однажды, барражируя над Севастополем, он потерял сознание. Самолет вошел в пикирование, и пришедший в себя Николай вывел его в горизонтальный полет только на высоте 50 метров.

Как только позволяла погода, для летчиков сразу же находились цели на земле. 8 декабря срочно подняли группу «илов» и «ишачков» для нанесения удара по войскам противника в районе Дуванкоя, где шли бои за господствующие высоты. Во избежание удара по своим линия боевого соприкосновения обозначалась бушлатами и шинелями — те и другие отчетливо выделялись на запорошенной снегом земле. Разбор результатов этого вылета показал, что отработали авиаторы неплохо: ведь противник пытался здесь улучшить свое положение, а улучшили его после налета авиации наши войска. Это подтвердила поступившая в эскадрилью телеграмма:

"Всему летному составу, участвующему в штурмовых действиях войск противника, командир 4-го сектора обороны генерал-майор Воробьев за успех объявляет благодарность"[18].

А противник все подтягивал и подтягивал казавшиеся порой неисчерпаемыми резервы из глубины, перебрасывал часть сил из-под Керчи к Севастополю, сосредоточивал все больше авиации на крымских аэродромах.

Одну из продвигавшихся на юг крупных колонн вражеских войск наша воздушная разведка обнаружила утром 15 декабря на дороге севернее Симферополя. В воздух поднялись шесть Ил-2, четыре И-16 и шесть Як-1. Несмотря на низкую облачность, «илы» и «ишачки» вышли точно на цель, с двух заходов отбомбились и отстрелялись по ней, после чего взяли курс на свой аэродром.

Немало тревожных минут пережили мы после посадки самолетов, когда убедились, что с задания не вернулся ведомый лейтенанта В. М. Бородина сержант И. Н. Харин. К счастью, именно минут, ибо не прошло и получаса, как со стороны моря показался И-16, летевший на малой высоте с выпущенными шасси. Когда он стал заходить на посадку, мы узнали «семерку» Харина. Что же с ним произошло?

Оказалось, что при выходе из пикирования после второго захода пилоту почудилось, что заглох мотор, винт крутится вхолостую. А поскольку высота была малой и времени на анализ ситуации не оставалось, Харин выпустил шасси и сел прямо перед собой на поле. Казалось бы, действовал правильно. Только вот при посадке вне аэродрома обязан был выключить зажигание, а он этого не сделал. Скапотируй самолет — и пожара не избежать… Однако этот промах спас Харину жизнь.

К самолету уже со всех сторон бежали гитлеровцы, когда мотор заурчал и после нескольких движений сектором газа набрал обороты. Прямо с места Харин повел машину на взлет, на выдерживании задел колесами за копну соломы, поэтому решил шасси не убирать — вдруг они повреждены! Прижавшись к земле, вышел между Евпаторией и Саками к морю, и вот он снова среди своих…

Все стало предельно ясным. Мотор конечно же был исправным, просто при резком выводе машины из пикирования произошел отлив горючего от карбюратора и двумя-тремя плавными движениями сектора газа режим работы мотора легко восстанавливался. Растерянность летчика в достаточно простой ситуации могла привести к тяжелым для него последствиям…

Предвидя скорое очередное наступление немецких войск, командование Севастопольского оборонительного района решило провести 14 декабря с летчиками частей, привлекавшихся к бомбоштурмовым ударам, рекогносцировку на переднем крае. Это мероприятие было новым в практике и в условиях обороны Севастополя, где бои шли чуть ли не за каждый квадратный метр, крайне необходимым. Рекогносцировкой руководил генерал-майор И. Е. Петров, а группу летчиков возглавлял только что прилетевший с Кавказа с шестеркой Ил-2 командир 18-го штурмового авиаполка полковник А. М. Морозов.

Дул сильный ветер, мела пронизывающая поземка, свинцовые тучи, казалось, задевали за коробки развалин Севастополя. Нас спасали меховые шлемы на головах, регланы с цигейковыми подстежками, а на ногах — меховые унты или фетровые бурки. Не будь на нас такого обмундирования, мы наверняка «вымерзли» бы, не добравшись на открытых грузовых машинах до места сбора. А так даже шутили: "Едем на рандеву к генералу Манштейну".

Сапун-гора — точнее, плоскогорье с обрывом в сторону Золотой балки первая точка рекогносцировки. Все кругом изрыто снарядами, в землю вкопано множество блиндажей и землянок с мощными деревоземляными перекрытиями. Местами просматривались замаскированные пулеметные точки и противотанковые орудия. Просвистели неподалеку и разорвались в стороне вражеские снаряды. Нас поторопили на наблюдательный пункт. Сразу же прибыл туда и командующий Приморской армией генерал И. Е. Петров.

— Главный удар, — начал генерал без предисловий, — мы ожидаем из района Бельбек, Камышлы. Здесь же вероятны активные действия противника на направлениях Шули, Нижний Чоргунь и вдоль Ялтинского шоссе на Балаклаву. Полагаю, что вам надо быть в готовности к действиям во всей полосе обороны, а значит, к умелому оперативному маневру небольшими наличными силами, эффективному их использованию на решающих участках в решающее время.

Далее майор, находившийся при командующем, по карте и с привязкой к местности показал основные районы сосредоточения войск и техники противника, основные и запасные позиции наших войск и многое другое. Кратко, четко и понятно был изложен весь круг вопросов, касавшихся совместных действий войск и авиации в ходе предстоявшего сражения.

В такой же последовательности ознакомили авиаторов на второй точке рекогносцировки — Малаховом кургане. Здесь видимость была получше, поэтому хорошо просматривались Мекензиевы Горы, хутор Мекензия, Сахарная Головка и вся Инкерманская долина.

После этого выхода на рекогносцировку генерал Петров провел заключительное совещание.

— Как вы, очевидно, поняли, — сказал он, — противник значительно превосходит нас в силах. Чтобы сдержать его натиск, потребуется и от вас, летчиков, предельное напряжение сил. Не скрою, сухопутные войска рассчитывают на вашу поддержку, желают вам успехов. Я понимаю, что по противнику на переднем крае действовать с воздуха сложно — есть опасение ударить и по своим войскам. А чтобы этого не случилось, дано указание иметь в батальонах белые полотнища для обозначения в моменты ударов с воздуха линии боевого соприкосновения войск. При действиях ночью наши передовые позиции, как и прежде, будут обозначаться световыми сигналами…

За всеми этими, казалось бы, частными указаниями чувствовались детальная отработка предстоявшей операции, готовность войск и их руководства отразить очередной натиск врага. И все участвовавшие в рекогносцировке авиаторы согласились с мнением нашего руководителя полковника А. М. Морозова, заверившего командующего Приморской армией в том, что летчики все задания выполнят с честью…

Глава пятая. Отражая второй штурм

Героические защитники Севастополя сковали, связали по рукам и ногам усиленную 11-ю армию противника, лишили фашистское командование возможности использовать ее на других направлениях.

На состоявшемся 15 декабря совещании командир группы колесных самолетов подполковник К. И. Юмашев сообщил:

— По имеющимся данным, противник в ближайшие день-два перейдет в наступление. Для этого он сосредоточил большое количество войск и боевой техники. На аэродромах Крыма насчитывается до трехсот его боевых самолетов, в то время как у нас, с учетом самолетов гидроавиационной группы, только девяносто…

Напомнив, как и всегда, о необходимости быть готовыми вести боевые действия с большим напряжением и к восстановлению в кратчайшие сроки поврежденных в бою самолетов, Юмашев перешел к более конкретным вещам.

— Как показала практика последнего времени, — отметил он, — при низкой облачности Ил-2, И-16 и И-15 действовали неплохо. Видимо, переняв наш опыт, здесь начали рыскать одиночные и пары Ме-109, но их удары по войскам с высоты 50 — 100 метров малоэффективны. Как бы то ни было, но надо быть очень внимательными, не допускать их внезапных атак наших штурмующих самолетов.

— В моей 1-й эскадрилье, — доложил капитан М. В. Авдеев, — сейчас полный «букет»: "яки", «миги» и «лагги». Я думаю поднимать в воздух на отражение вражеских налетов одновременно разнородные группы. Самолеты разных типов, со свойственными каждому из них боевыми качествами, будут в бою дополнять друг друга, и это должно принести успех.

— Для этой цели мы и придали вам остатки эскадрилий из 9, 32 и 62-го авиаполков, которые сейчас находятся на переформировании. А сколько всего самолетов в эскадрилье? — поинтересовался Юмашев.

— Двадцать два, и все в строю.

— В целом неплохо. Но имейте в виду, что это — основная сила для отражения крупных налетов авиации противника на Севастополь, особенно при улучшении погоды. В такую же, как сегодня, прикрытие будет выполнять И-153 2-й эскадрильи капитана П. С. Пономарева.

Совещание закончилось, но каждый из нас унес с собой думы: как и что можно предпринять, чтобы потерь было как можно меньше, а эффективности в действиях больше. Впрочем, такие вопросы нам, авиационным командирам, приходилось решать постоянно…

Второй штурм Севастополя начался рано утром 17 декабря. По всему фронту развернулись тяжелые, кровопролитные бои. Во второй половине дня погода улучшилась и враг предпринял массированный воздушный налет на Севастополь.

В воздух поднялась не только 1-я эскадрилья Авдеева, но и все «ишачки» и «чайки» 2-й и 3-й эскадрилий. Вражеских бомбардировщиков встретили плотный огонь зенитной артиллерии и атаки групп наших истребителей.

— Атакуем бомберов эрэсами одновременно! — прозвучала в наушниках команда моего заместителя капитана Г. И. Матвеева.

Находясь невдалеке, вижу, как Георгий Матвеев, Василий Бородин, Николай Николаев и Николай Сиков залпом выпустили 16 реактивных снарядов. Группа из восьми Ю-88 тут же в беспорядке сбросила бомбы и с разворотом стала уходить от преследования, а один «юнкерс» запылал и рухнул в воду у входа в Северную бухту.

Да, реактивное оружие, впервые в истории примененное советскими летчиками в небе Халхин-Гола, оказалось мощным и эффективным средством поражения вражеских целей. Мы в эскадрилье настойчиво отрабатывали варианты группового применения реактивных снарядов не только по наземным, но и по воздушным объектам, искали ответы на вопросы: с каких направлений и дистанций лучше атаковать бомбардировщиков, под какими ракурсами пускать снаряды, какие брать упреждения.

Конечно, лучше атаковать группу самолетов, идущих в плотном строю и на попутных курсах, с дистанций 150 — 200 метров, а затем, развивая успех, сближаться на 50 — 70 метров и поражать противника пулеметным огнем. Поскольку снаряды снабжены взрывателями ударного действия и срабатывают только при прямом попадании, атаку следовало выполнять снизу, с кабрирования, или сверху, с пологого пикирования, когда цель имеет большую поражаемую поверхность.

Наши выводы оказались верными. И в том ожесточенном воздушном бою из потерянных противником девяти самолетов большинство было сбито пилотами эскадрильи Михаила Авдеева.

После посадки, едва техники успели подвесить под крылья новые РС-82, пополнить боекомплект пулеметов и дозаправить горючим самолеты, как мы вновь поднялись в воздух. Теперь уже к линии фронта. И так в те дни по шесть восемь, а иногда и больше вылетов.

В районах Мекензиевых Гор, Цамышлы, Итальянского кладбища, Нижнего и Верхнего Чоргуня шли непрерывные кровопролитные бои. Здесь летчики знали буквально каждую скалу, ущелье, горную и лесную тропу. Враг не мог укрыться от нас.

Однополчане запомнили добрые слова, сказанные в адрес 3-й эскадрильи еще в период боев под Перекопом младшим сержантом Василием Кулеминым, впоследствии известным советским поэтом. В газете «Атака» от 12 октября он писал: "…большой урон своими штурмовками наносят наземным войскам противника отважные летчики-денисовцы". С тех пор за эскадрильей и закрепилось это название, как, впрочем, и многие другие подразделения и части для краткости и ясности назывались именами их командиров.

Активные и непрерывные действия нашей авиации помогали сдерживать яростный натиск врага. Однако на стыке 3-го и 4-го секторов обороны сложилась крайне тяжелая обстановка — противник угрожал прорывом в направлении Бельбек, Мекензиевы Горы. Обе стороны несли серьезные потери.

Только 17 декабря «илы» эскадрильи А. А. Губрия, ставшего уже майором, и мои «ишачки» четыре раза штурмовали противника в районе горы Азис-Оба. Действовали мы также в районах хутора Мекензия и Итальянского кладбища. С 18 декабря подключились к боям на фронте еще эскадрилья ДБ-3ф капитана Ф. М. Чумичева и два звена самолетов Пе-2 эскадрильи капитана Ю. К. Пешкова.

Погода стояла облачная, хмурая, поэтому бомбили с малых высот, а звено старшего лейтенанта И. Е. Корзунова после бомбового удара снижалось на бреющий и штурмовало войска противника пулеметным огнем. Число вылетов бомбардировщиков росло с каждым днем. 26 декабря только звено Корзунова произвело семь вылетов.

Базировались мы на одном аэродроме, да и стоянки самолетов располагались рядом, так что постоянное общение с экипажами бомбардировщиков позволяло узнать "из первых рук" детали каждого вылета.

Вспоминается удар пяти ДБ-3ф по скоплению войск противника в районе Итальянского кладбища. Вернулся тогда с задания старший лейтенант Михаил Иванович Буркин, ныне генерал-майор авиации в отставке, Герой Советского Союза, на избитом своем бомбардировщике. Мы удивлялись — как он долетел и сел?!

— Из-за сплошной облачности, — рассказывал Буркин, — пришлось бомбить с высоты 800 метров, а кругом разрывы зенитных снарядов. Вдруг сильно тряхнуло самолет, и он перестал слушаться рулей. Дотянуть на вышедшем из повиновения самолете до своего аэродрома — дело безнадежное, а спасаться на парашютах значит наверняка попасть в плен к фашистам. Об этом не могло быть и речи. Пока я лихорадочно искал выхода из критической ситуации, мои орлы, — Буркин показал рукой на стоявших рядом стрелка младшего сержанта Григория Северина и стрелка-радиста сержанта Григория Еременко, — сделали, казалось бы, невозможное. Благодаря им мне и удалось привести машину на свой аэродром.

Оказалось, что, увидев перебитую тягу руля высоты, ребята не растерялись, соединили ее руками и удерживали в месте стыка до самой посадки.

Все, кто присутствовал при этом разговоре, поздравили членов экипажа с благополучным возвращением домой. А мне еще подумалось: "Сколько же выдержки, хладнокровия и смекалки надо проявить в критическом случае, чтобы выйти победителем! Даже из, казалось бы, безвыходного положения". И на третий день вражеского штурма Севастополя на всем фронте бушевало сражение. 19 декабря авиация флота всеми силами действовала по скоплениям вражеских войск в районах Черкез-Кермена, Шули, хутора Мекензия и Камышловского моста. Используя результаты удара с воздуха, наши сухопутные войска, несмотря на численное превосходство противника, в ряде мест успешно контратаковали и не позволили ему прорвать оборону. Вечером в нашу эскадрилью поступила телеграмма:

"За активные штурмовки техники и живой силы противника в районе Дамышловского моста штаб армии… объявляет благодарность всему летному составу…"

В тот период сложная обстановка возникла на аэродроме Херсонес. Для рационального размещения всех самолетов на нем не хватало площади, а противник помимо бомбовых ударов начал обстрел дальнобойной артиллерией. Это не только вызвало потери боевых машин, но большое количество воронок резко затруднило взлет и посадку самолетов. В короткое время на взлете были потеряны один ДБ-3ф и один Пе-2, при этом экипаж последнего погиб.

Учтя эти обстоятельства и исходя из обстановки на фронте, командующий ВВС флота генерал Остряков решил вернуть часть бомбардировщиков на аэродромы Кубани и уже оттуда более крупными силами поддерживать войска под Севастополем.

Тем временем на аэродроме Херсонес продолжалось строительство укрытий для самолетов и личного состава, его расчистка от камней, засыпка воронок. Аэродром жил и действовал буквально под боком у противника…

Утро 21 декабря выдалось пасмурным, тем не менее боевая работа велась с малых высот небольшими группами непрерывно. В 10.00 поступил приказ: эскадрилье быть в готовности прикрывать боевые корабли в море. Куда они следовали, с какой задачей? Ответы на эти вопросы были тогда для нас тайной за семью печатями. Лишь позднее узнали, что в Севастополь прибывало подкрепление. Под флагом командующего Черноморским флотом следовал отряд боевых кораблей в составе крейсеров "Красный Крым" и "Красный Кавказ", лидера «Харьков», эсминцев «Бодрый» и «Незаможник».

На борту кораблей были 79-я отдельная стрелковая бригада и батальон 9-й бригады морской пехоты. Если еще учесть огонь боевых кораблей, который они обычно вели с приходом в Главную базу, то все это в целом было существенным подкреплением Севастопольскому оборонительному району.

В штабе разработали график прикрытия отряда кораблей истребителями, но вылет их задерживался из-за непогоды. По этой же причине задержался и приход кораблей, не состоялась их встреча с тральщиком, выделенным для сопровождения отряда в базу.

Когда к 11 часам погода улучшилась, облачность стала повыше, поднялись в воздух «чайки» эскадрильи Петра Пономарева, а затем последовательно и два звена «ишачков». "Яки" эскадрильи Михаила Авдеева дежурили на аэродроме для наращивания усилий в воздухе. Корабли находились на траверзе Балаклавы на удалении 15 — 20 миль.

Оживился и противник. Вначале показался один его самолет, затем пара, четверка, восемь, двенадцать… Враг непрерывно наращивал силы, поэтому вступили в дело и «яки». По замыслу экипажи моей эскадрильи не должны были ввязываться в бой с истребителями противника, а атаковать бомбардировщиков, не давая им возможности прорваться к отряду кораблей и прицельно сбросить бомбы. Возглавляемая мною четверка И-шестнадцатых барражировала под нижней кромкой облачности на высоте около 200 метров, причем одна пара кружилась в километре впереди кораблей, а другая на таком же удалении в стороне от них. Время от времени из-за облаков сыпались бомбы, иногда на считанные секунды показывался силуэт вражеского бомбардировщика, тут же вновь нырявшего в облака. Корабельная зенитная артиллерия вела заградительный огонь на предполагаемых направлениях полета вражеских бомбардировщиков.

Понятно, что как неприцельное бомбометание из облаков, так и зенитный огонь по «голосу» вражеских самолетов не давали эффекта. Не пришлось и нам вступить в воздушный бой. Но было очевидным, что прикрытие кораблей с воздуха не дало врагу возможности вести визуальное прицеливание и нанести хоть какой-нибудь ущерб кораблям. Значит, свою задачу мы выполняли, даже если не сделали ни одного выстрела.

Кончилось время дежурства, и наша четверка вернулась на аэродром. А отряд кораблей в кильватерном строю продолжал идти полным ходом вдоль берега с постоянным курсом на Севастополь.

К полудню облачность еще больше поднялась, в ней образовались «окна». И тогда противник предпринял крупный налет. В воздухе появилось много вражеских самолетов и наших истребителей. «Юнкерсы» ныряли в

разрывы облаков, пикировали на цели. Небо запестрело сотнями разрывов зенитных снарядов, вода в море забурлила от разрывов бомб. Но шло время, правда, по-боевому быстротечное, а ни один вражеский самолет так и не был сбит — перехватить их и уничтожить до ухода в облака не удавалось. Но и враг не добился поставленных целей. Пять красавцев — боевых кораблей, обогнув мыс Херсонес, не сбавляя хода, завершили свой путь в Главной базе Черноморского флота. Правда, при входе в базу до кораблей стала доставать дальнобойная артиллерия противника, но на нее тут же обрушились «илы» и Пе-2, мощно заговорила наша 35-я батарея, к которой присоединились другие береговые батареи. И вражеский огонь сразу заметно ослабел. Многоярусная схватка с врагом на земле, на море и в воздухе закончилась в нашу пользу — все корабли прибыли в Северную бухту, к месту нового базирования, и стали под разгрузку. А их орудия развернулись в сторону врага. Оборонительный потенциал Севастополя возрос. Сейчас это было самым главным…

К исходу 21 декабря получаю несколько необычное задание: разбросать листовки вдоль шоссейной дороги Симферополь — Бахчисарай. Нет, это дело не было для нас совершенно новым, раньше уже сбрасывали листовки, призывавшие вражеских солдат сдаваться в плен. Но, честно говоря, несколько удручало, что добровольных пленных видеть не приходилось. Возможно, такие и были, но в целом, опьяненные временными успехами, оккупанты слепо верили в свою скорую победу.

Вот и сейчас некоторые летчики выразили сомнение: "Ну какая тут агитация, когда надо нещадно уничтожать наседающего врага. Кусок свинца самый убедительный для фашистов аргумент".

Не стал я тогда переубеждать подчиненных, а поскольку погода была сомнительной — в районе Севастополя через «окна» в облаках порой пробивались слабые лучи солнца, а на севере было черным-черно из-за плотной низкой облачности и осадков, — решил лететь сам со своим ведомым — мастером разведки лейтенантом Н. Н. Сиковым.

Дисциплинированный, неизменно жизнерадостный и чрезвычайно коммуникабельный, Николай Сиков постоянно был в готовности к боевому вылету и, несомненно, в рискованных заданиях, с которыми, как правило, справлялся блестяще, испытывал полное удовлетворение.

Еще была у Николая привязанность, над которой сослуживцы нередко подшучивали, — большой серый кот, преданный своему хозяину как собачонка. Поговаривали, что, когда Сиков вылетал на задание, кот, умываясь лапой, как бы желал ему удачи и скорого возвращения, а вот то, что, когда лейтенант садился и заруливал на стоянку, кот подбегал к самолету и радостно мяукал, все знали точно…

Прикинул я на глазок погоду в районах Качи и Бахчисарая. На глазок, ибо, понятно, противник метеосводок нам не передавал, а организовывать разведку погоды ради вылета пары было нецелесообразно. По карте уточнил маршрут и порядок действий в районе цели. Изложил ведомому решение:

— Полет на бреющем. Как только выброшу листовки, начинаете выбрасывать вы, а я в это время прикрываю. Главное в такой метеообстановке — не потерять друг друга. Поэтому с ухудшением видимости прижимайтесь ближе ко мне.

Явившиеся по вызову лейтенанты Егор Шаркевич и Анатолий Бурунов получили задание подняться в воздух через 20 минут после нас и дежурить под облачностью над Инкерманом на случай, если нас будут преследовать истребители противника.

Летим над морем на высоте 15 — 20 метров под самой кромкой облаков. Оставив справа Качу, выполняю разворот вправо и беру курс на южную окраину Симферополя. Временами на какие-то секунды врезаемся в серые облачные космы, и тогда в них почти растворяется идущий рядом «ишачок» Сикова. Пока все идет благополучно…

А вот замелькали под крылом окраинные домики Симферополя. Небольшой доворот — и впереди та самая дорога, ведущая на Бахчисарай. Пора! Белыми шлейфами потянулись листовки вначале за моим самолетом, а затем и за машиной Сикова. Дело сделано, можно чуть расслабиться. Сейчас буду разворачиваться на обратный курс…

Но что это за пестрые пятна, стремительно убегающие под капот?

— Товарищ командир! На дороге автомашины и войска в пешем строю, раздается в наушниках голос Сикова.

Действительно, пользуясь непогодой, прикрывавшей от наблюдения, войска противника двигались на юг.

Решение созрело мгновенно. Даю команду ведомому, и мы двумя заходами, с применением в первом РС-82, а во втором пулеметного огня, прочесываем вражескую колонну. Немало полегло там гитлеровцев, не ожидавших атаки в такую непогоду…

Остались позади Мекензиевы Горы. Вижу, как справа ползут вражеские танки, но мы уже бессильны против них — ни бомб, ни эрэсов на борту нет, осталось только немного патронов к пулеметам. А вот это уже более подходящая цель: через вновь появившиеся просветы в облаках несколько Ю-87 бомбят советские войска.

Сектор газа — вперед до упора. Все внимание концентрирую на сетке прицела. Вот он, подрагивает, растет в светящихся кольцах, темный силуэт набирающего высоту «юнкерса». С короткой дистанции, когда промазать уже невозможно, открываю огонь… «Юнкерс» как-то конвульсивно дернулся и перешел в падение. Распустился и словно застыл в воздухе купол парашюта — кто-то из членов экипажа покинул самолет. Подумалось, что если он попадет в наши руки, то будет неплохой «язык». А пока прикидывал, куда этого немца снесет ветер, Сиков сразил «мессера», пытавшегося атаковать меня снизу.

Теперь, когда и пулеметные коробки пусты, кратчайшим путем следуем на базу.

По дороге еще заметил, как какой-то «ишачок» "прицепился" к Ю-88 и разряжал в него свои «шкасы». Но тот, отстреливаясь, нырнул в облака. Как ни огорчительно, но Егору Шаркевичу, а это, как выяснилось, был он, не пришлось в тот раз записать еще одного противника на свой боевой счет.

А баланс-то на этот раз оказался в пользу листовок…

Что другое, а распорядок дня на фронте не спланируешь. Вернулись на Херсонес уже в сумерках, отчитался за вылет и тут узнал, что меня вызывают на КП ВВС флота в Севастополь. Значит, опять трястись на знаменитой «карете» шестнадцать километров. Спасибо умельцам-технарям, «перековали» они полуторку на авиационные колеса. Уверяют, что и ход у нее стал помягче и чуть ли не скорость выросла. Посмотрим. Если и не так, то можно пережить. А вот зачем все-таки вызывают на КП ВВС, когда мой непосредственный начальник К. И. Юмашев на Херсонесе? Не для нагоняя же за то, что наряду с "чистой агитацией" ввязались с фашистами в драку, что заданием не предусматривалось.

Так доехал я в неведении до одного из зданий на Историческом бульваре, где размещался КП ВВС флота. Полуторку загнали во дворик, а сам я поторопился в подземелье, ибо, честно говоря, как и всякий летчик, недолюбливал артобстрелы на земле, когда не можешь дать врагу сдачи.

Проводили к начальнику штаба ВВС флота полковнику В. Н. Калмыкову, который уже "сидел на чемоданах" перед отбытием со своими подчиненными на Кавказ. Известно было, что Военный совет Черноморского флота разрешил оставить в Севастополе небольшую оперативную группу во главе с майором Н. И. Савицким, а всех остальных штабных работников перевести в Новороссийск.

Кроме начальника штаба ВВС в кабинете были еще двое. Один из них начальник разведки майор К. Ф. Разинкин — сказал:

— "Виновником" вашего вызова является вот он. — Майор кивнул в сторону двери. — Его пленили в районе Инкермана, как только он приземлился на парашюте, и доставили к нам. Так вот этот новоявленный «рыцарь» попросил вручить свой пистолет сбившему его летчику.

У дверей в углу сидел человек в немецкой военной форме без головного убора, с всклокоченными волосами. Немец встал, приняв стойку «смирно», вероятно, догадался, кто пришел.

— Вы хотели видеть летчика, сбившего вас? — спросил его полковник Калмыков. — Вот он перед вами.

Затем Василий Николаевич вручил мне браунинг и поздравил с победой. Поблагодарив за трофей, я попытался было что-то сказать пленному на немецком языке, но запаса слов из школьного багажа оказалось слишком мало. И тогда, не мудрствуя лукаво, сказал на русском, что немецких захватчиков ждет разгром, а Гитлеру висеть в петле. Не знаю, понял ли меня и согласился ли с моим мнением немецкий летчик, но, поскольку он во время моей тирады утвердительно кивал, я счел свою беседу с ним законченной и с разрешения начальства убыл на Херсонес. Долго потом летал я в бой с двумя пистолетами: ТТ — на правом боку, а браунинг — на левом. Сейчас тот браунинг экспонируется в Центральном военно-морском музее в Ленинграде.

Вводя в сражение новые резервы, противник стремился во что бы то ни стало прорвать оборону наших войск и овладеть Севастополем, но это ему все не удавалось. Защитники Севастополя дрались с утроенными мужеством и упорством, следуя призыву Военного совета Черноморского флота: "…ни шагу назад в борьбе за Севастополь! Помните, что к Севастополю приковано внимание народов не только нашей Родины, но и всего мира. Родина ждет от нас победы над врагом…"[19]

Лишь ценой огромных усилий врагу удалось создать южнее Качи угрозу выхода к побережью и окружения левофланговой группировки 4-го сектора обороны. Это вынудило наше командование в ночь на 23 декабря отвести воинские части сектора на рубеж Бельбек, Любимовка, и линия фронта стала проходить всего лишь в восьми километрах от Северной бухты.

22 и 23 декабря наша авиация действовала с предельным напряжением, экипажи выполняли в сутки до 140 — 180 боевых вылетов. Эскадрильские «ишачки» действовали преимущественно вместе со штурмовиками, а если не было таких заданий, то на штурмовки летали самостоятельно. В одном из таких полетов лейтенант Ф. Герасимов заметил «Хеншель-126», корректировавший огонь артиллерии в районе Камары. Филипп незамедлительно ринулся в атаку и с ходу сбил корректировщика. Находившиеся рядом Василий Семенов и Василий Бородин вначале не поняли причину отрыва Герасимова от группы, а когда увидели горящий самолет противника на земле, то одобрительно покачали крыльями своему боевому другу.

"Чайки" и «бисы», базировавшиеся на Куликовом Поле, действовали с не меньшим напряжением, чем мы с Херсонеса. Однако им очень мешал артиллерийский обстрел аэродрома, который велся противником массированно, и главным образом из орудий среднего калибра. В таких условиях, под огнем врага, техники готовили самолеты к вылету, а летчики уходили на боевые задания.

Успешно выполнять штурмовки позиций врага, имевшего значительный перевес в количестве и качестве боевой техники, не исключая и авиационную, нашим экипажам помогало хорошее знание обстановки в узкой — всего около 50 километров — полосе фронта, Здесь они ориентировались настолько четко, что порой и информации о положении дел не требовалось.

Так было и в ходе отражения второго штурма. Первые дни авиация действовала на всем фронте, а 24 декабря враг стал сужать фронт атак, что говорило, в частности, и о нехватке у него резервов. С 26 декабря наступление немецко-фашистских войск вообще заметно пошло на убыль, а 31 декабря враг окончательно перешел к обороне.

Несомненно, в срыве второго штурма, длившегося 15 дней, большую роль сыграла высадка морским десантом войск 44-й армии в Феодосии и Керчи. Оба города были освобождены 30 декабря. Но свой посильный вклад внесла и немногочисленная авиация Севастопольского оборонительного района. Она действовала в исключительно сложных метеоусловиях: при низкой облачности, снегопадах и плохой видимости. Тем не менее с 17 по 30 декабря был выполнен 1131 боевой вылет, в ходе которых летчики сбили в воздушных боях 18 самолетов противника, уничтожили 80 автомашин, 6 бронемашин, много живой силы и боевой техники противника[20].

На долю 3-й эскадрильи пришлось немало вылетов для сопровождения «ильюшиных» и на штурмовку, и редко когда обходилось без воздушного боя.

Днем 28 декабря, как только «илы» отработали в районе Мекензиевых Гор, ведущий группы истребителей сопровождения капитан Г. И. Матвеев заметил приближающиеся Ю-87.

— "Крабам семь и девять" атаковать противника! Я продолжаю прикрывать "горбатых", — слышим на аэродроме по радио приказ заместителя комэска.

— Вас понял! — один за другим ответили ведущие пар командиры звеньев лейтенанты И. П. Белозеров и В. М. Бородин.

Четверка И-шестнадцатых против восьми Ю-87, да еще наверняка где-то рядом должны были быть Ме-109,- силы неравные, но испытанные бойцы ринулись в атаку, рассчитывая использовать облачность для нанесения внезапного удара.

Истребителей противника не было видно, возможно, их встреча с бомбардировщиками из-за плохой погоды не состоялась. Но ведомые Александр Кособьянц и Владимир Клюков, зная о коварстве врага, зорко осматривали воздушное пространство.

Вот Иван Белозеров поджег «юнкерса», второй после атаки Василия Бородина нырнул в облачность. Неужели ушел? А ведь был атакован наверняка, с короткого расстояния… И вдруг на глазах у наших пилотов из облака вывалился штопорящий «лапоть», как мы называли Ю-87, рухнул на землю и взорвался на своих бомбах. Нет, не ушел!

А на следующий день…

Уже подлетая к Севастополю, я услышал по радио: «Крабы», ниже вас шесть Ме-109, будьте внимательны!"

Но тут не успели оглядеться, как внезапной атакой сверху был подожжен самолет В. М. Бородина. Думаю, что пилот сразу был убит, так как, находясь уже над своей территорией и на достаточной высоте, он не сделал даже попытки покинуть пылающий самолет на парашюте. Машина упала в бухту Константиновская и мгновенно скрылась под водой.

Василий Михайлович был опытным боевым летчиком, из тех, кто выполнил наибольшее количество боевых вылетов в ходе отражения первого и второго штурмов Севастополя. За мужество и боевое мастерство он одним из первых в эскадрилье стал кавалером ордена Красного Знамени…

В последний день 1941 года Михаил Буркин долго ходил вокруг своего ДБ-3ф, что-то прикидывал, проверял — похоже, готовился к чему-то серьезному. Стоянка его самолета находилась рядом с КП 3-й эскадрильи, так что не заметить озабоченность летчика было невозможно.

— Куда собираешься, Михаил Иванович? — спросил я его.

— Задание ответственное, держу пока в секрете.

— Вижу, что ответственное, не зря пятисотки подвесил. Ну секрет есть секрет, выуживать не стану.

Закурили мы с ним, перевели разговор на другую тему. А «секрет» оказался недолговечным. Выяснилось, что ровно в полночь Буркин должен был сбросить "новогоднее угощение" на железнодорожную станцию Симферополь.

Погода благоприятствовала полету, и ровно в 24.00 штурман корабля Федор Климов нажал на кнопку бомбосбрасывателя. Полутонные «гостинцы» легли точно по цели. И никто не упрекнет нас за то, что новогодние бокалы шампанского "из резерва" мы подняли с некоторым опозданием и прямо на самолетной стоянке, когда на нее зарулил самолет М. И. Буркина и экипаж спустился на землю.

Аналогичные подарки непосредственно на фронте «раздавали» и доблестные экипажи наших МРБ-2, или «эмбээров». Несмотря на сильный мороз, вызывавший обледенение самолетов, и непрерывный обстрел гидроаэродромов в бухтах Матюшенко и Голландия, в значительной мере затруднявшие работу "дедов морозов", Николай Тарасенко, Владимир Шабанов, Иван Ивченко, Арсений Морозов и другие вполне справились с поставленной перед 60-й эскадрильей задачей: в новогоднюю ночь морские летчики-лодочники сбросили на различные объекты противника более двадцати тонн бомб…

Поздним вечером 4 декабря подполковник К. И. Юмашев вызвал на КП 8-го авиаполка командиров всех трех истребительных эскадрилий: М. В. Авдеева, П. С. Пономарева и автора этих воспоминаний.

— Сегодня ночью в Евпаторийский порт, — сказал командир части, — будет высажен морским десантом усиленный батальон с основной задачей — создать плацдарм для наступления на Симферополь. К утру эскадрильям Денисова и Пономарева быть в готовности прикрывать десант с воздуха группами по четыре шесть истребителей. Эскадрилье Авдеева завтра и в последующие дни, вероятно, придется парами и четверками прикрывать наши десанты в Ялте, Алуште и Судаке направить туда истребители из Анапы не позволяют сложные метеоусловия. Все изменения и уточнения буду доводить до вас немедленно по каналам связи.

Погода действительно была прескверной. Сразу во всех стихиях — на земле, в небесах и на море: свинцово-серые, секущие мокрым снегом облака неслись над самой землей и, казалось, смыкались с пенистыми валами штормового моря. Трудно было даже представить себе, как в такой свистопляске десантники на небольших судах подойдут к берегу и высадятся на нем. Но они смогли, преодолев к тому же и вражеский огонь!

В течение двух дней Евпаторийский десант героически вел тяжелые бои с превосходящими силами противника. Попытка поддержать десант высадкой в ночь на 7 января 2-го батальона морской пехоты не увенчалась успехом из-за штормовой погоды.

Нам, истребителям, пришлось также действовать в предельно трудных условиях, прикрывая корабли в море между Евпаторией и Саками. Ведь там совсем рядом располагались вражеские аэродромы, и нам пришлось постоянно вести бои в численном меньшинстве, ибо в отличие от противника своевременно нарастить силы в воздухе на расстоянии 60 километров от Херсонеса было невозможно.

Последствия не заставили себя ждать: один из очередных налетов противника «ишачкам» и «чайкам» отразить не удалось. В результате тральщик «Взрыватель» получил прямое попадание бомбы, потерял ход и управление, а затем шторм выбросил его на мель в районе Соленых озер. Ничем не смогли помочь мы и десанту, ведущему бой в городе, тем более что обстановка там была неясной и для вышестоящего командования.

В середине дня 7 января позвонил генерал Остряков:

— Срочно пошлите своих разведчиков и постарайтесь разобраться, что делается в Евпатории.

Вызвал Николая Сикова, Василия Семенова и Михаила Урядникова, поставил задачу:

— Ведущие — я и Сиков, меня прикрывает Семенов, а Сикова — Урядников. Задача: просмотреть в Евпатории все, что будет возможно, и установить, где наши войска, где противник. Если не появятся рядом «мессеры», то же самое делать и ведомым. Но с оглядкой, фашисты о начале атак не оповещают.

Шли все время морем, то снижаясь до 5 — 10 метров, то набирая высоту до 100 метров. Попадали в полосы дождя и снега, но пробились. Вышли к Майнакскому озеру и, как договорились на земле, разошлись парами; Сиков просматривать прибрежную часть города, я — западную. Через несколько минут сходимся над характерным ориентиром между городом и аэродромом и, следуя на дистанции между парами 100 — 150 метров, просматриваем центральную часть Евпатории.

Вот дом "Горелая почта". Сердце сковала боль — ведь в нем я прожил целых полтора года! Дом четырехэтажный, капитальной постройки, и почему его так называли, толком никто объяснить не мог.

Но прочь воспоминания! Летим, что называется, по крышам, просматриваем убегающие под крылья каждую улицу, площадь, большой дом. Развернулись еще раз и пересекли город в другом направлении.

Наблюдения с малой высоты и на большой скорости, самые что ни на есть пестрые, сразу не складываются во сколько-нибудь стройную систему. В одном месте видели танк, в другом — орудие, в центре города отметили три небольшие вспышки и сильный взрыв. Похоже, там шел бой, но ни одного человека никто из нас не увидел, где наши, где немцы, определить было невозможно. Так же, как и помочь хоть чем-то нашим десантникам, если они еще бились насмерть с многократно превосходящими силами врага. Как тяжело чувствовать свое бессилие, даже понимая, что рано или поздно врага неминуемо ждет расплата…

Да, ни Евпаторийский десант, ни двукратная высадка небольших десантов в районе Судака не принесли по целому ряду причин ожидаемых результатов, хотя и всполошили противника неожиданностью и дерзостью, заставили его отвлечь часть сил с главного направления. А основные события в это время разворачивались на Керченском полуострове, куда врагу пришлось бросить значительные силы 11-й армии. И на самом вожделенном для врага участке — под Севастополем — наступило заметное затишье.

Глава шестая. Затишье — предвестник грозы

В начале января 1942 года авиачасти Севастопольского оборонительного района получили пополнение. На Херсонес прибыли 2-я эскадрилья 7-го истребительного авиаполка на самолетах МиГ-3, возглавляемая майором Дмитрием Кудымовым, и 87-я отдельная эскадрилья на «ишачках» во главе с капитаном Федором Кожевниковым. Пополнилась самолетами Пе-2 1-я эскадрилья Юлиана Пешкова, ставшего майором. Кроме того, дополнительно прибыли несколько СБ и три И-16 в 3-ю авиаэскадрилью.

Прибывшие 2-я и 87-я истребительные эскадрильи вошли в состав 8-го авиаполка. Всех бомбардировщиков ДБ-3ф, Пе-2 и СБ объединили во внештатную авиагруппу, которую возглавил майор И. И. Морковкин — опытнейший командир эскадрильи, вскоре назначенный командиром 40-го полка.

Командование реорганизовало и гидроавиацию флота. В целях лучшего руководства ее боевой деятельностью, главным образом под Севастополем и на Керченском полуострове, на базе существовавших частей и подразделений, а также вновь созданного 116-го полка была сформирована 2-я морская авиабригада. Ее возглавил полковник В. И. Раков, который за мужество и отвагу, проявленные во время советско-финляндской войны, был удостоен звания Героя Советского Союза[21].

В целом на 6 января 1942 года авиация оборонительного района насчитывала 95 самолетов различных типов[22]. И в наступившей передышке она продолжала активно действовать, решала разнообразные боевые задачи. Передышки на фронте это не отдых, а очень ответственная и напряженная работа.

Капитан А. И. Коробицын прибыл в Севастополь 29 декабря, за два дня до окончательного провала второго вражеского штурма Севастополя. Обстановка тогда не позволила мне напоминать об обещанном отпуске. К тому же хотелось со своим давним другом вместе полетать на боевые задания, поделиться с ним найденными и отработанными тактическими приемами при действиях на переднем крае и в тылу врага. Мы летали на сопровождение «илов» и самостоятельно на штурмовку, главным образом туда, где решалась судьба Севастополя.

Один из таких вылетов я сделал на исходе дня 7 января. А после приземления меня вызвал на КП генерал Остряков. Как всегда, поздоровался, спросил о самочувствии, после чего сказал как-то особенно доверительно:

— Завтра с наступлением темноты крейсер «Молотов» в сопровождении эсминца «Смышленый» уходят из Севастополя в Туапсе. На борту будет заместитель наркома ВМФ армейский комиссар 2 ранга И. В. Рогов, а с ним еще несколько руководящих лиц. Поскольку оборудование дома отдыха в районе Омеги затянулось, а обстановка под Севастополем улучшилась, то мы с Юмашевым решили отправить отдыхать на Кавказ 12 летчиков — тех, которые воюют с первого дня. Вы возглавите эту группу, а с прибытием в Туапсе полковник П. Г. Коновалов укажет, кому и куда следовать. В отношении вас все указания генералу Ермаченкову мною даны. А теперь пойдемте вместе ужинать.

За столом мы разговорились было о делах боевых и житейских, как вдруг открылась дверь и явился дежурный с докладом: командующего срочно вызывали на КП флота.

Мы вместе вышли на воздух, попрощались, и я, несмотря на то что вокруг было ужасно темно, решил сократить путь к маяку, идти по прямой. Предвкушая желанный отдых и скорую встречу с семьей, не замечал, как цеплял своим кожаным регланом за колючие кусты. И только утром, увидев, что реглан безнадежно изодран, сменил его на куртку.

В середине следующего дня у КП эскадрильи остановился самый роскошный советский лимузин ЗИС-101. Приехали Н. А. Остряков и начальник штаба полка А. М. Колосов. Я поспешил навстречу генералу с докладом, но Остряков остановил меня вопросом:

— К отплытию готов, комэск?

— Так точно! Все необходимое при мне.

— А что это за одежда на вас? — спросил командующий, указывая на куртку.

— Реглан вчера случайно повредил, а больше у меня ничего нет, — ответил я в растерянности.

— Товарищ Колосов, — обернулся Николай Алексеевич к майору. — Сейчас же позвоните Матвею Даниловичу Желанову и попросите от моего имени срочно доставить Денисову новый реглан, обязательно с меховой подстежкой, и бурки.

Так меня экипировали в новое летное обмундирование, и под вечер я вместе с Филиппом Герасимовым и другими летчиками отправился в Севастополь.

Жалко было, даже временно, расставаться с боевыми друзьями, Херсонесом, огненным Севастополем. Но, думалось, разлука предстоит недолгая: повидаюсь с семьей, восстановлю силы, успокою немного нервы и вернусь к друзьям-севастопольцам…

Крейсер «Молотов», предвоенной постройки, имел мощное вооружение, большую скорость хода, высокие мореходность и живучесть. Он прибыл в осажденный Севастополь 5 января и в течение двух дней вместе с лидером «Ташкент» вел огонь по вражеским позициям.

На борт крейсера вместе с нами, летчиками, поднялось много военных и гражданских, в том числе женщин и детей. Кают и кубриков нам конечно же не досталось — все они были заняты преимущественно ранеными. Поэтому разместились кто где мог. А когда стемнело, крейсер без всяких сигналов отвалил от причала, стремительно вышел из Северной бухты и, набрав скорость, устремился в темноту.

Когда проходили мимо Херсонеса, летчики прильнули к иллюминаторам, но так и не смогли разглядеть что-нибудь на аэродроме. А потом там блеснули несколько разрывов вражеских снарядов, и захотелось крикнуть: "Держитесь, товарищи, мы скоро вернемся к вам!"

Медленно спадало многомесячное напряжение. Все еще не верилось, что плывем на отдых. В ушах по-прежнему возникали то шум мотора, то грохот рвущихся бомб и снарядов на аэродроме, то пулеметно-пушечная трескотня воздушного боя… И не спалось. А крейсер вздрагивал от большой скорости, стремительно шел на восток. Дважды за ночь выходил я с Герасимовым на палубу.

Море — спокойно, кругом ни зги, лишь невдалеке еле-еле просматривались приглушенные ходовые огни эсминца «Смышленый». Кое-как прокоротав время до рассвета, мы увидели на горизонте полоску Кавказского берега. И вскоре предстал перед нами во всем своем великолепии среди не тронутых войной пирамидальных тополей и эвкалиптов город и порт Туапсе.

Нас встретили два офицера и доставили на автобусе в штаб 62-й авиабригады, расположенной в полутора-двух километрах от порта. Поочередно каждого из нас расцеловал начальник штаба полковник П. Г. Коновалов — исключительно обаятельный, интеллигентный человек, высококультурный и опытный штабной командир — и пригласил нас в столовую. Я знал, что службу в авиации Павел Георгиевич начал в конце 20-х годов, много летал, а затем, получив высшее военное образование, перешел на штабную работу. За завтраком полковник Коновалов уточнил, кто и где будет отдыхать, а мне предложил, не теряя времени, сесть в автомашину и выехать в Новороссийск к генералу Ермаченкову.

Перед отъездом мне вручили денежное содержание за 4 месяца, денежный аттестат и последнее письмо от жены, в котором она писала из Харькова, что направляется в Саратов, где, вероятно, остановится у жены моего погибшего товарища.

Значит, лечу в Саратов! Узнав об этом, ко мне обратился старший лейтенант В. Г. Капитунов с просьбой «прихватить» с собой и его, ибо в сотне километров от Саратова, в Вольске, находились жена и дети Владимира Гавриловича. Капитунов в свое время окончил там школу техников, а перед войной переучился на летчика. Он летал на Як-1 и отлично воевал под Перекопом в эскадрилье И. С. Любимова, а в Севастополе — в эскадрилье М. В. Авдеева. Я охотно принял это предложение, тем более что свой техник может оказаться очень нужным на таком сложном и большом для легкого самолета маршруте.

Двинулись в путь с Капитуновым на эмке и через пару часов, миновав Архипо-Осиповку и Геленджик, въехали в Новороссийск. Кто мог тогда предположить, что осенью этого года здесь разразятся жестокие бои!

Василий Васильевич встретил нас приветливо, одобрил решение лететь вдвоем. УТ-2 уже был готов. Генерал вручил мне документ, или, как он назвал, "охранную грамоту", с заверенным печатью текстом: "Просьба ко

воем местным властям и воинским начальникам оказывать содействие тов. Денисову…"

Путь на легком учебно-тренировочном самолете УТ-2 оказался, как и ожидалось, далеко не легким. Вылетели в теплую погоду на колесах, которые в пути пришлось заменять лыжами. Обмораживались в неотапливаемых кабинах. Снегопады и метели задерживали на сутки-двое… Наконец Саратов! А семьи здесь не оказалось. Выяснил: теперь она в Казани.

Беда, как говорят в народе, в одиночку не приходит: УТ-2 я «одолжил» Капитунову для полета в Вольск. Он обещал быстро вернуться, а прислал телеграмму: "Самолет разбит, ремонту не подлежит". Словом, до Казани я добирался поездом трое суток.

Увидел наконец семью, понял, каково живется в тылу людям, когда все отдано фронту. Жена, прожив все до последней нитки, от недоедания еле двигалась, а четырехлетний сын в холодной комнате старого деревянного дома лежал сутками под ватным изношенным одеялом. Он был настолько худ, что у меня невольно навернулись на глаза слезы!

Брат трудился на заводе круглые сутки, сестра тоже, по ее выражению, "заворачивала гайки за так". Многие в то время поступали аналогично, помогая фронту всем, чем могли.

Оставшиеся от отпуска четыре дня промелькнули в сплошных заботах. Семье орденоносца-фронтовика власти помогли дровами, а главное, жена получила деньги и аттестат.

Пришла пора расставания. Были, конечно, и слезы. А тут еще по радио услышал, что 17 января наши войска оставили Феодосию…

Санитарный поезд еле двигался на Москву, но, случайно попав в него, счел, что мне повезло — хоть одним глазком взгляну на отца и мать, а потом уже любым транспортом — на юг! В период эвакуации им предлагали ехать в Казань, но отец (потомственный портной) и мать (ткачиха) ответили, что прожили в столице почти всю жизнь и из нее — никуда. При встрече убедился, что хотя настроение у них было не из веселых, но чувствовалась уверенность в победе над врагом, которую им вселили наступление наших войск под Москвой и особенно только что полученное сообщение об освобождении от немецко-фашистских захватчиков города Можайск, где все мы, Денисовы, родились, росли, учились…

Выкроив время из убывающего, как шагреневая кожа, отпускного срока, я прошелся по заснеженным улицам Москвы, с редкими в рабочее время прохожими на них, и с некоторым удивлением узнал, что в столице функционирует Художественный театр, в нем шла премьера спектакля А. Корнейчука «Фронт».

С бесконечными думами о настоящем и будущем ворочался я на голой полке полупустого холодного вагона, уносящего меня на юг. К вечеру почувствовал жар. В Ростове врач сказал жестко и однозначно: "Сыпной тиф!" Меня в полубеспамятстве погрузили в новороссийский поезд, а там направили в инфекционную больницу. Вот и третья беда!

Не буду описывать долгое пребывание на больничной койке — с аналогичными случаями читатель наверняка уже знаком. Скажу только, что первое яркое воспоминание — это когда по какому-то совпадению после длительного забытья открыл глаза именно 23 февраля — в День Красной Армии — и увидел посетивших меня троих однополчан. Они принесли подарки и газету, в которой сообщалось о награждении меня вторым орденом Красного Знамени.

Но вот больница, тифозная палата со стонами, бредом больных и дребезжанием оконных стекол от залпов зенитных батарей, отражавших ночные налеты вражеской авиации на Новороссийск, — все это осталось позади.

Отлежался еще немного в лазарете, размещенном в поселке Гайдук, что в семи километрах северо-западнее Новороссийска, где обосновался и штаб 62-й авиабригады. Помнится, все больше переживал, что придется давать ответ за разбитый УТ-2. И речь шла вовсе не о боязни наказания, а о чувстве горечи за то, что не оправдал доверия, допустил самую нетерпимую в военное время, так называемую небоевую, потерю самолета, пусть даже и учебно-тренировочного. И можно представить, какой груз свалился с моих плеч, когда узнал, что Капитунов благополучно вернулся в часть, и причем на УТ-2. На том самом!

Оказалось, что ему удалось вывезти разбитый самолет в Вольскую авиационно-техническуто школу и там в мастерских машину восстановили.

Вот так завершился мой «отпуск». Несмотря на все передряги и переживания, считаю, что сделал немало, и главное — обрел уверенность в том, что семья теперь выживет, преодолеет неизбежные в военное лихолетье трудности. А о том, что значило спокойствие фронтовика за судьбу самых близких ему людей, может рассказать любой ветеран войны…

— Поздравляю с вступлением в строй! — встретил меня полковник П. Г. Коновалов. — Надеюсь, все хворости позади? Какие планы?

— В свой полк, — коротко, не задумываясь, ответил я.

— А у командования есть другое мнение. Словом, приказано оставить вас на Кавказе в должности инспектора бригады по технике пилотирования.

Нужно ли говорить, что это назначение я принял без особого энтузиазма. В другое время, может быть, и попытался отстаивать свое желание вернуться в родную часть. Но тогда еще остро чувствовал свою признательность за проявленную к моей семье заботу и в какой-то мере свою вину за то, что отлеживался на больничной койке, когда товарищи продолжали вести смертельную схватку с врагом. Одним словом, возразить не решился, подумал: "Поживем увидим".

Во время ужина зашел в столовую дежурный и доложил полковнику Коновалову, что на гидросамолете доставили из Севастополя раненых летчиков. Вместе с Павлом Георгиевичем заспешил из столовой и встретил друзей — командиров эскадрилий капитанов А. И. Коробицына и П. С. Пономарева. У Пономарева забинтованная левая рука покоилась на переброшенной через шею марлевой повязке, но с лица не сходила свойственная этому жизнерадостному человеку добрая улыбка. А вот Александра Ивановича Коробицына я узнал с трудом — его голова, лицо были почти сплошь забинтованы, и только небольшая щель давала ему возможность смотреть на мир божий левым глазом.

Поскольку нас никто никуда не торопил, удалось спокойно поговорить, и я узнал о том, что же произошло с моими друзьями.

У Петра Степановича Пономарева все случилось до обидного просто: при заходе на посадку был внезапно атакован «мессером» и осколок снаряда раздробил кисть левой руки. Просто-то просто, а вот как в таком случае сажать машину, может представить только летчик. Пономарев посадил!

А вот рассказ Коробицына был более подробным:

— 28 февраля шесть Ил-2 получили боевую задачу на штурмовку в районе Балаклавы. У меня в эскадрилье летчиков много, а вот с самолетами туго — в строю всего шесть. На сопровождение «ильюшиных» я полетел ведущим, высота облачности около 100 метров, видимость — на пределе.

На обратном маршруте, пролетая над линией фронта, я заметил серию красных ракет в направлении немецких позиций. Передал командование заместителю капитану Васильеву, а сам решил с ведомым посмотреть, что беспокоит пехоту, ведь подобные сигналы бывали и раньше. Прошел над вражескими позициями и обнаружил минометную батарею. Обстреляли мы ее и уже стали отходить, как я почувствовал сильный удар по голове и резкую боль в сразу бессильно повисшей правой руке. Сомнений не было — рядом разорвался зенитный снаряд.

После небольшой паузы Александр Иванович продолжал:

— Когда опомнился, ручку управления самолетом зажал между коленями. Так и повел машину. Лицо заливало кровью, правый глаз затек, а левый пришлось все время вытирать левой же рукой. До аэродрома дотянул, а сесть и без того непросто, а тут еще и не смог выпустить шасси. Сажать самолет на фюзеляж поломка неизбежна, а самолетов и без того мало. Тогда придумал то, чего никогда еще не делал. Расстегнул замок привязных ремней, немного привстал и резким движением здоровой руки растормозил механизм уборки и выпуска шасси. Смахивая с лица кровь, сам не веря, что хватит выдержки, неимоверными усилиями руки и ног провернул все же 32 раза ручку барабана, и стойки шасси стали на замки. Потом, словно в полусне, вывел самолет из крутой спирали, каким-то чудом приземлил его и еще на пробеге потерял сознание…

В начале апреля медики меня признали полностью выздоровевшим, и я смог приступить к своим инспекторским обязанностям. Работа действительно оказалась явно не по мне, привык летать, воевать, водить в бой людей. А на новой должности прямо полководец без войска: никаких тебе подчиненных, хочешь летать — летай, хоть по кругу, хоть в другой гарнизон. Да еще надо уметь ладить со всеми, своевременно составлять для начальства различные бумаги, докладывать то о том, то о другом. Для всего этого нужны люди иного склада, и такие, конечно, есть. Вот их и следовало бы подбирать, чтобы толк был.

Правда, «пострадал» не один я. Мучился в непривычной должности и штурман бригады, тоже летчик-истребитель (впоследствии генерал-лейтенант авиации) Б. В. Синицын, тем более что помимо всего прочего обоих нас привлекли к оперативному дежурству. "Так можно совсем превратиться в штабников", думалось нам.

Из Севастополя время от времени прилетали боевые товарищи, а я все сидел в Анапе на КП 62-й авиабригады. Здесь узнал, что после Коробицына командовать родной 3-й эскадрильей стал капитан И. И. Сапрыкин, что военком Г. И. Пятницкий переведен во вновь формируемый 3-й авиаполк и его должность занял старший политрук В. С. Политыченко. Отозвали на переподготовку заместителя комэска капитана Г. И. Матвеева, и его заменил капитан В. Б. Васильев. В общем, там все находилось в движении, в развитии, в настоящих делах. А здесь…

Начал я упрашивать исполняющего обязанности командира бригады полковника И. В. Шарапова отправить меня в Севастополь. Но тщетно. Не успокоило и сообщение о том, что в начале апреля 8-й авиационный полк был преобразован в 6-й гвардейский и что я теперь гвардии капитан. Хорош гвардеец, пересаженный с жесткого пилотского сиденья боевого самолета в мягкое штабное кресло! Только и радости, когда вырвешься "на простор", подальше от строгой начальственной опеки. Тогда можно немного и посвоевольничать. Так, удалось сделать несколько боевых вылетов на «миге» с летчиками 7-го авиаполка в район Керченского полуострова и на прикрытие Новороссийска.

28 апреля 1942 года я находился на КП этого полка, а тут тревога вражеские самолеты идут на Новороссийск. Взмыли в воздух четыре дежурных МиГ-3. Бегут и к другим самолетам летчики, но я вижу, у одной машины стоит лишь техник…

— Садись в него и за мной! — кричит мне командир полка, подполковник А. З. Душин.

Повторять не надо. Пулей влетел в кабину, запустил двигатель, погазовал, прожигая свечи, и с места стоянки — на взлет! Привязные ремни застегнул только в воздухе. Пристроился к ведущему, и пошли на Новороссийск.

— Я «Коршун-один», иду с вами. Набирайте больше высоты и атакуйте на скорости. «Худых» нет, — слышу в наушниках голос Душина.

А секунды спустя Алексей Захарович начал разворот в сторону моря. Оказалось, что он заметил еще одну группу вражеских бомбардировщиков, которая выходила уже на боевой курс. Атакует он, я прикрываю. Один «юнкерс» задымил, сбросил бомбы, не долетая до цели, и стал со снижением уходить в море.

В этот момент увидел, как один «миг» врезался в только что атакованную нами группу бомбардировщиков и винтом отрубил «юнкерсу» хвост. Это был сержант Севрюков. Он, видимо, не рассчитал — таранил бомбардировщик на скорости и при столкновении сам получил сильный удар. Его машина и вражеский самолет упали в море неподалеку от Цемесской бухты.

Леонид Иванович Севрюков погиб, отдав свою молодую жизнь за честь и свободу нашего народа. Ему посмертно было присвоено звание Героя Советского Союза.

Вскоре я обзавелся своим Як-1, восстановленным после поломки в мастерских. И наконец-то добился своего! В начале мая на залатанном «яке» вместе с очередной группой истребителей, отправлявшихся на пополнение, убыл в Севастополь. Там узнал, что вместо погибшего Н. А. Острякова ВВС флота возглавил генерал-майор авиации В. В. Ермаченков, который вместе с военкомом Н. В. Кузенко подписал приказ о сформировании 3-й особой авиационной группы (ОАГ) с одновременным расформированием 2-й морской авиабригады.

Авиагруппу возглавили бывший командир 62-й авиабригады полковник Г. Г. Дзюба, военком полковой комиссар Б. Е. Михайлов, заместитель командира Герой Советского Союза полковник В. И. Раков, начальник штаба подполковник В. П. Попов и начальник политотдела батальонный комиссар В. В. Леонов[23]. Я же был назначен на свою «любимую» должность… инспектора техники пилотирования 3-й ОАГ.

Боевой состав авиагруппы в связи с большими потерями самолетов в воздушных боях и на аэродромах, а также получением пополнения периодически менялся. Вначале группа насчитывала 98 самолетов, из которых в

строю было 53, затем 115, а к концу июня 64, из которых в строю только 34[24].

Создание авиагруппы было делом вполне оправданным. Что же касается меня, то я никак не мог понять, кого буду инспектировать, тем более что до инспекторов ли командирам авиачастей, когда отработкой элементов техники пилотирования никто не занимается?.

В один из первых дней пребывания в Севастополе мы, небольшая группа летчиков, только что прибывшая с Кавказа, отправились на историческое кладбище Коммунаров, где 26 апреля были похоронены командующий ВВС ЧФ Николай Алексеевич Остряков и заместитель командующего ВВС ВМФ Федор Григорьевич Коробков. Трагедия произошла в середине дня 24 апреля. Генералы Остряков и Коробков в сопровождении должностных лиц осматривали 36-е авиационные мастерские, расположенные на берегу Круглой бухты. Они беседовали в цехах с рабочими, восхищались их мастерством и трудолюбием. Особенно поразила их молодежь, которая отдавала весь свой заряд энергии делу скорейшей победы над фашизмом.

В ангаре, где теперь располагался один из цехов, собрались рабочие, руководители цеха и мастерских. В непринужденной обстановке шла беседа, как вдруг раздался взволнованный голос дежурного:

— С юга курсом на нас идут шесть «юнкерсов»!

— Всем в укрытия! — распорядился командующий.

Но было уже поздно: вблизи цеха упала одна, вторая, третья бомбы, следующая пробила крышу ангара и разорвалась внутри него. Погибли оба генерала, а с ними еще 46 человек, многие были ранены. Единственный налет на мастерские за весь до этого период обороны Севастополя принес такие тяжелые потери.

Погиб смелый боевой командующий, отличный руководитель и воспитатель авиаторов флота Николай Алексеевич Остряков. Ему и генералу К, оробкову за проявленное мужество и боевые заслуги 14 июня 1942 года было посмертно присвоено звание Героя Советского Союза. Один из проспектов Севастополя и железнодорожная станция под Симферополем сейчас носят имя генерала Острякова. На могилах Острякова, Коробкова и Степаненко, погибшего еще в ноябре, воздвигнут памятник. А на восточном берегу Круглой бухты находится братская могила, в которой покоится прах тех, кто погиб вместе с командующим.

После более трехмесячного отсутствия на Херсонесе меня конечно же интересовали боевые дела 3-й эскадрильи. Она продолжала успешно воевать, и что характерно, за столь большой срок, если не считать ранение Коробицына, эскадрилья не имела боевых потерь. Но вот мой первый ведомый командир звена лейтенант В. А. Семенов попал в серьезную аварию.

Рассказали, что при взлете 19 февраля по тревоге его И-16 в конце разбега попал колесом в воронку, образовавшуюся от только что разорвавшегося снаряда. И без того чрезвычайно верткий самолет бросило в сторону, и он отделился от земли. Но скорость еще мала, рули неэффективны, а впереди капонир. Самолет задел за земляной вал плоскостью и несколько раз перевернулся. Василий Алексеевич получил тяжелые ушибы головы, тела, конечностей. Он долго лечился, но из-за потери зрения на левый глаз к летной работе стал непригодным. А ведь к моменту того трагического случая он выполнил 144 боевых вылета, из которых 71 — на штурмовку, имел несколько побед в воздушных боях. На груди был орден Красного Знамени, а к концу войны, которую он закончит на Дальнем Востоке, уже в штабной должности, добавится еще и орден Отечественной войны I степени.

Много разговоров было в эскадрилье о подвиге лейтенанта Ф. Ф. Герасимова. Он первым проложил воздушную тропу в горы к крымским партизанам, за что в июне 1942 года ему было присвоено звание Героя Советского Союза. О событии, которое сразу стало мне известным от сослуживцев, самого Герасимова, а в дальнейшем и из документов, думается, следует рассказать подробно.

До прибытия в эскадрилью в октябре 1941 года Герасимов окончил аэроклуб и Ейскую школу морских летчиков. Служил в 101-й отдельной истребительной эскадрилье капитана Д. Е. Нихамина, откуда и был переведен к нам. Воевал хорошо. К концу года имел уже на своем счету 167 боевых вылетов, 26 воздушных боев и три лично сбитых вражеских самолета. За боевые заслуги весной 1942 года был награжден вторым орденом Красного Знамени.

Может быть, неожиданно для лейтенанта Герасимова, но ему предложили в начале апреля 1942 года пересесть с боевого истребителя на привычный для него по ленинградскому аэроклубу У-2 и слетать на нем в Крымские горы, чтобы высадить там на одной из площадок радиста с радиостанцией. Надо сказать, что тогда нередко прерывалась связь с крымскими партизанами, а она была крайне необходима для координации их действий с обороняющимся Севастопольским гарнизоном. Решением поставленной задачи руководил лично командир полка подполковник К. И. Юмашев.

В ходе подготовки опытный разведчик лейтенант Н. Н. Сиков сфотографировал посадочную площадку, а затем он и Герасимов на И-шестнадцатых совершили ознакомительный полет, сбросили партизанам вымпел с запиской, в которой сообщалось о времени прилета У-2 и о порядке подготовки к его приему.

Вылет назначили на раннее утро 10 апреля. Планировалось, что после приземления на партизанской площадке и высадки радиста Герасимов взлетит и возвратится на Херсонес. Обратный маршрут проложили над морем в обход Балаклавы. Для сопровождения У-2 туда и обратно, а также для прикрытия его в районе посадки выделили четыре И-16 во главе с командиром звена лейтенантом И. П. Белозеровым.

Полет проходил нормально, но подготовленная партизанами посадочная площадка оказалась слишком короткой, да и подход к ней был только с одной стороны, где росли высокие деревья. Помешали точному расчету на посадку и характерные для горных склонов восходящие потоки воздуха. После нескольких «пристрелочных» заходов Герасимов повел У-2 на посадку, однако в конце пробега задел за кусты, самолет встал на нос, поломал воздушный винт.

Группа прикрытия вернулась на аэродром, и ведущий доложил о случившемся. Несмотря на происшедшее, с партизанами была установлена надежная радиосвязь, и вскоре наши самолеты стали сбрасывать им все необходимое. Кроме У-2 для сбрасывания грузов использовались СБ, МБР-2 и ГСТ[25]. Последний раз с Херсонеса три У-2 выполнили свою задачу в ночь на 30 июня.

К партизанам стали летать бомбардировщики с аэродромов Кавказа, а позже партизаны подготовили на плоскогорье более подходящую площадку, и на нее садились ночью Ли-2 — самолеты 2-го транспортного полка (получившего впоследствии наименование "Севастопольский") 10-й гвардейской авиационной транспортной дивизии Гражданского воздушного флота.

Герасимов, естественно, сильно переживал поломку самолета, и партизаны решили добыть винт на одном из занятых противником аэродромов. И в один из дней шестеро партизан, среди которых была женщина, принесли в партизанский лагерь на плечах старенький винт. А пока они добывали его, партизаны под руководством Герасимова несколько удлинили полосу, расчистили подходы к ней.

Взлетал Герасимов на рассвете, но этот старт оказался столь же неудачным, как и злополучная посадка. После отрыва самолета от земли он, не набрав еще скорости, задел колесами за деревья и рухнул. «Кукурузник» разбился окончательно, получил ушибы и летчик.

Долгим и сложным было возвращение летчика к своим через линию фронта. На самом последнем участке перехода ему и сопровождавшим партизанам пришлось принять бой. Из семи человек в группе дошли шестеро- один партизан был убит, а двое ранены, и их удалось спасти.

Филипп Герасимов, любимец эскадрильи, вернулся наконец в круг своих товарищей и после короткого отдыха вновь стал в крылатый строй. Летный состав 3-й эскадрильи законно гордился тем, что их товарищ первым установил связь с народными мстителями в горах Крыма. На площадке, где садился Герасимов, сейчас расположен кордон лесничества, прикреплена на здании металлическая пластинка с надписью: "Здесь 10 апреля 1942 года приземлился на У-2 летчик Черноморского флота лейтенант Ф. Ф. Герасимов, проложивший первую воздушную тропу из осажденного Севастополя к партизанам. Летчик Герасимов удостоен звания Героя Советского Союза".

Мне, непосредственному участнику отражения первых двух штурмов врага, прибывшему затем в Севастополь в новой должности, конечно, хотелось знать, хотя бы в общих чертах, о том, какие изменения произошли в мое отсутствие на фронте и в авиационных частях, каковы намерения и действия противника, сколько примерно его самолетов в Крыму да и еще о многом другом, что дает возможность уверенно ориентироваться в обстановке, эффективнее бить врага. И вот что узнал.

Весь зимне-весенний период основное внимание немецкое командование сосредоточивало на керченском направлении. Наши войска, перейдя 17 января к обороне на Ак-Монайских позициях, удерживали Керченский полуостров. А под Севастополем велись бои преимущественно местного значения в целях улучшения позиций. Командование Севастопольского оборонительного района энергично выполняло указание наркома ВМФ Н. Г. Кузнецова о создании запасов материальных средств для дальнейшей борьбы за Севастополь и совершенствовании системы обороны.

По морской коммуникации Кавказ — Севастополь осуществлялись непрерывные перевозки войск, техники, боеприпасов, горючего, продовольствия и другого имущества.

Противник, конечно, понимал, что это единственный путь для снабжения обороняющегося гарнизона, и, стремясь блокировать Севастополь c моря, привлек для действий на коммуникации авиацию, подводные лодки и торпедные катера. Основу созданной здесь авиагруппы из 150 самолетов в составе 27-й и 52-й эскадр составляли торпедоносцы — оружие на море грозное. Группа торпедоносцев «Бельке», что в переводе означает «заслон», базировалась на аэродроме Саки, построенном перед самой войной. Его бетонная взлетно-посадочная полоса позволяла эксплуатировать самолеты любых типов и практически в любую погоду.

Учитывал враг и то, что аэродром Саки расположен всего лишь в шести километрах от берега Каламитского залива и доступен для нанесения внезапных ударов советской авиацией с малых высот. Поэтому он надежно прикрывался истребителями, семнадцатью зенитными орудиями и десятью прожекторами.

Вражеские самолеты-разведчики постоянно рыскали днем над морскими просторами, а при луне и ночью. Как только они обнаруживали наши боевые корабли или транспорты в море, то немедленно по радио вызывали своих торпедоносцев и бомбардировщиков. Они же наводили торпедные катера и сообщали данные о целях подводным лодкам.

В такой обстановке основные усилия севастопольской авиации были направлены на прикрытие с воздуха боевых кораблей и транспортов, нанесение ударов по аэродромам противника, штурмовку артиллерийских позиций и других объектов противника.

Как инспектору техники пилотирования 3-й особой авиагруппы, мне в мае удалось познакомиться со всеми командирами авиачастей и подразделений, а также и с уровнем подготовки их летного состава. В целом показатели были обнадеживающими, но тревожила малочисленность авиации. Правда, казалось, что командование ждет значительных подкреплений. Ничего конкретного по этому поводу не говорилось, но при посещении аэродромов мне бросалось в глаза непрекращающееся их расширение, совершенствование укрытий для самолетов, личного состава, наземной техники и различного имущества.

Вовсю шло строительство аэродрома Юхарина Балка. На нем сооружались чуть ли не фантастические по тем временам бетонные укрытия для самолетов, командный пункт и заглубленные емкости для горючего. Строительство закончилось 25 мая. Вскоре здесь стали базироваться две эскадрильи на ЛаГГ-3 и Як-1 9-го истребительного авиаполка, возглавляемого подполковником К. П. Малиновым, и 23-й ночной бомбардировочный авиаполк на самолетах У-2 и УТ-1 капитана М. И. Ахапкина.

Гидроавиационная группа была реорганизована в 116-й морской авиаполк, который возглавил майор И. Г. Нехаев. Его самолеты МБР-2, раньше базировавшиеся в бухтах Матюшенко и Голландия, теперь из-за артобстрелов были рассредоточены по всему побережью Северной бухты. Для них оборудовались выложенные камнем укрытия с примитивными гидроспусками на швеллерах. Неподалеку от капониров строились убежища для личного состава, расчищались подъездные пути для автотранспорта, устанавливалась телефонная связь. Это позволило полку в последующем вести ночные боевые действия вплоть до подхода противника к Северной бухте.

Командование учитывало, что Севастополь — это фронт без тыла. Вся глубина оборонительного района простреливалась артиллерией, не говоря уже о налетах с воздуха. Поэтому в предвидении решающих боев и проводилось множество разного рода мероприятий.

Мне рассказывали о систематических ударах по вражеским аэродромам в Крыму, и особенно по сакскому, что в значительной мере снижало активность действий вражеской авиации на нашей морской коммуникации. Говорили и о том, что для прикрытия с воздуха кораблей и транспортов в море, за пределами радиуса действий истребителей, привлекались самолеты Пе-2, СБ и ДБ-3ф. Было много случаев, когда одиночные самолеты этих типов, пары и звенья вступали в противоборство с группами бомбардировщиков и торпедоносцев противника и вынуждали их освобождаться от бомб или торпед вдалеке от цели.

Честно говоря, наши оценки своих собственных действий нередко были субъективными. Ну иногда они подтверждались благодарностями от сухопутных войск, и тогда лучше понимали весомость нашего труда. Жаль только, что не очень принято было личное общение воинов разных видов Вооруженных Сил, их взаимообогащение боевым опытом. И не всегда в этом была наша вина. Чаще просто сама война не оставляла для этого времени. Но тем дороже были случаи прямого общения с людьми, которых ты не видел в общем бою, но знал, что они рядом, что делаем общее дело,

В этой связи вспоминается услышанный сразу после сдачи Севастополя рассказ командира крейсера «Молотов» капитана 1 ранга М. Ф. Романова о том, как приходилось корабельными средствами бороться с вражеской авиацией.

— Что касается отражения налетов бомбардировщиков на средних и больших высотах, то это было заботой корабельных зенитных средств, — рассказывал Михаил Федорович. — А борясь с низколетящими торпедоносцами, мы вынуждены были открывать огонь и из главных калибров. Понимали: если не сбить торпедоносца или хотя бы не заставить его сойти с боевого курса, позволить прицельно сбросить торпеду, то и главные калибры кораблю больше не понадобятся. Так что зенитчики имели задачу сбить, а расчеты главных калибров — помешать вражеской атаке. Вели заградительный огонь впереди по курсу торпедоносца, летевшего на высоте 5 — 10 метров, и разрывы снарядов создавали большие водяные султаны, которые как бы закрывали цель. А нередко мощный взрыв отбрасывал торпедоносца в сторону от боевого курса. Если он успевал сбросить торпеду и она попадала в зону взрыва крупнокалиберного снаряда, то торпеда или уничтожалась, или сбивалась с заданного курса.

Да, длительная и упорная оборона Севастополя научила многому всех: и пехотинцев, и летчиков, и моряков. Чуть ли не до автоматизма были доведены все действия воинов-черноморцев.

В 18-м штурмовом авиаполку мне рассказали интересный случай. 11 марта немцы обнаружили транспорт «Львов», крейсер "Красный Кавказ" и эсминцы «Свободный» и «Шаумян», доставлявшие в Севастополь войска и необходимый груз. При подходе кораблей к мысу Херсонес вражеская батарея открыла по ним огонь. Для подавления батареи в Языковой балке поднялась в воздух пара Ил-2. Капитан Михаил Талалаев сразу обнаружил цель и последовательно со своим напарником старшим лейтенантом Евгением Лобановым начал ее атаковать. Батарея была подавлена.

Но в носовую часть самолета Талалаева попал зенитный снаряд, двигатель заработал с перебоями, а вскоре и остановился. Фонарь пилотской кабины покрылся масляной пленкой, горячее моторное масло хлынуло и в кабину, забрызгало очки летчика. Он сбросил их, и, хотя высота была малой, развернул самолет, стал планировать в сторону линии фронта. Но дотянуть до своих не удалось, и летчик посадил самолет на фюзеляж на нейтральной полосе. Гитлеровцы открыли по «илу» ураганный огонь. Летчику и самолету грозила гибель.

И тогда Лобанов, развернув свой самолет, начал поливать противника пулеметно-пушечным огнем, давая тем самым капитану возможность добраться до своих войск. Талалаев добрался, но враг сбил самолет Евгения Лобанова. Выбравшись из-под обломков, летчик отстреливался от фашистов до последнего патрона, но был убит. В июне 1942 года Евгению Ивановичу Лобанову было посмертно присвоено звание Героя Советского Союза.

А самолет Талалаева удалось спасти. Инженер 18-го полка П. С. Журавлев создал специальную бригаду из механиков, которая под его руководством отправилась с наступлением темноты в 4-й сектор обороны. С помощью тягача вытащили Ил-2 с нейтральной полосы, выпустили шасси, отсоединили плоскости, а хвост закрепили на кузове автомашины, и к утру прибуксировали самолет на аэродром. Трудно себе представить, какая же была досада и злость в стане врага, когда в свете своих прожекторов они увидели уплывающий от них самолет.

В документах, с которыми я познакомился в штабе 3-й особой авиационной группы, отмечалось, что в период относительного затишья на фронте немногочисленная авиация Севастопольского оборонительного района успешно выполняла множество задач. И, несмотря на численное превосходство авиации противника, наши летчики нанесли врагу ощутимые удары. Только за период с 22 марта по 22 мая противник потерял в воздушных боях и на аэродромах 114 самолетов.

Глава седьмая. Приказ — оставить Севастополь

В мае 1942 года произошли коренные изменения на Крымском фронте. Все началось с того, что враг, перейдя 8 мая в наступление, 18-го ворвался в Керчь, а на следующий день полностью овладел и Керченским полуостровом. Севастопольцы, вновь оставшиеся в одиночестве в Крыму, с тревогой следили за развитием событий.

Воздушные разведчики стали регулярно привозить данные о движении крупных сил вражеских войск и боевой техники с Керченского полуострова в направлениях на Симферополь и Севастополь. Над оборонявшимся Севастопольским гарнизоном нависала смертельная опасность.

На фронте, протяженность которого, по данным штаба Приморской армии, составляла всего 36 километров, пока царило то самое затишье, которое предвещает в скором времени бурю. С 20 мая противник стал наращивать здесь силу ударов авиации и артиллерии по нашим аэродромам, командным пунктам, порту и городу Севастополь. Ослабляя и изматывая противовоздушную оборону, враг всеми силами пытался нарушить управление войсками, помешать проведению оборонных работ и подорвать моральную стойкость героического гарнизона.

Он активизировал действия своих блокирующих сил с моря, а со 2 июня усилил удары с воздуха и артиллерией по нашим войскам на фронте.

На аэродромах Крыма продолжала расти численность авиации врага. 25 мая насчитывалось 77 бомбардировщиков и 29 истребителей, 1 июня соответственно 143 и 25, а 11 июня уже 253 и 69[26]. Кроме того, на севастопольском направлении действовал 8-й воздушный корпус, насчитывающий 700 — 750 самолетов. Эта армада базировалась на аэродромах Таврии, а командовал ею немецкий ас, любимец Гитлера генерал фон Рихтгофен.

В целом же к началу июня 1942 года соотношение сил авиации сторон, действующих в Крыму, составляло 5,2: 1, непосредственно перед третьим наступлением немецко-фашистских войск 9:1, а в дни решающего сражения за Севастополь, когда наши потери в самолетах стали значительными, оно возросло до 12:1 в пользу противника[27].

В условиях возрастающей активности авиации противника увеличивалось и напряжение истребительной авиации оборонительного района. Все ощутимее становились наши потери, а пополнение поступало лишь периодически, причем одновременно не более эскадрильи.

28 мая меня вызвал командир авиагруппы полковник Г. Г. Дзюба и поставил задачу: в ночь на 29-е вылететь на гидросамолете в Геленджик и на следующий день привести из Анапы на Херсонес 247-й истребительный авиаполк из состава 5-й воздушной армии.

Можно представить нашу радость: получаем целый полк, да еще и на современных истребителях! Ведь это же сила! А в полку-то, как потом выяснилось, насчитывалось всего десять Як-1, причем ни один летчик никогда не летал над морем и не участвовал в боях над ним.

Пусть не покажется странным, но первое обстоятельство — отсутствие опыта полетов над морем — было особенно серьезным. Дело в том, что для уверенных действий вдали от берегов на «сухопутном» самолете пилотам необходимо преодолеть довольно прочный психологический барьер. Ведь их долго учили тому, что при отказе техники или повреждении самолета в бою можно подобрать с воздуха подходящую площадку и посадить машину, если и не на колеса, то на фюзеляж. В конце концов можно спасти жизнь, выбросившись на парашюте.

А если под крылом бескрайняя водная гладь или, еще хуже, холодное бушующее море? Много ли шансов выжить, даже не будучи раненным, умея плавать? К этому можно добавить естественный страх человека перед одиночеством и бездонной глубиной под ногами… Словом, когда я объявил в полку маршрут перелета, некоторые пилоты заметно «скисли». Вот тут-то и выручил командир, слово и пример которого имеют в авиации особое значение.

Командир полка майор Я. Н. Кутихин подбодрил подчиненных, сказав, что полеты над морем доверяют только мужественным и надежным пилотам и таким доверием нужно гордиться.

— Я сам поведу вас вслед за лидерами, — заявил он, как бы ставя точку в разговоре. И возникшее было у летчиков напряжение словно растаяло. Забегая вперед, хотелось бы добавить, что командир полка был неразлучен со своими летчиками почти до самого конца обороны Севастополя и очень многое сделал для того, чтобы его подчиненные быстро вошли в боевой строй. Воевали они хорошо…

Перед вылетом из Анапы я информировал летчиков о том, что без драки с «мессерами» перед посадкой на Херсонесе вряд ли удастся обойтись. Вылетающие вместе с нами для пополнения, а в данном случае и в качестве лидеров, бомбардировщики Пе-2, ДБ-3ф и два СБ должны быть надежно прикрыты от возможных атак истребителей противника.

Утром 30 мая мы взлетели и легли на маршрут. Довольно скоро понесли потери, правда, пока небоевые — три «яка» из-за каких-то неисправностей вернулись в Анапу. Перелет же остальных самолетов прошел благополучно, и все они приземлились на Херсонесе.

Несколькими днями позже сюда прилетела эскадрилья из десяти Як-1, возглавляе. мая моим однофамильцем и однокашником по Ейскому училищу капитаном В. И. Денисовым. Виталий Иванович — опытный летчик, храбро воевал под Перекопом в составе 62-го авиаполка. Под стать ему был и комиссар эскадрильи старший политрук Виктор Андреевич Купцов — тоже умелый воздушный боец, прошедший школу войны в Китае и награжденный орденом Красного Знамени.

Прибытие в Севастополь за короткое время 27 истребителей новейших типов хотя и не решало всех проблем, но для малочисленной авиации 3-й отдельной авиагруппы значило многое. Осложнялось дело тем, что большинство летного состава эскадрильи Денисова, как и 247-го полка Кутихина, были необстреляны, а в силу сложившейся обстановки их пришлось сразу вводить в бой.

Чтобы ускорить процесс боевого становления этих авиаторов, я, получив разрешение командира авиагруппы, тут же включился в боевые действия в составе эскадрильи 247-го полка. А для достижения лучшего взаимопонимания, постоянного контакта с ними переселился в их землянку.

Летал теперь на боевые задания на «яке», который опять, как некогда любимый И-шестнадцатый, покраской отличался от остальных. Но на этот раз именно он был единственным не камуфлированным, а светло-зеленым. Это, как и все нестандартное, привлекло внимание. Мою машину легко различали в воздухе и тут же комментировали:

— Вон летит наш инспектор.

— Спасайся, кто может, — добавляли иногда в шутку, конечно, ибо никогда никаких разносов я не устраивал и при всей требовательности к соблюдению подчиненными законов и правил справедливость, объективность и сдержанность ставил превыше всего.

— Вашу салатную машину знают даже немецкие летчики и, похоже, побаиваются, — сказал мне как-то один из летчиков.

Побаивались не побаивались, не знаю. А вот что на ней меня ни разу не сбили, так это факт. Как и то, что отправили мы с ней на тот свет «юнкерса» и двух «мессеров»…

Однажды полковник Г. Г. Дзюба заметил мне:

— Как инспектор техники пилотирования, вы, конечно, должны летать в бой, но обязанности-то ваши гораздо шире. Чаще надо бывать в частях и изучать каждого летчика: как летает, бомбит, стреляет, ведет воздушный бой. О выявленных недостатках и путях их устранения информировать командиров эскадрилий и полков, а если дело серьезное, то докладывать и мне.

— Товарищ полковник, у нас ведь ни двухштурвалки нет, чтобы проверять технику пилотирования, ни тренировочный воздушный бой провести нельзя, когда кругом «мессера». На них и приходится тренироваться, — возразил я командиру авиагруппы.

— Освоение пилотами взлета и посадки можно проверять и без двухместного самолета, путем наблюдения с земли, — настаивал полковник. — Что касается остальных элементов техники пилотирования, то и в этом деле нужны наблюдательность, постоянный контроль. Важно вовремя выявить недостатки и сразу же отстранять слабаков от полетов. Летчиков-то у нас комплект, а вот каждая небоевая потеря самолета настоящая беда. В общем, почаще летайте ведущим, приглядывайтесь, анализируйте, как тот или иной ведомый умеет прикрывать в ходе атаки, как сам находит цель и ее атакует. Для проверки эффективности атак штурмовиков и бомбардировщиков подключайтесь в группы прикрытия.

В заключение Георгий Георгиевич подсказал, что надо бывать и у зенитчиков в целях отработки вопросов взаимодействия, а также в авиабазах и в авиаремонтных мастерских. Вот так в одночасье расширился и без того немалый круг моих инспекторских обязанностей.

После состоявшегося разговора я стал чаще бывать на всех трех «континентальных» аэродромах, как мы в шутку называли аэродромы и посадочные площадки, расположенные на Крымском полуострове, заглядывал и к лодочникам в Северную бухту. Но там общаться с летчиками было посложнее, ибо в отличие от нас летали они только ночью, днем же отдыхали. Проверял работу ночников с аэродрома Юхарина Балка. Добрался и до плавучей зенитной батареи "Не тронь меня" в Казачьей бухте. Да и летать на боевые задания стал то с одной эскадрильей, то с другой. Обо всем, что могло заинтересовать командира 3-й особой авиагруппы полковника Дзюбу, немедленно докладывал ему.

Признаться, «мотка» по аэродромам и другим объектам, встречи и знакомства накоротке с командирами и летчиками, когда в спешке ничего толком и не поймешь, и сам ничему не научишь (а вот оставить о себе память как о верхогляде вполне реально), — все это было не по душе. Скажу больше: на земле чувствовал себя неуютно — ведь вокруг свист бомб и снарядов, визг осколков, огонь и дым, стоны раненых. То ли дело в воздухе, где сам себе хозяин в бою, только смело и грамотно атакуй да смотри в оба, чтобы «худой» не зашел незамеченным в хвост твоему самолету.

Сейчас нередко я выезжал на точки вместе с военкомом авиагруппы полковым комиссаром Б. Е. Михайловым. И, быть может, впервые понял, кто же он такой, настоящий комиссар. Борис Евгеньевич обладал исключительными волевыми качествами и смелостью. Обаятельностью, активной партийной позицией, ярким, убедительным словом там, где непосредственно готовились к боевым вылетам, ремонтировали самолеты, оборудовали аэродром, обедали, отдыхали, искали ответы на трудные вопросы, комиссар очень быстро и накрепко завоевал всеобщее уважение. А уж у лодочников, где он служил раньше военкомом 2-й морской авиабригады, летал на «эмбээрах», его авторитет был поистине непререкаемым.

В одну из июньских ночей под грохот рвавшихся кругом снарядов мы с Михайловым добрались до пристани Третьего Интернационала, чтобы переплыть катером на другую сторону Севастопольской бухты.

Маневрируя между всплесками от разрывов снарядов и мин, катер быстро пересек бухту и, по указанию Михайлова, причалил не за изгибом берега, где менее опасно, а у капонира, вблизи пункта руководителя полетов. Нас встретил Герой Советского Союза Василий Иванович Раков. На его голове белела марлевая повязка, а забинтованную правую руку он держал в согнутом положении. Ему бы прямая дорога в лазарет, но ведь и командир 116-го полка летал всю ночь, поэтому заместитель командира авиагруппы оставался на посту, даже получив час назад ранения от осколков бомбы. А ведь недалеко от Ракова в это время взрывом бомбы убило инженера полка И. Д. Кравцова, двоих матросов и еще четверых тяжело ранило.

Вот вспыхнул на какие-то секунды прожектор, и тут же приводнился самолет, который был уже на выравнивании. Короткая подсветка почти в момент касания самолетом воды не давала противнику возможности прицелиться, точно послать снаряды — линия-то фронта всего в шести — восьми километрах от Северной бухты.

Убедились мы и в том, насколько измотались аэродромная команда и технический состав. Ведь для подготовки самолета к повторному вылету надо прежде всего поставить его на тележку и затащить в капонир, а потом вновь спустить на воду, освободить от тележки и отбуксировать катером на старт. И все это под артиллерийским обстрелом.

Нам рассказали, что в полку нет ни одного самолета или катера без осколочных пробоин. Поражало их, как, впрочем, и людей, даже щебнем, разлетавшимся в стороны при взрывах среди камней, бомб, снарядов и мин. Заделывание же пробоин требовало постоянного напряженного труда технического состава полка и авиамастерских.

Боевую деятельность лодочников обеспечивали и неизвестные «сухопутным» летчикам специалисты — водители катеров-буксиров. Во время бомбардировок и артобстрелов они вели себя исключительно мужественно, без суеты выполняли свои обязанности — ведь для них на чистой воде укрытий не было. Словом, все звенья 12-й авиабазы, которую возглавлял интендант 3 ранга В. П. Пустыльник, заменивший раненного и отправленного на Кавказ майора С. И. Литвиненко, работали напряженно и четко несмотря ни на что.

Очередная серия разрывов легла невдалеке от нас. Упали два матроса, бежавшие из укрытия для приема прибуксированного самолета. Один убит, другой ранен. А на смену им побежали двое других…

Давно обжитый аэродром Куликово Поле был изрыт воронками от бомб и артснарядов. Казалось, нет никакой возможности для какой-либо деятельности здесь людей. А на самом деле тут кипела боевая работа. Позже писатель Александр Ивич, посетивший аэродром в конце мая, напишет: "Снаряды по аэродрому фашисты кладут сериями — несколько штук один за другим, потом интервал. Сидя в кабине, запустив моторы, летчики ждут конца серии, выбирая направление рулежки — такое, чтобы не свалиться в воронку. С каждым днем, сколько ни разравнивали аэродром, все труднее находить прямую дорожку, годную для взлета".

Как бы в унисон наблюдению писателя, командир 2-й эскадрильи капитан Николай Алексеевич Спиров рассказывал мне:

— Как и на Херсонесе, мы уже не стали выруливать для взлета на старт взлетаем прямо от капониров. Сложнее, конечно, садиться, без ровной и достаточно длинной полосы не обойтись. И ее каждый раз приходится выбирать. В случае когда такой полосы не оказывается, мы, пока не засыпят воронки, сажаем самолеты, вернувшиеся с боевого задания, на аэродромы Херсонес или Юхарина Балка.

Труженики 20-й авиабазы, которую возглавлял интендант 1 ранга И. Н. Губкин, выполняли исключительно большую работу. База обслуживала все три сухопутных аэродрома, и каждый из них находился почти в одинаковом положении. Кроме всех видов довольствия требовалось своевременно засыпать и заравнивать множество воронок. Особую трудность представляла засыпка больших воронок, образовавшихся после разрывов бомб крупного калибра. Для этого требовалось много грунта, который приходилось иногда завозить издалека. Губкин и его комиссар старший политрук И. Т. Лукьянов постоянно находились на аэродромах. По их инициативе там трудились специально созданные аварийно-восстановительные команды, снабженные кое-какой, невесть где добытой, немудреной техникой.

Вспоминается подвиг командира тракторного отделения младшего сержанта Василия Падалкина, трудившегося в составе аварийно-восстановительной команды на аэродроме Херсонес. На наших глазах, закончив выравнивание взлетно-посадочной полосы, он отогнал свой трактор с катком на границу аэродрома. Вдруг послышался свист бомб, сброшенных с Ю-88. Одна разорвалась рядом с трактором. Показалось, что младший сержант погиб. Но только ушли «юнкерсы» и осела пыль, он вылез из катка, превращенного в надежное укрытие от осколков. А вот трактор пострадал, и очень не вовремя — вот-вот должны были вернуться самолеты с задания. Зная об этом, сержант добежал до другого трактора с катком, запустил его и к возвращению летчиков успел привести поле в порядок. За это Василий Кириллович Падалкин был награжден орденом Красной Звезды. О его подвиге 30 мая сообщила флотская газета "Красный черноморец".

В середине июня Падалкин заделывал воронки невдалеке от стоянки самолетов, и мне удалось осмотреть его «агрегат», как оказалось, уже модернизированный. Произошло это после очередной вражеской бомбежки, во время которой младший сержант и не подумал спуститься в отрытую рядом щель.

Когда прозвучал сигнал «Отбой», мы с инженером В. И. Груздевым подошли к машине младшего сержанта. Стряхнув пыль с гимнастерки, на которой уже был прикреплен только что полученный орден, Падалкин познакомил нас со своей чудо-техникой. Мы увидели, что вокруг сиденья тракториста закреплены где проволокой, а где и сваркой списанные самолетные бронеспинки, а две бронеспинки закрывали с боков мотор. Вот на таком броненосце и работал на аэродроме один из целой плеяды умельцев, имевшихся тогда в каждой части…

В Казачью бухту я прибыл для того, чтобы решить с командиром плавучей батареи № 3, расположенной всего в пятистах метрах от стоянки самолетов, некоторые вопросы взаимодействия. Плавучая батарея — недостроенный корабль, на стальной палубе которого были установлены четыре 76,2-миллиметровых, три 37-миллиметровых орудия и крупнокалиберные пулеметы.

Встретил меня молодой и статный капитан-лейтенант Сергей Мошенский. Я. представился и сообщил о цели прибытия. Прежде всего задал вопрос, который долго меня интересовал:

— Скажите, товарищ капитан-лейтенант, почему батарею называют "Не тронь меня"?

Конечно, я не первый интересовался происхождением этого названия. Поэтому мой собеседник ответил не задумываясь:

— Здесь своего рода сплав из морской романтики и реальных событий сегодняшнего дня. Дело в том, что в старом российском флоте такое наименование носил один из кораблей, не раз отличавшийся в морских баталиях. Наша батарея тоже оказалась для врага крепким орешком. Еще в то время, когда ее поставили на "мертвых якорях" неподалеку от входа в Северную бухту для прикрытия от нападения с воздуха Севастополя и наших кораблей в этой зоне, мы сбили не один десяток самолетов противника. Естественно, что враг неоднократно пытался уничтожить батарею, но при каждом воздушном полете на нее получал жестокий отпор. Вот и возродилось в наше время романтичное наименование "Не тронь меня". Теперь мы здесь, — продолжал Мошенский, — прочно сидим на мели. А работы стало значительно больше. Хорошо, правда, что людей чаще видам, жить веселее. Не подводили бы нас только с боеприпасами.

Скромное величие боевого экипажа батареи, как мне показалось, заключалось прежде всего в спокойствии людей. Никакой суеты, каждый занят определенным делом и в считанные секунды готов занять свое место в боевом расчете.

Конечно, им жить и воевать было нелегко — ведь укрыться-то негде, а цель для атаки с воздуха значительная по размерам, и к тому же неподвижная. Поразить ее с воздуха особого труда не представляло, если бы она не стреляла, и причем очень здорово. Мы не раз видели, находясь рядом, как зенитчики сбивали вражеские самолеты при их налетах на аэродром Херсонес и на 35-ю дальнобойную батарею.

По моей просьбе капитан-лейтенант Мошенский собрал командиров орудий и пулеметных установок. Я коротко объяснил значение их помощи летчикам при ведении воздушных боев над Херсонесом и особенно при взлетах наших самолетов и их заходах на посадку,

Рассказал, на каких удалениях от наших самолетов следует вести огонь по пристроившемуся в хвост истребителю противника, предупредил, что надо быть очень внимательными, когда наши самолеты выруливают на взлет и взлетают, ведь «мессеры» всегда шныряют на стороне солнца и стараются нанести по нашим самолетам внезапный короткий удар.

— Ну и, само собой разумеется, требуется отсекать огнем преследующих истребителей при возвращении наших самолетов с задания, — напомнил я.

В заключение убедился, что батарейцы знают сигналы взаимного опознавания, особенно в темное время суток, и понимают значение эволюции наших самолетов. Сергея Мошенского я пригласил посетить Херсонес и встретиться с летчиками.

Не менее напряженную борьбу с авиацией противника вели зенитчики, прикрывавшие Севастополь и войска на фронте. Да и не только с авиацией: в решающие дни июня 1942 года они будут вести огонь по танкам, а иногда и по наседавшей вражеской пехоте.

Не погрешу против истины, если скажу, что между летчиками и зенитчиками в Крыму установилась близость, измеряемая не только числом километров, отделяющих взлетные полосы от огневых позиций, но и душевная, связанная с единством целей, решаемых только разным оружием. Мы всегда аплодировали зенитчикам, когда они сбивали на наших глазах вражеский самолет, и они благодарили нас за надежное прикрытие от воздушных налетов. Сколько же «их» и «нас» обязаны этому содружеству жизнью!

Обладая подавляющим превосходством в воздухе, враг отказался от сопровождения своих бомбардировщиков истребителями. Теперь пары и четверки Ме-109 непрерывно барражировали над всем нашим оборонительным районом. Причем, как только обнаруживался взлет наших самолетов, наряд истребителей врага немедленно возрастал. Одновременно усиливался и обстрел аэродромов артиллерией.

В этих условиях даже взлет и посадка крайне усложнялись, требовали от летчиков высокого мастерства и железной выдержки. Тем не менее наши истребители, которых явно не хватало, летали ежедневно, вместе с зенитчиками сбивали по 15 — 18 самолетов врага. Активно действовали, подчас (в отличие от врага уже вынужденно) без сопровождения истребителей, штурмовики и бомбардировщики. Так что каждый боевой вылет, каждый час, проведенный в воздухе, нередко граничил с подвигом. Ну а как оценить иначе, если начинать воздушный бой нередко приходилось сразу после взлета, а закончив его после израсходования боеприпасов или горючего, тут же выпускать шасси и сажать машину.

Без боя не садились и самолеты, прилетавшие с Кавказа. Так, 3 июня девять ЛаГГ-3 и два Як-1 9-го авиаполка перед посадкой на Херсонесе на последних литрах бензина приняли бой с «мессершмиттами». И обе стороны потеряли по три истребителя. Смело могу заверить, что, будь у наших самолетов полные бензобаки, не думали бы наши летчики о том, что в любую секунду может «обрезать» мотор, превратив боевой самолет в мишень, результат боя был бы совсем иным.

В конце дня 7 июня командующий ВВС флота генерал-майор авиации В. В. Ермаченков и командир 3-й особой авиагруппы полковник Г. Г. Дзюба собрали во "Дворце культуры" на совещание командиров авиаполков и эскадрилий.

— Сегодня с рассветом после двухчасовой артиллерийской подготовки противник перешел в наступление на Севастополь, — начал свое нерадостное сообщение генерал Ермаченков. — На главном направлении — железнодорожная станция Мекензиевы Горы, Бельбек — он ввел в сражение четыре дивизии и 100 танков, а на вспомогательном — вдоль Ялтинского шоссе — две дивизии. Идут тяжелые бои. Ценой огромных потерь врагу удалось вклиниться на главном направлении удара в оборону наших войск на один-два километра.

Ермаченков сказал, что вражеская авиация в основном действует на фронте. Над нашими войсками отмечено уже около тысячи самолето-пролетов и, по предварительным данным, на них сброшено около четырех тысяч бомб. Штурмовики 18-го авиаполка действовали по артиллерийским позициям врага активно. Особенно отметил генерал удар по артиллерийским батареям немцев в районе Бельбекской долины восьмерки «ильюшиных», возглавляемой старшим лейтенантом М. Е. Ефимовым.

Командующий продолжал:

— Учитывая, что у нас всего 98 самолетов, следует пересмотреть тактику их использования. Многоразовые действия малыми группами сейчас не эффективны. Будем наносить по вражеским войскам и технике два-три удара в день, но максимально возможным составом. Такие удары штурмовиков и бомбардировщиков легче обеспечить и истребительным прикрытием.

Прикрытие ударных групп, как он потом разъяснил, лучше осуществлять двумя группами истребителей. Первая, включающая около трети общего числа истребителей, должна осуществлять непосредственное прикрытие, а остальные две трети — представлять собою основные силы для борьбы с истребителями противника.

Командующий дал строгое указание об активизации ночных действий по объектам на фронте лодочных самолетов 116-го авиаполка. Основная задача изматывать врага, не давая ему покоя и в часы отдыха.

— Борьбу с вражескими бомбардировщиками, — сказал в заключение генерал Ермаченков, — будем вести также, в пределах возможного, крупными группами истребителей, эшелонируя их по высотам. Но поскольку их же придется выделять на сопровождение, прикрытие различных объектов от вражеских налетов да и на что угодно в случае возникновения непредвиденных обстоятельств, то для борьбы с вражескими бомбардировщиками будем поднимать их не более одного-двух раз в сутки.

Новая тактика действий в тех условиях себя оправдывала, но воспретить налеты вражеской авиации такими силами было просто невозможно. Волна за волной по 20 — 30 вражеских самолетов шли на фронтовые объекты и на Севастополь. В отдельные дни над Севастопольским оборонительным районом отмечалось до 1500 самолето-пролетов.

Наше командование вынуждено било вновь поднимать в воздух четверки, шестерки и восьмерки истребителей. Летчики бесстрашно и привычно вступали во всегда неравный бой с противником, как правило, все же расстраивали боевые порядки бомбардировщиков и принуждали их неприцельно сбрасывать бомбы. Но героический город горел, тонул в дыму, и даже на высоте приходилось дышать гарью. Раскаленное небо… Нет, это совсем не расхожее понятие! Таким было тогда небо Севастополя. То же можно сказать и о его земле…

На мою долю выпала тогда немалая нагрузка. Выполняя различные задания полковника Г. Г. Дзюбы, ежедневно летал с аэродрома на аэродром, вникал в боевые дела каждой авиационной части, каждого подразделения. Помогал организовывать вылеты на задания и при первой возможности поднимался в воздух сам. Особенно любил летать с эскадрильей капитана М. В. Авдеева, в которой служили наиболее опытные летчики. Часто сам командир вел в бой таких прославленных асов, как его заместитель старший лейтенант Константин Алексеев, командир звена лейтенант Михаил Гриб и другие.

— Ну, как, инспектор, летим? — обычно, едва завидев меня, спрашивал Михаил Васильевич Авдеев.

— Само собой разумеется, — отвечал я обычно. Но как-то раз на такой же вопрос ответил иначе:

— Полетим, но только ведомый у меня теперь свой- майор Кутихин закрепил за мной лейтенанта Виктора Головкова.

— Поздравляю, — отозвался Авдеев. — Постоянный и надежный ведомый половина успеха в бою.

Одновременно в воздух поднялись две группы самолетов. Наша из двенадцати Як-1 имела задачей борьбу с бомбардировщиками противника над Севастополем, а другая — пять Ил-2 и шесть ЛаГГ-3 — должна была нанести удар по скоплению вражеских войск в Альминской долине.

Зайдя с моря на малой высоте, «илы» выполнили внезапную атаку и стали отходить. Группа прикрытия, возглавляемая командиром 3-й эскадрильи 9-го авиаполка капитаном Д. Е. Нихаминым, ввязалась в бой с «мессерами». Мы, находясь немного в стороне и выше, были готовы помочь, но тут обстановка усложнилась и у нас: 27 Ю-88 рвались к Главной базе, а вокруг них, словно шмели, сновали пары и четверки Ме-109. Одного «худого» сразил Авдеев, а на нашу с Головковым долю пришелся Ю-88. Характерно, что, когда был сбит вражеский истребитель, а мы атаковали бомбардировщик, остальные «мессеры» не рванулись на помощь своему оторвавшемуся от группы бомбардировщику, а крутились на стороне солнца, выжидая момента для внезапной атаки. Такая тактика действий немецких летчиков была стандартной.

Рассчитывая на помощь наших зенитчиков, Нихамин вел бой с превосходящими силами до самого Херсонеса, но немного не дотянул до аэродрома. В результате атаки четверки «худых» "лавочкин" загорелся. И Давид Ефимович на парашюте приводнился в Камышевой бухте.

"Гроза воздушных пиратов", как прозвали Нихамина за отличные действия еще под Перекопом, на этот раз сильно пострадал: лицо его и руки обгорели. Но, подлечившись, он вскоре вновь вступил в строй.

Героев воздушных боев было тогда немало. Особенно выделялись Константин Алексеев, сбивший за несколько дней 7 вражеских самолетов, Михаил Гриб и Иван Калинин, записавшие на свой счет по 4 самолета. Сопутствовал успех и летчикам 247-го авиаполка. Лейтенант В. С. Головков сбил над Севастополем свой четвертый самолет, а лейтенант П. А. Матиенко одержал победу над «мессершмиттом». Всего же за 7 и 8 июня наши летчики-истребители сбили 37 самолетов врага[28].

В те напряженные дни до нас дошел слух, что 5 июня два наших истребителя атаковали в районе Ялты торпедный катер, на котором якобы находился командующий 11-й немецкой армией. Полковник Дзюба приказал мне установить фамилии этих летчиков и выяснить, почему ему не доложили сразу же о случившемся. Побывал я на всех трех «материковых» аэродромах, разговаривал с командирами полков, эскадрилий, звеньев и с рядовыми летчиками. Но тщетно…

И только спустя 15 лет Манштейн напишет: "Вдруг вокруг нас засвистели, затрещали, защелкали пули и снаряды, на наш катер обрушились два истребителя… За несколько секунд из 16 человек, находящихся на борту, 7 было убито и ранено… Это была печальная поездка. Был убит итальянский унтер-офицер, ранено 3 матроса. Погиб также начальник Ялтинского порта, сопровождавший нас, капитан 1 ранга фон Бредов"[29].

К сожалению, и до сих пор не удалось установить имена летчиков, атаковавших тот катер. Ясно одно: это были летчики-истребители 3-й особой авиагруппы и, по всей вероятности, те из них, которые в том полете или вскоре после него погибли в воздушных боях.

С началом наступления врага активно действовали наши штурмовики и бомбардировщики. 9 июня я дважды вылетал на сопровождение «ильюшиных» и наблюдал за их яростными атаками. Всего за этот день они нанесли пять ударов, в результате которых было уничтожено 8 танков, 14 минометов, более десятка автомашин, много солдат и офицеров противника. Истребители прикрытия сбили в воздушных боях 5 вражеских самолетов. Из-за сильного противодействия в воздухе бомбардировщики все больше переходили на ночные действия. Так, если 31 мая из 122 произведенных ими боевых вылетов на ночь пришлось менее половины, то 10 июня из 107 вылетов три четверти выполнены ночью.

В ожесточенных воздушных боях силы нашей авиации неумолимо таяли. Были сбиты почти все самолеты эскадрильи капитана В. И. Денисова, причем погиб сам командир и его славный военком старший политрук В. А. Купцов. В результате бомбежек и артобстрела были уничтожены 5 самолетов на аэродромах, погибли два летчика, инженер, несколько механиков и младших авиаспециалистов. В одну из ночей погиб на взлете от взрыва бомбы заместитель командира 1-й эскадрильи капитан Василий Григорьевич Рыбалко — мой сослуживец по Дальнему Востоку, награжденный орденом еще за участие в разгроме японских милитаристов в районе озера Хасан.

У нас оставалось не более 40 исправных самолетов, а на пополнение поступили всего 7 Ил-2 и 8 И-16. По-прежнему на износ работали техники и механики, готовившие под огнем врага самолеты к боевым вылетам. «Безлошадные» авиаспециалисты помогали в мастерских восстанавливать материальную часть. Ремонтом машин занимались и в специально отведенных местах на аэродромах. В 116-м авиаполку, например, создали группу, которая за короткое время совместно с рабочими авиаремонтных мастерских собрала из запасный частей и отдельных деталей, снятых с разбитых самолетов, три МБР-2.

Нередко техники и механики авиачастей и авиабаз вступали в единоборство с огнем, не думая о своей жизни. Техник Василий Иванько, выйдя из укрытия после бомбежки противником, увидел горящие ящики с зажигательными бомбами. Рядом текло из пробитых баков бомбардировщика горючее…

Вот-вот произойдет взрыв! Не раздумывая, он вместе с тремя товарищами бросился растаскивать ящики. Взрыв произошел, но взорвался не самолет, а одна из рядом лежавших малокалиберных осколочных бомб. Всех четверых раскидало по сторонам — кого контузило, кого ранило осколками. На всех горела одежда. Сохранить жизнь отважным воинам удалось, но у Василия Иванько навсегда остались шрамы на руках и лице.

Аналогичные подвиги совершались и в других частях. Так, воентехник 1 ранга Ш. Г. Погосян спас Ил-2. После бомбежки противника загорелось какое-то имущество в капонире, пламя подбиралось к «илу». Не раздумывая, Погосян бросился в кабину, запустил мотор и, как заправский летчик, зарулил самолет на безопасное расстояние.

С утра 9 июня, выполняя очередное боевое задание, я во главе шестерки Як-1 247-го полка сопровождал штурмовиков в район железнодорожной станции Мекензиевы Горы. А едва приземлился, как меня вызвали к телефону.

Несмотря на непрерывно рвущиеся снаряды на Херсонесе, периодические бомбежки, не говоря уже о бомбовых ударах по Севастополю, связь с КП 3-й особой авиагруппы на Историческом бульваре держалась. Честно говоря, не горел я в последнее время желанием выходить на связь с руководством группы, дабы не нагрузили меня дополнительно чем-нибудь далеким от боевой деятельности. Но, видно, и моим начальникам в эти дни было не до инспектора и инспекций. Но вот сейчас вспомнили.

Слышу в трубке возбужденный голос начальника штаба авиагруппы подполковника Василия Петровича Попова:

— Где вы пропадаете? Невозможно разыскать вас!

— Вылетал на боевое задание, только что произвел посадку.

— Прошу вас на будущее сообщать оперативному дежурному группы о месте своего пребывания. А сейчас вот что: полковник Дзюба приказал немедленно вам убыть в Анапу и привести оттуда на Херсонес 45-й истребительный авиаполк 5-й воздушной армии. Можете взять ведомого. Когда будете готовы к вылету?

— Максимум через 30 минут. Ведомый не нужен, самолетов и так не хватает, ответил я.

— Добро, так я и доложу командиру группы.

После взлета ушел прямо с обрыва к воде и на бреющем 50 — 70 километров на юг в море. Затем набор высоты 3000 метров и курс на Анапу. Такой маневр по курсу и высоте в какой-то мере обеспечивал скрытный уход от барражировавших истребителей противника и быстрый отрыв от них в случае преследования.

Анапа! Здесь дышится по-другому: кругом зелень и никакой стрельбы. Сразу направился к стоянке самолетов 45-го авиаполка. Летчики были в сборе. Как выяснилось, некоторые из них подумывали о передаче здесь самолетов черноморцам и возвращении к месту постоянного базирования полка в Каменск. Рождению такой «инициативы» способствовало то, что отсутствовал командир полка майор И. М. Дзусов, а оставшийся за старшего командир эскадрильи старший лейтенант Д. И. Аленин не имел на этот счет твердого мнения.

Пришлось обратиться за помощью в Военный совет. Старшего лейтенанта Аленина отстранили от руководства частью за его нерешительность. Но быть в Севастополе обязали. Мне же приказали вступить в командование полком и, не дожидаясь прибытия его второй эскадрильи, немедленно вылететь с десятью Як-1 на Хереснес. Так на исходе дня 9 июня, уже в новом амплуа, я был на месте. А на следующий день прилетели еще семь Як-1, но Ибрагим Магометович Дзусов был нездоров и оставался в Каменске со своей третьей эскадрильей.

— Командуйте полком так, как командовали в свое время эскадрильей, — решил командующий ВВС флота генерал Ермаченков. — Важно настроить летчиков психологически на ожесточенные бои, и в этом вам поможет полковой комиссар Михайлов.

Тут же приказом командующего инженером полка был назначен военный инженер 3 ранга В. И. Груздев. Он быстро подобрал технический состав и закрепил его за самолетами. Из нескольких человек был сформирован штаб полка. На все это ушло около полутора суток, а уже 11 июня часть всем наличным составом вступила в боевую страду.

Не сбылись предсказания фашистских обозревателей о сроках взятия немцами Севастополя: "Вопрос трех дней, может быть, одной недели…" Фашисты забыли, видно, что Севастополь не просто город, а слава России, гордость советского народа и за него каждый боец был готов умереть, не сделав и шагу назад.

Почувствовав силу сопротивления севастопольцев и не добившись решающих успехов на главном направлении, враг попытался 12 июня развить наступление вдоль Ялтинского шоссе в направлении на Сапун-гору. Сюда же была нацелена и его авиация. Противодействовал ей главным образом наш наиболее свежий и многочисленный по составу 45-й истребительный авиаполк.

Накануне полк уже получил истинно севастопольское боевое крещение: три вылета — три воздушных боя. Мне, участнику двух из этих вылетов, понравились действия летчиков. Видно, помогли им проведенные 9 июня мероприятия, когда определили ведущих и ведомых с учетом летного опыта, знания тактики своей и противника, а затем провели два проигрыша вариантов воздушного боя.

Завершились занятия вечером встречей с приглашенными тремя асами из 1-й эскадрильи 8-го полка, возглавляемыми Константином Алексеевым. Они подробно рассказали об особенностях ведения воздушного боя в условиях превосходства противника в воздухе.

На организованных занятиях особое внимание уделили выполнению взлета и посадки при артобстреле аэродрома, взаимной выручке в бою, радиодисциплине. Рассмотрели порядок атаки вражеских бомбардировщиков и надежные способы прикрытия атакующих.

Эта предварительно проделанная работа и не замедлила сказаться. 11 июня лейтенант Иван Шматко сбил Ю-88, а из прикрывающей пары лейтенант Николай Лавицкий — Ме-109; обе вражеские машины рухнули на землю в районе Балаклавы. К сожалению, и полк потерял самолет — в воздушном бою лейтенант П. М. Берестяев получил ранения в руку и ногу. Он спасся на парашюте.

Рано утром 12 июня я пригласил к себе командира эскадрильи старшего лейтенанта Дмитрия Аленина и поставил ему задачу:

— Шестеркой Як-1 прикрыть пять Ил-2, наносящих удар по войскам противника в районе Итальянского кладбища. Это ваш первый боевой вылет. Готовы выполнить такое задание?

Услышав положительный ответ, я уточнил:

— Имейте в виду: вы как бы второй этаж прикрытия, а на первом, в непосредственном прикрытии, будут «ишачки». Держитесь выше на 400 — 500 метров и ни на минуту не теряйте их из виду.

Как я и надеялся, задание было выполнено. Бой произошел, но без потерь с обеих сторон. А вот следующие два вылета оказались результативными. Драться пришлось и с истребителями, и с бомбардировщиками противника, которые одиночно и небольшими группами буквально «роились» над линией фронта, выбирая себе цели, чувствуя свое полное превосходство в воздухе.

В обоих вылетах участвовали по восемь Як-1. Причем одна четверка была атакующей, а вторая прикрывающей. В первом вылете я был в составе прикрывающей группы, во втором — в атакующей.

— Вижу Хе-111, иду в атаку, — слышу по радио позывной командира звена лейтенанта Ивана Шматко.

— Атакуй, прикрываю надежно, — ответил ему младший лейтенант Алексей Труфанов.

Все шло нормально. Но вот на машину лейтенанта Василия Шаренко, атакующего Ю-88, пикирует пара Ме-109. Немедленно с ведомым сержантом Владимиром Панаевым идем на выручку. Атака отбита, однако оба «мессера» уцелели, «свечой» взмыв вверх. Вижу, как горящий Ю-88 пытается уйти за линию фронта, но его добивают Шаренко и его ведомый.

— Молодцы! — подбадриваю по радио своих летчиков. — Будьте внимательными и держитесь группами — «мессеры» прибывают. Отходим на свою точку.

Аналогичным был и второй бой. Но если в первом мы не имели потерь, то во втором был сбит лейтенант Василий Шаренко. Раненный, он все же сумел покинуть горящий самолет и на парашюте приземлился на своей территории. В результате двух боев нами были сбиты два Ю-88, один Хе-111 и один Ме-109.

Все участвовавшие в боях летчики получили от генерала Ермаченкова благодарности. А главное — почувствовали в себе уверенность — ведь до этого они всякого наслушались о боях над Севастополем.

Все чаще нам и эскадрилье капитана М. В. Авдеева стали ставить задачу борьбы с бомбардировщиками противника, а «лагги», "ишачки" и «чайки» в основном были переключены на сопровождение «ильюшиных».

Враг почувствовал, что мы изменили тактику действий, и ответил на это привлечением на дежурство в воздухе большего количества истребителей. И вот 13 июня, поднявшись на выполнение своей основной задачи, нам пришлось драться только с истребителями. Преимущество было на стороне противника, поскольку он непрерывно наращивал усилия в воздухе за счет подкрепления с ближайших аэродромов. У нас же такие возможности были предельно ограниченными.

Это был один из тяжелейших боев за время третьего штурма Севастополя, продолжавшийся от взлета и до посадки. Лейтенанты Александр Филатов и Иван Шматко сбили по одному Ме-109; потери 45-го полка составили три Як-1. Шматко и старший сержант Вазьян спаслись на парашютах, а вот лейтенант П. А. Ушаков погиб.

Вскоре я предложил еще один вариант тактики действий наших истребителей: периодически поднимая в сторону моря 10 — 15 «яков» и «лаггов», имитировать их перелет на Кавказ, а над морем набирать большую высоту, затем со стороны солнца на большой скорости выходить к линии фронта и уничтожать неприкрытые группы и одиночные бомбардировщики противника.

Это предложение вначале не было положительно оценено командующим ВВС флота генералом В. В. Ермаченковым. Но потом, когда меня поддержал начальник летной инспекции Н. А. Наумов, ставший к этому времени подполковником, генерал изменил свое мнение. 16 июня десять Як-1, возглавляемые мною, поднялись в воздух и начали действовать по задуманному плану. Эксперимент удался — враг потерял четыре бомбардировщика и два истребителя, мы же потерь не понесли.

Подобные полеты истребителей выполнялись и в последующие дни, но, к сожалению, не часто: истребителей становилось все меньше, а на сопровождение штурмовиков и бомбардировщиков Пе-2 требовались все большие силы.

Будучи инспектором, а затем исполняя обязанности командира 45-го авиаполка, я продолжал ревностно следить за делами родной 3-й эскадрильи. Она, получая периодически пополнение, воевала с полным напряжением. Правда, «старичков» в ней становилось все меньше. И вдруг 16 июня во второй половине дня как снег на голову сообщение: сбит и тяжело ранен один из лучших в прошлом летчиков лейтенант Михаил Урядников.

Вместе с командиром эскадрильи капитаном И. И. Сапрыкиным я направился на все той же, удивительно живучей, «карете» в лазарет 3-й авиагруппы, расположившейся в казематах 35-й батареи. По дороге Иван Иванович рассказал мне, что, когда вместе с «илами» "ишачки" штурмовали войска противника в районе железнодорожной станции Мекензия, в самолет Урядникова попал снаряд из «эрликона». Летчик сообщил по радио, что ранен, а поврежденный мотор дает перебои. Ему было приказано следовать прямо на аэродром, но в воздухе шел тяжелый и неравный бой, некому было его прикрыть. Из общей группы оторвались два «худых» и начали преследовать Урядникова. Собрав последние силы, истекая кровью, летчик посадил «ишачка» на фюзеляж среди камней. Однако «мессеры» атаковали его и на земле и еще раз тяжело ранили. Подбежавшие бойцы завернули Михаила в парашют и быстро доставили в лазарет.

Нас встретил главный врач Управления ВВС флота военврач 1 ранга А. И. Катков, возглавлявший медицинскую службу Севастопольской авиагруппы, сказал:

— Трудно не только вам, но и нам. Несмотря на двухъярусные койки, мест для раненых не хватает, к тому же очень медленно идет отправка их на Кавказ.

Я и сам знал, что обстановка под Севастополем с каждым днем осложнялась. Вслед за теплоходом «Абхазия» и эсминцем «Свободный» на днях был потоплен транспорт «Грузия». Теперь лишь периодически прорывались боевые корабли в Северную бухту, быстро разгружались и сразу уходили. Кругом завалы, подъехать к причалам было практически невозможно… Но что же с Урядниковым?

Увы, буквально несколько минут назад лейтенант Михаил Никитович Урядников, не приходя в сознание, скончался. По нашей просьбе провели нас в один из казематов, где размещались раненые летчики. Их было около двадцати. Обрадовались нашему приходу, сразу же засыпали вопросами.

— Как обстановка под Севастополем? Что нового на аэродромах? Здесь мы будем долечиваться или нас куда-то отправят?

Благо, наступала ночь и мы с Иваном Ивановичем Сапрыкиным имели кое-какое время на разговоры. Всемерно, конечно, старались успокоить раненых. Наконец, уже под утро, пожелали всем им скорейшего выздоровления и направились к выходу. Здесь столкнулись с бодрствовавшим всю ночь А. И. Катковым. Прекрасный он человек, и какой дружный, неутомимый создал коллектив. Вполне по заслугам многие из него за оборону Севастополя были удостоены государственных наград. Сам же Антон Иванович вскоре после окончания войны станет генералом и возглавит медицинскую службу авиации Военно-Морского Флота.

Я еще не освободился от тяжелых впечатлений после посещения лазарета, как вдруг с утра 17 июня новый удар: шестерка Як-1 45-го полка вместе с И-шестнадцатыми 3-й эскадрильи сопровождали пятерку Ил-2. Уже было выполнено задание и один за другим сопровождаемые «илы» производили посадку на Херсонесе. А над Камышевой бухтой тем временем разгорелся напряженный воздушный бой. Вдруг один из «яков», выпустив шасси, но с убранными тормозными щитками на большой скорости пошел на посадку в Херсонесе. Явный перелет!

Все же летчик приткнул к земле самолет колесами на середине взлетно-посадочной полосы, но оставшейся ее части для полной остановки самолета не хватило. «Як» врезался в капонир, в котором стоял самолет командира авиагруппы. В результате полностью разбиты два новых, современных истребителя, погиб боевой летчик.

Это был старшина Николай Кузьмин Чайка. Вскоре после осмотра тела погибшего врач доложил, что в воздушном бою летчик получил тяжелые ранения в живот и ногу, но попытался посадить самолет…

До этого старшина прекрасно воевал и только накануне в паре с лейтенантом Алексеем Поддубским сбил в районе Балаклавы Ю-88.

Наши потери в воздухе и на аэродромах непрерывно росли. Только за неделю 45-й авиаполк недосчитался шести Як-1, да еще три были повреждены огнем артиллерии. На задания пришлось летать всего шестеркой и лишь в редких случаях восьмеркой. Все меньше и меньше стала помогать нам спасительница — плавучая зенитная батарея "Не тронь меня". Мы всегда стремились оттянуться в бою к ней, так как она умело отсекала огнем наседавших вражеских истребителей. Но ей все чаще не хватало снарядов. А 19 июня настал и скорбный час батареи. В середине дня большая группа бомбардировщиков с пикирования обрушила на нее смертоносный груз. Накренившаяся и разбитая, не ведущая больше огня, она осталась на долгое время в Казачьей бухте. Погибла почти вся команда, а с нею и ее славный командир капитан-лейтенант Сергей Мошенский. Да, напряженная воздушная обстановка, а теперь и эта трагедия так и не позволили ему сойти на берег и встретиться по моему приглашению с летчиками.

Обстановка на фронте накалялась не по дням, а по часам. Мы постоянно интересовались ею, поскольку именно она определяла судьбу всего Севастопольского гарнизона, мужественно сражавшегося на удалении более 300 километров от Большой земли.

Когда создалась угроза захвата врагом Северной стороны, командование авиагруппы приказало перебазировать оставшиеся в строю самолеты МБР-2 в Казачью бухту, и теперь они стали нашими соседями. Но и здесь им пришлось нелегко. Из-за отсутствия даже примитивных подъемных устройств их не могли вытаскивать на берег, и они, оставаясь в воде, были очень уязвимыми целями для авиации и артиллерии противника.

Во избежание больших потерь командование решило перебазировать «эмбээры», а вслед за ними и все бомбардировщики на Кавказ. Перелетел туда 21 самолет[30]. Бомбардировщики стали действовать с аэродромов Кубани, нанося удары ночью по аэродромам, узлам коммуникаций и непосредственно по войскам врага на фронте.

Северную сторону Севастопольской бухты противник захватил 22 июня, и сразу же линия фронта резко сократилась. Это привело к уплотнению боевых порядков войск, чем незамедлительно воспользовались авиация и артиллерия противника. После массированного обстрела аэродрома Куликово Поле пришлось и с него перегнать все самолеты на аэродром Юхарина Балка.

Таким образом, у нас осталось всего два аэродрома, о возможностях работы с которых можно судить по тому, что ежесуточно враг стал выпускать по ним 400 900 снарядов, а при взлете наших самолетов, когда на аэродромах поднималась пыль, выпускал по 140 — 170 снарядов в одном огневом налете. Усилились и бомбовые удары. Гибли летчики вместе с самолетами, техники, воины обслуживающих подразделений.

В результате неоднократных бомбовых ударов по командному пункту 3-й ОАГ нарушилось управление авиачастями. Это вынудило передислоцировать командный пункт с Исторического бульвара на Херсонес.

И ведь, несмотря на тяжелейшие условия, наша авиация продолжала действовать. Два-три штурмовых удара днем и по шесть-семь вылетов каждого штурмовика в темное время суток — такой была средняя «норма» в последней декаде июня. По обыкновению, днем прямо от капониров поднимались в воздух четыре — шесть «яков» или «лаггов», которые связывали боем барражирующих в районе аэродрома «мессеров», а затем вылетали штурмовики и сопровождавшие их истребители.

Порой и сейчас вспоминается мне звучавший тогда в наушниках голос девушки с пункта наведения:

— Сапун-гора, два Ме-109… Сапун-гора, два Ме-109…

В этом девичьем голосе сливались твердость и тревога. Твердость, чтобы придать нам силы в трудный час, тревога — за исход неравных схваток. А мы действовали по единственно возможному тогда правилу: сначала бить врага, а потом уже считать…

К утру 25 июля в 3-й особой авиагруппе осталось всего 32 исправных самолета разных типов. Поэтому генерал-майор авиации В. В. Ермаченков решил весь личный состав 6-го гвардейского, 247-го истребительных авиационных полков и некоторых эскадрилий отправить на Кавказ, оставшиеся самолеты передать 9-му полку, который возглавлял, майор К. П. Малинов. Наш 45-й полк пополнился четырьмя Як-1.

Теперь мы начали действовать парами и четверками только рано утром и поздним вечером, когда еще не появлялись группы вражеских истребителей, блокирующих с воздуха два наших аэродрома, или же блокирование заканчивалось. Самолеты И-15 и И-153 из полка Малинова сбрасывали бомбы на войска противника и ночью.

В период с 21 по 30 июня 18 самолетов ПС-84 каждую ночь прилетали на Херсонес. Эти самолеты были выделены из Московской авиагруппы особого назначения ГВФ и состояли из двух групп, одну из которых возглавлял В. А. Пущинский, а вторую — С. Н. Шарыкин. На этих машинах доставляли боеприпасы, продовольствие, а обратными рейсами эвакуировали с Херсонеса в Краснодар раненых, женщин, детей и наиболее ценное имущество.

За прием и выпуск самолетов отвечал подполковник Н. А. Наумов, а за разгрузку и погрузку — подполковник В. П. Попов. На самых ответственных участках обычно находился полковой комиссар Б. Е. Михайлов.

Ночные рейсы ПС-84 были весьма сложными и опасными, но благодаря мужеству и мастерству гражданских авиаторов удалось избежать потерь. Только однажды самолет попал в воронку и подломал стойку шасси, но поломку быстро устранили, и в эту же ночь ПС-84 ушел в обратный рейс. Успеху действий транспортной авиации во многом способствовало и подключение, по ходатайству командира авиагруппы особого назначения майора В. М. Короткова, в состав экипажей ПС-84 опытных штурманов из 119-го полка, имеющих большую практику самолетовождения над морем.

Всем нам запомнилась полная драматизма картина того периода в районе Херсонеса. Рядом с аэродромом в балке по ночам сосредоточивали раненых бойцов и офицеров. Находились они там сутками, располагаясь кто как мог и ожидая очереди для отправки самолетом на Большую землю. Жара, полное безветрие, раненых так много, что медперсонал не успевал их обрабатывать. Раненые стонали, некоторые умоляли помочь им, облегчить страдания. Но часто не хватало даже воды для питья. И все это происходило под близкими разрывами снарядов крупного калибра.

Правда, интенсивность обстрела аэродрома в период разгрузки и погрузки мы стремились снизить действиями самолетов И-15, И-153 и У-2 по батареям. А для уничтожения прожекторов специально выделенные самолеты УТ-1 применяли эрэсы и пулеметный огонь.

Помнится, как в одну из ночей на приемку транспортных самолетов, с подсветкой полосы только перед самым их приземлением, был назначен заместитель командира эскадрильи 9-го авиаполка старший лейтенант В. А. Ратманов. Не прошло и часа как ушел он с КП 45-го полка, — получаю сообщение: взрывом снаряда Ратманову оторвало правую ногу. Многие воины погибли на аэродроме в период эвакуации людей и имущества воздушным транспортом…

Не менее ответственной была задача прикрытия с воздуха ПС-84, когда они находились на нашем аэродроме. Ведь в любой момент мог появиться вражеский бомбардировщик, сбросить свой груз на пассажирские самолеты и на собравшихся около них для посадки беззащитных людей. Прикрытие осуществлял возглавляемый мною 45-й авиаполк.

Точно по графику одиночные истребители барражировали вблизи аэродрома в двух-трех зонах и в любую минуту готовы были атаковать вражеский бомбардировщик, обнаруженный при свете луны или пойманный в лучи прожекторов. В те ночи встречи с противником были нередки, но ни разу истребители не позволили врагу отбомбиться по цели. Так, в ночь на 28 июня лейтенант Александр Филатов обнаружил и с близкой дистанции сразил Ю-88. Бомбардировщик упал в Камышовую бухту, а спасшийся на парашюте фашистский летчик был взят в плен.

С рассветом 25 июня развернулись напряженные бои на участке 3-го сектора обороны, где враг стремился окружить и уничтожить центральную группу оборонявшихся войск. Только на третий день боев ценой огромных потерь ему удалось овладеть высотой Сахарная Головка и выйти к железнодорожной станции и поселку Инкерман.

На участке прорыва гитлеровцы ежедневно сбрасывали 2 — 3 тысячи фугасных бомб и вели массированный артиллерийский обстрел. В ночь на 29 июня пехоте под прикрытием дымовой завесы удалось переправиться через Северную бухту на Южную сторону. Почти одновременно фашисты пытались высадить морской десант в районе мыса Фиолент, но, потеряв 9 из 12 моторных шхун, отказались от своего замысла. Во второй половине дня 29 июня враг овладел плато Сапун-гора и горой Суздальская, а с утра 30 июня его основные силы перешли в наступление по Ялтинскому шоссе на железнодорожную станцию Севастополь и по Балаклавскому шоссе на Куликово Поле. К исходу дня небольшой героический гарнизон прорвал кольцо окружения и оставил Малахов курган. За всеми этими событиями мы очень внимательно следили, ибо они имели к нам самое непосредственное отношение.

Вот уже нависла реальная угроза над аэродромом Юхарина Балка. Это вынудило командование в ночь на 30 июня перебазировать с него самолеты и начать эвакуацию имущества на Херсонес. Тем не менее даже в столь критический момент 22 наших самолета — 6 У-2, 12 УТ-1, 3 И-15 и один И-153 продолжали ночью бомбить наступавшие войска противника, а 3 У-2 даже сбрасывали продукты питания партизанам. Последний удар по врагу днем группой из четырех Ил-2, одного И-153, одного И-15 и четырех И-16 под прикрытием семи Як-1 был нанесен 28 июня[31]. А на другой день я водил восьмерку «яков» на «охоту» — свободный поиск и уничтожение самолетов противника.

Это был мой последний боевой вылет и последний воздушный бой над Севастополем. В этом бою капитан Иван Сапрыкин с ведомым лейтенантом Николаем Лавицким сбили Ю-87, подведя тем самым черту победам летчиков-истребителей 3-й особой авиагруппы.

Интенсивная эвакуация самолетов Севастопольской авиагруппы на Кавказ осуществлялась в ночи на 30 июня и 1 июля. В этот период перелетело 34 самолета — 11 Як-1, 7 Ил-2, 3 И-153, 2 И-15, 4 И-16, 2 ЛаГГ-3, 4 У-2 и один УТ-1, а 30 неисправных самолетов, находившихся в авиаремонтных мастерских и на аэродроме Херсонес, пришлось в последующие дни уничтожить[32].

Никогда не забыть своей последней ночи на Херсонесе. Она была очень тревожной, уже перевалило за полночь, а уснуть не мог. Вдруг открылась дверь и вошел Николай Александрович Наумов. Он сразу сбил с меня дремоту:

— Вставай, вызывает срочно командующий!

Одеваться не требовалось — давно уже спали одетыми, в постоянной готовности ко всему.

Василий Васильевич был, как никогда, хмур, сосредоточен. Не глядя на меня и на Наумова, как бы расставляя каждое слово, произнес:

— Ставка приняла решение оставить Севастополь. Перед рассветом вылетают все исправные самолеты. Впереди идет Наумов, я — справа от него, а вы, Денисов, — слева и несколько выше, имея задачу прикрыть нас обоих. Высота полета 3000 метров.

Мой светло-зеленый «як» стоял в капонире на противоположной от самолетов Ермаченкова и Наумова стороне аэродрома, поэтому ориентироваться на их взлет было трудно. Тем более что одновременно взлетали «илы» и другие самолеты, на аэродроме рвались снаряды, и он был окутан густой пеленой пыли и дыма. Я сидел в кабине самолета и стремился уловить моменты запуска моторов и начала разбега самолетов на противоположной стороне аэродрома.

В это время поднялся на плоскость «яка» В. И. Груздев, исполнявший обязанности инженера 45-го авиаполка, и попросил взять его с собой. Я предложил выбросить из фюзеляжа самолета парашютную сумку с моими личными вещами и инженеру занять освободившееся место. Сумку выбросили, а Виктор Ильич лететь вдруг отказался — его кто-то дернул за полу куртки и сказал, что будут еще транспортные самолеты ПС-84.

В это время сквозь пыльную завесу я разглядел два выруливающих «яка». "Мое начальство", — мелькнула мысль. Но почему выруливают? Ведь от этого уже давно отказались. Может быть, командующий не уверен в себе и решил использовать для взлета всю длину аэродрома? А тут еще один за другим стартуют «илы». Многие их пилоты молоды и никогда не летали ночью… Словом, все так смешалось, да и нервы, видимо, не выдержали напряжения, что я взлетел. Сделал один, затем второй круг над аэродромом, но своих прикрываемых так и не обнаружил. Оставалось только одно, что я и сделал, — лег на курс в сторону Анапы…

Вышел на Кавказское побережье в районе Новороссийска, подвернул влево. Вот и Анапа! Когда приземлился, сразу увидел на стоянке самолет командующего. А вслед за мной совершил посадку и Наумов. От сердца, конечно, отлегло.

Вскоре выяснилось, что не обошлось без «накладок» и у начальников. Взлетев и набрав высоту, они не обнаружили моего самолета и растерялись. Но потом Ермаченков пристроился к летчику 45-го авиаполка, а тот, не желая терять из виду Крымское побережье, привел его чуть ли не в Керчь, давно занятую противником. Хорошо, что ошибку они вовремя заметили и. все кончилось благополучно. К тому же драматизм того полета сгладил и мою «вину».

В ночь на 1 июля произошел еще один случай, о котором рассказал нам командующий несколько дней спустя. Группа самолетов МБР-2 и два тяжелых лодочных самолета — ГСТ и МТБ-2[33] — вылетели из Геленджика в Казачью бухту за людьми. Перед посадкой они должны были сбросить на позиции противника специально взятые для этого бомбы. Самолеты отбомбились, а вот выполнить посадку в Казачьей бухте смогли только тяжелые самолеты, «эмбээры» из-за большого наката волн вынуждены были вернуться на базу без пассажиров.

МТБ-2 и ГСТ быстро загрузились и взлетели. Но у ГСТ на маршруте отказал левый мотор, а поскольку он был перегружен, то уже не смог продолжать полет на одном моторе — самолет начал быстро терять высоту. Темно, море штормило. И вот в этих сложных условиях благодаря только исключительному летному мастерству командира экипажа самолет удалось приводнить на траверзе Феодосии в 50 милях от берега. Перед самой посадкой стрелок-радист успел дать радиограмму о месте посадки ГСТ.

Самолет начал дрейфовать в южном направлении. В результате усилившегося шторма он получил сильные повреждения, началась течь воды в лодку. Почти двое суток, находясь на грани смерти, экипаж и раненые боролись со стихией, устраняли повреждения на корпусе самолета.

Наконец на горизонте появился корабль. Но чей?

К счастью, им оказался наш тральщик, который и спас всех 33 человек, находившихся на уже полузатопленном ГСТ. Не отошли они и мили, как на глазах у всех самолет скрылся в морской пучине…

Мы перебазировались на Кавказ, но отсюда с тревогой и болью следили за ходом боевых действий в Крыму. Тяжело сознавать, что бессильны помочь своим войскам сдерживать озверелый натиск врага. А долетавшие до нас вести были одна хуже другой. И только гордость за героизм и стойкость защитников Крыма согревала наши сердца.

Там, на многострадальной крымской земле, несмотря на то что из-за отсутствия снарядов почти безмолвствовали артиллерийские орудия и минометы, наспех создаваемые из остатков поредевших частей отряды бросались в атаки, используя стрелковое оружие и гранаты. К исходу 30 июня немногочисленные силы советских войск, возглавляемые генерал-майором П. Г. Новиковым с помощником по морской части капитаном 3 ранга А. И. Ильичевым, вели неравные бои с противником на рубеже мыс Фиолент, хутор Пятницкого, устье бухты Стрелецкая.

На Херсонесе еще оставались несколько «безлошадных» летчиков, значительная часть инженерно-технического состава, штабные командиры и политработники, бойцы и командиры частей обслуживания. Эвакуироваться на Кавказ удалось немногим. Из них сформировали отряды и отдельные группы, которые под общим руководством полкового комиссара Б. Е. Михайлова заняли оборону в районе аэродрома. Вооружены они были слабо, а главное, не имели ни противотанковых средств, ни прикрытия с воздуха.

С утра 1 июля противник после мощной авиационно-артиллерийской подготовки, при поддержке около 100 танков перешел в наступление. Ценой огромных потерь ему удалось к концу дня подойти к Херсонесу на 4 — 5 километров. 2 июля бои приблизились к позиции 35-й батареи, и уже к вечеру танки прорвались к аэродрому.

Вместе с остатками наземных войск вступили в бой группы авиаторов. 3 и 4 июля шли тяжелые бои. Смертью храбрых пали многие славные воины из 3-й особой авиационной группы, и среди них военком 20-й авиабазы батальонный комиссар И. Т. Лукьянов, начальник связи 9-го авиаполка П. Н. Гладнев, начальник инженерного отдела авиагруппы военинженер 2 ранга Ф. М. Егерь, командир автотранспортного батальона капитан Д. А. Гармаш, инструктор политотдела А. И. Кладницкий, политруки 20-й авиабазы В. И. Рязанов, Н. Д. Абрамов и Н. К. Филоненко и многие другие.

Погиб и полковой комиссар Борис Евгеньевич Михайлов, чье имя ныне носит одна из улиц Севастополя. В память о нем установлен бюст на мысе Херсонес. Он был до последнего момента с оборонявшимися авиаторами. 2 июля комиссар вышел с командного пункта, чтобы воодушевить воинов на подвиги, но разорвавшийся рядом вражеский снаряд на глазах у всех сразил крылатого военкома наповал.

Утром 5 июля, укрываясь от огня противника в нишах и пещерах обрывистого берега полуострова, расходуя считанные патроны, защитники героического Севастополя сделали последние залпы по обстреливающим их с моря катерам противника…

Героизм защитников Севастополя, стойко оборонявших его 250 дней в неимоверно тяжелых условиях, навечно вошел в историю. Правильно в свое время написал адмирал Ф. С. Октябрьский: "История запишет разбитого победителем, а победителя — разгромленным".

В заключение следует сказать, что за период подготовки к отражению третьего вражеского штурма Севастополя и в его ходе авиаторы проделали исключительно большой объем боевой работы. Мне, как непосредственному участнику составления отчета о боевой деятельности 3-й особой авиагруппы, известно, что с 25 мая по 1 июля было произведено 3144 боевых вылета. Из них 1621 вылет приходился на удары по войскам и аэродромам противника[34].

В условиях подавляющего превосходства немецкой авиации было уничтожено 57 танков, 9 орудий, много автомашин, минометов и живой силы врага; в воздушных боях сбито 60 и уничтожено на аэродромах 43 его самолета[35].

За этот период 3-я особая авиагруппа понесла и сама немалые потери. В воздушных боях было сбито 53 наших самолета, 3 — огнем зенитной артиллерии и 16 не вернулись с боевого задания; на аэродромах уничтожено и повреждено бомбами и артснарядами 30 самолетов. Погибло 38 летчиков, 22 других члена экипажей, а также техников и младших специалистов. Кроме того, 119 человек получили ранения в воздухе и на земле[36].

Несмотря на большие потери, предельно стесненные условия базирования и многократное превосходство противника в воздухе, моральный дух летного состава 3-й особой авиагруппы всегда был очень высоким.

Немаловажную роль играло тесное взаимодействие и взаимопонимание между летчиками, воевавшими на разнотипных самолетах, с частями зенитной артиллерии и непосредственно с войсками. Хорошо отлаженная система ПВО и надежные укрытия для самолетов и материальных средств, а также убежища для личного состава во многом сократили наши потери от ударов с воздуха.

Войска Севастопольского оборонительного района и авиаторы-черноморцы остались навсегда благодарны воинам 247-го и 45-го истребительных авиационных полков 5-й воздушной армии, которые оказали им помощь в тяжелое время. Первый из них сбил в воздушных боях 10, а второй — 25 самолетов противника[37]. Почти все летчики этих полков, воевавшие в составе 3-й особой авиагруппы, награждены орденами.

Отмечены государственными наградами и экипажи Московской авиагруппы особого назначения ГВФ. Они перевезли в Севастополь около 200 тонн боеприпасов и продовольствия, а вывезли на Кавказ за последнюю декаду июня 2162 человека, в том числе 1542 раненых, и 11,7 тонны грузов государственного значения[38].

Родина высоко оценила заслуги всех авиаторов — защитников Севастополя, отметив абсолютное их большинство государственными наградами. Многие летчики получили по два боевых ордена, а шестнадцати из них в 1942 году было присвоено высокое звание Героя Советского Союза. Появились на флоте и первые гвардейские авиационные части: 8-й истребительный авиационный полк преобразован в 6-й гвардейский, а 2-й минно-торпедный — в 5-й гвардейский.

Десять улиц города-героя Севастополя носят имена его защитников: Н. А. Острякова, М. Г, Степаненко, Ф. Г. Коробкова, Н. А. Токарева, Б. Е. Михайлова, Я. М. Иванова, Е. И. Лобанова, Н. Т. Хрусталева, А. К. Кондрашина и Н. И. Саввы.

Двухсотпятидесятидневная оборона Севастополя завершилась. Наши полки покрыли свои знамена неувядаемой славой, летный состав приобрел огромный опыт борьбы с фашистской авиацией и сухопутными войсками. Выросли и командные кадры, которые на последующих этапах Великой Отечественной войны возглавили авиационные полки и дивизии. В их числе можно назвать М. В. Авдеева, И. Е. Корзунова, М. Е. Ефимова, А. А. Губрия, М. И. Буркина и других.

А крылатых черноморцев ждали новые сражения с фашистскими захватчиками.

Глава восьмая. В предгорьях Кавказа

В поселке Суп-Псех, что в 2 — 3 километрах от Анапы, разместили всех прилетевших из Севастополя. Здесь жил летно-технический состав 7-го истребительного авиационного полка, базирующегося на анапском аэродроме.

Утром 2 июля собрался руководящий состав 3-й особой авиагруппы и полков, воевавших в небе Севастополя. Предстояло совместно составить отчет о боевой деятельности авиагруппы. Лица у всех были мрачные, разговоры не клеились, и, конечно, нам было не до отчета. Все тяжело переживали оставление Севастополя, а вместе с ним и всего Крыма, тревожились о тех, кому не удалось эвакуироваться, — какова их судьба?

Все же пересилили себя, составили краткий отчет, каждая цифра в котором многократно пересчитывалась, уточнялась, что сделало его убедительным и достоверным. Да ведь иначе нельзя — это история на века. Командующий Черноморским флотом отчет утвердил, а затем своим приказом № 00472 от 31 июля 1942 года расформировал 3-ю особую авиагруппу.

Мне не пришлось до конца участвовать в составлении отчета — 8 июля вызвал меня командующий ВВС флота генерал-майор авиации В. В. Ермаченков и спросил:

— Как вы смотрите на назначение вас командиром 7-го истребительного авиаполка? Мы учитываем ваш опыт вообще и то, что вы летали на «мигах» еще перед войной да и здесь, будучи инспектором техники пилотирования 62-й авиабригады.

Я поблагодарил за доверие, заверил, что постараюсь его оправдать.

Мы носили тогда общевойсковую форму. Командующий почему-то внимательно посмотрел на меня, остановил взгляд на петлицах. Потом неожиданно сказал:

— Вот только шпал у вас маловато — всего одна. Что-то не припомню: давно в капитанах ходите?

— С ноября прошлого года.

— Значит, всего семь-восемь месяцев. Ну ничего, в действующей армии свои законы роста людей. Словом, принимайте полк и лучше с ним воюйте…

Принял я в Анапе 7-й авиаполк у подполковника А. З. Душина, которого назначили командиром 62-й авиабригады. Встреча с Алексеем Захаровичем и сам процесс приема-сдачи полка были до предела короткими. Помнится, он так охарактеризовал состояние части:

— В полку имеется девять МиГ-3, пять Як-1, четыре ЛаГГ-3 и один И-15. Летчиков хватает, но, к сожалению, из 19 самолетов в строю только 11. В основном неисправны «миги», да и остальные самолеты изношены, а запасных частей не хватает. Но инженер полка инженер-капитан Деменков настоящий «профессор» по моторам АМ-35А, с ним не пропадешь. Да и вообще коллектив сложился надежный, не подведет.

Конечно, многотипность самолетов, да еще когда многие из них неисправны, факт нерадостный. Но зато летный состав оказался действительно хорош. Серьезную боевую выучку получила в Севастополе эскадрилья майора Дмитрия Александровича Кудымова, который только что убыл на другой флот, а подразделение возглавил первый на флоте таранщик старший лейтенант Е. М. Рыжов. Закалились в боях на Керченском полуострове и при отражении налетов вражеской авиации на Новороссийск пилоты и других эскадрилий. В этом же полку служили и геройски погибли таранщики старший лейтенант Н. И. Савва, сержант Л. И. Севрюков.

Когда я доложил о принятии полка и его состоянии генералу В. В. Ермаченкову, он ознакомил меня с оперативной обстановкой.

— Помимо твоего 7-го полка, — сказал командующий, — в Анапе на аэродромах Мысхако, Гайдук и Ахтари базируются 62-й, 9-й авиаполки и 87-я отдельная авиаэскадрилья, насчитывающие на середину июля 71 самолет, из них исправных около 45. Этими силами мы и прикрываем Новороссийск, Анапу, аэродромы, а также корабли на переходе морем. На аэродроме у станицы Анапская базируются Ил-2 18-го штурмового авиаполка. Мы их прикрываем при нанесении ударов по кораблям противника в Керченском проливе и объектам на Керченском полуострове. Понятно, что для успешного решения всех этих задач самолетов крайне недостаточно, а перспектив на получение новых пока нет никаких. По-этому приходится выявлять все, до последней машины, и после восстановления передавать частям. Дело дошло до того, — продолжал генерал, — что в Ейской авиационной школе, перебазировавшейся в Моздок, сформировали авиационный полк на самолетах… УТ-1, доставленных из разных мест. По опыту севастопольских боев на плоскостях установили по пулемету ШКАС, а снизу две балки под РС-82. При нехватке реактивных снарядов балки заменяем бомбодержателем под 8 — 10-килограммовую осколочную бомбу. Вот так учебно-тренировочный самолет УТ-1 получил приставку «б», стал боевым. Полк на этих машинах, возглавляемый майором М. П. Михайловым, действует ночью с аэродромов Гайдук и Анапская, нанося врагу немалый урон.

В начале второй половины июля стало очевидным, что в ближайшее время противник начнет наступление на кавказском направлении. Считалась возможной и одновременная высадка морского десанта в районах Ейска или Приморско-Ахтарска. Поэтому перед 27-й разведывательной эскадрильей, которая частью экипажей базировалась также на аэродроме Анапа, и перед нашим 7-м авиаполком поставили задачу по разведке северного побережья Азовского моря, главным образом на участке Таганрог — Мариуполь — Осипенко (ныне Бердянск), а также портов Керченского полуострова в целях обнаружения сосредоточения десантных плавсредств.

Для разведки в полку оборудовали аэрофотоаппаратурой два ЛаГГ-3, которые утром и вечером стали выполнять плановое фотографирование заданных районов.

Командиры звеньев старшие лейтенанты М. Г. Мусатов и И. Т. Марченко летали поочередно. Причем, когда выполняли задачу над побережьем Азовского моря, разведчик летел один с подвесными баками для дополнительного горючего. Снижаясь с большой высоты на малых оборотах мотора со стороны моря, он выходил на заданный маршрут, а после фотографирования снижался и на максимальной скорости уходил на свой аэродром.

При фоторазведке объектов противника на Керченском полуострове также применялись различные тактические приемы, но обязательно разведчика прикрывала специально выделенная группа истребителей.

В один из дней июля на аэродром Анапа прибыл народный комиссар Военно-Морского Флота адмирал Н. Г. Кузнецов. С трудом подавив волнение, я доложил наркому о состоянии полка и решаемых им задачах, показал только что доставленные разведчиками полка снимки районов Мариуполя и Керчи. Рассматривая снимки, нарком приказал позвать летчиков-разведчиков к нему. Обращаясь к Мусатову и Марченко, сказал:

— Снимки очень хорошие. Они позволяют разобраться в обстановке в заснятых вами районах и принять соответствующее решение командующим флотом. За образцовое выполнение задания в сложной воздушной обстановке объявляю вам благодарность и награждаю каждого ценным подарком.

После вручения разведчикам подарков и их ухода нарком приказал:

— Товарищ Денисов, сегодня же обоих представьте к государственным наградам.

Практика давно показала, что аэрофотосъемка дает наиболее полные и достоверные сведения о противнике. Именно по данным, полученным разведчиками 7-го авиаполка, о чем, вероятно, наркома уже информировали, были нанесены в разное время два эффективных удара: бомбардировщиками по порту Мариуполь и штурмовиками по бензоцистернам с горючим в районе завода Камыш-Бурун на Керченском полуострове.

С началом вражеского наступления на кавказском направлении и в ходе его не исключалась высадка противником и воздушных десантов в тылу наших войск. Иначе говоря, мы должны были находиться в готовности ко всему. Поэтому 7-му и 32-му истребительным авиаполкам заранее определили в прибрежной зона участки боевых действий, прежде всего против транспортной авиации врага.

Участок боевых действий нашего полка находился в границах: Витязевская Гостагаевская — Крымская — Абинская — Баканская — Сукко, а 32-го полка, базировавшегося на аэродроме Лазаревская, — Джубга — Лазаревская на побережье и по Главному Кавказскому хребту на суше. Для отработки вопросов взаимодействия при уничтожении воздушных десантов, мне, как командиру полка, начальнику штаба и штабным командирам пришлось побывать в 805-м и 628-м истребительных полках 5-й воздушной армии, базировавшихся на полевых аэродромах Таманского полуострова, а также в 18-м штурмовом и в соседних с ним истребительных частях ВВС флота, Были отработаны специальные схемы, отражающие вероятные направления полета немецких транспортных самолетов, определены возможные районы выброски или высадки десантников, рубежи ввода в бой и выхода из боя взаимодействующих частей, порядок атак десанта на земле, установлены сигналы взаимодействия и управления.

25 июля поступило сообщение, что противник крупными силами войск и авиации развернул наступление на Кавказ. Главный удар наносился на сальско-армавирском направлении, а вспомогательный — на тихорецко-краснодарском. Было вероятным, что, овладев Краснодаром, немцы будут развивать наступление на Новороссийск и Туапсе, добиваясь расчленения нашей Приморской группировки войск, окружения ее и уничтожения по частям. Эта операция, как нам стало известно позже, носила кодовое наименование «Эдельвейс».

Сгущались тучи и над Таманским полуостровом. Враг сосредоточивал свои войска на Керченском полуострове и вот-вот мог форсировать пролив. Сюда он перебросил и высвободившуюся под Севастополем авиацию. Только на двух аэродромах — Багерево и Марфовка — разведчики нашего полка обнаружили 60 истребителей и 90 бомбардировщиков. С учетом базирования самолетов и на других аэродромах Крыма соотношение сил в воздухе на таманском направлении составляло 1: 2 в пользу гитлеровцев[39].

Активность действий авиации противника над Таманским полуостровом, Новороссийском и Туапсе росла буквально не по дням, а по часам. Воздушные бои велись то в одном, то в другом районе, и в каждом из них обе стороны несли немалые потери.

В 7-м полку самым старшим из летчиков был командир 3-й эскадрильи майор М. Н. Климов. Вместе со своими молодыми пилотами он летал на задания и смело сражался, как правило, с превосходящими силами врага. Так было и 8 августа. Со стороны моря на порт Анапа на высоте 1000 — 1500 метров шли 12 Ю-88, а вслед за ними 11 Хе-111, сопровождаемых 12 Ме-109. Первой в воздух поднялась шестерка «яков» М. Н. Климова, вслед за ней — восьмерка «мигов» Е. М. Рыжова, а затем уже взлетел и я на «яке» вместе с четверкой «лаггов» эскадрильи К. Н. Никонова.

19 против 33 — силы явно неравные. Тем не менее группы последовательно вступали в бой. И так получилось, что на долю шестерки майора Климова выпала схватка с «мессерами». Ей было особенно тяжело. В то же время две другие наши группы атаковали бомбардировщиков.

Их мы перехватили уже на ближних подступах к Анапе, нарушили строй и две машины с первых же атак сбили. Однако отразить налет не удалось: хотя враг сбросил бомбы беспорядочно, многие из них упали на здравницы и жилые кварталы города.

Уже при отходе противника от цели с аэродрома Витязевская подоспела на помощь атакующим группа ЛаГГ-3 из 805-го авиаполка. Началось преследование разрозненных групп и одиночных неприятельских самолетов. В это время, добивая с ведомым старшим лейтенантом М. И. Звягинцевым «хейнкеля», услышал в наушниках голос М. Н. Климова:

— Ранен, иду на посадку,

Уже потом, на земле, начальник штаба полка майор Владимир Васильевич Аверин доложит:

— Я запретил посадку всем самолетам, предоставив полосу майору Климову. Вижу, планирует, но как-то неровно, не по-климовски. Подумалось, что не просто ранен, а тяжело. Не долетая до аэродрома 300 — 400 метров, с высоты примерно 100 метров неуправляемый самолет упал и разбился.

К вечеру врач полка доложил, что действительно Макар Никифорович в бою был тяжело ранен в голову и при заходе на посадку потерял сознание и погиб.

Не менее напряженные воздушные бои развернулись на подступах к Новороссийску 10 августа. Враг трижды пытался прорваться к порту. В общей сложности в налетах участвовало 59 бомбардировщиков, сопровождаемых 20 истребителями. И каждый раз истребители нашего 7-го и 62-го авиаполков встречали их на подступах к цели. Вылетая с аэродрома Мысхако, летчики соседнего полка вступали в бой первыми, мы же, наращивая силы, развивали их успех. Противника, связанного боем с истребителями 62-го авиаполка, нам удавалось атаковывать в большинстве случаев внезапно. Опытные воздушные бойцы капитан К. Н. Никонов, старшие лейтенанты Е. М. Рыжов, В. Л. Редько и М. И. Звягинцев при подходе к Новороссийску набирали большую высоту и на скорости атаковали вражеских бомбардировщиков.

Ведущих надежно прикрывали ведомые лейтенанты В. А. Лунин, К. К. Надточий, младшие лейтенанты Е. А. Панов и П. П. Коваль.

Совместными усилиями двух полков все три налета противника удалось отразить. В воздушных боях было сбито шесть Хе-111 и три Ме-109, мы потеряли два ЛаГГ-3.

Участвуя в отражении второго налета, я заметил, как неподалеку падали на землю два вражеских бомбардировщика и наш ЛаГГ-3. Бой есть бой, немало уже довелось повидать сбитых самолетов. Только вот чтобы так — три одновременно… Оказалось, как потом рассказал мне командир 62-го авиаполка майор В. И. Васильев, на этот раз произошло нечто необычное.

Младший лейтенант Михаил Борисов с ведомым сержантом Василием Холявко поднялись в воздух с Мысхако по тревоге. Ведущий сбил одного Хе-111, но в одной из последующих атак и его самолет был подбит. Свою горящую машину Борисов направил на рядом летевший «хейнкель» и таранным ударом сразил врага. Оба самолета стали падать. Здесь-то и произошел редчайший случай: самолет Борисова врезался в летевший ниже другой «хейнкель» и тот тоже рухнул на землю. Двойной таран — такого у нас еще не было! В том бою Михаил Алексеевич Борисов погиб. Ему посмертно было присвоено звание Героя Советского Союза.

Введя в сражение свежие резервы, противник продолжал наступление на новороссийском направлении. После захвата 10 августа Майкопа он предпринял яростные атаки на туапсинском направлении. Начались бои и под Темрюком. Кольцо вокруг наших войск на Таманском полуострове сжималось.

Поздно вечером 11 августа меня пригласил к себе начальник анапской морской пограничной школы, он же начальник гарнизона города. Вызов был необычным, и я, пока добирался до места, все ломал голову над его причинами. Наконец прибыл, представился. Поздоровавшись, капитан 2 ранга сказал:

— С вами будет беседовать крупный военачальник.

Невольно волнуясь, в ожидании вызова почему-то решил, что разговор обязательно будет неприятный и надо быть готовым ко всему. Ведь только. три дня назад противник отбомбился по Анапе, в порту сгорели сейнер и два понтона.

Открылась дверь, и вошел заместитель наркома ВМФ адмирал И. С. Исаков. Лицо уставшее, под глазами синева — видно, как нелегко и руководителям в такой обстановке.

— Вы ужинали, товарищ Денисов? — спросил адмирал глуховатым голосом.

— Так точно! — заверил я, хотя на самом деле и пообедал-то на скорую руку.

— Ну и ладно. Тогда пойдемте со мной, доложите то, о чем попрошу.

Оказалось, что адмирала интересовали подробности о воздушной обстановке на Таманском полуострове и состоянии полка.

Я доложил, что противник полностью господствует в воздухе, почти безнаказанно бомбит любой наш объект на Таманском полуострове, а его истребители днем гоняются буквально за каждой автомашиной. Все наше внимание сейчас сосредоточено на прикрытии Новороссийска, и выполнять другие задачи практически нечем.

Адмирал внимательно выслушал, меня, а когда узнал, что из оставшихся в полку 13 самолетов в строю лишь 9, с сожалением произнес:

— Да, похоже, воюете вы на одном энтузиазме. Кстати, утверждаете, что «мессеры» гоняются за каждой автомашиной. А ведь мне утром непременно надо ехать в станицу Гостагаевская в штаб армии на совещание. Что посоветуете? спросил он.

— Советую, товарищ адмирал, выезжать затемно, а если поедете с рассветом, то вас надо обязательно прикрыть хотя бы парой истребителей.

Выехал адмирал за два часа до рассвета, то есть почти сразу, как только мы расстались. Меры предосторожности помогли ему благополучно доехать до Гостагаевской. А вот 4 октября 1942 года он не поберегся и был тяжело ранен его автомашину на дороге близ Туапсе атаковал Ме-109…

К вылетам на прикрытие Новороссийска, редко обходившимся без воздушного боя, добавилась новая задача — сопровождение Ил-2, наносящих удары по наступающим войскам и технике противника. Но и «ильюшиных» в 18-м штурмовом авиаполку осталось мало. 18 августа для штурмовки танков противника, двигавшихся по дороге Ильинская — Холмская — Абинская, смогли поднять только три Ил-2. Их прикрывали три МиГ-3, два ЛаГГ-3 и один Як-1 нашего полка во главе со старшим лейтенантом Владимиром Редько. «Илы» уже отработали и стали отходить от цели, как появились двенадцать Ю-87, следующие в сторону наших обороняющихся войск.

Редько приказал двум ЛаГГ-3 прикрывать штурмовиков, а сам на «яке» с тремя «мигами» ринулся в атаку. Он сбил одного «юнкерса», а следующего атаковал младший лейтенант Петр Коваль и тоже добился победы. Противник, видимо, был уверен, что наших истребителей здесь не будет, и действовал без прикрытия, за что и поплатился двумя сбитыми самолетами, а остальные беспорядочно побросали бомбы и убрались ни с чем восвояси. Правда, был подбит и один МиГ-3, мотор у него остановился, и сержант Григорий Васильев вынужденно сел на фюзеляж, не долетев до своего аэродрома.

Это был последний вылет 7-го полка с аэродрома Анапа. Вечером я получил приказ командира 62-й авиабригады: три Як-1 и один ЛаГГ-3 передать 62-му полку, а семь МиГ-3 перегнать на полевой аэродром Абаша, что в Колхидской долине восточное Поти 30 — 40 километров. Личному составу полка, говорилось в телеграмме, убыть туда же на переформирование.

Мог ли я подумать, что это «переформирование» растянется для меня более чем на год?

Около месяца ушло на отдых и устройство на новом месте базирования. За это время были приведены в порядок все семь МиГ-3, после чего их передали во 2-ю эскадрилью капитана Александра Алексеевича Шамина, а вскоре получили из мастерских учебно-тренировочный самолет УТИ-4. Прибыло пополнение, и молодых летчиков мы начали вводить в строй. Дело, в общем, знакомое, все шло бы нормально, не будь… войны, не поступай к нам все более тревожные сообщения с фронтов.

Особые горечь и беспокойство вызывали события, происходившие неподалеку от нас. Бои за Новороссийск с каждым днем становились все напряженнее, но все же 11 сентября, встретив особенно мощное противодействие на суше, с моря и воздуха, враг остановился. Правда, ему удалось овладеть большей частью города, однако использовать Новороссийский порт в качестве своей военно-морской базы он не смог — восточный берег Цемесской бухты занимали наши войска.

С подходом противника к Новороссийску выполнение задач по поддержке войск Новороссийского оборонительного района (НОР) с воздуха возложили на морскую авиационную группу (МАГ), которую возглавил заместитель командующего ВВС флота генерал-майор авиации П. П. Квадэ. Первоначально МАГ НОР имела 112 самолетов и в течение десяти месяцев боев использовала в Геленджике один гидроаэродром и два сухопутных аэродрома (верхний и нижний), но состав ее периодически менялся.

Остальные части ВВС флота базировались на прибрежных временных аэродромах от Агоя и Лазаревской до Абаши. Базировались на них и части 5-й воздушной армии, которые, несмотря на малочисленность, активно поддерживали войска, ведущие бои, в предгорьях Главного Кавказского хребта, где особенно угрожаемым становилось туапсинское направление.

Вспоминается случай, происшедший в середине сентября 1942 года во время тренировочных полетов. Вижу, летят два Ил-2 на расстоянии 800 — 1000 метров один от другого. И сколько ведомому ни подавал сигналы ведущий эволюциями своего самолета (передатчик у него, как потом выяснилось, не работал), чтобы подтянулся, тот упрямо держался на отдалении. Вдруг резкий разворот ведущего и посадка на нашем аэродроме. Вслед за ним сел ведомый. Оба самолета отрулили в сторону от ближайшей стоянки, где и состоялся, как мы определили, крупный мужской разговор. Каково же было наше удивление, когда подошедший ко мне минут через 15 — 20 ведущий оказался женщиной. Она представилась старшим лейтенантом, командиром звена, назвала свою фамилию, которую я, к сожалению, не запомнил.

— В чем причина вашей посадки здесь, откуда и куда летите? — спросил я.

— Получали самолеты в кутаисских авиаремонтных мастерских, а летим в Агой, но вот этот… — Она что-то не очень внятно, но довольно красноречиво пробормотала и сурово посмотрела на стоявшего сзади и будто побитого юного пилота-мужчину.

Все стало ясно. По просьбе ведущей я разрешил им взлет.

Это была моя первая встреча с опытной боевой летчицей-штурмовиком.

Вскоре мы перебазировались на только что вступивший в строй аэродром, где были не только бетонная полоса, но и рулежные дорожки, хорошо оборудованные капониры, командные пункты эскадрилий и полка, землянки для отдыха личного состава. В местных условиях, особенно в поздний осенний и зимний периоды, бетонная полоса на аэродроме стоила очень многого.

Но обстановка и здесь была не из приятных: враг находился всего в 50 — 60 километрах от Сухуми. В Поти, Главной базе Черноморского флота, и в устьях рек Циви и Хоби сосредоточилось много кораблей, и среди них — недостроенные крупные. Цели для противника — заманчивее не придумаешь.

Пополнения самолетами все не было, и нам приказали семью «мигами» наращивать усилия в воздухе 25-го истребительного полка, базировавшегося на аэродроме Мерил и имевшего основной задачей прикрытие с воздуха Главной базы флота.

Получали и другие боевые задачи. Например, в сентябре и начале октября эскадрилья капитана А. А. Шамина произвела много вылетов на разведку в районы Клухорского перевала и Эльбруса. Но данные оказывались весьма скудными, поскольку на лесных и горных тропах трудно обнаружить небольшие группы гитлеровцев или своих бойцов, находящихся в засадах. Эта задача особенно трудновыполнима на самолетах МиГ-3, маломаневренных на малых высотах, а здесь требовалось вести поиск в долинах и ущельях.

Тем не менее были и удачные вылеты. Дважды «миги» не только обнаруживали, но и штурмовали передовые отряды 49-го горнострелкового корпуса противника, захватившие перевал и уже спускавшиеся по южным скатам хребта.

…Наступил октябрь. Мы получили восемь ЛаГГ-3, а затем и десять Як-7 Стало веселее: во всех эскадрильях появились боевые самолеты! В составе теперь полка насчитывалось 25 истребителей, и нас активно стали привлекать к прикрытию Главной базы флота и кораблей в море.

24 октября в полк поступило неожиданное и тем более приятное сообщение: капитану Евграфу Михайловичу Рыжову и мне Указом Президиума Верховного Совета СССР от 23 октября 1942 года присвоено звание Героя Советского Союза.

Очень растрогало, что каждый воин 7-го авиаполка постарался от души поздравить нас и высказать добрые пожелания. Поступили поздравления от Военного совета флота, командующего ВВС флота, индивидуальные и групповые поздравления из различных авиационных частей. Вот содержание поступившей в мой адрес телеграммы, подписанной командиром 6-го гвардейского авиаполка подполковником К. И. Юмашевым и военкомом батальонным комиссаром И. Г. Шевченко: "Этого высокого звания, как и звания гвардейца, Вы удостоены за свои героические подвиги, совершенные в нашем полку. Считаем Вас своим Героем…" Аналогичные послания получил и Евграф Рыжов. В них особо подчеркивалось, что он первым на флоте таранил вражеский самолет.

Спустя два дня в полк прибыли член Военного совета флота контр-адмирал Н. М. Кулаков и командующий ВВС флота генерал-майор авиации В. В. Ермаченков. Мне и Рыжову были вручены орден Ленина и медаль "Золотая Звезда". Многие летчики, инженеры и техники 7-го полка также получили государственные награды, которых были удостоены за подвиги в небе Севастополя, в боях над Керченским и Таманским полуостровами.

Вручение боевых наград завершилось большим праздником в полку, по фронтовым, естественно, понятиям и возможностям. И пусть не покажется странным праздник на фронте, да еще в такой тяжкий для Родины час. Прав поэт, написавший: "После боя сердце просит музыки вдвойне". И перед боем, добавлю, тоже. К нему, а точнее, к ним мы и готовились ежечасно, не забывая об этом далее в минуты торжества…

В районе Поти и прибрежной зоне от Сухуми до Батуми противник пока не проявлял большой активности в воздухе. Используя эту паузу, мы в полку активизировали учебно-боевую подготовку, и понятно почему: истребительным полкам, ведущим нелегкие воздушные бои над Новороссийском и Туапсе, все время требовалось пополнение. Оно и поступало из наших полков, находившихся как бы в тылу. За короткий срок из состава 7-го авиаполка были переданы в 6 гиап семь Як-7 с хорошо обученными летчиками, а вслед за ними — пять ЛаГГ-3 в 25-й полк. Не прошло и месяца, как в 30-й разведывательный полк ушла только что полностью укомплектованная и обученная эскадрилья, также на новых самолетах. Направлялись в части отдельные летчики, командиры звеньев, а позже и командиры эскадрилий, обогащенные новыми знаниями и навыками.

Конечно, было жалко расставаться с обученными бойцами и современными самолетами, все думалось, что вот-вот улечу вместе с ними. И в то же время понимал, что там, куда уходило пополнение, невозможно было по-настоящему, добротно готовить летчиков. Ведь поступавшую к нам молодежь из летных школ приходилось, как правило, переучивать чуть ли не с азов на новых для них типах самолетов, а главное, вводить их в боевой строй, учить воевать на основе уже накопленного нами опыта. В воздухе над аэродромом днем и ночью стоял гул моторов: отрабатывались элементы техники пилотирования, летчики тренировались в ведении воздушного боя и в стрельбе по воздушным мишеням, учились полетам в темное время суток…

В повышении эффективности боевой подготовки нам помогало то, что в тот же период на полевых аэродромах Абаша и других переформировывался 18-й штурмовой авиаполк, командовал которым майор А. А. Губрий. Мы стали проводить совместные летно-тактические учения. Истребители отрабатывали перехват и атаку воздушных целей на малых высотах, а штурмовики — оборонительный маневр от атак истребителей.

В то же время, по плану штаба 62-й авиабригады регулярно проводились теоретические конференции, а по плану полка — групповые упражнения. На них отрабатывались действия истребителей в системе ПВО военно-морских баз и кораблей в море. С докладами неоднократно выступал и я, рассказывал молодым летчикам о тактике ведения боя с бомбардировщиками ночью. Евграф Рыжов рассматривал с ними различные приемы применения воздушного тарана, делился опытом воздушных боев на самолетах МиГ-3. У командира звена старшего лейтенанта Михаила Мусатова пилоты учились ведению воздушной разведки с применением аэрофотоаппаратуры. Содержательными были доклады начальника штаба полка майора А. А. Ригина по вопросам управления истребителями с земли и использования летчиками средств радиосвязи в воздухе.

Много внимания уделяли подготовке летного состава мои ближайшие помощники майоры К. П. Малинов и А. Г. Долгушев. Они были старше меня по возрасту и выше по воинскому званию, но, несмотря на это, выполняли указания четко, активно помогали мне совершенствовать учебный процесс.

Внешне майор Малинов был хмур и, как нам казалось, еще больше полысел, выглядел неприветливым. Да и было, впрочем, от чего: он очень переживал свое понижение в должности и воинском звании. Командуя до войны и в начале ее 9-м истребительным авиационным полком, он получил звание подполковника. Полк отлично воевал под Николаевом, а затем в Крыму. Но в последние дни обороны Севастополя Малинов из-за длительного нервного перенапряжения перестал вылетать на боевые задания. Это вызвало гнев командующего ВВС флота, что и привело к столь неприятным последствиям.

Я часто и подолгу беседовал с Константином Павловичем, успокаивал его и при каждом удобном случае докладывал командующему, что Малинов проявил себя как умелый организатор боевой учебы, хороший воспитатель подчиненных, работать умеет и любит. И вот после ухода командира 3-го истребительного авиаполка подполковника В. И. Мелихова на должность начальника штаба 62-й авиабригады Малинов получил назначение на его место. Вскоре ему вернули и прежнее воинское звание.

Помощник по летной подготовке майор Долгушев был, казалось бы, неутомимым при переучивании молодых летчиков на новых типах самолетов. За долгое время работы в авиационных школах стал прекрасным методистом. Но подтвердилась старая истина, что силы человека не беспредельны. Он так вымотался, что пришлось как-то почти насильно предоставить ему отдых.

За год в полку перебывали не только почти все типы выпускавшихся тогда отечественных истребителей, но и иностранные — «киттихауки» и «спитфайеры». В связи с этим инженерно-техническому составу, возглавляемому старшим инженером полка Николаем Ивановичем Деменковым, пришлось изрядно потрудиться. Помимо того, что приходилось в немыслимом темпе изучать прибывающие самолеты новых типов, надо было еще и обеспечить на них, нередко круглосуточные, полеты.

"Киттихауки", хотя были надежны и просты в пилотировании, не обладали достаточными скоростью и скороподъемностью. Солидным выглядело только их вооружение — шесть крупнокалиберных пулеметов. А вот «спитфайеры», развивавшие в горизонтальном полете примерно такую же скорость, значительно превосходили «киттихауков» по аэродинамическим качествам, вследствие чего имели малый разбег при взлете и пробег после посадки. На вооружении они имели 8 крыльевых пулеметов калибра 7,69 миллиметра. 3-я эскадрилья, оснащенная этими самолетами, готовилась к боевому применению с корабельных катапульт.

Эксплуатация новых самолетов отечественного производства и иномарок большой сложности для технического состава не представляла. Очень беспокоило только использование МиГ-3 — ни один из командиров других авиаполков и слышать не хотел, чтобы взять их для действий в районах Туапсе и Новороссийска, И дело не только в высотности «мига», тяжеловатого и маломаневренного на основных средних высотах воздушного боя. Многие из этих машин уже поизносились, запасных частей не было. Пришлось выходить из положения, списывая отдельные самолеты и используя пригодные узлы и агрегаты для ремонта других. И все это было делом рук и ума инженера Деменкова, за что все мы были ему благодарны.

Руководящий состав в полку сложился крепкий и весьма работоспособный. Между нами всегда царило взаимопонимание. Но вслед за уходом Малинова из полка был переведен на другой флот и майор А. А. Ригин. Его место занял военком майор В. М. Янковский, а на место Янковского прибыл полковой комиссар Г. И. Адамсон. Служебная «иерархия» сложилась несколько своеобразная: у Адамсона четыре шпалы, у помощников — по две, а у командира, то есть у меня, — одна… Но в середине ноября 1942-го мне было присвоено звание майор. Вскоре «подравнялся» с нами и ставший майором Г. И. Адамсон, после чего весь руководящий состав полка стал носить одинаковые знаки различия.

Когда советские войска были вынуждены оставить Одессу, Севастополь, Керчь и Новороссийск, порты Туапсе, Поти и Батуми стали основными на Черном море: Через них шли перевозки живой силы, боевой техники, всевозможных грузов для Черноморской группы войск Закавказского фронта. При одной железной и одной шоссейной дорогах с малой пропускной способностью значение морских коммуникаций вдоль Кавказского побережья в конце 1942 года приобрело исключительно важное значение. Надо полагать, это понимал и противник, резко активизировавший действия своей авиации, подводных лодок и торпедных катеров. Немцы вели интенсивную воздушную разведку, и как только они обнаруживали наши корабли и транспорты в море, через час-полтора над ними появлялись бомбардировщики, взлетавшие с аэродромов Крыма или Северного Кавказа. «Мессершмитты», базировавшиеся на майкопском аэродроме, связывали действия наших истребителей и обеспечивали тем самым удары своих бомбардировщиков и торпедоносцев по морским целям. Впрочем, бомбоштурмовые удары они наносили также по обнаруженным на прибрежных дорогах автомашинам, колоннам на марше, железнодорожным составам.

Самолеты-разведчики обычно летели над морем на удалении 15 — 20 километров от берега и просматривали коммуникации, а в случае приближения наших истребителей уходили мористее. В темное время суток для поиска наших конвоев противник иногда пользовался подсветкой, сбрасывая для этой цели с самолетов светящие авиабомбы (САБы). Кроме колесных самолетов для разведки он широко применял и лодочные — «Дорнье-217», "Гамбург-138" и "Гамбург-140", — которые иногда даже приводнялись в море и вели наблюдение из положения на плаву.

Все больший интерес гитлеровцы стали проявлять к Главной базе Поти и порту Батуми. В их районах они нередко высаживали ночью с подводных лодок и выбрасывали с самолетов на побережье диверсионные и разведывательные группы. Это требовало незамедлительного принятия действенных мер по пресечению их действий.

Большую роль в обеспечении морских перевозок сыграло определение директивой Военного совета Черноморского флота прибрежных коммуникаций протяженностью почти 550 километров. Их удаление от побережья определялось с учетом возможностей использования для защиты кораблей и транспортов береговых огневых средств и ограничения пространства для маневрирования вражеских подводных лодок.

Этой же директивой определялась группировка истребительной авиации на побережье. Каждому полку назначался участок прикрытия коммуникаций. Поскольку 7-й и 25-й авиаполки базировались на удалении 20 — 30 километров один от другого, им был назначен общий участок — от Сухуми до Батуми — с удалением в сторону моря на 80 километров.

Одновременно на побережье были развернуты в пяти местах радиолокационные установки РУС-2, налажена система наблюдения, оповещения и связи. С сентября 1942 года все данные о воздушных целях стали поступать на созданные в Туапсе, Алахадзе и Поти пункты управления истребительной авиацией. Пункт управления в Поти был совмещен с командным пунктом начальника ПВО Главной базы, где поочередно дежурили командиры 7-го и 25-го авиаполков или их заместители.

Главная база флота и порт Батуми, как основные объекты коммуникаций, прикрывались зенитной артиллерией, 7-м и 25-м истребительными полками ВВС флота и полком ПВО, базировавшимся на стационарном аэродроме и вооруженным устаревшими английскими истребителями «харрикейн», имевшими небольшую скорость горизонтального полета, но зато мощное вооружение — 12 пулеметов калибра 7,69 миллиметра. Отличались «харрикейны» и сложностью в пилотировании.

Я так подробно остановился на вопросе об организации охраны морских прибрежных коммуникаций потому, что вся дальнейшая боевая деятельность 7-го истребительного авиаполка будет тесно связана с прикрытием их с воздуха, и не только в пределах своего участка, но и на всем их протяжении.

Сосредоточив на майкопском аэродроме основные силы истребительной авиации, противник недвусмысленно задался целью полностью парализовать действия нашей авиации в полосе Кавказского побережья Черного моря. Полностью этого он не достиг, но тем не менее серьезные трудности для нас создал. Командующий ВВС флота генерал Ермаченков решил в конце октября 1942 года ослабить группировку вражеской авиации на этом аэродроме совместными действиями бомбардировщиков 63-й авиабригады и бойцов парашютно-десантной роты. Штаб ВВС флота разработал план операции, утвержденный затем Военным советом флота.

По приказу командира бригады я с двумя эскадрильями нашего полка перелетел на аэродром Бабушеры (нынешний Сухумский аэропорт) и обратил внимание на семь бомбардировщиков ДБ-3ф, которые прежде на нем не базировались, один ТВ-8 и один Ли-2. Значит, затевается что-то серьезное, но что? Убеждение перешло в уверенность, когда увидел здесь же начальника штаба ВВС флота полковника В. Н. Калмыкова, начальника штаба 63-й авиабригады подполковника П. Г. Мудина и командира своей 62-й авиабригады подполковника А. З. Душина…

Доложил о прилете эскадрилий и попросил уточнить задачу. Подполковник Душин сказал:

— Основная задача: надежно прикрыть с воздуха этот аэродром и не допустить, даже на подступы к нему, вражеские самолеты. Об остальном проинформирую потом.

Теперь понял и то, что предстоящие действия держатся в строгом секрете. Поэтому занялся исполнением прямых своих обязанностей; установил дежурство истребителей на аэродроме и на всякий случай уточнил порядок наращивания усилий в воздухе при отражении налетов вражеской авиации. Проверил связь с пунктами управления в Алахадзе и Поти и свою радиостанцию для наведения истребителей.

Наступила темная южная ночь. Слышу: начали запускать моторы бомбардировщики. Потом через равные промежутки времени один за другим они начали взлетать. Вслед за бомбардировщиками поднялся Ли-2, пилотируемый, как я уже знал, капитаном П. И. Малиновским, за ним и ТБ-3 старшего лейтенанта С. П. Гаврилова.

Операция, как я понял, началась. С детства знаю, что "любопытной Варваре нос оторвали", а вот не удержался и, оставив за себя А. Г. Долгушева, отправился на КП полковника Калмыкова. Здесь Душин "по секрету" и сказал, что бомбардировщики полетели с бомбами, а ТБ-3 и Ли-2 — с парашютистами-десантниками для совместных действий по уничтожению вражеских самолетов на аэродроме Майкоп.

В середине ночи вернулся только Ли-2, бомбардировщики произвели посадку на аэродроме Гудаута, а судьба ТБ-3 оставалась пока неизвестной.

Утром, уже перед самым отлетом в Миха Цхакая, узнал некоторые подробности этого вылета. Бомбардировщики в течение 40 минут изматывали противовоздушную оборону врага, подавляли ее зенитные средства и создали очаги пожаров на Майкопской железнодорожной станции для ориентировки ТБ-3 и Ли-2. Все шло по плану, но ТБ-3 на две минуты задержал выброску десантников и был сбит на самой окраине аэродрома.

Диверсионная группа парашютистов, руководимая начальником парашютно-десантной службы ВВС флота капитаном А. М. Десятниковым, свою задачу выполнила и, как стало к тому времени известно, возвращалась по условному маршруту через горы в расположение своих войск.

А 5 ноября узнаем, что из 31 выброшенного парашютиста вернулись, во главе с Десятниковым, 21. Не оставили они в беде и С. П. Гаврилова. Обгоревшего, но живого его передали партизанам. Погибли на ТБ-3 второй летчик, мой однокашник по Ейскому училищу старший лейтенант Федор Петрович Сухих, несколько других членов экипажа и десантников, не успевших из-за малой высоты покинуть на парашютах горящий самолет.

Контрольные фотоснимки показали, что десантники уничтожили 12 самолетов противника и повредили 10, в городе и на юго-западной части аэродрома возникло много очагов пожаров. 26 наиболее отличившихся в том вылете бойцов и командиров приказом командующего Черноморским флотом были награждены орденом Красного Знамени.

После нанесенного противнику урона вражеская авиация стала не так нагло действовать днем на коммуникациях вдоль Кавказского побережья, заметно ослабло и воздействие с воздуха на объекты Черноморской группы войск, производившей в конце 1942 года крупномасштабную перегруппировку.

В конце 1942 года перевозки морем стали особенно интенсивными: шло пополнение живой силой и материально-техническими средствами Черноморской группы войск, действовавшей на новороссийском и туапсинском направлениях. В отдельные дни занимались перевозками до 70 судов и боевых кораблей[40]. Помимо этого, нередко выходили из Поти на операции и отряды боевых кораблей.

Учитывая изменившуюся обстановку, генерал Ермаченков приказал переключить 7-й истребительный авиаполк на прикрытие морских коммуникаций. Полк имел к этому времени 26 боевых самолетов — по семь Як-7 и МиГ-3 и двенадцать ЛаГГ-3. Все эскадрильи были укомплектованы летным составом, обученным ведению боевых действий днем, а частью экипажей — ночью.

Как-то незаметно вошло в практику назначение меня старшим, ответственным за прикрытие важных объектов, с выделением мне в оперативное подчинение части сил из других истребительных полков. Я понимал всю ответственность такой роли и постоянно тревожился: соверши противник эффективный налет на корабли — не сносить мне головы.

В один из дней начала ноября из Батуми вышел крупный конвой и, прижавшись к берегу, взял курс на Туапсе. Командир авиабригады подполковник А. З. Душин, с которым у нас давно наладились дружеские отношения, сказал по телефону:

— Ты, надеюсь, осознал, Костя, что объект важный? Вот и смотри, как говорится, в оба. В твое распоряжение выделяется эскадрилья «лаггов» из 25-го полка, которую можешь использовать для прикрытия до Пицунды, а далее из Лазаревской — две эскадрильи 62-го полка. Авдеев со своими гвардейцами уже получил задачу наращивать с аэродрома Гудаута усилия в воздухе в случав усложнения обстановки. Конвой прикрывать на переходе до Туапсе, в период разгрузки транспортов и при следовании их обратно в Батуми.

— Алексей Захарович! Получается, что меня, как кочующего командира полка, могут и выписать из Миха Цхакая, — пошутил я.

— Ничего, у тебя достаточно опыта, с выполнением задачи справишься. А что касается прописки, то она всегда обеспечена. Вернешься в Миха Цхакая — встречу лично. Желаю удачи!

Корабли конвоя шли в одной-двух милях от берега, в 300 — 500 метрах от них галсировали два-три сторожевых корабля и морские охотники, а над ними кружились на малой высоте два МБР-2. Все они имели задачей поиск и уничтожение подводных лодок противника. Время от времени поднимался столб воды от взрыва глубинной бомбы, сброшенной с корабля охранения сейчас пока для «острастки» вражеских подводников. При сильном волнении, а тем более в штормовую погоду, когда трудно обнаружить перископ или даже уловить шумы вражеской субмарины, глубинные бомбы приходится бросать чаще.

Истребители дежурили в воздухе в 15 — 20 километрах мористее конвоя на вероятном направлении появления авиации противника. Причем два самолета на малой высоте — против торпедоносцев, а четыре на высоте 2000 — 3000 метров против бомбардировщиков. На ближайшем к конвою аэродроме обычно 8 — 10 истребителей были готовы через считанные минуты устремиться на помощь товарищам.

За конвоем истребители буквально «скакали», используя для маневра аэродромы Бабушеры, Алахадзе и Лазаревская. Что касается технического обслуживания их на промежуточных аэродромах, то эту задачу выполняли специально выделенные от полков группы технического состава.

Такова была общая схема организации прикрытия c воздуха всех конвоев на переходе морем, в пунктах погрузки и разгрузки. Постоянные дежурства в воздухе и на земле, перелеты с аэродрома на аэродром, общее напряжение и частое недосыпание сильно изматывали летный состав, но с выполнением заданий он справлялся. Вот и в тот раз прикрываемый конвой дошел до Туапсе благополучно, не потревожила его вражеская авиация и во время разгрузки. Правда, вражеские разведчики неоднократно пытались сблизиться на дистанцию видимости кораблей, но их неизменно отгоняли наши истребители. Очень помогали этому наземные пункты управления истребителями и радиолокационные станции РУС-2, довольно надежно обнаруживавшие маловысотные воздушные цели на расстоянии около 50 километров, а шедшие на больших высотах — за 100 — 120 километров.

С рассветом корабли легли на обратный курс. Вероятно, подводная лодка — а возможно, агентурная разведка — доложила о выходе конвоя из Туапсе, и только он прошел траверз Лазаревской, как с туапсинского пункта управления поступило сообщение:

— Над морем на удалении 80 — 90 километров от берега курсом на конвой две группы вражеских бомбардировщиков.

Находясь еще в Лазаревской на аэродроме, я решил поднять в воздух десять ЛаГГ-3 и указал им исходный курс на врага. Наведение же взял на себя туапсинский пункт управления. Для наращивания усилий и управления воздушным боем на ближних подступах к прикрываемому конвою я поднялся в воздух в составе шестерки Як-7.

В небе на высоте 2000 — 2500 метров сплошная облачность. Держусь под самой ее нижней кромкой. Слышу, что майор А. Г. Долгушев и капитан Е. М. Рыжов со своими звеньями уже перехватили бомбардировщиков, расчленили обе группы и атакуют их. Но из 22 «юнкерсов» отдельные пары и тройки, то ныряя в облачность, то выходя из нее, все же прорываются к цели. Приказываю:

— Дежурной четверке оставаться над конвоем, моим трем парам идти навстречу группам вражеских бомбардировщиков.

Вскоре вступили в бой все находившиеся на подходе к конвою истребители.

Враг не выдержал противодействия на созданных нами трех рубежах, начал беспорядочно сбрасывать бомбы и, ныряя в облачность, уходить…

Евграф Рыжов уже сразил одного Ю-88 и устремился за другим. Вот и второй «юнкерс» задымил. Мощности одного неповрежденного мотора ему не хватало для набора высоты и ухода в облачность, поэтому между Лазаревской и Сочи он со снижением устремился в сторону гор, оставляя длинный шлейф дыма. Капитан Рыжов преследовал его, но стрелок «юнкерса» дал прицельную очередь по мотору «лагга» — и винт встал…

Высота совсем малая, ее не хватало даже на разворот, и Рыжов решил садиться на фюзеляж прямо перед собой на ограниченную по размерам площадку в одном километре севернее Сочи. «Лагг» разбит, но летчик, к счастью, остался невредим.

— Ловкий ты коммерсант, Евграф, — шутили летчики полка за ужином, — свой потрепанный «лажок» на два новеньких «юнкерса» сменял, да еще и не в базарный день.

— Мне бы новую машину, — отшучивался летчик. — Я бы фашистам такой обмен устроил, что им и предлагать бы стало нечего.

Шутили, понимая, конечно, что их товарищ чудом уцелел, сажая скоростную машину с неработавшим двигателем на случайно подвернувшуюся, малопригодную для этого площадку. Чудо чудом, но ведь и мастерство он проявил отменное, и мужество.

Хочу добавить, что в полку Евграфа Михайловича все любили за скромность в быту и за смелость в бою. На его счету было уже 254 боевых вылета, 45 воздушных боев, 11 сбитых самолетов противника. Рядовой летчик вырос до заместителя командира гвардейского истребительного полка. В июле 1943 года майор Рыжов получит в бою тяжелое ранение и вернуться в строй уже не сможет. Но для всех нас он останется живым примером владения высоким мастерством и отваги в боях.

Вражеские бомбардировщики не причинили вреда конвою, а потеряли три самолета, да еще два ушли подбитыми и вряд ли дотянули до своего аэродрома. Одного из них изрядно нашпиговали свинцом я и мой ведомый лейтенант Николай Губанов.

Кроме самолета Рыжова, потерь у нас не было. При отражении налета отличились майор Александр Долгушев, лейтенанты Виталий Лунин и Владимир Богданов. И на этот раз моя голова уцелела…

Боевое напряжение, связанное с прикрытием Главной базы флота Поти и прибрежных морских коммуникаций, не спадало. Вместо переданных в другую часть «лаггов» в 7-й полк поступили «киттихауки». Некоторые из них — подержанные, с камуфлированной окраской под цвет песка пустыни — пригнали из Африки. Летчики освоили их быстро, но беда — не было запасных частей, а главное, охлаждающей жидкости под мудреным названием этиленгликоль. Старшего инженера полка Николая Ивановича Деменкова по моему распоряжению «увезли» УТИ-4 в Тбилиси, и через два дня он доставил все же несколько банок этой жидкости.

Я поблагодарил Деменкова за расторопность и находчивость, поинтересовался, где он добыл эту редкость.

— Знаю где, командир, но не скажу, — все равно ее там уже нет, — отшутился инженер.

В весенние дни 1943 года повадился один До-217 выходить к Главной базе на прямую видимость с берега. А как только наводили на него истребителей, сразу снижался до бреющего и уходил в сторону моря.

— Что у вас творится, Денисов? — спросил сердито командир бригады А. З. Душин. — Когда вы прекратите это безобразие?

— Срубим, обязательно срубим! — заверил я комбрига.

Обдумав разные варианты перехвата, решил периодически посылать по одной паре истребителей в море на удаление 50 — 60 километров на высоте 200 — 300 м — один раз со стороны Очамчиры, а другой — от Батуми. При выборе исходных пунктов от берега исходил из того, чтобы сразу отрезать разведчику пути ухода в море.

В один из дней ведущий пары истребителей лейтенант А. А. Гавриш увидел крадущийся к Поти на малой высоте «дорнье». Видно, летчик в нем сидел опытный: сразу же прижался к воде, чтобы затруднить атаки нашим истребителям, развернулся на 180 градусов и на полной скорости попытался уйти в море. Но пути отхода ему уже отрезали. Два «лагга» пошли в решительную атаку, и после первых же очередей загорелась левая плоскость, затем пламя охватило и фюзеляж. «Дорнье» больше не появлялся в наших районах.

Командир Главной военно-морской базы Черноморского флота генерал-лейтенант М. Ф. Куманин вспоминает: "Генеральной проверкой противовоздушной обороны Поти было отражение самого крупного налета вражеской авиации 22 апреля 1943 года в вечерних сумерках"[41].

Служба воздушного наблюдения доложила в тот вечер, что на базу идет 41 фашистский бомбардировщик. Эта группа разделилась на несколько звеньев и с разных направлений со стороны моря, эшелонируясь по высотам, следовала на цель.

Бой в сумерках имеет свои особенности — цель видна слабо, а прожекторы при ее полете на большой высоте малодейственны. Да и поднимать в воздух можно было только ночников, а они все находились в Алахадзе, где прикрывали конвой. Часть ночников из 25-го полка после выполнения задачи задержалась в Бабушерах. На аэродроме Миха Цхакая из ночников оказались только я и лейтенант В. С. Богданов, но и мы готовились рано утром 23 апреля улететь в Лазаревскую. А медлить было нельзя. Я бросился к своему «киттихауку», а Богданов — к «лаггу», и вот мы — в воздухе.

В районе стоянки кораблей рвались бомбы, вокруг бегали жидкие лучи прожекторов, но схватить цель на высоте 3000 — 4000 метров никак не могли.

Серой тенью рядом со мной промелькнул «юнкерс». "Только бы не ушел!" мелькнула мысль. В момент моего разворота на какую-то долю секунды скользнул по бомбардировщику луч прожектора, и я, четко разглядев самолет противника, сделал небольшой доворот. «Юнкерс» — в прицеле. "Еще, еще ближе!" — как будто кто-то подсказывал мне в радионаушниках. Пора! Нажимаю кнопку электроспусков…

Мой «киттихаук» от одновременных очередей из шести крупнокалиберных пулеметов вздрогнул, затрясся. И тут же я увидел, как отвалилось что-то от «юнкерса», а затем он сам резко накренился и, выпуская струю густого дыма, перешел в беспорядочное падение. Он рухнул почти у самого берега в море на траверзе рыбацкого поселка Кулеви, что в 25 километрах севернее Поти.

Утром мы улетали, как и намечалось, в Лазаревскую… А несколько дней спустя я, развернув нашу многотиражку «Атака», прочитал лихие частушки:

Вокруг хребта Кавказского,

Высокого-высокого,

Вырастают асами

Молодые соколы.

Кто врагов сбивал в бою,

В небе их рассеивал,

Знают все в родном краю

Героя Алексеева.

Не пройдут фашисты, нет,

Возле моря сизого.

Их отправит на тот свет

Очередь Денисова.

Автором этих строк был молодой краснофлотец-поэт Василий Кулемин, написавший в дальнейшем немало прекрасных стихотворений. Первый сборник его стихов вышел под названием «Севастополь», за ним появились "От сердца к сердцу", "Русские вечера", «Ожидание» и «Облака». И другие. Жизнь талантливого поэта оборвалась, к сожалению, очень рано. И когда мне приходится бывать на Новодевичьем кладбище, я всегда обнажаю голову у могилы, где на мраморной плите высечены слова: "Здесь лежит поэт — солдат Василий Лаврентьевич Кулемин"…

Весной 1943 года резко изменилась обстановка на всех фронтах и на юге в частности. Закончились длившиеся более пяти месяцев сражения за освобождение от врага Северного Кавказа и двухмесячная воздушная дуэль над Кубанью. Потеряв только в воздушных боях 800 самолетов, противник на юге лишился господства в воздухе. Здесь оно прочно перешло к нам.

Надо помнить, что враг имел еще крупные силы и ожесточенно сопротивлялся под Новороссийском. Гитлеровцы создали так называемую Голубую линию оборонительный рубеж глубиной 20 — 25 километров, фланги которого упирались в Азовское и Черное моря. Используя развитую аэродромную сеть на Тамани и в Крыму, фашисты стремились наносить удары с воздуха по районам добычи нефти на Кавказе и по другим важным промышленным объектам.

Наши войска готовились расчленить и уничтожить таманскую группировку врага и тем самым открыть путь к Крыму. Предстояла Новороссийско-Таманская операция.

Морская авиационная группа Новороссийского оборонительного района принимала самое активное участие в воздушных сражениях на Кубани, при высадке и поддержке морского десанта на Мысхако, в уничтожении и подавлении объектов противника на других участках обороны, а затем и в наступлении войск 18-й армии.

В мае 1943 года на ее базе сформировали 11-ю штурмовую авиадивизию, командиром которой стал подполковник А. А. Губрий, а командирами полков майоры Ф. Н. Тургенев и М. В. Авдеев и капитан М. Е. Ефимов. Все они — Герои Советского Союза, мои боевые друзья, с которыми я вместе воевал с первых дней гитлеровского нашествия.

Не так уж часто встречались авиационные дивизии, в которых руководящий состав, как на подбор, являлся кавалерами медали "Золотая Звезда". Это были летчики с огромным боевым опытом, и о каждом из них ходили легенды.

Губрий был несколько старше, а остальные — почти одногодки. Небольшой была и разница во времени вступления их в ряды Коммунистической партии. Губрий украинец, Авдеев — белорус, Тургенев — русский, Ефимов — чуваш. Всех их роднило чувство любви к матери-Родине, Стране Советов.

Самым дорогим из новороссийцев остался для меня образ легендарного командира десантников майора Цезаря Куникова — друга и наставника в моей юности, когда сошлись наши жизненные дороги.

Ранней весной 1931 года после окончания Можайской семилетней школы я поступил в ФЗУ Московского тормозного завода (теперешний "Трансмаш"). Учился на слесаря, стал членом Ленинского комсомола, а к концу года возглавил комсомольскую организацию учебной группы.

В это время я и встретился с Цезарем, ставшим руководителем комсомольской организации завода. Родился он в Ростове-на-Дону в 1909 году. В двадцать лет стал коммунистом. Обладая кипучей энергией, Куников постоянно находился среди рабочей молодежи. Бывалый моряк, служивший механиком на корабле Балтийского флота, призывал молодежь идти в военные школы, вовлекал в Осоавиахим.

Под его влиянием я и начал заниматься парашютным спортом, загорелся мечтой стать летчиком. Нам, комсомольцам, нравился Куников во всем. Особенно запомнилось, что любил он пошутить или услышать хорошую шутку, отличался заразительным смехом. Однажды он узнал, что моя любимая девушка, ставшая потом женой, прыгнула на Тушинском аэродроме с парашютом и приземлилась… на ветхое деревянное здание, покрытое дранкой — осиновой щепой, прибитой к крыше тонкими гвоздями. А когда ее сняли с крыши и спросили о самочувствии, она, как бы в полузабытьи, ответила: "Кушать хочу", что вызвало дружный взрыв смеха, и заразительнее всех смеялся Цезарь Куников.

С ним пришлось работать недолго. Он учился в Промакадемии и одновременно в вечернем машиностроительном институте. Вскоре его назначили редактором газеты «Машиностроение», и молодежь очень сожалела, что пришлось расстаться с таким замечательным человеком.

Шли годы. В феврале сорок третьего в селе Кабардинка, что на южном берегу Цемесской бухты, уточнялись вопросы взаимодействия авиации с десантом. Меня вызвали туда потому, что одна эскадрилья 7-го полка была перебазирована на период высадки в Геленджик. Вот тогда я и встретился с Куниковым вновь. Оба мы были в звании майора и очень обрадовались друг другу. Но момент был не подходящим для разговоров, поэтому условились держать связь и, как только представится возможность, не торопясь вспомнить «старину». Цезарь успел мне шепнуть, что с десантным отрядом будет высаживаться в районе Станички, и, уже уходя, произнес:

— Вовсю коси глазом на наш "тюлькин флот" и надежнее прикрывай с воздуха!

Достойно сражался с врагом на Малой земле Цезарь Куников, но 12 февраля погиб. А 17 апреля 1943 года был посмертно удостоен звания Героя Советского Союза.

Со дня нашей последней встречи прошли десятилетия. Но каждый раз, когда я бываю на родном «Трансмаше», непременно рассказываю молодым труженикам об этом замечательном человеке, о нашей с ним работе на заводе и службе на фронте в далекие дни боевой страды…

Фронт нуждался в большом количестве различных материальных средств, в том числе горючем, с подвозом которого автотранспорт не справлялся. Мог бы выручить танкер "Иосиф Сталин", но одно только его наименование приводило в трепет начальника любого ранга: "А вдруг потопят?" Не случайно около года танкер простоял на приколе в порту Батуми.

В конце концов Военный совет флота решил все же рискнуть, проведя отдельную операцию по обеспечению перехода танкера из Батуми в Туапсе. Все было тщательно спланировано, проиграно и уточнено. Меня назначили ответственным за прикрытие танкера и кораблей охранения с воздуха, выделив для этого из 7, 62 и 30-го авиаполков 44 истребителя.

Выход танкера назначили на 25 июня. Но в связи о ухудшением метеоусловий, благоприятствовавшим скрытности перехода, танкер в сопровождении сторожевого корабля «Шторм», большого тральщика «Трал» и трех катеров — морских охотников вышел в море в 3 часа 12 минут 24 июня. При подходе к Потп эскорт усилили большими тральщиками «Искатель», "Гарпун" и одним морским охотником. Всего в составе конвоя стало насчитываться 9 кораблей.

Понимая, что объект прикрытия был необычайно важным, я все же из-за низкой облачности и осадков решил держать над ним постоянно четыре истребителя и два противолодочных МБР-2. А в случаях улучшения погоды или обнаружения хотя бы одного самолета противника на любом удалении от конвоя предусмотрел немедленное наращивание числа истребителей в воздухе. В целях маскировки ночью наши самолеты в воздух не поднимались, запрещалось и ведение зенитного огня с кораблей эскорта.

В очередной раз четверка, возглавляемая мною, поднялась в воздух и подошла с установленного направления к конвою. Я не сразу рассмотрел танкер: под тяжестью 14 тысяч тонн горючего его корпус чуть ли не по палубу ушел в воду.

Пока никаких тревожных явлений не отмечалось, и казалось, все кончится благополучно. Правда, на второй день перехода в 7.30 один разведчик противника ненадолго вынырнул из облаков в районе Лазаревской и наверняка обнаружил конвой, истребители перехватить его не успели, не отреагировала и корабельная зенитная артиллерия. После этого, конечно, утроили бдительность, и конвой благополучно прибыл в Туапсе. Танкер встал под разгрузку. К бензохранилищам и железнодорожным цистернам протянулось множество шлангов…

Система туапсинской противовоздушной обороны была приведена в состояние высочайшей боевой готовности. На подступах к порту со стороны моря постоянно дежурили в воздухе 4 — 6 истребителей, остальные могли взлететь по первому сигналу с аэродрома Лазаревская. С наступлением темноты, когда налеты вражеской авиации становились наиболее вероятными, порт задымлялся.

Помню: медленно сгустились вечерние сумерки, землю и море окутал мрак. В это время и поступили данные о приближении со стороны моря самолетов противника. В воздухе находились 6 наших истребителей. Но как они будут действовать, если из-за облачности и дыма прожекторы не в состоянии осветить цели?

Понятно, что зенитчики открыли мощный заградительный огонь, но это не помешало отдельным «юнкерсам» и «хейнкелям» прорваться к порту и неприцельно, по площади сбросить несколько бомб.

Я взлетел на «киттихауке», но, поскольку мотор на нем «пел» так же, как и на вражеских самолетах, зенитки обрушили на меня огонь, как только я подлетел к порту. Пришлось отвернуть в сторону и через пару минут вновь идти на прорыв сквозь свой зенитный заслон. Проскочил. И сразу увидел, что горят три бензоцистерны на железнодорожных платформах. Это несколько успокоило: полторы сотни тонн не 14 тысяч, да еще вместе о танкерам, носящим имя "Иосиф Сталин".

Среди ночи с командного пункта ВВС флота поступило приказание:

— Самолеты до рассвета больше не поднимать, с рассветом быть в готовности прикрывать порт, а затем и конвой после выхода его в море.

Заодно получил информацию о том, что участвовало в налете 14 самолетов противника, сбросивших 130 фугасных бомб. Два «хейнкеля» были сбиты зенитным огнем.

Утро 26 июня выдалось пасмурным, что облегчало разведчикам противника выход к Туапсе. К середине дня враг предпринял несколько попыток прорыва к порту со стороны моря, но наши истребители, барражировавшие под облаками на удалении 20 — 30 километров от города, не пропустили врага к цели. Горы же были закрыты облаками, и противник туда не совался. Корабли и самолеты МБР-2, несущие противолодочную оборону, обнаружили на подступах к порту пять вражеских подводных лодок и неоднократно бомбили их.

Нервы у всех были напряжены до предела, ибо становилось очевидным: противник подтягивает сюда силы, готовится нанести решительный удар. Думалось: "Что ждет нас с выходом танкера в море?"

Наконец в 14.20 "Иосиф Сталин" в сопровождении кораблей эскорта покинул порт. Теперь, освобожденный от груза, он казался громадиной, напоминал длинное многоэтажное здание. Промахнуться бомбой или торпедой по такой соблазнительной цели было просто невозможно. А если учесть, что на танкере отсутствовала броня, а в танках скопились бензиновые пары, то его уничтожение первым же попаданием казалось неизбежным. Вот и защити такую цель!..

Я довел число истребителей в воздухе до восьми. Морские охотники, галсируя в стороне по курсу, почти непрерывно сбрасывали по одной-две глубинные бомбы. Почему-то подумалось, что так можно навести на конвой вражеские подлодки чуть ли не из Турции. А в воздухе — и того не лучше: облачность поднялась до 3000 метров, создав почти идеальные условия для бомбометания даже бомбардировщикам, следовавшим без истребительного прикрытия. А время движется черепашьими темпами, словно в унисон ходу конвоя — 8 — 9 узлов.

А вот и первое тревожное сообщение: на удалении 20 — 25 километров от конвоя наши истребители перехватили и преследуют вражеского разведчика, который на полной скорости пытается уйти в море.

И этого сбить не удалось, и снова остается загадкой: обнаружен ли конвой, переданы ли по радио данные о его составе и местонахождении?

Доложил на пункт управления в Алахадзе свое решение:

— Независимо от воздушной обстановки с наступлением сумерек количество истребителей в районе конвоя доведу до восемнадцати. По моим расчетам, конвой в этот период будет между Сочи и Хостой.

Очередные вечерние сумерки 26 июня… В воздух поднимаются одна за другой пары истребителей. Шестерка, возглавляемая мною, находится строго над конвоем, а две другие — мористее 20 — 30 километров. Одну из них возглавляет мой помощник майор А. Г. Долгушев, другую- командир эскадрильи капитан А. Н. Томашевский. Их шестерки держатся строго под облачностью ж на удалении одна от другой 10 — 15 километров.

Весть о приближении воздушного противника не заставила себя долго ждать.

— На удалении 70 — 80 километров от объекта до 25 вражеских бомбардировщиков, высота 3000 — 3500 метров, курс на объект, — сообщили почти одновременно туапсинский и алахаднинский пункты управления.

Вскоре последовало дополнение:

— Бомбардировщики расчленяются на мелкие группы и идут на вас широким фронтом.

Ясно, предпринимается «звездный» налет. Передаю группам Долгушева и Томашевского:

— "Мессеров" нет, решительнее атакуйте бомбардировщиков парами и одиночными истребителями. Мой рубеж 15 — 20 километров от объекта.

С удаления 40 — 50 километров истребители двух передовых групп вступили в бой. Расчленившись на пары, всматриваемся в хмурое небо и мы, благо, видимость в западном секторе пока еще позволяет что-то различить.

А вот и они — один, а затем пара «юнкерсов» подходят к нашему рубежу перехвата. Одиночку тут же атакует старший лейтенант Новиков, а пару — я с лейтенантом Губановым. Одного прижали так, что он сразу же сбросил бомбы и ушел в облака, но второй продолжал двигаться к цели, несмотря на открытый зенитчиками плотный заградительный огонь. Перенадеялся фашист на свою безнаказанность: еще одна короткая очередь с близкого расстояния — и вот уже его машина горящим факелом посыпалась вниз.

А бой продолжался. То слева, то справа темноту прошивали цветастые строчки трассирующих пуль. Но их становилось все меньше, и вот уже погасла последняя очередь. Атака отбита. Часть истребителей прикрытия приземляется на аэродроме Алахадзе, другие — на аэродроме Бабушеры. Подводим итог: в групповом воздушном бою сбиты шесть и повреждены три немецких самолета; ни охраняемые корабли, ни истребители потерь не понесли.

Следует добавить, что одновременно с налетом на конвой четырнадцать «юнкерсов» пытались нанести удар по аэродрому Адлер, предполагая, очевидно, что именно с него действуют истребители прикрытия. Но враг просчитался. Наши истребители, осуществляя маневр по побережью, ни разу не использовали аэродром Адлер.

Ночью вражеские самолеты еще рыскали в районе предполагаемого местонахождения конвоя, надеясь поразить важную цель. Но с кораблей огня по ним не открывала, противодействие оказывала только береговая зенитная артиллерия, и вожделенного объекта враг так и не обнаружил. А, с рассветом 27 июня попыток нанести по конвою удары с воздуха уже не было. В 15 часов 35 минут танкер "Иосиф Сталин" вместе с кораблями эскорта бросил якорь в порту Батуми,

30 июня 1943 года на страницах нашей постоянной спутницы военных лет газеты «Атака» была помещена большая статья "Ни один пират не допущен к каравану". В ней подробно рассказывалось о боевых действиях летчиков-истребителей, выполнивших 174 боевых вылета, и экипажей лодочной авиации, 27 раз поднимавшихся в воздух на поиск и уничтожение вражеских подводных лодок. Были названы фамилии отличившихся летчиков. Если бы все так хорошо кончалось…

Еще весной сорок третьего у нас в полку оставались в строю два МиГ-3. Думалось, что пересядем на другие, более пригодные для нас самолеты. Но по приказанию начальника ВВС ВМФ генерал-полковника авиации С. Ф. Жаворонкова пришлось направить в Москву группу летчиков и техников для получения еще пятнадцати МиГ-3, принадлежавших раньше частям ПВО.

Долго готовили там изрядно потрепанные «миги» к длительному перелету. Наконец долетели одиннадцать, а четыре из-за технических неполадок потеряли на маршруте.

Привели в порядок «дар» Семена Федоровича и начали использовать «миги» в системе ПВО Поти. Одновременно велась на них и боевая подготовка летчиков.

Как-то, немного отдохнув после выполнения ответственного задания, я вышел из помещения КП и стал наблюдать, как два «мига» вели учебный воздушный бой.

— Кто это "воюет"? — спросил у начальника штаба полка майора В. М. Янковского.

— Командир 1-й эскадрильи капитан К. Н. Никонов тренирует молодого летчика, — доложил Янковский.

Через репродуктор, вынесенный с КП на улицу, мы услышали команду Никонова:

— Заходи в хвост моему самолету, я буду отрываться, а ты смотри, как это надо делать.

Комэск ввел свой самолет в крутое пикирование и со скольжением стал уходить. Молодой летчик, естественно, сразу отстал. Ну, упражнение окончено, можно следовать на посадку. И тут при выводе из пикирования на высоте 300 400 метров с правой плоскости «мига» Никонова сорвалась фанерная обшивка, и машина под большим углом врезалась в землю неподалеку от аэродрома. Так обидно погиб Константин Николаевич Никонов — опытный командир и блестящий воздушный боец, кавалер двух орденов Красного Знамени.

Причина срыва обшивки с плоскости, как потом установили, заключалась в отслоении фанеры из-за большой влажности, характерной для районов Батуми, Поти да и всей Колхидской долины. Тщательно проверили все оставшиеся «миги», и на большинстве их плоскостей обнаружили различной степени отслоения, которые при обычных осмотрах не привлекали внимания.

Прошло всего несколько дней, как полк вновь пережил летное происшествие. В вечерних сумерках в хорошую погоду молодой летчик младший лейтенант Владимир Воронов при заходе на посадку на «миге» забыл выпустить шасси. Несмотря на красные ракеты и красный флаг финишера, он не ушел на второй круг и приземлил машину на основную полосу на фюзеляж. Тяжелые удары винта о грунт, скрежет металла, снопы искр за искалеченным самолетом… Если бы лопнула хоть одна трубка беизосистемы, быть пожару!

Пришлось летчика наказать в дисциплинарном порядке и отстранить от полетов. Но это, конечно, слабое утешение, когда выяснилось, что боевой самолет восстановлению не подлежит, и его пришлось списать…

Кончилось огневое лето сорок третьего. Как сейчас известно, замыслом начавшейся 9 сентября 1943 года Новороссийско-Таманской операции наших войск предусматривался главный удар на новороссийском направлении, где серьезными препятствиями были горы и леса. Кроме того, ожидая высадку наших десантов, противник подготовил от Новороссийска до Анапы мощную противодесантную оборону.

Несмотря на это, благодаря мощной поддержке авиации и смелому прорыву на катерах в Новороссийский порт, там высадился десант. 16 сентября город был полностью очищен от врага. 21 сентября войска 18-й армии при содействии авиации 4-й воздушной армии и части сил Черноморского флота освободили Анапу, а 9 октября 56-я и 9-я армии завершили изгнание врага с Таманского полуострова. Активно действовала авиация 4-й воздушной армии и ВВС Черноморского флота в ходе боев за Новороссийск. Особенно отличилась 11-я штурмовая авиадивизия, возглавляемая подполковником А. А. Губрием, награжденная орденом Красного Знамени и удостоенная почетного наименования «Новороссийская».

За неделю до начала Новороссийско-Таманской операции меня срочно вызвали на командный пункт ВВС флота, который находился в Мокапсе, в 20 километрах южнее Туапсе. До Лазаревской летел на «яке», потом пересел в автомашину. Как же приятно было ехать в пору бабьего лета по извилистой, утопавшей в зелени прибрежной дороге Кавказа! Хотелось выскочить из кабины, искупаться, отдохнуть на пляже и наконец-то по-настоящему ощутить прелесть морского воздуха. Ведь шел третий год войны и летали мы над морем, а его, как невесело шутили, даже не видели.

Однако мечта мечтой, а пока, хотя Кавказ уже освобожден, расслабляться недопустимо. На очереди Крым, а затем…

Размышления прервал голос водителя: "Приехали!" Впервые увидел я Мокапсе и поразился красотой роскошного здания — дворца, в котором до войны был санаторий, а сейчас в нем размещался КП ВВС. Командный пункт во дворце после привычных землянок, подвалов, блиндажей! Было чему изумиться.

Нашел кабинет командующего. Василий Васильевич Ермаченков, ставший уже генерал-лейтенантам авиации, только что прилетел из Геленджика и разговаривал о чем-то со своим заместителем по политчасти генерал-майором авиации Л. Н. Пурником.

Меня он сразу поставил в тупик:

— Под документами 7-го полка я неизменно вижу подпись "гвардии майор"… Выходит, гвардеец без гвардии? А это то же самое, что полководец без войска. Вот мы и решили — подполковника Любимова назначить командиром 4-й дивизии, а вас поставить на его место, то есть командиром 11-го гвардейского полка. Командование же 7-м полком возложить на майора Янковского, вашего начальника штаба. Как смотрите на такую перестановку?

— Что же смотреть, товарищ генерал, по опыту знаю, раз предлагаете, значит, уже решили. А быть во главе гвардейского полка сочту за честь.

— Правильно поняли, — одобрил генерал. — Ведь из семи истребительных полков на флоте только два гвардейских: 6-й, в котором вы раньше служили, и 11-й. 6-й вооружен «яками», так он и будет воевать на них, а 11-й сейчас перевооружаем на ленд-лизовские «эркобры». Вот и будете взаимодействовать, как два ударных полка. Учтите, что вам и Авдееву придется воевать в самых «горячих» местах. Так что желаю успеха, гвардеец!

В штабе авиации я порадовался известию о повышении в должности моего друга — полковника Алексея Захаровича Душина. Его назначили на впервые учрежденную должность заместителя командующего ВВС флота но противовоздушной обороне.

О многом раздумывал я на обратном пути, строил планы на будущее и настраивался на работу с коллективом новой части. Правда, новой она была относительно, поскольку 11-й гвардейский — это в прошлом 32-й авиаполк, который до войны базировался тоже на евпаторийском аэродроме, а потом рука об руку мы воевали под Перекопом и в Севастополе. Меня в этой части знали.

Итак, опять на фронт, туда, где непосредственно решается судьба страны.

Приказ о моем назначении командиром 11-го гвардейского полка пришел 3 октября 1943 года. Сдача полка своему начальнику штаба не потребовала много времени. К исходу того же дня телеграммой доложили командующему ВВС о сдаче полка и о приеме его Янковским…

В Геленджик прибыл рано утром 4 октября и, как только покинул кабину самолета, сразу оказался в окружении знакомых летчиков, инженеров и техников.

Вскоре на эмке подъехал И. С. Любимов, с которым мы крепко расцеловались. Сколько раз я смотрел в глаза этому доброму по натуре, но исключительно мужественному воину и всегда поражался его храбрости и беззаветной преданности Родине. Бывало, прихрамывая, с палочкой в руке подходил он к самолету. Наденет парашют, палочку оставит технику и — в воздух. Бесполезным занятием были попытки уговаривать его не летать. Он со своими гвардейцами участвовал в воздушном сражении на Кубани, над Новороссийском. В исключительно трудном поединке завалил Ме-109 с намалеванным на борту ягуаром, ненавистным ему зверем еще по воздушным боям под Перекопом.

Когда после посадки он открывал дверь своей «эркобры» (для краткости ее называли "кобра"), все видели его неизменно улыбающееся лицо и слышали привычные слова:

— Все хорошо!

В гневе его никогда не видели, распоряжения он отдавал спокойно и без особого внешнего волнения воспринимал подчас далеко не приятные доклады.

Гвардейский полк заканчивал перевооружение на «кобры» — истребители американского производства, но более скоростные, чем их предшественники «киттихауки». Они имели на вооружении пушку калибра 37 миллиметров и четыре крупнокалиберных пулемета. В отличие от всех известных типов истребителей периода второй мировой войны «эркобра» была единственным самолетом с дверями с обеих сторон кабины пилота и с мотором, расположенным за спиной летчика.

К вечеру того же дня мы закончили прием-сдачу полка, а потом едва ли не всю ночь проговорили с Иваном Степановичем о важном и мелочах.

— Самым тяжелым для меня, Костя, было ранение под Перекопом, а потом операция. Отняли ступню левой ноги, хирурги грозились отрезать и раненую правую, — с волнением рассказывал Любимов.

— Ну как же, — отвечал я, — хотя в ту пору и были тяжелые бои, мы все помнили о тебе, постоянно интересовались состоянием здоровья. Многие из нас писали, желали скорейшего выздоровления,

А друг продолжал:

— С трудом, но отстоял я все же правую ногу. Залечили и левую. Только мучил вопрос: "Неужели отлетался?" Сделали протез, и началась борьба с самим собой. Тренировки и тренировки! Научился ходить на протезе, забросил костыли, а вот палочка осталась надолго. Я ее нарек «стэком», своего рода тросточкой, которой пользуются для фасона богатые джентльмены.

Вспомнили, как прибывшего после госпиталя друга я отправил в Абашу, где находился на переформировании 32-й полк. Там Иван убедил врачей, что может летать, и добился назначения штурманом этой части, которой по-прежнему командовал подполковник Н. З. Павлов — авторитетный руководитель и прекрасный боец. Погибнет он позже, в воздушном бою над Туапсе, но еще при нем Любимов успеет сделать более десятка боевых вылетов. Он же и заменит своего павшего командира…

За такими воспоминаниями и скоротали мы ночь. А рано утром 5 октября Иван Степанович сделал прощальный круг на УТ-1 над аэродромом Геленджик-нижний и улетел. Помахав ему вслед рукой, сел я в автомашину и отправился на аэродром Геленджик-верхний для доклада командиру 1-й минно-торпедной дивизии Герою Советского Союза полковнику Н. А. Токареву — в его дивизию входил 11-й гвардейский полк, основная задача которого состояла в сопровождении бомбардировщиков и торпедоносцев до цели и обратно.

Это была моя далеко не первая встреча с Николаем Александровичем Токаревым. А первая состоялась ранней весной 1935 года. Тогда я подошел строевым шагом к учебному самолету У-2, рядом с которым стоял инструктор с тремя кубиками на петлицах кожаного реглана — старший лейтенант Токарев. Доложил:

— Курсант Денисов прибыл для ознакомительного полета!

— Садитесь в кабину, — распорядился инструктор.

С того полета и началась моя летная практика в Ейском авиационном училище. Помнится, в перерыве между полетами наш инструктор беседовал с нами, курсантами, рассказывая много интересного из жизни летчиков. Немногословно говорил и о себе. В ту пору ему исполнилось 28 лет, а коммунистом он стал в девятнадцать. Окончил военную школу пилотов, летал на самолетах многих типов и, сам не мысля жизни без авиации, нас увлекал небом. Но не прощал ошибок, малейшей небрежности, недисциплинированности. "Небо за беспечность наказывает строго, даже жизнью", — не раз напоминал он курсантам.

Первое знакомство с небом, со скоростью и высотой подарил нам тогда Токарев, но, к великому нашему огорчению, его вскоре перевели в строевую часть. Благо, первый инструктор остается в памяти его питомцев навсегда. С радостью мы узнавали о награждениях Николая Александровича — за успехи в боевой и политической подготовке орденом "Знак Почета", за проявленный героизм в советско-финляндской войне орденом Ленина, а затем и о присвоении высокого звания Героя Советского Союза.

Великая Отечественная война застала Токарева в Крыму в должности заместителя командира 2-го минно-торпедного авиаполка. Вскоре он стал его командиром. Этот полк успешно действовал по важным объектам в глубоком тылу противника, одним из первых на флоте стал гвардейским.

Комиссар полка И. Е. Мещерин в газете "Красный флот" еще 4 апреля 1942 года писал: "Летчики полка сделали свыше тысячи самолето-вылетов. В жестоких схватках с фашистами выросли и закалились командиры экипажей, штурманы, стрелки-радисты и техники. За мужество, отвагу и героизм правительство наградило 42 человека…" А сколько после этого было совершено героических подвигов самим Токаревым и его подчиненными, не счесть!

В сентябре 1942 года Николая Александровича назначили командиром 63-й авиабригады, преобразованной в июле 1943 года в 1-ю минно-торпедную авиационную дивизию.

"Узнает ли?" — думалось, когда подходил к кабинету Токарева. Он встретил улыбкой и на уставное представление ответил:

— Помню, «белобрысый», помню! (Так он впервые назвал меня еще при первой встрече в Ейске и вот — не забыл.) Наслышан о твоих делах. Одобряю…

— Товарищ полковник, я очень доволен, что назначен служить в вашу дивизию. Откровенно говоря, наскучила за год служба в системе ПВО баз, портов и конвоев. Задачи, конечно, ответственные, вылетов много, а вот встреч с противником мало. Да и боевая подготовка замучила. Ладно, если бы готовили летчиков для своего полка, а то научишь их всему, душу вложишь и тут же лучших забирают в другие части. А ведь летать приходится чуть ли не на метле — новые самолеты нам дают в последнюю очередь…

— Ну, ничего, в 11-м гвардейском будет все основательнее, — прервал Токарев мой затянувшийся монолог. — Уж во всяком случае с самолетами там полный порядок. Я завтра пришлю своего помощника по летной подготовке, он вас выпустит на «кобре», а пока поизучайте материальную часть. Самолет все же своеобразный — третья посадочная точка впереди, а мотор сзади. Надеюсь, не попытаетесь устроиться в кабине задом наперед, — пошутил полковник.

— Никак нет. Я с этой машиной немного знаком.

— Вот и ладно. Учтите, полк летает на «кобрах» недавно, молодежь их как следует еще не освоила. Поэтому хорошо спланируйте дальнейшее ее обучение. Изгнание немцев с Таманского полуострова завершается, напряжение в боевой работе, вероятно, спадет, и тогда появится больше возможностей для основательной, планомерной учебы. Учтите еще одно: в полку что-то не ладится с плоским штопором, неопытные летчики попадают в него, а самолет вывести в горизонтальный полет не всегда могут. На этом уже потеряли два самолета и одного летчика.

После некоторых других указаний и предварительной информации о возможных перемещениях в полку закончилась эта, отделенная годами от предыдущих, встреча с замечательным человеком и боевым командиром Николаем Александровичем Токаревым.

На ознакомление с делами полка, совещание с руководящим составом и беседу с летчиками ушел почти весь день 5 октября. Но все же к вечеру я успел подняться в воздух на «кобре». Выполнил фигуры высшего пилотажа, опробовал в сторону моря мощное вооружение. Сделал вывод: воевать можно — самолет не только комфортабельный, но и грозный.

В военно-воздушных силах Черноморского флота давно сложилась традиция: прибыл в авиагарнизон — обязательно посети могилы боевых друзей, павших смертью храбрых в воздушных боях и на земле от ударов противника. В Геленджике погибло несколько летчиков из нашей 3-й эскадрильи и последними из них были Д. Г. Цыганов и Г. И. Матвеев.

Как погиб Дмитрий Григорьевич Цыганов, я уже знал, а вот как воевал Георгий Иванович Матвеев после ухода его из Севастополя на переподготовку в мое отсутствие и при каких обстоятельствах он погиб, я еще сведений не имел.

Рано утром 6 октября я с заместителем по политчасти подполковником Семеном Яковлевичем Леписа поехали на кладбище, где были захоронены авиаторы-черноморцы. Мы обошли многие могилы, задерживаясь у тех, где покоились близкие и дорогие нашему сердцу боевые друзья.

Вот могила Цыганова и почти совсем рядом — Матвеева. На постаменте его могилы — фотокарточка, сделанная незадолго до гибели. На груди четыре ордена Красного Знамени, что уже само говорило о том, каким он был командиром и воздушным бойцом.

Почтив память павших друзей, мы вернулись обратно. А вскоре Герой Советского Союза капитан К. С. Алексеев рассказал мне о последнем периоде службы и о гибели Георгия Матвеева.

После переподготовки Матвеев командовал все той же родной 3-й эскадрильей, а затем его назначили заместителем командира 6-го гвардейского истребительного авиаполка и присвоили звание майор. И вот во второй половине дня 13 мая 1943 года более 40 вражеских бомбардировщиков, прикрываемые двадцатью Ме-109, обрушили свой бомбовый груз на позиции наших войск в районе Малой земли. В воздух были подняты шестнадцать Як-1 во главе с командиром полка майором М. В. Авдеевым. В разгоревшемся воздушном бою гвардейцы сбили семь вражеских самолетов. Смело дрался и одержал очередную победу майор Георгий Матвеев, но в конце боя его самолет был подожжен, и летчик, покинув пылающую машину на парашюте, приводнился в Цемесской бухте.

Немедленно выслали из Геленджика МБР-2, прикрываемый четверкой истребителей, но из-за артобстрела и противодействия «мессеров» произвести посадку лодочный самолет не смог. Тогда по приказанию командира Новороссийской военно-морской базы контр-адмирала Н. Г. Холостякова в море вышел сторожевой катер, на борту которого находился заместитель командира 6-го гвардейского авиаполка по политчасти майор С. С. Изотов. Летчика катерники нашли, но, когда матросы подняли его на палубу, майор Матвеев был уже мертв…

С каждым днем все больше втягивался я в боевую работу 11-го гвардейского истребительного полка. Была налажена и боевая подготовка. Вскоре пришла радостная весть — наши войска очистили от врага Таманский полуостров. Получил приказ ознакомиться с аэродромом Анапа на предмет базирования на нем полка. В Геленджик прибыли полковник М. Д. Желанов и полковой комиссар А. С. Мирошниченко. Оказалось, что они тоже имели задачей обследовать этот и другие аэродромы. В путь отправились вместе автомашиной.

Вот выжженная до основания Кабардинка, а вслед за ней и кое-какие признаки гигантского в прошлом цементного завода. Все разрушено, разбито, сиротливо стояли в тупике лишь несколько железнодорожных платформ с высокими металлическими бортами. Как память боевому прошлому одну из них потом водрузят на постамент в районе цементного завода.

Миновали полуразрушенный Гайдук, небольшой горный перевал, называемый Волчьими Воротами. Здесь разрушений меньше, но зато бывшую курортную Анапу не узнать: от санаториев остались одни коробки. Так же выглядели служебные здания и учебный корпус морского пограничного училища. А вот летное поле аэродрома, капониры и землянки сохранились, требовалось лишь их разминировать.

Очень захотелось узнать, живы ли знакомые анаповцы, и прежде всего те, у кого квартировали в свое время командиры из 7-го авиационного полка. Подъехали к дому, где раньше жили я и начальник штаба части.

Из дома вышла хозяйка, которая вначале не узнала нас, а потом бросилась навстречу со слезами на глазах. После обмена вопросами и ответами женщина поведала нам любопытную историю.

Оказалось, что немцы держали на учете многих наших летчиков, и прежде всего командиров полков, эскадрилий, которые наносили им особенно чувствительный урон. Каким-то путем фашисты добыли и их фотокарточки. И вот на стене здания парикмахерской, расположенной в центре города, время от времени появлялись для всеобщего обозрения увеличенные фотографии или просто листы бумаги с фамилиями советских летчиков, написанными крупными буквами и перечеркнутыми черной краской — мол, сбит. В один из дней появилась там и моя «погашенная» карточка. Увидев ее, наша хозяйка дома сильно переживала и искренне обрадовалась, встретив меня живым и здоровым.

Нетрудно было убедиться, что, как и все советские люди, жители Анапы не верили лживой немецкой пропаганде о близкой окончательной победе вермахта, разгроме советской авиации. Наша авиация к тому времени представляла уже могучую силу, способную громить противника в воздухе, на земле и на море. На фронте появились новые дивизии штурмовиков, бомбардировщиков, торпедоносцев и истребителей. Росли и ряды гвардейцев.

Нас ждал Крым!

Глава девятая. Эльтиген меняет название

Прошло два дня после моего возвращения в Геленджик из Анапы. Боевой работы пока не было, и молодые авиаторы, уже овладевшие техникой пилотирования на «кобрах», усиленно занимались тактической подготовкой и боевым применением. Прямо с занятий и вызвал меня комдив.

Когда я вошел в кабинет, полковник Токарев не руку подал, как обычно, а дружески обнял. Я вполне разделял его радость — ведь авиаторы-черноморцы вступали на свою землю, освобожденную от немецко-фашистских захватчиков. Уставшие от уплотненного базирования на Крымском пятачке и в предгорьях Кавказа, мы выходили на широкие степные просторы…

— Вам, конечно, понятно, что неизбежна операция по освобождению Крыма, сказал комдив. — Генерал Ермаченков принял такое решение: минно-торпедные полки остаются в Геленджике, а вашему завтра, 12 октября, предстоит перебазироваться не в Анапу, как намечали раньше, а в Витязевскую. Обслуживать вас будет там 707-я авиабаза. Конкретные боевые задачи получите потом, а сейчас, после перебазирования, быстро освойте аэродром, район полетов, организуйте интенсивную боевую подготовку. Дежурство истребителей обязательно!

На следующий день утром первым поднялся в воздух мой помощник по летной подготовке майор С. Е. Карасев. Он должен был осмотреть район аэродрома и организовать прием самолетов. Получив к полудню сигнал от Карасева о готовности к приему, я поднял 11-й гвардейский полк в воздух и повел его в колонне эскадрилий к новому месту базирования — аэродрому у станицы Витязевская.

На стоянке после заруливания меня встретил рослый, но несколько сутуловатый командир 707-й авиабазы майор С. И. Литвиненко. По его лицу нетрудно было прочитать, как он устал.

— Несколько суток без сна и отдыха личный состав авиабазы готовил все к вашему прилету, — подтвердил мое наблюдение он. — Завезли горючее и боеприпасы, подготовили размещение, но вот мяса пока не получили, так что обед и ужин будут рыбными.

— Обойдемся денек-другой и без мяса. Смотрите, сколько вокруг винограда, постарался успокоить его замполит. — Кажется, в нем калорий не меньше, чем в свинине. А обрабатывать — в сто раз проще.

И действительно, полевой аэродром, расположенный в двух километрах от станицы, был со всех сторон окружен виноградниками. Явно переспелые гроздья "солнечных плодов" гнули лозу к земле. Как же радостно было сознавать, что теперь все это опять наше, не достанется врагу. Земля-кормилица вновь обрела своих законных хозяев.

К вечеру на аэродром прилетел на «лаггах» 25-й истребительный полк, возглавляемый Героем Советского Союза майором К. С. Алексеевым. Константин Степанович — мой земляк, мы с ним учились в конце 20-х годов в Можайской семилетней школе, и вот судьба вновь свела нас на фронте. Он из плеяды черноморских асов. В одном из документов того времени ему дана такая характеристика:

"Летает на всех типах истребителей днем и ночью, боевой и решительный летчик, дерется храбро, в бою хладнокровен, принимает смелые решения и практически осуществляет их на деле. Своим примером увлекает летный состав на разгром фашистских пиратов и смело ведет их в атаку"[42].

Не успел полк Алексеева разместиться рядом с нашим, как на следующий день утром закружилась над аэродромом десятка «бисов» и «чаек», ожидая, когда им выложат посадочное «Т». Начальник штаба полка майор Давид Ефимович Нихамин, словно забыв, что у нас и сейчас даже эти устаревшие машины на вес золота, в сердцах воскликнул:

— Это что за цирк? Только их здесь и не хватало! Не давать посадку! Чего доброго, «ньюпоров» и «фарманов» для наращивания мощи нам подбросят!

— Товарищ майор, «фарманы» не «фарманы», а У-2 уж точно летят, легки на помиyе, — произнес кто-то не без иронии, — Наверняка будут нас прикрывать…

И действительно, майор Нихамин увидел своими главами выползавшие из-за горизонта легкие самолеты. Позже узнаем, что это перебазировался 889-й ночной легкобомбардировочный женский авиаполк, ставший в последующем 46-м гвардейским Таманским, возглавляемый майором Е. Д. Бершанской. Правда, сел он не у нас, а на небольшой площадке неподалеку от Тамани.

А вот «бисы» и «чайки» тем временем вопреки пожеланию Нихамина приземлились. Разгневанный «самовольством», майор бросился к их стоянке, но, увидев комэска, заключил его в объятия: командиром эскадрильи — ее потом прозвали «ударной» — оказался майор Ю. А. Владимирский — боевой летчик, воевавший еще с белофиннами и за проявленное мужество удостоенный ордена Красного Знамени. Старые друзья — Давид и Юрий — крепко расцеловались.

— Ну как я мог не узнать тебя по летному почерку, — сокрушался Нихамин. Чуть своей рукой такую дорогую встречу не испортил…

Чего другого, а забот хватало всем, как почти всегда бывает при перебазировании части. Надо устроиться, развернуть работу штаба, наладить связь, управление самолетами в воздухе… А плюс ко всему, далеко не перечисленному здесь, продолжить полеты молодых авиаторов на отработку элементов боевого применения. Не давали скучать и поступавшие одно за другим приказания сверху: какие боевые задачи и в какие сроки предстоит решать, уровень боевой готовности, боевое напряжение — да разве все перечислишь!

В разгар всей этой суматохи днем 14 октября в Витязевскую прилетел командующий генерал В. В. Ермаченков. Перед тем как приземлиться, он сделал на своем УТ-1 несколько кругов над аэродромом, как мы поняли, в целях проверки рассредоточения и маскировки самолетов, складов и других объектов. Судя по настроению, он остался доволен, особенно тем, что наш гвардейский полк быстро наладил боевую подготовку молодежи. Да и боевые дела в военно-воздушных силах флота, как информирует нас позже командующий, в целом спорились, численный состав их увеличивался, регулярно поступали на вооружение самолеты новых типов. В 11-ю Новороссийскую штурмовую авиадивизию, которой стал командовать подполковник Д. И. Манжосов, влился 9-й истребительный полк, возглавляемый майором А. Д. Джапаридзе. После длительного периода перевооружился и прибыл на флот 3-й истребительный авиаполк. Но это — из последующей информации.

А пока генерал Ермаченков, встреченный после посадки, пригласил меня, Алексеева и Владимирского, и неподалеку от его самолета все мы расположились на траве.

После обычных в таких ситуациях вопросов об обустройстве, нуждах, пожеланиях, предложениях командующий перешел к делу:

— Главная из всех задач — обеспечить высадку морского десанта на Керченский полуостров. Операция архиважная и суперответственная. Так что понимайте это, насколько разумения хватает, и соответственно готовьтесь. Все сведения о десанте держать в строжайшем секрете, забыв на время даже это слово. В целях лучшего управления истребителями, действующими с вашего аэродрома, — продолжил генерал, — вероятно, мы объединим их в одну общую группу. 11-му и 25-му авиаполкам обязательно дежурить поэскадрильно. С системой оповещения имейте постоянно надежную связь.

Затем Ермаченков объехал весь аэродром, побеседовал с летчиками, с командиром 707-й авиабазы майором С. И. Литвиненко и улетел.

Многое прояснилось на следующий день, когда мы получили организационный приказ командующего ВВС ЧФ, в котором указывалось, что для обеспечения высадки в район Эльтигена 318-й стрелковой дивизии из 18-й армии, усиленной батальоном 255-й морской стрелковой бригады и 386-м отдельным батальоном морской пехоты, выделяются 11-я Новороссийская штурмовая авиадивизия, часть сил 1-й минно-торпедной авиадивизии, 25-й истребительный авиаполк и по одной эскадрилье от 62, 119 и 30-го авиаполков[43].

Военно-воздушным силам Черноморского флота на период выполнения задачи придавалась 214-я штурмовая авиадивизия (58 Ил-2 и 28 ЛаГГ-3) из 4-й воздушной армии. Всего, таким образом, на одном направлении планировалось задействовать 230 самолетов, из них 25 бомбардировщиков, 113 штурмовиков и 92 истребителя.

Как и предполагалось, 11-й гвардейский, 25-й истребительные полки и одна эскадрилья 62-го авиаполка были объединены в истребительную группу. Меня назначили командиром этой группы.

Группе поставили основную задачу — надежно прикрыть войска и корабли десанта от ударов противника с воздуха в пунктах посадки, на переходе Керченским проливом и в районе высадки. Самолеты И-15 и И-153 предназначались для действий главным образом ночью и в первую очередь для уничтожения прожекторов противника.

Поскольку авиагруппа базировалась на одном аэродроме, то мы очень скоро отработали все вопросы взаимодействия, а между летчиками разных частей, к тому же летавшими на различных типах самолетов, установилось полное взаимопонимание. Все это позволило в боях использовать истребителей более рационально.

Управление выделенными на операцию силами генерал-лейтенант авиации В. В. Ермаченков осуществлял через оперативную группу штаба, которую возглавил заместитель начальника штаба ВВС ЧФ полковник В. И. Смирнов. Его вспомогательный пункт управления был развернут в районе города Тамань.

Смирнов и находившиеся при нем офицеры контролировали подготовку авиачастей к боевым действиям, организовывали и поддерживали в ходе операции взаимодействие выделенных сил авиации с десантом, соединениями и частями 4-й воздушной армии.

Вскоре я, как командир истребительной группы, был информирован об общем замысле всей десантной операции. Одновременно с высадкой частей десанта на вспомогательном направлении — в районе Эльтигена — северо-восточнее Керчи высаживались главные силы 56-й армии, В последующем, наступая по сходящимся направлениям, войска должны были овладеть восточной частью Керченского полуострова. Высадку десанта на главном направлении обеспечивала 4-я воздушная армия генерал-полковника авиации К. А. Вершинина. Операцию предполагалось начать в конце октября или в начале ноября. Конкретные задачи командиры полков должны были получить за сутки, а летный состав — не раньше чем за два часа до начала десантной операции.

В каждой авиачасти разработали конкретный план, предусматривающий, что и к какому сроку надо сделать. Поскольку в 11-м гвардейском авиаполку было много молодых авиаторов, я и помощник по летной подготовке майор С. Е. Карасев стремились ничего не упустить в их подготовке, включая и указания полковника Н. А. Токарева относительно плоского штопора.

— Плоского штопора не следует бояться, — убеждал я молодежь, объясняя причины его возникновения и способы вывода из него самолета.

Когда теоретически все было обосновано, в воздух поднялся майор Карасев и на глазах у всех летчиков на высоте 3000 метров несколько раз продемонстрировал ввод «кобры» в плоский штопор и вывод из него. А когда приземлился, сказал:

— По-моему, сложнее ввести самолет в плоский штопор, нежели вывести из него. Я бы тех, кто в него попадает, поощрял за мастерство.

Шутка, конечно, но она, как и проведенные занятия, принесла большую пользу. Летчики перестали относиться к самолету с недоверием, преодолели скованность, а это изрядный залог успеха в бою.

Немалую пользу принесли и тренировочные воздушные бои наших «кобр» с «лаггами» 25-го авиаполка, вылеты по тревоге на перехват воздушного «противника» с ведением огня по буксируемой мишени.

Однажды идем мы с замполитом по аэродрому и видим большую группу молодых летчиков у стоянки самолетов 3-й эскадрильи, а среди них майора С. Е. Карасева, который что-то разъяснял с помощью жестов.

— Воспитывает подопечных Семен Евстигнеевич, — заметил подполковник С. Я. Леписа. — Подойдем?

— Подойдем. У него не только молодежи, по и всем кое-чему полезно поучиться — ведь с первых дней воюет, еще в сорок первом таранил Ю-88 над Севастополем, — ответил я замполиту.

Подошли тихонько, чтобы не сбить рассказчика. Слышим, разговор идет о таране:

— Оружие отказало, вижу — уходит стервец. Внезапно вспомнил своего друга Евграфа Рыжова: а почему бы и мне не отрубить винтом фашисту хвост? Сближаюсь, но меня вдруг отбросило от бомбардировщика в сторону струей от винтов. Хорошо, что стрелок «юнкерса» не подает признаков жизни. Думаю: если еще раз промахнусь, то ударю крылом по крылу.

— А разве в этом случае струя не помешает? — поинтересовался кто-то.

— Струя у хвоста мощная, а около консоли крыла ее почти не чувствуешь. Словом, не удалось рубануть «юшку» винтом и при повторном заходе. Подумал: а чего тут мудрить? — и врубил ему крылом по консоли. Стукнулся головой о приборную доску — хорошо, что был туго привязан ремнями, — а придя в себя, увидел, что вражеский самолет падает. Но оказалось, что и мой самолет спиралит, рулей не слушается, сколько ими ни шуровал. Открыл фонарь и выбросился с парашютом…

Я дернул за рукав замполита, и мы незаметно ушли. А судя по тому, что летчики долго не расходились, поговорить им было о чем…

Успешно осваивался новый самолет и инженерно-техническим составом. В этом немалая заслуга прибывшего по моей просьбе на должность старшего инженера полка инженер-капитана В. Г. Попковского. Он, как и в бытность инженером 3-й эскадрильи 8-го авиаполка, включился в работу с полной отдачей сил.

Одновременно в полку продолжалась ни на миг не утихающая большая политико-воспитательная работа. В этот период широко разъяснялось обращение Военного совета Северо-Кавказского фронта к войскам, в котором говорилось:

"Вы одержали огромную победу, очистив полностью Кавказ и Кубань от проклятого и подлого врага. В борьбе с фашистскими палачами вы показали чудеса храбрости, героизма и самоотверженности… Перед нами стоит вторая, не менее важная задача — ворваться в Крым и очистить его от немецко-фашистских захватчиков"[44].

Воззвание было зачитано и обсуждено на собрании всего личного состава полка, а потом состоялись партийные и комсомольские собрания эскадрилий. На них присутствовали руководители полка, которые разъясняли особенности решения предстоящей задачи, роль коммунистов и комсомольцев в боях. Я напутствовал летчиков: "Появился враг, так его еще до цели надо сбить, а если уходит, то преследовать и уничтожить даже над занятой противником территорией. Только активными действиями мы можем не допустить прорыва противника к прикрываемым объектам. Нам — гвардейцам это должно быть присуще. Тем более что многие дрались в воздухе на Кубани и уже достаточно хорошо знают поведение воздушного противника. Он теперь далеко не тот, что был раньше".

На собрании партийной организации полка присутствовал начальник ВВС Военно-Морского Флота генерал-полковник авиации С. Ф. Жаворонков. До этого он детально ознакомился с состоянием дел в полку, и мы с волнением ждали его заключения. В конце своего выступления на партийном собрания он сказал:

— Боевым университетом можно назвать11 гиап. Здесь ревностно используется для учебы свободное от боев время. Систематически проигрываются различные задания, осваивается опыт советских асов, оттачивается меткость пушечного и пулеметного огня. Этот труд полностью окупится в боях. Ведь правильно говорит старая солдатская поговорка: "Больше пота на учении, меньше крови на войне".

В период подготовки к боевым действиям по обеспечению высадки морского десанта в район Эльтигена опытные экипажи 30-го разведывательного авиаполка и наших 11-го гвардейского и 25-го истребительных вели систематическую разведку аэродромов, портов и баз Керченского полуострова, выявляя систему противодесантной обороны в районе предстоявшей высадки.

Разведка установила, что основу созданной противником мощной обороны составляют долговременные сооружения и крупные подвижные танково-артиллерийские группировки, тесно взаимодействующие с легкими силами флота, базирующимися в Камыш-Буруне и в Феодосии, и с авиацией, силы которой на аэродромах Крыма все время возрастали.

Те дни были беспокойными для врага. Как только выявлялись важные объекты противодесантной обороны, наши бомбардировщики и штурмовики немедленно наносили по ним удары. Истребители тем временем прикрывали плавсредства и войска десанта в пунктах сосредоточения и посадки — Тамани, Кроткове, на озере Соленом. Только за одну неделю, с 23 по 31 октября, авиаторы произвели на выполнение боевых задач 454 самолето-вылета.

Было бы неверным утверждение, что гитлеровцы в это время вели себя пассивно, что немецкое командование не предпринимало контрмер различного характера. Так, в период нашей подготовки к десантной операции противник имитировал отвод с Керченского полуострова своих войск и авиации. Чем ближе был день высадки, тем слабее враг оказывал противодействие, и прежде всего в воздухе.

Эта хитрость была своевременно разгадана. Наше командование послало к побережью Керченского пролива катера с задачей выяснить действительную обстановку там, а при возможности и высадить разведывательную группу. Катера благополучно прошли Эльтиген, но, как только повернули к Камыш-Буруну, по ним открыли огонь десятки орудий. Имея повреждения и раненых на борту, под прикрытием дымовой завесы катера еле вырвались из густого частокола всплесков от разрывов снарядов.

Утром 28 октября генерал Ермаченков по телефону сказал:

— Поступают весьма противоречивые данные о поведении противника на восточном берегу Керченского полуострова. Одни разведчики, в том числе и вашего полка, докладывают, что сил там у противника много, а другие — что мало и враг чуть ли не отводит их. Нас прежде всего интересует район высадки, а разобраться с обстановкой в районе Эльтигена не смогли даже катерники. Поэтому пошлите звено истребителей с задачей: с малой высоты тщательно обследовать районы рыбацкого поселка Эльтиген. Все, что будет замечено в радиусе 5 — 10 километров от него, точно отметить и доложить. В целях маскировки просмотреть потом побережье южнее и севернее Эльтигена.

Меня крайне заинтересовала поставленная задача. Ведь все данные разведки 11-го и 25-го полков вначале поступали в штаб истребительной группы, который возглавлял известный своими боевыми делами под Перекопом и Севастополем майор Д. Е. Нихамин. Они обрабатывались и передавались в оперативную группу штаба ВВС полковнику В. И. Смирнову. Еще раз внимательно вместе с Нихаминым и начальником разведки полка мы просмотрели разведывательные донесения за последние дни и действительно установили наличие противоречий. Виноваты были и мы — путем доразведки следовало уточнять сомнительные данные.

Оставалось только сожалеть, что ни один из двух наших полков не имел самолетов, оборудованных аэрофотоаппаратурой.

Очень рвался на разведку Д. Е. Нихамин, но я решил вести разведчиков сам. Вызвал в штаб старшего лейтенанта Д. В. Зюзина — впоследствии Героя Советского Союза, лейтенанта Л. В. Ватолкина с ведомыми и своего ведомого лейтенанта В. В. Прозора, возглавившего впоследствии одно из управлений Министерства гражданской авиации СССР. Наиболее опытным из них был Лев Константинович Ватолкин. Он еще в Севастополе летал в одиночку на «яке» бреющим в тыл противника на разведку и привозил важные данные. Вспомнил я и свой удачный полет на разведку дальнобойной батареи под Перекопом. Собравшимся объявил решение:

— Моя с Ватолкиным задача — тщательное наблюдение за землей, Зюзин парой прикрывает нас от возможных атак истребителей. Летим одной группой, но высоты и маршруты разные: Ватолкин — на высоте 50 — 100 метров в удалении от берега 5 — 10 километров, я с Прозором иду по кромке берега на высоте 300 метров, а Зюзин — на высоте 1000 метров и несколько сзади нас. Подход всей группы к южной окраине Керчи, где каждый занимает назначенную высоту и следует на юг. После пролета Тобечикского озера — разворот на 180 градусов и вторичный просмотр всей полосы побережья. Отход по моему сигналу всей группой.

Все летчики — опытные и прекрасно знали этот район, а Владимир Прозор не раз прорывался сюда и ночью на УТ-1Б из Геленджика. Когда в Анапе я командовал 7-м авиаполком, мне тоже не раз приходилось летать бреющим от Керчи почти до Феодосии. Даже сейчас, закрыв глаза, как бы вижу каждый мыс, заливчик, оконечность меловой скалы, крутой холм Митридат, не говоря уже о населенных пунктах.

Взлетели, и вот мы вновь над землей, обильно политой в 42-м кровью советских бойцов. Земля словно оспинами изрыта воронками от бомб и снарядов, располосована ходами сообщения и окопами. Почти нет целых зданий, одни коробки, словно карабкающиеся на Митридат. Ни единого выстрела; по дорогам движутся только одиночные повозки и автомашины…

Но не успел Лев Ватолкин сделать левый разворот, как потянулись к его «кобре» и самолету ведомого строчки трассирующих пуль и снарядов. По моей паре тоже открыли огонь зенитки, демаскируя прикрываемые ими объекты.

При подлете к Эльтигену я спустился пониже и различил под масксетями орудия и пулеметные установки.

Но вот и мыс Такиль. Разворот на 180 градусов, вторичный просмотр заданной полосы побережья. Зенитный огонь усилился. Пройдя Эльтиген, мы развернулись вправо и на бреющем взяли курс прямо на аэродром Витязевская.

После посадки с участием всех вылетавших на задание быстро составили разведывательную карту крупного масштаба, и под прикрытием двух «кобр» майор Нихамин на У-2 полетел к полковнику В. И. Смирнову на доклад.

Своеобразным финалом подготовки авиачастей к боевым действиям стало летно-тактическое учение и после него — генеральная проверка 11-й Новороссийской штурмовой дивизии генералом В. В. Ермаченковым, а других полков — начальником штаба ВВС полковником Б.Л. Петровым.

30 октября командующий ВВС провел инструктивное совещание с командирами авиачастей и уточнил сроки начала морской десантной операции. На следующий день в частях «проиграли» полеты, а за два часа до начала операции довели боевые задачи до всего летного состава.

В ходе завершающего этапа подготовки летному составу объявили, что в целях более четкого управления боевыми действиями авиации в ходе операции в районе Тамани созданы контрольно-пропускной пункт с рацией командующего ВВС и три пункта наведения, расположенные в Кротково, на западной окраине Тамани и непосредственно в районе высадки при командире 318-й стрелковой дивизии. Таманский пункт наведения возглавлял капитан П. С. Пономарев, а на плацдарме майор В. В. Багров, в прошлом командир 25-го истребительного полка.

Василий Багров — опытный летчик, воевавший в Испании, почему ему и доверили это важное и весьма сложное дело наведения самолетов на цели, организацию целеуказания войскам и обозначения своего переднего края установленными на каждый день сигналами. Кроме того, с командного пункта командира десанта предстояло контролировать боевую работу штурмовиков и истребителей, пользуясь правом вызова тех и других на поле боя, посылать донесения в оперативную группу штаба ВВС.

Такая система управления авиацией и более жесткий контроль за выполняемыми ею задачами положительно сказались на общей эффективности поддержки морского десанта с воздуха.

Правда, на пунктах наведения, кроме радио, не было других технических средств, но и создание таких пунктов стало шагом вперед в управлении боевыми действиями штурмовой авиации на переднем крае, а истребителями — в воздушном бою.

Вечером 31 октября на небе начали появляться темные тучи, кое-где прошли дожди, обильно смочившие землю Таманского и Керченского полуостровов. В море третьи сутки штормило.

Начало операции проходило по плану, но из-за штормовой погоды задержались с выходом в море десантные отряды 318-й стрелковой дивизии. По той же причине отменили высадку войск 56-й армии в ночь на 1 ноября.

Все же на рассвете 1 ноября состоялся бросок передовых отрядов. Десантники стали приближаться к берегу, «илы» тем временем ставили с малой высоты одну за другой дымовые завесы на участке от Камыш-Буруна до коммуны «Инициатива». Безусловно, дымы сыграли определенную роль и если не полностью исключили, то, по крайней мере, значительно ослабили потери как от орудийного, так и ружейно-пулеметного огня.

Удалось высадиться только части войск первого эшелона десанта. Остальным же, не сумевшим на мотоботах подойти к берегу из-за шторма, было приказано возвратиться в порт Тамань.

Находясь в воздухе под нижней кромкой облачности на высоте 400 — 500 метров, я услышал позывные пункта наведения майора Багрова. Кто-то произнес в микрофон: "Молодец! Высадился". Звено «лаггов» 25-го полка было направлено на прикрытие отходящих мотоботов, а мое звено «кобр» Багров оставил над собой.

В это время волна за волной шли штурмовики и бомбардировщики. Они наносили удары по основным очагам сопротивления противника. К полудню погода стала улучшаться и море, как бы устав, заметно успокоилось. Авиация противника повысила свою активность. Одновременно тянулись к плацдарму и резервы немцев, разгорались тяжелые бои.

После первого вылета, выполненного для ознакомления с обстановкой в районе высадки, я постоянно находился на своем командном пункте и с него управлял действиями истребительной авиационной группы. Связь с оперативной группой штаба ВВС и пунктами наведения истребителей поддерживал непрерывно.

— Константин Степанович! — обратился я к командиру 25-го полка майору Алексееву. — Воздушная обстановка в районе плацдарма усложняется. Предлагаю держать в воздухе те же две группы истребителей, но усиленные до шести восьми единиц. Причем одну зону оставить над Эльтигеном, с высотой патрулирования 1000 — 1500 метров, а вторую организовать над Керченским проливом, с высотой барражирования 2500 — 3000 метров.

Замысел был таким: если первая группа вступает в бой, то вторая наращивает ее усилия атаками на скорости со стороны солнца. Одновременно в воздух поднимаем очередную смену истребителей, находившуюся в готовности на аэродроме. Так как патрулировали в зонах разнотипные истребители, то это позволяло полнее использовать боевые возможности «лаггов» и «кобр».

Алексеев согласился. И только закончился с ним разговор, как позвонил полковник В. И. Смирнов, поставил новую задачу:

— Из Тамани в Эльтиген выходит крупный бот с управлением 318-й дивизии. Необходимо надежно прикрыть его с воздуха.

Поднимаю еще пару истребителей во главе с "грозой пиратов" — начальником штаба полка майором Д. Е. Нихаминым.

— Ну, гроза, имеешь шанс завалить очередного «мессера» для коллекции, шутя напутствовал я майора.

— Завалю, командир, только бы плохонький не подвернулся. Я ведь собираю породистых.

Не знаю, какой «экстерьер» был у фашиста, подвернувшегося под горячую руку Нихамина, но именно ему удалось открыть боевой счет самолетам противника, сбитым полком над Керченским проливом. Две «кобры» встретились с двумя «мессерами», пытавшимися на малой высоте подкрасться к мотоботу и внезапно атаковать его, но от зоркого глаза Нихамина эта уловка противника не ускользнула. Ведущий нашей пары немедленно атаковал врага, и на глазах командира дивизии полковника В. Ф. Гладкова один из «мессеров», задымив, рухнул в воду, а другой на полном газу удрал восвояси. Вслед за Нихаминым отличились капитан Б. М. Литвинчук, лейтенанты Г. П. Колонтаенко и П. А. Краснов, сбившие в группе два Ю-87 и один Ме-109. Еще двух «мессеров» сбили летчики 25-го полка и 214 шад.

В конце первого дня десантной операции из оперативной группы штаба ВВС сообщили, что благодаря героизму десантников, активно поддержанных авиацией и огнем тяжелой артиллерии с Таманского полуострова, удалось овладеть плацдармом шириной до пяти и глубиной до двух километров вместе с поселком Эльтиген.

Авиация уничтожила 4 танка, 34 автомашины, 3 минометные батареи, много повозок и живой силы противника, подавила огонь шести батарей полевой артиллерии и зенитной батареи. В воздушных боях было сбито 6 вражеских самолетов. Наши потери, главным образом от огня зенитной артиллерии, — 7 Ил-2 и 1 Як-1[45].

Приятно было слышать, что четыре из шести сбитых вражеских самолетов на счету нашего 11-го гвардейского истребительного полка. Сам полк потерь не понес.

В ночь на 2 ноября полным ходом шла высадка второго эшелона десанта. Гитлеровцы всеми силами оказывали противодействие, стремились осветить корабли прожекторами для ведения по ним прицельного артиллерийского огня.

До самого рассвета с нашего аэродрома один за другим поднимались в воздух «бисы», в район Эльтигена шли одиночные МБР-2. Те и другие наносили удары по огневым средствам и прожекторам противника, облегчая тем самым действия экипажей самолетов У-2 889 нбап в районах Опука, Камыш-Буруна и Ченгелика Татарского. За ночь экипажи обеспечения выполнили 30 самолето-вылетов, уничтожили пять прожекторов и создали семь очагов пожара. Но вот беда: при нанесении одного из штурмовых ударов погиб командир 3-й эскадрильи 62-го истребительного авиаполка майор Юрий Адольфович Владимирский. Это была первая, и весьма чувствительная, потеря истребительной группы.

Утро 2 ноября выдалось безоблачным, мы вновь увидели чистый диск восходящего солнца, и это не радовало: ясная погода при задержке с высадкой войск 56-й армии предвещала особенно ожесточенные бои на земле и в воздухе.

Так оно и оказалось. Вначале закипела яростная схватка в центре плацдарма, где налетом тридцати Ю-88 и ожесточенным артиллерийским огнем противник пытался разобщить силы десантников и уничтожить их по частям. В этой кризисной ситуации самоотверженно действовали штурмовики, наносившие по врагу удар за ударом, а позже, экономно расходуя боезапас, стали утюжить его позиции по 15 20 минут.

Горячим выдался денек и для истребительной авиагруппы. Противник бросил против десантников всю свою авиацию, базировавшуюся на аэродромах Крыма. Особенно активно действовали его самолеты с аэродромов Марфовка и Багерево, расположенных неподалеку от района высадки. Меньшую численность самолетного парка нам пришлось компенсировать более высоким боевым напряжением. Для руководства воздушными боями непосредственно над плацдармом поднимались в воздух то я, то Алексеев. Не до отдыха было и нашим заместителям.

Вот «отдыхаю» на КП, прослушиваю эфир. Слышу в наушниках знакомый голос:

— С запада большая группа Ю-87, высота тысяча, идем в атаку! — Это докладывает командир эскадрильи 25-го полка Герой Советского Союза капитан В. А. Михалев.

— Нахожусь над проливом, иду на помощь, — отзывается командир полка К. С. Алексеев.

— Шестеркой с моря следует Карасев, будьте внимательны, — информирую я по радио ведущих групп.

По коротким репликам — радиообмену стараюсь представить, как складывается воздушный бой. На этот раз наши действуют особенно удачно. Когда самолеты приземлятся, сверю с информацией летчиков свои подсчеты. Окажется — точно: алексеевцы сбили четыре Ю-87 да группа майора С. Е. Карасева одного. Для одного боя — отличный результат. А главное — не дали возможности гитлеровцам прицельно отбомбиться по героическим десантникам.

Таких боев в течение дня истребительная группа провела 12 и сбила 18 вражеских самолетов: 25-й полк- 13, наш — 5. Вели воздушные бои и другие истребительные полки: 9-й и 6-й гвардейский ВВС флота и полк «лаггов» 214-й штурмовой дивизии, приданной от 4 ВА. Они провели 15 воздушных боев и сбили 12 немецких самолетов. Наши потери за день составили 15 Ил-2, два Як-1 и один Як-9[46].

Для десанта и поддерживающей его авиации дни и ночи 1 и 2 ноября были самыми напряженными. В районе Эльтигена противник предпринял 37 ожесточенных контратак, и все они при активном содействии нашей авиации были отбиты.

Поздно вечером 2 ноября Военный совет 18-й армии прислал на имя командующего ВВС Черноморского флота телеграмму:

"Передайте летному составу поддерживающей нас авиации в бою за восточный берег Керченского полуострова спасибо от пехоты нашей армии. Летчики оказали нам очень большую помощь в отражении контратак противника"[47].

Десант в районе Эльтигена в ночь на 3 ноября был усилен 335-м гвардейским стрелковым полком, а севернее Керчи началась высадка главных сил — войск 56-й армии.

Казалось, обстановка для Эльтигенского десанта складывалась благоприятно. Но с утра противник обрушился на него, стремясь во что бы то ни стало сбросить в море, а затем сконцентрировать все силы для разгрома войск 56-й армии.

Было пасмурно, временами шел дождь, но «ильюшины» продолжали действовать с малых высот, нанося удары по контратакующим войскам противника — за день десантники отбили 19 контратак! Над плацдармом клубились тучи дыма и пыли, временами летчикам трудно было определить, где свои войска, а где враг.

В полдень погода улучшилась, и тут же в воздухе вновь разгорелись горячие схватки. На этот раз чаще пришлось драться нашим гвардейцам…

В воздухе — две шестерки «кобр» эскадрильи капитана В. С. Снесарева. Командир он молодой, но уже с изрядным опытом воздушного бойца — к этому времени на его счету было более десятка побед.

— Моя группа атакует бомбардировщиков; Зюзину связать боем «мессеров»! слышу по радио его спокойную, неторопливую команду.

Пока к этому району подоспело подкрепление, Снесарев со своими орлами уже поставил в бою «точку» — на боевой счет эскадрильи были записаны еще два бомбардировщика, сбитые в групповом воздушном бою. А всего летчики нашего 11-го гвардейского полка в течение 3 ноября провели четыре воздушных боя и сбили два Ме-109 и Ю-87.

Где-то между боями позвонил генерал Ермаченков и, осведомившись о ходе боев, порекомендовал:

— Если при патрулировании над плацдармом истребители не встретятся с противником, пусть снижаются и пулеметно-пушечным огнем уничтожают врага на земле.

Так и делали. Но целеуказания по радио получали теперь от другого офицера: майор Василий Васильевич Багров накануне погиб при близком разрыве вражеского снаряда.

Попытки врага сбросить героев Эльтигена в море не увенчались успехом, дорого заплатили гитлеровцы за свои атаки против десантников. С 4 ноября их противодействие заметно ослабло и боевые действия на плацдарме приняли позиционный характер. Десант продолжал укреплять свои позиции, по-прежнему сковывая крупные силы фашистов, отвлекая их с главного направления.

Снизилась и активность авиации, но объяснялось это прежде всего погодными условиями; над землей и морем нависла низкая облачность, шел дождь со снегом. А вот стоило чуть приподняться облачности и прекратиться осадкам, как наши штурмовики немедленно взлетали, чтобы нанести массированные удары по противнику. Так было 5 ноября, когда 61 Ил-2 11-й Новороссийской штурмовой авиационной дивизии в сопровождении 22 истребителей 9-го авиаполка — всего 83 самолета — разгромили колонны противника в районах Тобечика, Михайловки и Александровки. На следующий день 51 Ил-2 214-й штурмовой авиадивизии в сопровождении истребителей нанесли аналогичный удар по войскам и технике противника в районах Чурбаша, Алексеевки и Михайловки[48].

Днем 6 ноября погода улучшилась и противник вновь бросил крупные силы авиации против Эльтигенского десанта. Воздушные бои развивались с нарастающей силой, и в них отличились прежде всего летчики 11-го гвардейского истребительного полка. Только один гвардеец — командир звена старший лейтенант Д. А. Стариков сбил за день четыре вражеских самолета. Такое бывало нечасто.

Дмитрий Стариков, отличавшийся смелостью атак по врагу, в январе 1944 года стал первым в полку Героем Советского Союза. Он воспитывался в детском доме, учился в Черкасском аэроклубе, а затем окончил Ейскую школу летчиков. В июле 1941 года, прибыв в 32-й авиаполк, сразу зарекомендовал себя храбрым бойцом. Ему доверили звено, а потом он стал заместителем командира эскадрильи.

Припоминаю: когда я прибыл в Геленджик и принял полк, то обратил внимание на грустный вид Старикова. Спрашивать его о причине было неудобно, по командир эскадрильи майор Б. А. Юдин доложил, что в бою погиб его ведомый и лучший друг лейтенант Сурен Абарцумович Тощиев.

В беседе со мной Стариков попросил разрешения нарисовать на его самолете сердце, пронзенное стрелой, и написать "За Сурена Тощиева". Не сказал бы, что я был сторонником такого рода «живописи» на бортах или килях боевых самолетов, но на этот раз разрешил, понял, что тут не прихоть, не мальчишеский каприз. Стариков поклялся еще беспощаднее бить врага, жестоко отомстить фашистам за гибель друга.

Вторая половина дня 6 ноября — канун годовщины Великого Октября. А рация настроена не на Москву, а на другую волну. Слышу: к Эльтигену приближается группа Ю-87 в сопровождении истребителей. В воздухе в это время находилось звено Дмитрия Старикова. Получив информацию о противнике, ринулся в атаку первым. И — первая удача его — объятый пламенем бомбардировщик упал в расположении наших войск на плацдарме.

Один из «мессеров» пытался зайти ведущему в хвост, но меткая пушечно-пулеметная очередь младшего лейтенанта Г. В. Качурина, надежно прикрывавшего Старикова, вогнала «худого» в землю. А рядом вели бой старший лейтенант В. И. Щербаков и младший лейтенант П. В. Карпунин, сбившие еще две машины. Вот это — по-нашенски!

В середине дня на помощь истребителям 25-го авиаполка довелось подняться в воздух мне и В. М. Литвинчуку со своими ведомыми. Заходом со стороны моря и солнца мы внезапно на скорости атаковали четверку «мессеров», увлекшихся боем с «лагтами», и сразу противник недосчитался двух самолетов. Остальные предпочли спастись бегством.

Прослушав наши радиопереговоры, генерал Василий Васильевич Ермаченков, находившийся на пункте наведения, вышел на связь, поздравил меня с победой и, словно при беседе на земле, спросил:

— Это какой у тебя по счету будет?

— Лично двенадцатый, а с групповыми семнадцатый, — застигнутый врасплох, не сразу ответил я.

— Ну и молодец. Продолжай в том же духе, — резюмировал командующий.

Это, конечно, не приказ, а пожелание, но с моими стремлениями полностью совпадает. А за доверие только и можно поблагодарить. Постараюсь не подвести…

Под «занавес» боевого дня 6 ноября вновь отличился Стариков. Увидев маскирующуюся в облачности группу самолетов врага, он, во главе четверки истребителей, пробил облака, отошел в сторону солнца и оценил обстановку. «Юнкерсы» шли в верхней кромке облаков, а истребители сопровождения — под нижней, рассчитывая прикрыть «юнкерсов» при их выходе из пикирования.

План действий созрел мгновенно: Дмитрий догнал одного «юнкерса», входившего в пикирование, расстрелял его, а затем с ходу отправил вслед за ним еще и «мессера». Одного «юнкерса» сбил и Виктор Щербаков.

Когда на земле гвардейцы поздравляли Дмитрия Старикова с очередной девятнадцатой победой, он сказал:

— Я за Сурена Тощиева счет начну с двадцатого. Это — еще только пристрелка.

Поздравлений в этот день хватало — ведь больше вражеских самолетов над Эльтигеном нашему полку за одни сутки сбивать еще не приходилось, а главное без единой потери со своей стороны! Девять сбитых самолетов противника — таким был наш подарок годовщине Великого Октября.

Вскоре получили телефонограмму от генерала Ермаченкова. Он отметил успехи истребительной авиационной группы, 11-й и 214-й штурмовых авиадивизий. Информировал и о героическом подвиге, совершенном командиром эскадрильи 47-го штурмового авиаполка лейтенантом Б. Н. Воловодовым, таранившим над Эльтигеном на самолете Ил-2 вражеский Ю-88, за что был представлен к присвоению звания Героя Советского Союза посмертно.

* * *

Сокрушительные удары нашей авиации и действия десантников на двух направлениях вынудили врага перейти к обороне. Но начиная с ноября начали проявлять активность в ночное время, а затем и в плохую погоду днем быстроходные десантные баржи (БДБ) и торпедные катера противника в Керченском проливе. Цель одна: блокировать наш Эльтигенский десант с моря и тем самым лишить его возможности получать пополнение, боеприпасы и продукты питания. Одновременно разбрасывались листовки, в которых утверждалось, что десанту грозит голодная смерть. К 9 ноября всякие перевозки на эльтигенский плацдарм практически прекратились.

Тогда в темное время суток начали доставлять грузы десантникам У-2 889-го ночного легкобомбардировочного авиационного полка майора Е. Д. Бершаиской, а днем, когда позволяли метеоусловия, эту задачу выполняли штурмовики. Однако они чаще все же действовали по блокадным силам противника, нанося удары по БДБ и катерам в Камыш-Буруне и в Феодосии.

Истребителям из-за ненастья пришлось больше отсиживаться на аэродромах, да и авиация противника резко сократила активность, 25-й истребительный авиационный полк был полностью переключен на сопровождение штурмовиков.

Северо-восточнее Керчи 56-я армия, преобразованная в Отдельную Приморскую армию, тоже не достигла ожидаемого оперативного успеха. Встретив сильное противодействие противника, она перешла к обороне и стала удерживать керченско-еникальский плацдарм.

Изолированная Эльтигенская группа войск смогла продержаться только до начала декабря. 4 — 5 декабря противник вновь обрушил на нее всю свою мощь. По приказу командующего армией десантники в ночь на 7 декабря начали прорываться к Керчи. Часть их прошла через боевые порядки вражеских войск и соединилась с войсками Отдельной Приморской армии, но основные силы перед рассветом закрепились у подножия горы Митридат. Днем под натиском врага они отошли к берегу и героически сражались еще два дня, а ночами 10 и 11 декабря были сняты нашими плавсредствами и доставлены в район Опасное на плацдарм армии.

Такова судьба Эльтигенского десанта. После войны в память о стойкости и мужестве сражавшихся здесь наших воинов Эльтиген был переименован в Героевское…

А утром памятного дня 26-й годовщины Великого Октября меня вызвал генерал Ермаченков.

— Прилетайте срочно ко мне, — прозвучала в телефонной трубке команда. — Но посадка возможна только на У-2. И смотрите, чтобы не перехватили вас «мессеры».

Полагаю, что немцам далеко не легко было бы найти командный пункт, если мне, прилетевшему на «кукурузнике» под прикрытием двух истребителей, пришлось затратить немало времени, чтобы с малой высоты обнаружить его и выбрать пятачок для посадки. В нескольких сотнях метров южнее города Тамань располагался обыкновенный скотный двор, сохранивший, впрочем, только название. Скота тут давным-давно не было. На его территории — одинокая постройка, а невдалеке замаскированная передвижная радиостанция с высокой антенной. Вот и весь вспомогательный пункт управления.

Первым встретился здесь Виктор Иустинович Смирнов, которого все подчиненные и сослуживцы знали как высокообразованного офицера, еще в 20-х годах пришедшего в авиацию.

Был он летчиком-наблюдателем, окончил командный факультет академии имени Н. Е. Жуковского, а потом многие годы провел на штабной работе. Война застала его в фашистской Германии в должности помощника военно-морского атташе по авиации капитана 1 ранга М. А. Воронцова. Вместе с дипкорпусом он добрался до Родины через Турцию и вскоре на прежнюю должность был направлен в США. В начале 1943 года вернулся из Америки и был назначен заместителем начальника штаба ВВС Черноморского флота.

— Ну, вот что, — встретил он меня неизменной «преамбулой». — Нам предстоит серьезное дело. Тебя я просил, и небезуспешно, в свои помощники. Нам надлежит убыть в Скадовск и организовать оттуда боевые действия авиации на морских коммуникациях противника. Об остальном позже. Пойдем к Ермаченкову.

Мы вошли в пристройку около скотного двора далеко не дворец в Мокапсе. Василий Васильевич, словно уловив мелькнувшее у меня сравнение, сказал:

— После Мокапсе вам, наверное, покажется, что командующий трудится в каких-то особых условиях: живет во дворцах, дышит свежим морским воздухом и питается с тарелочки с голубой каемочкой. Вот и полюбуйтесь.

Любоваться, честно говоря, было нечем — у меня КП бывали и получше, о чем я откровенно и сказал.

— Верно, — подтвердил командующий. — Уют на фронте — это когда забор вокруг командного пункта сделан из обломков вражеских самолетов, вместо пепельницы — поршень от мотора «даймлер-бенц», а люстру заменяет гильза от «эрликона». После победы посидим за настоящим столом и поспим на настоящей кровати. А пока — к делу!

К этому времени на КП собрались вызванные офицеры, прилетел и Н. А. Токарев на У-2. Узнав, что меня на перелете прикрывали два истребителя, не упустил случая подшутить:

— Увидели бы немцы такой эскорт, не успокоились бы, пока тебя не сбили.

Шутки шутками, а разговор пошел серьезный. Открыв совещание, командующий прежде всего объяснил обстановку, сложившуюся в полосе 4-го Украинского фронта.

— Нашим войскам, — сказал он, — после длительных и упорных боев удалось прорвать мощный оборонительный рубеж противника по реке Молочная и с 24 октября начать преследование 6-й немецкой армии. Противник отброшен за Днепр, но ему все же удалось сохранить плацдарм в районе Никополя, занять оборону по Перекопскому перешейку и по южному берегу Сиваша. Его 17-я армия оказалась изолированной в Крыму. Почти вся очищенная от врага Северная Таврия, продолжал генерал, — представляет собой как бы конический выступ. С одной стороны, он выгоден войскам фронта в целях дальнейшего наступления, а также нашей авиации для ударов по врагу на его морских и сухопутных коммуникациях, а с другой стороны, не исключается выход вражеских войск с никопольского плацдарма и 17-й армии из Крыма в тыл 4-му Украинскому фронту. Судя по всему, гитлеровское командование не собирается эвакуировать из Крыма свою 17-ю армию и для ее снабжения привлекло крупные транспорты, самоходные баржи, множество малых судов. В сложившейся обстановке нам предложено выделить часть сил авиации флота для действий на морских коммуникациях противника с целью воспрепятствовать усилению его крымской группировки к началу нашей операции по освобождению Крыма.

Затем командующий остановился на организации аэродромного базирования и материально-технического обеспечения выделенных сил, возлагавшихся на 4-й Украинский фронт. Что касается оперативного использования авиации, то надлежало получить указания от представителя Ставки при 4-м Украинском фронте Маршала Советского Союза А. М. Василевского.

— Я решил, — объявил генерал, — выделить от 1-й минно-торпедной дивизии десять А-20ж 36-го минно-торпедного полка, десять Пе-2 40-го бомбардировочного полка и 25 «эркобр» 11-го гвардейского полка, а также 30 Ил-2 23-го отдельного штурмового полка — всего 75 боевых самолетов, или почти полный боевой состав смешанной авиационной дивизии. Базироваться они будут на аэродроме Скадовск, который в настоящее время приводится в рабочее состояние.

Из организационного приказа командующего ВВС Черноморского флота[49], зачитанного полковником В. И. Смирновым, мы узнали, что ему поручено командование авиагруппой. Для лучшей координации действий торпедоносцев, бомбардировщиков и штурмовиков старшим над ними назначили командира 36-го минно-торпедного полка Героя Советского Союза подполковника А. Я. Ефремова, а меня утвердили в должности помощника командира группы по общим вопросам. Оперативную группу штаба ВВС флота возглавил майор Л. З. Джинчвеладзе, в распоряжение которого выделялись шесть офицеров и трое рядовых.

В заключение совещания генерал Ермаченков сказал:

— Как видите, товарищи офицеры, задача предстоит очень важная и сложная. Не забывайте учитывать особенность оперативной обстановки. Слева, справа и впереди у вас противник, располагающий крупными силами, готовый в любую минуту напасть с фронта, с воздуха и моря. У вас же имеется только один аэродром, да и тот малых размеров, поэтому надо в короткий срок расширить его и одновременно подобрать новые посадочные площадки. Трудности будут и в снабжении. Ближайшая фронтовая распорядительная железнодорожная станция Большой Утлюг — находится на расстоянии 170 километров от Скадовска, на грунтовые дороги в осенне-зимнюю распутицу рассчитывать не приходится, а действовать авиагруппа должна фактически самостоятельно, и в обширном районе, границы которого проходят от Николаева на Одессу, далее на Севастополь, а от Севастополя на северо-запад, включая все порты и базы на западном побережье Крыма. И еще, — командующий обратился к полковнику Смирнову, — немедленно организуйте взаимодействие с 8-й воздушной армией генерал-лейтенанта авиации Хрюкина и со 2-й гвардейской армией генерал-лейтенанта Захарова.

Вскоре командиры разлетелись по своим аэродромам, по меня командующий задержал.

— Майора Нихамина, — сказал он, — мы думаем назначить командиром вновь формируемого на «эркобрах» 43-го истребительного полка. Кого вам дать вместо него на должность начальника штаба полка? Полагаю, нужен офицер, хорошо знающий не только штабную службу, но и способный командовать в ваше отсутствие.

— Нихамин обладает большим опытом боевой, работы, к тому же в совершенстве овладел «коброй», так что полк ему доверить можно. А вместо него прошу назначить майора Собкина.

— Быть посему! заключил генерал. Об Иване Егоровиче Собкине я уже знал, что, будучи командиром звена, он сражался с японцами над Халхин-Голом, затем был комиссаром эскадрильи 32-го истребительного авиационного полка. С начала Великой Отечественной войны много летал на боевые задания и в одном из тяжелых воздушных боев получил серьезное ранение. Долго лечился и все же вернулся в строй, стал помощником командира того же полка по летной подготовке. Но ранение не давало покоя, и он все-таки был списан с летной работы. Кому же, как не Собкину, стать начальником штаба полка…

9 ноября на временный аэродром Витязевская прибыл полковник В. И. Смирнов с оперативной группой. Отсюда на самолете ПС-84, пилотируемом майором П. И. Малиновским, собирался лететь в Скадовск, но самолет задержался из-за плохой погоды на маршруте, и нам удалось еще раз детально обсудить все вопросы, связанные с перебазированием прежде всего нашего 11-го гвардейского истребительного полка — ведь экипажам предстояло лететь через Азовское море на полную дальность, а погода последнее время не баловала.

Чувствовалось, что мой начальник волновался, перебирал разные варианты, советовался со мной. Спросил, в частности, понадобится ли на перелете лидер и какими по составу группами целесообразно перелетать?

Я предложил действовать двумя группами: первую, вместе с самолетами управления полка, составит эскадрилья капитана Снесарева, а вторую эскадрилья капитана Литвинчука. Что касается третьей эскадрильи, капитана Питерцева, то она перебазируется в Геленджик, где продолжит тренировку молодых летчиков и одновременно будет выполнять задачу по сопровождению бомбардировщиков и торпедоносцев. Каждой группе, перелетающей в Скадовск, необходим лидер — Пе-2 или А-20ж. Поскольку расстояние до Скадовска более 400 километров, каждый самолет должен иметь подвесной бак с горючим, тем более что маршрут может удлиниться за счет обхода районов с плохой погодой. Остаток горючего после посадки может понадобиться при каком-то непредвиденном случае, особенно если в Скадовске его не окажется.

Виктор Иустинович согласился и немедля по телефону попросил Ермаченкова выделить два самолета-лидера с перебазированием их на аэродром Витязевская непосредственно перед вылетом истребителей.

Когда прилетел наконец транспортный самолет, быстро погрузили на него самое необходимое имущество, посадили технический состав. Улетел в Скадовск и инженер полка.

Дни шли, а никакой информации от Смирнова мы не получали, — вероятно, вся она оседала в штабе у Ермаченкова. Летать полку на боевые действия в район Эльтигена не приходилось, поскольку эскадрильи были полностью подготовлены к перебазированию. Кое-кто, включая и меня, начал уже нервничать. Не сбывались и расчеты на хорошую погоду — над головами висела низкая облачность, часто шел дождь со снегом, горизонтальная видимость — ниже минимально допустимой.

Позже мы узнаем, что в Скадовске в это время кипела работа. Там расширяли основной аэродром, подобрали хорошую площадку в 5 — 6 километрах восточнее города, в районе совхоза. Полковник Смирнов установил тесную связь с первым секретарем Скадовского райкома партии Ю. П. Тереховым и председателем райисполкома П. П. Шостаком, которые прибыли в Скадовск 3 ноября с передовыми частями наших войск. Они-то и наладили помощь в работах по выравниванию посадочных площадок, строительству землянок и других помещений, в заготовке продуктов питания.

Много лет спустя после войны Ювеналий Павлович Терехов, будучи уже пенсионером, писал мне из Киева о тех далеких событиях: "Состояние Скадовска было плачевным: порт, детский костно-туберкулезяый санаторий, основные административные здания, больницы, городская электростанция, школы и часть магазинов разрушены, разграблены. В четырех МТС раньше имелось 303 трактора, осталось 57, и те поломаны; из 267 автомашин осталось только 14. Общий ущерб, нанесенный району за период немецкой оккупации, составил более 900 миллионов рублей. Около города у мельницы фашисты уничтожили ни в чем не повинных 700 человек, трупы зарыты в ямы у обочин дороги, ведущей на Голую Пристань… В первую очередь восстановили электростанцию и наладили радиовещание. На собрании, проведенном 6 ноября по случаю 26-й годовщины Великой Октябрьской социалистической революции, мы обратились к населению с призывом выйти на работу по подготовке аэродромов. 7 и 8 ноября работали по 1500 человек. В решении вопроса с продовольствием нам помогло то, что немцы при поспешном отступлении ничего не успели вывезти. Это позволило нам в короткие сроки взять все на учет, и уже на третий день были открыты 4 магазина и столовая… Жизнь в районе налаживалась".

Утром 15 ноября появились признаки улучшения погоды — облачность поднялась, кое-где появились просветы. Наконец последовал и долгожданный звонок от генерала Ермаченкова:

— Через час к вам прибудет двухмоторный бомбардировщик Б-3. Он будет лидировать истребителей при перелете в Скадовск. Вылетайте сами пока с одной эскадрильей, за себя оставьте майора Собкина. Все дальнейшие указания он получит от меня.

Над аэродромом появился лидер и стал в круг, ожидая взлета «кобр». Вскоре мы пристроились к нему четверками и группа взяла курс на север.

Глава десятая. Скадовская авиационная

Над Азовским морем погода резко ухудшилась. Вновь опустилась облачность, на пути встали мощные заряды мокрого снега. Лидер перешел на бреющий, а звенья истребителей вытянулись за ним в цепочку. Теперь главным было мне, как ведущему, не потерять из виду лидера, а звеньям — меня и друг друга. Поэтому шли очень плотно, и, что порадовало, пилоты при маневрах для обхода снежно-дождевых зарядов проявили отличную групповую слетанность, благодаря чему без происшествий и потерь долетели до Скадовска.

По радио нам дали посадку на аэродроме в районе совхоза, который стали называть Восточным. Центральный же, расположенный на окраине города, еще не был готов к приему самолетов.

Приземлившись вслед за лидером, я стал руководить посадкой. Все шло хорошо, пока не приземлился истребитель с нарисованным на фюзеляже чертом самолет лейтенанта Л. К. Ватолкина слишком поздно начал выпускать шасси. Как только на пробеге «кобря» коснулась земли передним колесом, стойка шасси сложилась, и машина в конце пробега уткнулась носом в землю. Обидная потеря машины после такого трудного перелета. К тому же мы находились вдалеке от своих баз, здесь не было еще ни запасных частей, ни мастерских…

Я подъехал к потерпевшей аварию «кобре». Из кабины самолета выбрался невредимым летчик.

— Докладывайте, что у вас произошло, — потребовал я.

— Товарищ командир! — смущенно проговорил лейтенант Ватолкин. Наверное, я поздновато выпустил шасси, вот передняя стойка и не стала на замок. Черт меня попутал.

— Не черт, а беспечность, лихачество, — возразил я. — От полетов вас отстраняю, пока не будет восстановлен самолет. Тогда и решу, что с вами делать дальше. А чтобы черт вас больше не путал, передайте технику самолета закрасить его.

На этот раз все обошлось относительно благополучно: благодаря мягкому грунту редуктор, расположенный в носу самолета, не пострадал. На другой день из Геленджика на транспортном самолете доставили винт, и «кобра» вскоре вошла в строй. Но первое время на ней все же летал другой летчик, а Ватолкин с флажками в руках еще неделю выполнял роль помощника руководителя полетами. Для летчика-фронтовика это очень серьезное наказание, и оно пошло ему впрок: больше никто и никогда не замечал за ним ни лихачества, ни легкомыслия.

Вслед за лидером и тринадцатью нашими истребителями произвели посадку еще семь «бостонов». А всего — 21 самолет.

Скадовск… Сколько с ним связано воспоминаний о тяжелых воздушных боях сорок первого года! Для тех из нас, кто начал тогда воевать под Перекопом, круг замкнулся, предстояло вновь сражаться над крымскими перешейками, но теперь уже, так сказать, с другого фланга. Многим моим однополчанам не пришлось опять увидеть таврийские степи — они погибли, защищая честь и независимость своей Родины. Память о Тощиеве, Шубикове, Савве, Скрыннике, Кузьменко, Каспарове, Филимонове, Ларионове и многих других мы принесли сюда на крыльях своих боевых самолетов. Герои не умирают, они навсегда остаются в сердцах благодарных им живых.

* * *

Участники трудного и длительного перелета получили право на короткий отдых. А на аэродроме кипела работа. Местные жители на подводах подвозили солому, землю и укладывали их слоями, сооружая обвалованные самолетные стоянки, получившие не совсем точное, но ставшее более принятым, название капониры.

Казалось бы, что после перелета сразу же следовало начинать и боевую работу, тем более что противник явно не ожидал столь дерзкого решения нашего командования — посадить авиацию в Скадовске. Ведь днем вражеские самолеты пролетали в Крым неподалеку от нас, а ночью — и над городом. Буквально рядом проходили и вражеские морские коммуникации.

А на самом деле мы воевать не могли, так как выделенный от 8-й воздушной армии батальон аэродромного обеспечения не имел ни горючего, ни боеприпасов, ждали, когда и то, и другое доставит фронтовой автобатальон. Пока же пришлось слить с бомбардировщиков часть горючего и заправить им истребители, несущие дежурство. Командир авиационной группы, которая с момента нашего прилета сюда стала называться Скадовской, полковник В. И. Смирнов разводил вместе с нами руками. Что же еще оставалось делать, если не было пока прямой связи с 8-й воздушной армией, вся информация проходила только через штаб ВВС флота, но и оттуда на все запросы конкретных ответов не поступало.

Такая неопределенность бесконечно продолжаться не могла.

— Ну вот что, — сказал мне как-то В. И. Смирнов. — Дальше сидеть у моря и ждать погоды невозможно. Ведь не только бездействуем, но и обстановка может резко измениться не в нашу пользу, а самолеты не заряжены. Придется тебе, как помощнику по общим вопросам, слетать в Сокологорное, где размещается штаб 8-й воздушной армии генерала Хрюкина, и на месте выяснить обстановку.

Утром 17 ноября взлетел на «кобре» и взял курс на восток. 200 километров для такой машины — не расстояние. Вот и Сокологорное. Но где же аэродром? Не эта ли небольшая площадка, пригодная для посадки только легких самолетов, да и она вся блестит большими лужами? Что делать? Не выполнив задания, возвращаться назад? Нельзя. Такое не по мне. Да и горючего на обратный путь в обрез. Решил лететь в Мелитополь, а оттуда добираться на попутных машинах в Сокологорное.

До Мелитополя, как говорится, рукой подать, а оказалось, что больше подходит: "Близок локоть, да не укусишь". Подлетаю, а над городом, аэродромом проливной дождь, никакой видимости — ни горизонтальной, ни вертикальной. А теперь и до дома бензина не хватит. Так что выбор вариантов свелся к одному: лететь обратно в Сокологорное и садиться на скоростном истребителе на малоразмерную и наверняка раскисшую от дождей площадку.

Подлетел, вижу на полосе среди луж выложенный из белых полотнищ крест, от него взмывают вверх красные ракеты: посадка запрещена! А у меня другого выхода не было. На выравнивании «вывесил» я истребитель над землей и тянул ручку управления на себя, пока машина, потеряв скорость, не посыпалась вниз. Коснулась колесами полосы и пошла ее пахать. На весь пробег несколько десятков метров хватило. И как только выдержала такую перегрузку передняя стойка шасси!

Когда вылез из кабины, увидел, что колеса почти полностью увязли в черноземе. Рулить совсем нельзя. Пришлось оставить самолет на середине площадки.

Генерал Т. Т. Хрюкин встретил на улице около штаба, готовый расправиться с «лихачом». Но, выслушав доклад и смерив меня взглядом с головы до ног, приказал немедленно разведать на легких самолетах местонахождение автобатальона, который накануне отправился в Скадовск. В мой же адрес неодобрительно бросил:

— Такое могут позволить только моряки, которым, как известно, море по колено. Ну, ладно, отдохни пока, гвардеец, да подумай, как взлетать будешь.

А чего тут думать: пока не просохнет полоса, не окрепнет грунт, о взлете здесь на «кобре» и разговора быть не может.

Вскоре вернулись с разведки «кукурузники». Летчики доложили, что головные автомашины автобата подходят к Чаплинке, к той самой, которую со своей эскадрильей мне пришлось штурмовать в 1941 году.

Утром 18 ноября на предоставленном мне У-2 я вылетел в Скадовск, прихватив с собой представителя штаба флота капитана 3 ранга Н. А. Федорова, специально выделенного для координации действий Скадовской авиагруппы и других сил флота с фронтом.

В тот же день в Скадовск прибыли и долгожданные машины, доставившие нам все необходимое для боевых действий. Не привезли только торпед — оружия сугубо морского, а потому на общевойсковые склады фронта не поступавшего. Пришлось полковнику Смирнову просить генерала Ермаченкова, чтобы каждый перелетавший в Скадовск торпедоносец прихватывал по две торпеды, обеспечивающих ему два боевых вылета.

С каждым днем рос наш самолетный парк. За период с 16 по 23 ноября в Скадовск перелетели 3 А-20ж, 4 Ил-4, 9 Ил-2, 12 Пе-2 и 11 «эркобр». В составе Скадовской авиационной группы насчитывалось уже 60 боевых машин.

Надо сказать, что перебазирование 23-го штурмового полка изрядно затянулось по времени. Фактически в полном составе он обосновался на новом месте лишь 4 февраля 1944 года. В целом же боевой состав Скадовской авиагруппы колебался в пределах 60 — 90 самолетов, базировавшихся в разное время на трех аэродромах — Центральном, Восточном и Птаховском, оборудованном в районе села Птаховка, что в 25 километрах северо-восточное Скадовска.

Немало внимания командиру и штабу авиагруппы пришлось уделить обороне аэродромов. Фактически два из них находились в одном-двух километрах от берега, а значит, не исключались внезапные удары по ним с моря и с воздуха. Я же больше занимался вопросами ПВО района базирования Скадовской авиагруппы. Службу воздушного наблюдения мы организовали на базе постов 122-й отдельной армейской роты ВНОС, возглавляемой капитаном Д. Е. Тоганом, а зенитное прикрытие осуществлял 1530-й зенитно-артиллерийский полк гвардии подполковника Е. И. Гоголева. Непосредственное же управление всеми силами и средствами ПВО осуществлялось с КП авиагруппы.

Боевые действия Скадовской авиационной группы начались с воздушной разведки. Причем, несмотря на предельно ограниченный запас горючего, она велась с момента нашего прилета и с каждым последующим днем становилась более интенсивной. Разведчики установили, что вражеские конвои и одиночные транспорты следуют в Крым главным образом из Одессы. Одесский порт, кроме того, принимал все плавсредства, уведенные немцами из Николаева, Херсона, Очакова. В отдельные периоды в Одесском порту их насчитывалось до 150 — 250 единиц.

Порт Ак-Мечеть (ныне Черноморское) служил конечным пунктом в Крыму, через который шло снабжение войск 17-й немецкой армии. Иногда воздушная разведка отмечала формирование конвоев на выходах из Дуная и Констанцы, откуда они следовали в Евпаторию и Севастополь.

В этой обстановке и было решено основные усилия авиагруппы направить на разгром конвоев и одиночных транспортов на ближней морской коммуникации, включая порт Ак-Мечеть. По Одесскому порту, который имел сильную защиту с воздуха, удары планировалось наносить ночью или днем, но только в сложных метеоусловиях мелкими группами и одиночными самолетами. Планировали также нанести при первой же возможности

массированный удар всеми силами по Одесскому порту. К сожалению, из-за плохих метеоусловий осуществить этот замысел не удалось.

Кстати, следует отметить такую деталь. Поскольку со штабом ВВС флота у нас не было проводной связи, нам ставили задачу не на каждый вылет или даже на сутки, а, как правило, только письменно и на некоторый период, предоставляя нам в остальном полную самостоятельность.

Первые удары по конвоям противника авиагруппа нанесла в период 20 — 25 ноября, потопив транспорт, баржу, два самоходных парома типа «Зибель» с танками и повредив один транспорт[50]. Противник не ожидал появления на его морских коммуникациях самолетов А-20ж и Пе-2, прикрываемых истребителями, и это позволило нам избежать потерь.

"Кондрашин режет коммуникации врага на море", — сообщала многотиражная газета "За победу" после удара 26 ноября пятерки Пе-2 по каравану вражеских судов. Пикировщиков вел командир 1-й эскадрильи 40-го полка капитан. Андрей Кондрашин, а сопровождали их четыре «кобры». Сброшенные с пикирования, 30 фугасок точно накрыли крупный транспорт и самоходную баржу, а майор Семен Карасев в воздушном бою сбил лодочный самолет "Гамбург-140"[51].

Активно начали действовать и торпедоносцы А-20ж 36-го минно-торпедного полка. Особенно выделялась 1-я авиаэскадрилья майора А. И. Фокина. Используя низкую облачность и слабую видимость, торпедоносцы одиночно и малыми группами рыскали над морем, находили цели и внезапно атаковали их. С первых дней зарекомендовали себя снайперами торпедных ударов заместитель командира эскадрильи по политчасти капитан К. И. Копейкин, командиры звеньев старшие лейтенанты А. Д. Рыхлев и В. П. Рукавицын.

Все это хорошо, но нас не оставляла в покое мысль о такой цели, как Одесский порт, буквально нашпигованный различными судами. И вот 28 ноября полковник В. И. Смирнов собрал небольшое совещание.

— Противник начинает уводить из Одессы в Констанцу и в порты Дуная транспорты, баржи и различные другие плавсредства, — начал выступление Виктор Иустинович. — Вероятно, он оставит там только то, что ему необходимо для перевозок в Ак-Мечеть. Спешно выводят немцы и плавсредства, оставшиеся на Днепре и Буге. — Надо срочно минировать основной фарватер Днепровского лимана, подходы к портам Одесса и Ак-Мечеть, — предложил командир 36-го минно-торпедного полка подполковник А. Я. Ефремов.

— Этим уже занимаются экипажи самолетов Ил-4, но их всего четыре, ответил Смирнов. — Нужны еще самолеты и мины. А пока давайте обсудим возможности удара по Одесскому порту.

А у меня на этот счет уже сложилось мнение. Я предложил использовать для налета на порт только что прибывшую к нам девятку Ил-2 совместно с имеющимися Пе-2. На прикрытие ударной группы выделить истребителей. Налет выполнить завтра утром после доразведки цели.

Полковник Смирнов выслушал затем командира 23-го штурмового авиаполка майора И. И. Трушина и командира эскадрильи Пе-2 капитана А. К. Кондрашина, которые поддержали мое предложение. Тут же разработали план организации удара, маршрут полета, обсудили вопросы взаимодействия и управления. Вести группу поручили мне.

Погода к утру 29 ноября несколько улучшилась. Но все же высота нижней кромки облаков не превышала 400 метров. В воздух поднялись 9 Пе-2, 9 Ил-2 и 12 «кобр». Впереди со мною шли две четверки истребителей, за ними «илы», затем «петляковы». Третья четверка истребителей замыкала сзади общий боевой порядок группы.

Летели над морем на высоте 100 — 150 метров. Вот уже видна и Одесса. IIри подходе к ней облачность несколько приподнялась, и по моему сигналу все самолеты перешли на набор высоты. Моя четверка истребителей и четверка капитана В. С. Снесарева вышли вперед и блокировали порт с вероятных направлений подлета истребителей противника. «Илы» атаковали первыми с пологого пикирования, а за ними «петляковы» — с горизонтального полета.

Огонь и дым в считанные секунды охватили порт. Нападение оказалось настолько внезапным для убаюканного долгим покоем врага, что не только его истребители не оказали противодействия, но и зенитчики открыли огонь, когда наши самолеты уже отходили от цели.

На фотоснимках, сделанных разведчиком, шедшим вслед за нами в облаках, с интервалом в пять минут, мы отчетливо разглядели полупогруженный в воду крупный транспорт, две горящие самоходные баржи и очаги пожаров на причалах.

Трудно понять почему, но даже в начале декабря немцы, по-видимому, еще не разгадали, что мы действуем из района Скадовска. Во всяком случае, вражеские самолеты в сумерках и ночью продолжали пролетать в Крым и обратно невдалеке от наших аэродромов. Одного такого «сумеречного» Хе-111 и перехватили тогда наши истребители.

В результате боя «хейнкель» был сбит, но он не упал, а сел на фюзеляж на Джарылгачской косе. Когда рассвело, наши воздушные разведчики увидели, что пятеро членов экипажа спешно готовят надувную лодку явно для ухода в Крым. После предупредительной очереди с находившейся над ними пары «кобр» гитлеровцы отказались от своей затеи и были вскоре пленены двумя нашими матросами и доставлены катером в Скадовск. На допросе пленные заявили, что опытных членов экипажей в их бомбардировочном авиасоединении осталось не более 15 — 20 процентов, остальные — зеленая молодежь. Сообщили также, что в связи с трудностью доставки морем материальных средств в Крым довольствие частей 17-й армии сокращено на одну треть. Так что первые результаты боевой работы нашей авиагруппы уже дали о себе знать.

Однако мало было топить транспорты на море и в портах. Военный совет флота и командующий ВВС обратили внимание командира Скадовской авиагруппы на необходимость повысить активность истребителей 11-го гвардейского на воздушных коммуникациях противника. Дело в том, что противник стал для маневра силами широко использовать "воздушные мосты". Так, только 12 ноября, то есть еще до нашего прилета в Скадовск, враг перебросил транспортными самолетами в Крым 121-й и 123-й пехотные полки 50-й пехотной дивизии, а когда мы перелетели сюда, он перебросил еще и 2-й батальон 192-й пехотной дивизии. Летали немецкие трехмоторные транспортники Ю-52 преимущественно крупными группами, насчитывающими от 12 до 45 самолетов. Кроме того, по воздушным трассам перегонялись в Крым боевые машины и постоянно курсировали самолеты связи. Так что заняться было чем…

Командование авиагруппы стало более экономно расходовать силы гвардейского истребительного полка, единственного в группе, и то не полного состава. На сопровождение торпедоносцев, бомбардировщиков и штурмовиков теперь выделяли меньше истребителей, а главные силы парами и звеньями вылетали на "свободную охоту" для перехвата и уничтожения в первую очередь транспортных самолетов противника. Такое перераспределение усилий стало возможным благодаря впервые завоеванному в полосе наших действий господству в воздухе. Мы повсюду навязывали противнику бои и, как правило, выходили победителями. Лишь за первые три месяца боевых действий в составе Скадовской авиагруппы экипажи гвардейского полка сбили 25 самолетов противника, из них 16 Ю-52[52].

Первым открыл боевой счет на воздушных коммуникациях врага младший лейтенант А. А. Гайдуров. При сопровождении торпедоносцев он заметил одиночный Хе-126 и, решительно атаковав, сбил его. 22 ноября отличились майор С. Е. Карасев, старший лейтенант В. И. Щербаков, младшие лейтенанты П. В. Карпунин и В. А. Любимков. Действуя четверкой, они перехватили две группы самолетов противника, причем из состава первой сбили два Ю-52, а из второй «Хейнкель-111» и «Бюккер-133».

К вечеру того же дня повезло и мне с лейтенантом В. В. Прозором. Мы перехватили над морем поплавковый самолет противника «Арадо-195», летевший в Крым. Уклонившись от моей атаки, самолет развернулся со снижением и взял обратный курс — на Одессу. После атаки Владимира Прозора замолчал пулемет воздушного стрелка, но враг продолжал упорно уходить, так прижался к воде, что стал заметен бурун от вихря за воздушным винтом. Захожу повторно ему в хвост и с пологого снижения всей мощью бортового оружия вгоняю его в морскую пучину.

Но некогда даже взглянуть на уже близкую Одессу — мой ведомый вел бой с двумя «мессерами», по всей вероятности сопровождавших «арадо» и «зевнувших» наши атаки. Вступаю в бой, но немецкие летчики, не любившие драться над водными просторами, если не имели численного преимущества, немедленно ретировались.

Возвращаемся домой и мы. Можно немного расслабиться после боя, осмотреться… "Черт возьми! — стрелка «бензочасов» — на нуле, а до Скадовска еще далеко. Только бы дотянуть до берега"…

Дотянул, как Валерий Чкалов в кинофильме, — "на самолюбии". Внизу поселок Железный Порт. Рискнуть, что ли? Рискнуть! Выпускаю шасси, щитки и с ходу сажаю машину на вроде бы ровную площадку. А она действительно оказалась ровной…

На аэродроме приняли переданную мною по радио информацию о месте посадки. Из поселка прибежали жители, красноармейцы. А уже в сумерках привезли на У-2 две канистры бензина и моя «кобра» вновь поднялась в воздух, чтобы вскоре приземлиться на аэродроме Скадовск.

Когда об этих «художествах» узнал генерал Ермаченков, он при первой же встрече не преминул проиронизировать. Зная, что у меня позывной «Сокол-один», заметил:

— Между прочим, сокол — птица серьезная, за букашками вроде твоего «арадо» гоняться не будет, да еще до такого изнеможения, что до родного гнезда долететь не сможет, шлепнется, где попало. Так-то, гвардия!

Еще пару раз пришлось мне услышать от него по тому же поводу добродушные, впрочем, подначки.

Но вот когда весной 1944 года мы прибыли в Одессу, то узнали, что на сбитом «арадо» летела в Крым группа гитлеровских офицеров, проводивших краткосрочный отпуск в Одессе, и с ними старший офицер из 17-й армии с какими-то весьма важными документами. Убедившись в достоверности этих данных, генерал Ермаченков крепко пожал мне руку и сказал с наигранным огорчением:

— Грешен я, братец, забыл о мудрости сокола. А уж он-то знает, когда и какую добычу брать. Так что иногда «арадо» двух, «юнкерсов» стоит…

Скадовская авиационная группа с каждым днем наращивала силу ударов по врагу. И тот, словно опомнившись, в один из дней конца ноября группой из 14 «юнкерсов» и «хейнкелей» произвел налет на аэродром Восточный, а в ночь на 1 декабря восемь его одиночных бомбардировщиков последовательно бомбили аэродром Центральный. Враг вывел из строя четыре наших самолета, но Дмитрий Зюзин, Александр Гайдуров, Иван Тутов и Петр Краснов сбили три Ю-88 и один Хе-111. Еще два бомбардировщика «сняли» зенитчики. Правда, в воздушном бою лейтенант Тутов получил ранение в голову, но сумел посадить свой самолет на фюзеляж.

Встретив мощный отпор, потеряв шесть бомбардировщиков, воздушный противник на какое-то время перестал появляться в районе базирования Скадовской авиагруппы.

Весь день 2 декабря серые, холодные тучи плыли низко над землей. Воспользовавшись явно нелетной погодой, поехал в свой гвардейский полк. Иван Егорович Собкин, оставшийся за командира, доложил, чем занят летный и технический состав. Прикинули с ним, чего добились две эскадрильи нашего полка с момента прилета их в Скадовск. Итог оказался неплохой, а тут еще выяснилось, что в части есть юбиляр. Пошли в класс, и я, дождавшись перерыва в занятиях, обратился к летчикам:

— Товарищи, вчера гвардии старший лейтенант командир звена Дмитрий Васильевич Зюзин совершил свой пятисотый боевой вылет. Полтысячи взлетов на бой — это далеко не каждому удается совершить.

Смущенный всеобщим вниманием, Дмитрий встал и слушал, опустив голову.

— Днем и ночью, в простых и сложных метеоусловиях, на разных типах истребителей он выполнял сложнейшие боевые задания. Вчера в своем юбилейном вылете он сбил тринадцатый вражеский самолет. Давайте, товарищи, поздравим нашего гвардейца, коммуниста, трижды орденоносца Зюзина с его пятисотым боевым вылетом, пожелаем новых побед и всегда благополучных посадок.

В ответ грянули многоголосое гвардейское «ура», бурные аплодисменты. Летчики горячо обнимали юбиляра, хлопали его по спине, дергали, шутя, за уши. Вот такие моменты открытых сердец дороже любых пышных застолий с велеречивыми тостами и дежурными комплиментами. Казалось, даже небо за окном посветлело.

Дмитрий Зюзин за год до начала войны окончил Ейское авиационное училище и начал служить в авиации Черноморского флота. В боях он лично собьет 15 самолетов врага, и в мае 1944 года ему будет присвоено звание Героя Советского Союза. После войны он станет летчиком-испытателем и уволится в запас в звании полковника. Ну, а пока…

Разведчики установили, что противник, понесший изрядные потери в живой силе и технике на море и в воздухе, оттянул свои коммуникации на юг и уже основными портами стали для него Севастополь и Евпатория. В связи с этим руководство авиагруппы решило разбить всю глубину ранее назначенного района боевых действий на три зоны. В основу разграничения положили радиусы действия различных типов самолетов.

Глубина зоны № 1 — для Ил-2 — составила 180 километров, зоны № 2 — для Пе-2 — 280 километров и зоны № 3 — для Ил-4 и Б-3 — 600 километров. В первой зоне действовали все типы самолетов, во второй — бомбардировщики Пе-2 и торпедоносцы и в третьей — торпедоносцы и бомбардировщики Б-3. Что касается истребителей, то в первой зоне они действовали без подвесных баков, а во второй и третьей — с ними. Для каждой зоны установили свои сигналы — они подавались при появлении противника, а заблаговременная отработка вопросов взаимодействия между полками позволила сократить сроки подготовки к вылетам и увеличить их количество.

В середине дня 3 декабря на подходе к Севастополю воздушная разведка обнаружила вражеский транспорт, конвоируемый боевыми кораблями. Немедленно в этот район вылетели «петляковы» под прикрытием «кобр». Однако, пока обрабатывали данные, взлетали и шли к цели, в районе Севастополя резко ухудшилась погода.

Бомбардировщикам пришлось бомбить с малой высоты и с горизонтального полета. Рядом находились истребители сопровождения. В носовую часть «эркобры» лейтенанта Виктора Щербаченко попал малокалиберный зенитный снаряд, разворотивший приборную доску. Вышло из строя почти все радиооборудование.

При попадании снаряда летчик инстинктивно взял ручку управления на себя и оказался в облаках. Сколько он находился там, трудно сказать, но, когда вынырнул из облачности, своих самолетов не обнаружил. Вокруг стеной стояла дождевая завеса, облачность прижимала самолет к поверхности моря…

Будучи на командном пункте авиагруппы, я вместе с присутствовавшими там офицерами услышал:

— Ничего не вижу и не слышу. Подо мной море, компас не работает. Что делать? Отзовитесь…

Но напрасно я посылал в эфир его позывные, летчик упрямо повторял все ту же фразу. Ясно: радиоприемник у него не работает, помочь ему чем-то мы бессильны. Оставалось только продолжать вызывать его на связь — вдруг приемник включится от вибрации или сотрясения самолета.

Но, видимо, и сам Щербаченко понял, что произошло, перестал обращаться к нам за помощью. На КП воцарилась гнетущая тишина, каждый думал: что же сейчас там, у нашего товарища? Что его ждет?

И вдруг в динамике вновь раздался взволнованный голос Виктора:

— Вижу знакомые озера! Нахожусь в районе Херсона…

Почему он сразу определил свое местонахождение, нам было ясно: лейтенант Щербаченко неоднократно летал в тот район, хорошо его изучил. Но… опять его голос, теперь уже тревожный:

— Опознал аэродром Сарабуз. Взлетают «мессеры». Горючего осталось 5 галлонов, до Перекопа не хватит.

Значит, Щербаченко все же спутал дельту Днепра с озерами в районе Сак, и выбранный им курс на восток привел не к Скадовску, а к вражескому аэродрому в центре Крыма. Подсказать ему не могли, да и он ведь так долго не подавал голоса…

Прошло еще немного времени. Все! Горючее у него кончилось. Разошлись подавленные и несколько дней всё не могли успокоиться.

И вот — телеграмма от Ермаченкова: "Летчик Щербаченко находится у крымских партизан, в ближайшие дни прибудет в Скадовск". Вскоре узнали и подробности: летчик на последних литрах бензина направил самолет к Крымским горам и посадил его в ущелье на фюзеляж. Спрятался за камни и приготовился к перестрелке с фашистами. Услышал топот копыт. Враги? Нет, это оказались партизаны. Они увидели нырнувший в ущелье краснозвездный самолет и поспешили на помощь…

Если ноябрь не баловал нас погодой, то декабрь оказался и того хуже. Все тот же опостылевший дождь со снегом из той же низкой, набрякшей влагой облачности. Все то же холодное месиво под ногами, на взлетной полосе. И все же при малейшем просвете в небе и подсыхании грунта самолеты поднимались в воздух и наносили удары по противнику, для которого скверная погода в какой-то мере становилась союзницей. К тому же противник стал чаще менять тактику действий. Ю-52 начали летать небольшими группами и на малой высоте. Их нередко сопровождали истребители дальнего действия Ме-110.

Конвои транспортов, как правило, прикрывались лодочными самолетами «Гамбург-140». Их довольно мощное вооружение — две пушки и четыре пулемета позволяло идти даже в лобовую атаку, рассчитывая сбить с курса атакующие торпедоносцы. При малейшей угрозе с нашей стороны враг наращивал силы истребителей с одесских и крымских аэродромов, а включение в состав конвоев большего, чем раньше, числа боевых кораблей усиливало их зенитное противодействие. Заметно возросло число зенитных орудий и в крымских портах разгрузки. И, наконец, отмечалось, что если конвой не успевал дойти до Евпатории или Севастополя в темное время суток, то он оставался на день в Ак-Мечети.

Естественно, что и мы меняли тактические приемы с учетом складывавшейся обстановки. Действия авиации в зонах нередко стали комбинированными. Вначале мы направляли туда «кобры», сковывавшие боем вражеских истребителей прикрытия, затем штурмовики наносили удары по боевым кораблям или подавляли зенитные батареи на берегу, а спустя несколько минут ложились на боевые курсы к назначенным объектам торпедоносцы и бомбардировщики.

Нашей группе довелось участвовать в первом комбинированном ударе по порту Очаков. Подлетая к нему, мы увидели у небольших причалов, на рейде и у небольшого островка, где раньше располагалась наша Первомайская батарея, гораздо больше различных плавсредств, чем было установлено воздушной разведкой. Видно, какая-то их часть в момент разведки находилась еще на подходе.

Пришлось немедленно по радио уточнить цели штурмовикам и пикировщикам. Налет получился неожиданным для противника и мощным. «Мессеров» в воздухе не было, поэтому после отхода ударных групп часть наших истребителей дополнительно атаковала корабли пулеметно-пушечным огнем. Вся группа без потерь возвращалась на аэродром, а позади долго виднелись крупные очаги пожаров — горели склады на причалах, баржи, буксиры и самоходные паромы, накренился и сильно поврежденный транспорт[53].

Через два дня нанесли аналогичный удар по порту Ак-Мечеть, где потопили лихтер «Еморхопулос» водоизмещением 1300 тонн. Досталось также другим кораблям и портовым сооружениям[54].

Организация и осуществление комбинированных ударов — дело многотрудное. Дальние маршруты и плохие метеоусловия требовали от командиров и экипажей самолетов высокого мастерства и мужества. Этими качествами наши авиаторы обладали в полной мере. Вот один из примеров.

14 декабря в третьей зоне разведчику в очень сложных метеоусловиях удалось обнаружить крупный танкер противника, шедший в Крым. Его охраняли боевые корабли и с воздуха несколько «гамбургов». Хлопья снега кружились в воздухе, облака висели низко над морем. Стало очевидно: цель очень важная, поэтому решили поднять четыре торпедоносца. Их пилотировали капитан Константин Копейкин, старший лейтенант Александр Рыхлов, лейтенант Константин Харлашев и младший лейтенант Александр Смирнов. Торпедоносцев сопровождали шесть «кобр» во главе со старшим лейтенантом В. А. Наржимским.

Штурману майору Николаю Маркину удалось вывести группу в район цели, но здесь сразу же навстречу ей ринулись «гамбурги». Наши «кобры», как всегда перед боем, сбросили подвесные баки, немедленно атаковали «гамбургов» и не позволили сбить торпедоносцев с боевого курса.

Удар торпедоносцев с ходу оказался удачным. Четыре торпеды, блеснув в воздухе, нырнули в воду и, оставляя пузырчатый след на поверхности моря, устремились к цели. Торпедоносцы начали разворот, и в это время взметнулся огромный столб воды. Объятый пламенем танкер водоизмещением три тысячи тонн стал тонуть.

Все успешные, а подчас и не столь успешные действия наших авиаторов перечислить невозможно. Хочется подчеркнуть, что Скадовская авиационная группа стала грозной силой в борьбе с врагом. И это особенно проявилось в период, когда в начале декабря противник предпринял попытку контрнаступления с никопольского плацдарма, из районов Чонгар и Перекопа. И хотя врагу не удалось достичь поставленных целей, однако в ряде случаев мы оказывались в критических ситуациях.

Дело в том, что тогда нашей воздушной разведкой было обнаружено несколько БДБ и других небольших боевых кораблей, которые двумя группами следовали из Очакова в направлении Покровское на Кинбурнской косе. На их борту было до полка румынской пехоты. Десант высадился и вскоре овладел Кинбурнской косой и островом Первомайский.

Главной задачей десанта и оказалось уничтожение Скадовской авиационной группы. Но авиация противника в те дни не смогла из-за непогоды поддержать свои войска, и вскоре враг на всех участках отступил на исходные позиции. Из оперативных сводок стало известно, что его никопольская группировка понесла тяжелые потери и он начал ее постепенно эвакуировать на правый берег Днепра.

Наши войска приняли меры и по ликвидации морского десанта на Кинбурнской косе. Мы же, едва узнав о нем, тут же подняли в воздух одну за другой группы штурмовиков и истребителей и обрушили бомбовый и пулеметно-пушечный огонь по войскам и кораблям десанта. На случай прорыва десанта к нашим аэродромам привели в готовность для стрельбы по наземным целям и зенитно-артиллерийский полк.

Буквально через два-три часа в Скадовск прибыл командующий 2-й гвардейской армией генерал-лейтенант Г. Ф. Захаров, а вслед за ним на автомашинах усиленный стрелковый полк. К исходу дня полк развернулся в боевые порядки, а с утра вступил в бой с десантом противника. Схватки шли напряженные, особенно 3 и 4 декабря, когда нашим наземным войскам при непрерывной поддержке небольших групп штурмовиков и истребителей удалось сломить сопротивление десанта и через несколько суток полностью очистить занятую им территорию.

Всему летному составу авиагруппы, участвовавшему в уничтожении морского десанта противника, генерал Г. Ф. Захаров объявил благодарность, а наиболее отличившиеся были представлены к награждению боевыми орденами…

Вечером 15 декабря при подведении итогов дня полковник В. И. Смирнов вдруг объявил:

— Меня срочно отзывают в Москву. Генерал Ермаченков приказал вступить во временное командование группой Денисову.

Для меня это сообщение свалилось как снег на голову. Но приказ есть приказ. На следующий день, когда провожали Виктора Иустиновича, все почувствовали, что он уезжает с большой неохотой, сроднился с нами, как говорится, душой и телом.

А забот и задач нашей группе прибавилось. Ко всему прочему прибывшая на смену батальону аэродромного обслуживания 8-й воздушной армии 12-я авиабаза ВВС флота из-за отсутствия транспорта высокой проходимости не стала справляться с обеспечением авиагруппы боеприпасами и горючим. Недостаток горючего особенно ощущался в конце января и в феврале, когда 3-й и 4-й Украинские фронты готовились к проведению и осуществляли Никопольско-Криворожскую операцию.

В это время большая нагрузка выпала на все руководство авиагруппы, и особенно на начальника штаба майора Л. З. Джинчвеладзе, заместителя командира по политчасти майора М. Н. Борзенко и командира 12-й авиабазы майора В. И. Пустыльника.

И все же, несмотря на трудности в снабжении, истребители и штурмовики действовали с прежним напряжением, периодически наносили ощутимые удары бомбардировщики и торпедоносцы. Истребителям, вылетавшим на "свободную охоту", я приказал: если встреч с самолетами противника не произойдет, а будут обнаружены его боевые корабли или транспорты, атаковать их пулеметно-пушечным огнем.

А подобные ситуации возникали не раз. Однажды четверка «эркобр», ведомая капитаном В. С. Снесаревым, возвращалась с «охоты». Ведущий, обнаружив транспорт водоизмещением до 1000 тонн и охранявшие его корабли, немедленно всем звеном атаковал их. В результате двух атак истребители повредили два сторожевых корабля и вызвали пожар на палубе транспорта. Наша группа потерь не имела.

На боевом счету капитана Снесарева подобных боевых удач немало. О нем, вскоре удостоенном звания Героя Советского Союза, следует сказать особо.

Их было три брата: Виктор, Владимир и Василий. Все они получили среднее образование и по путевке Ленинского комсомола пошли учиться летному мастерству в Ейское авиационное училище. Успешно окончив училище в июне 1941 года, братья были направлены в авиацию Черноморского флота, где сразу же и приняли боевое крещение.

Недолго пришлось воевать Виктору и Василию — они геройски погибли в 1941 году при обороне Крыма и Севастополя. Остался в строю средний брат — Владимир. После гибели братьев он стал малоразговорчивым, внешне выглядел старше своих лет, сражался отчаянно, нередко забывая, что человеку и на войне положен отдых. "Мне теперь драться нужно за троих", — говорил он товарищам. И дрался с врагом за троих в небе Севастополя, Туапсе, Новороссийска, Тамани и Керчи.

В двадцать девять лет Владимир Снесарев — командир эскадрильи 11-го гвардейского истребительного полка — стал вновь летать над Крымом и Северной Таврией. Здесь он одержал не одну победу над врагом, каждый раз приговаривая: "Это за Виктора… А это за Васю". Успехи повышали его настроение, но затем летчик вновь уходил в себя до новой победы.

На боевом счету Владимира за годы войны будут 313 боевых вылетов и кроме штурмовых ударов 14 сбитых вражеских самолетов.

И еще два штриха из биографий братьев Снесаревых. В Донбассе, в Коммунарске чтут память двух погибших братьев Снесаревых и боевые дела Владимира Семеновича. Имена Виктора и Василия — на мемориальной доске школы, где они учились, в ФЗУ учрежден "Переходящий вымпел братьев Снесаревых лучшему слесарю", ежегодно проводится городской кросс их имени…

Молва об исключительной смелости и эффективности действий истребителей-гвардейцев дошла и до летчиков 8-й воздушной армии. Однажды на У-2 прилетел в Скадовск лейтенант — в дальнейшем дважды Герой Советского Союза, генерал-майор авиации — А. В. Алелюхин и обратился ко мне с необычной просьбой:

— Вы много сбиваете транспортных самолетов противника, летающих в Крым над морем. Мы хотели бы подключиться к этой работе, но нам нужны спасательные жилеты, которыми пользуются морские летчики в случае приводнения в море. Не могли бы одолжить нам их хотя бы на одну эскадрилью?

Я не успел ответить, как в разговор вмешался майор Б. А. Юдин.

— Товарищ командир, на подходе с моря к озеру Донузлав мною и лейтенантом П. А. Красновым сбиты Ю-52 и Ме-110, что подтверждают прикрывавшие нас старший лейтенант В. И. Щербаков и младший лейтенант П. В. Карпунин.

— Поздравляю с победой! Вам и всем летавшим рядом написать подробные донесения. Есть ли какие-нибудь повреждения самолетов?

— В машине Краснова обнаружены четыре пробоины, остальные — в норме.

— Похвально! — отозвался Алелюхин и тоже поздравил Бориса Юдина с победой.

Возобновился разговор о жилетах.

— Надо узнать, есть ли они у нас в резерве, — ответил я лейтенанту. — Но жилеты жилетами, а летать и воевать над морем значительно сложнее, чем над сушей.

— Привыкнем, гвардии майор, — заверил лейтенант.

Мне доложили, что жилеты в резерве имеются, и я приказал выдать гостю 15 комплектов. Алелюхину же подсказал особенности ведения воздушного боя над морем и ориентировки вне видимости берега. На том и расстались.

А через две недели жилеты нам возвратили с запиской: "Над морем воевать действительно сложнее, и для этого нужна особая подготовка летчиков. Поэтому нам приказано летать на "свободную охоту" в сторону Николаева и Одессы в целях уничтожения автомашин, паровозов и одиночных самолетов. Спасибо за науку. Алелюхин".

Не счесть подвигов морских летчиков. Многие из них совершены над морем и кончились гибелью экипажей самолетов. Это ныне, удалившись на десятилетия от огненных лет, мы называем подвигами боевые эпизоды, которые тогда казались нам обыденными. И примеров тому множество.

19 декабря вместе с ведомым лейтенантом Г. П. Колонтаенко поднялся в воздух комэск капитан Б. М. Литвинчук. Казалось, обычная ситуация. Над морем наши пилоты обнаружили одинокий бомбардировщик Ю-88, летевший в Крым. Пара истребителей немедленно атаковала его, надеясь на легкую победу, но вражеский экипаж умело маневрировал и отстреливался из бортового оружия. Литвинчук повторил атаку, и вдруг с головы по непонятной причине упали радионаушники. Пилот не обратил на это особого внимания и продолжал атаковать, пока Ю-88 не врезался в воду.

Истребители произвели посадку нормально, и, как обычно, капитан Литвинчук сразу направился на КП для доклада. Приехав незадолго до этого в полк, я вместе с майором И. Е. Собкиным сидел за столом над расстеленной картой. Увидев меня, Борис Михайлович доложил о сбитом самолете, и мы поздравили его с очередной победой.

— А что это вы вертите в руках? — заинтересовался я.

— Наушники, гад, мне попортил, — огорченно отозвался летчик. — Вот, посмотрите, разрезал дужку на две части. Зла на этого вредителя не хватает.

А между тем ведь рядом с Литвинчуком была смерть. Совсем рядом! Пуля из крупнокалиберного пулемета пробила фонарь кабины, перебила на голове пилота стальную дужку наушников и, словно бритвой, срезала полоску волос. Да, смерть была в миллиметрах, а летчик вроде и не почувствовал ее леденящего дыхания.

Перед ужином Борис Литвинчук еще раз взглянул в зеркало на свою попорченную курчавую шевелюру, которой всегда очень гордился, и, помрачнев, сказал негромко:

— Ведь знал, гад, как мне настроение испортить. Но я ему за это башку снес.

Комэска капитана Б. М. Литвинчука знали в 11-м гвардейском полку как одного из искусных боевых летчиков и умелых командиров. В часть он пришел перед войной и служил в эскадрилье капитана А. В. Шубикова, а затем, летая на «подвесках», вместе с Арсением Васильевичем участвовал в операции по разрушению Чернаводского моста на Дунае, наносил удары по военно-морской базе Констанца, речным переправам на Днепре и дальнобойным батареям врага под Перекопом.

16 мая 1944 года одного из ветеранов 32-го авиаполка, вложившего значительный вклад в преобразование его в 11-й гвардейский, Бориса Михайловича Литвинчука однополчане сердечно поздравят с присвоением высокого звания Героя Советского Союза. Он совершил 459 боевых вылетов, лично сбил 15 самолетов врага, истребил много вражеской техники и живой силы. После войны Литвинчук окончит Военно-морскую академию и будет служить в авиации до 1961 года, уйдя на заслуженный отдых в звании полковника.

…Уходил в историю 1943 год. Авиагруппа по-прежнему активно действовала на морских и воздушных коммуникациях противника. Обогатившись опытом организации комбинированных ударов, мы стремились делать каждый последующий более результативным. Гибли транспорты противника, а вместе с ними шли на дно Черного моря гитлеровцы, боевая техника, снаряжение и продовольствие, горели танкеры и нефтеналивные баржи, исчезали в пучине моря транспортные и боевые самолеты. Результатами наших действий были удовлетворены и Военный совет Черноморского флота, и руководство ВВС, что подтвердила новогодняя поздравительная телеграмма. Вот ее текст:

"Скадовск. Денисову, Борзенко, Леписа: поздравляем офицеров, рядовой состав вашей группы с Новым годом. Громите еще сильнее фашистские аэродромы, топите транспорты. Пусть 44-й год станет годом окончательного уничтожения гитлеровской армии. Желаем вам — передовому отряду славных черноморских соколов — отличных успехов в вашей напряженной боевой работе. Ермаченков, Пурник"[55].

Телеграмму мы зачитали во всех частях и подразделениях, она вызвала чувство гордости и вдохновила на успешное выполнение новых боевых заданий.

Почти в каждом комбинированном ударе по портам, базам и конвоям противника участвовала 1-я эскадрилья 40-го авиаполка пикировщиков, возглавляемая капитаном А. К. Кондрашиным. Отважный летчик и прекрасный командир был для всех нас примером беззаветного служения Отчизне.

Биография Андрея Кузьмича Кондрашина — это своего рода слепок с образа юноши довоенного и бойца военного периодов. Черты его характера — любовь к Родине, готовность защищать ее до последней капли крови. Родился он на Рязанщине в 1915 году. Учился. Служил на флоте. Комсомол послал его в Ейское авиационное училище. Незадолго до нападения фашистской Германии на СССР стал летчиком 40-го бомбардировочного авиаполка.

Войну начал в звене старшего лейтенанта И. Е. Корзунова. Это звено наносило удары по военным объектам в Констанце, Сулине, Тульче, участвовало в героической обороне Одессы и Севастополя, в боях за Кавказ и Таманский полуостров. Кондрашин был человеком, любившим до самозабвения летное дело. Он всегда стремился в бой. До декабря 1943 года, то есть до прибытия в Скадовскую авиационную группу, Кондрашин произвел на бомбардировщике Пе-2 311 боевых вылетов и лично уничтожил шесть транспортов общим водоизмещением 12 тысяч тонн, шесть барж, два сторожевых катера, 17 самолетов на земле и много другой техники и живой силы противника. В воздушных боях сбил два вражеских самолета.

Однажды в беседе с друзьями он высказал свое кредо:

— В жизни ничего не может сравниться с радостью и удовлетворением, которые наполняют тебя после хороших бомбовых ударов или хорошо выполненной разведки. Одобрение друзей, улыбка командира — все это для меня было самым дорогим. Да и в самом деле, только в бою узнаешь свою силу, ловкость и хитрость. Я не люблю спокойной жизни без волнений и напряжений…

Андрей Кондрашин был не только храбрым бойцом и прекрасным командиром, отличался он и постоянной жизнерадостностью, умением передать хорошее боевое настроение своим товарищам, подчиненным. За два года рядовой пилот вырос до командира эскадрильи, а за боевые дела уже в первые годы войны удостоился трех орденов Красного Знамени и представления к званию Героя Советского Союза. Но Указ Президиума Верховного Совета вышел после его героической смерти в бою.

До сих пор я помню бой звена Кондрашина с «мессерами» в период обороны Севастополя. Бой начался при отходе от цели, но мне пришлось наблюдать его с земли в течение 10 — 15 минут, когда звено Пе-2 храбро сражалось с восьмеркой Ме-109 уже над аэродромом. Исключительно грамотно советские экипажи не только оборонялись, но и нападали. В начале боя они сбили одного «мессера», а второго — на наших глазах. Андрей Кондрашин со своими ведомыми преподнесли тогда урок многим экипажам бомбардировщиков и штурмовиков, как надо использовать боевые качества и возможности советских самолетов в воздушных боях с вражескими истребителями.

Вот почему, когда возникал вопрос, кого направить на выполнение сложного боевого задания, руководители Скадовской авиагруппы долго не размышляли, решали единодушно: его, Кондрашина. И не ошибались.

Но вот рано утром 11 января 1944 года штурман 11 гиап старший лейтенант Н. А. Кисляк и ведомый младший лейтенант В. И. Орлов вернулись из разведки порта Одессы и доложили, что там находятся под погрузкой два крупных транспорта. Надо было срочно их атаковать. А накануне в Скадовск прилетел командир 40-го полка майор И. Е. Корзунов. Он и согласился вести на задание шестерку Пе-2. И вот «пешки» под прикрытием шести «кобр» взяли курс на Одессу. Вышли на цель. Истребителей противника поблизости видно не было, и «пешки» под углом 60 — 70 градусов устремились к целям. Капитан Кондрашин пикировал последним, на его машине противник и сосредоточил весь зенитный огонь. Снаряд попал в самолет, и горящий Пе-2 врезался у причала в воду. Погибли командир эскадрильи капитан А. К. Кондрашин, штурман капитан А. А. Коваленко и начальник связи эскадрильи младший лейтенант В. Г. Анзин.

Возвратившись в Скадовск, ведущий группы доложил о прямых попаданиях бомб в транспорт водоизмещением 3000 тонн и в одну сухогрузную баржу. Результат хороший, но как же он был омрачен утратой Кондрашина и его товарищей…

В ответ на гибель Кондрашина и его боевых друзей, причинившую всем нам невыносимую боль, летчики поклялись еще сильнее бить ненавистного врага. На фюзеляже Пе-2 лейтенанта А. С. Бриллиантова появилась надпись: "Отомстим за смерть Кондрашина", а летчики эскадрильи написали песню "Марш пикировщиков", в которой были такие строфы:

В шуме ветра рокочут моторы,

Дан приказ — вылетай поскорей!

И ушла в голубые просторы

Эскадрилья отважных друзей.

Не страшны нам морские просторы

И зенитный огонь батарей

Нас учил за Отчизну сражаться

Командир наш — Кондрашин Андрей.

Боевой счет скадовцев продолжал расти. 25 января группа торпедоносцев во главе с капитаном П. Н. Обуховым потопила транспорт водоизмещением 2000 тонн, а восемь Пе-2 пустили на дно такой же транспорт в 15 милях северо-восточнее Одессы. Истребители-гвардейцы старший лейтенант Н. А. Кисляк и лейтенант В. А. Любимков встретили в районе мыса Тарханкут 29 Ю-52 и сбили четыре из них. А 31 января старший лейтенант В. И. Щербаков и младший лейтенант П. В. Карпунин встретили несколько групп Ю-52 по три — пять самолетов в каждой и сбили два транспортника…

В первой половине января в авиагруппу для проверки организации боевой работы прибыл начальник штаба ВВС флота полковник Б. Л. Петров. Всесторонне ознакомившись с нашей деятельностью, он дал ей высокую оценку. Мне же в личной беседе порекомендовал организовать более четкое взаимодействие с экипажами самолетов Ил-4 1-й минно-торпедной дивизии, действующими о аэродромов Кавказа в третьей зоне морских коммуникаций противника. В частности, при организации совместных ударов следовало шире применять аэродромный маневр самолетов, скажем, подсаживать Ил-4 на аэродромы Скадовска. Получил я и ряд других полезных советов.

15 января полковник Б. Л. Петров улетел, а через два дня у нас на А-20ж приземлился Николай Александрович Токарев. Так как большая часть его дивизии воевала в составе Скадовской авиагруппы, то ее он и возглавил. Я же стал, как и раньше, его помощником и одновременно командиром 11-го гвардейского истребительного авиаполка. 23 января мы все поздравили Николая Александровича с присвоением ему генеральского звания. Это еще больше подняло авторитет Скадовской авиационной группы — во главе ее стал генерал! А благодаря его кипучей энергии и личному участию в боевых вылетах на торпедоносце в деятельности авиагруппы появилось как бы второе дыхание.

В условиях неустойчивой погоды Пе-2 изредка бомбили с пикирования, чаще же — с горизонтального полета. Но штурмовики и торпедоносцы регулярно прорывались к целям и эффективно поражали их. Правда, это только на бумаге выглядит просто. На деле же все обстояло иначе.

Вот 30 января разведчики своевременно обнаружили конвой, но из-за непогоды до второй половины дня никто так и не смог нанести по нему удар. А тем временем корабли миновали мыс Тарханкут и вдоль берега следовали курсом на Евпаторию. Наконец при первом же небольшом прояснении в воздух удалось поднять 5 Пе-2 и 8 Ил-2, сопровождаемых восьмеркой «кобр». Однако налет оказался малоэффективным: потопили только одну баржу.

Торпедоносцы в это время действовали по кораблям противника на полпути между Очаковым и Одессой, и других сил для немедленного повторного удара не было. Что делать? Ведь через час-другой крупный транспорт и его эскорт войдут в Евпаторийский порт под защиту сильной противовоздушной обороны.

На мой КП позвонил генерал Токарев, спросил, что намереваюсь предпринять в ближайшее время.

Доложил, что повторный удар возможен только в конце дня, когда транспорт будет уже в районе Евпатории, а пока за конвоем непрерывно наблюдает воздушный разведчик и по радио передает о нем все данные.

— Полечу торпедировать сам! — внезапно решил генерал.

— Одному лететь рискованно, — возразил я. — А у меня есть только один исправный самолет капитана Обухова.

— Вот подготовьте его и истребителей прикрытия, я скоро буду на аэродроме. Кто прикроет?

— Раз так, то разрешите мне.

Н. А. Токарев согласился.

Быстро поставил задачу капитану П. Н. Обухову и информировал экипаж Токарева о предстоящем вылете. Вскоре прибыл и Николай Александрович. Выслушав рапорт о готовности к вылету на сопровождение шестерки истребителей, заметил:

— Лететь будем бреющим в обход Тарханкута и при полном радиомолчании. Атака со стороны моря с последующим уходом через Крым.

Зная твердый характер Николая Александровича, возражать ему не решился, хотя и не вполне был согласен с его планом. Дело в том, что мелководье в прибрежной евпаторийской зоне ограничивало возможности атаки целей со стороны берега, так как торпеда могла зарыться в грунт. Нормально, при сбрасывании торпеды с малой высоты глубина должна быть не менее 8 — 10 метров. Поэтому лучше было бы пройти морем в сторону Качи, там развернуться и атаковать уже с глубокой части Каламитского залива. Но решение принято, — значит, надо его выполнять…

И вот мы в воздухе. Едва отошли от берега, как ведомый Токарева Петр Обухов по радио сообщил, что у него барахлит правый мотор и развернулся в сторону аэродрома.

Токарев вел торпедоносец на высоте 15 — 20 метров. Снизились и истребители сопровождения. Такой маневр, как и радиомолчание на маршруте, не давал противнику возможности засечь наши самолеты с берега, и как ни хотелось мне отговорить генерала по радио от одиночной атаки транспорта, следующего в охранении, но нарушить твердо установленное правило радиомаскировки не решился. Да и Н. А. Токарев был не из тех, кого могут смутить какие-то трудности или опасности.

Обойдя мыс Тарханкут, мы развернулись в направлении на Качу. Издалека заметили «Гамбург-140», шедший наперерез торпедоносцу, и незамедлительно атаковали его четверкой. Гидросамолет задымил, развернулся и начал со снижением уходить, но от преследования его пришлось отказаться, чтобы не потерять низколетящий торпедоносец.

Время шло, видимость оставалась, как говорится, "миллион на миллион", но конвоя мы все еще не видели. А вот свежие данные от разведчика: транспорт и баржи с охранением выходят на Евпаторийский рейд. Так вот оно что! Конвой уже зашел за мыс Карантинный (ныне Евпаторийский), потому и не виден с малой высоты. Что ж, это к лучшему — атаковать будем со стороны моря.

Но генерал неожиданно начал подворачивать влево, видимо решив, что у истребителей может не хватить горючего на обратный путь — ведь летели мы без подвесных баков. Другого смысла в таком решении я не видел, зная по опыту прошлых полетов, что у противника на мысу очень сильное зенитное прикрытие.

В паре с лейтенантом Василием Любимковым мы следовали левее торпедоносца, а пара старшего лейтенанта Владимира Наряшмского — справа от него. Все с превышением над торпедоносцем в 150 — 200 метров. А позади и выше нас летела пара Владимира Прозора. Чем ближе мы подходили к цели, тем больше мне не давал покоя вопрос: как отвлечь зенитный огонь с кораблей от самолета генерала? Наконец не выдержал, передал Наржимскому по радио команду:

— "Сокол-одиннадцать", атакуйте корабли правее нашего объекта, мы атакуем левее.

Получив отзыв, ставлю задачу Прозору.

— "Сокол-семнадцать", мы штурмуем, будьте внимательны, здесь могут быть «фоккеры».

Торпедоносец Токарева, а за ним и мы проскочили-таки через зенитный огонь с мыса Карантинный. Вот и транспорт! Мелькнуло на солнце светлое тело торпеды и с плеском ушло под воду. Торпедоносец и две пары истребителей открыли огонь по кораблям из всего бортового оружия, чтобы рассредоточить зенитный огонь и обеспечить пролет торпедоносца над целью. В это время факелом упал в воду новейший вражеский истребитель ФВ-190, сбитый Прозором.

…Все, что после этого произошло, вспоминается, как кошмарный сон. Вражеский зенитный снаряд угодил в торпедоносец. Самолет сразу загорелся и, оставляя длинный шлейф дыма, потянул в район Майнакского озера. По неровному, какому-то судорожному полету машины было понятно, что генерал тяжело ранен. Едва перетянув озеро, торпедоносец ткнулся в землю и взорвался.

Сделали над местом катастрофы два круга на бреющем полете, пытаясь высмотреть площадку для приземления, но внизу лежала неровная местность со множеством крупных камней. Вблизи от догоравших обломков торпедоносца никого из членов его экипажа заметить не удалось.

С большой тяжестью на душе возвращались мы в Скадовск. И особенно горько было мне. Ведь Токарев учил меня летать, дал мне крылья, был моим командиром, старшим другом — и вдруг такое… Никак не хотелось верить, что его не стало, думалось: чего только уже не бывало на войне, может, его выкинуло при ударе из кабины и подобрали местные жители или крымские партизаны. Да мало ли о чем думалось…

А скорбная весть о гибели Героя Советского Союза генерала Н. А. Токарева уже облетела соединения и части ВВС Черноморского флота. И их экипажи, как бы предъявив врагу новый, суровый счет, стали наносить по нему еще более мощные удары. Летчики Скадовской авиационной группы, несмотря на плохую погоду, потопили в феврале транспорт водоизмещением 2000 тонн, шесть быстроходных десантных барж, сторожевой корабль и три вспомогательных судна, в ожесточенных воздушных боях уничтожили 12 неприятельских самолетов. Эффективный удар нанесли летчики 5-го гвардейского минно-торпедного полка по портовым сооружениям и плавсредствам в Констанце…

Вскоре 1-ю минно-торпедную авиадивизию, возглавлявшуюся раньше Токаревым, преобразовали во 2-ю гвардейскую минно-торпедную авиадивизию. А Указом Президиума Верховного Совета СССР от 31 мая 1944 года этому соединению было присвоено имя ее отважного командира — генерал-майора авиации Н. А. Токарева.

Боевые друзья сложили о Токареве песню, в которой есть такие слова:

Бесстрашным гордым соколом

Над морем летал

Крылатый воин Токарев,

Герой-генерал.

Добить врага жестокого

Друзьям завещал

Отважный сокол Токарев,

Герой-генерал.

Позже, как только фронт отодвинется к Севастополю, мы с генералом Ермаченковым вылетим из Одессы к месту гибели Токарева. На пригорке увидим остов сгоревшего торпедоносца, обнесенный колючей проволокой, а рядом две горки мин. Окружившие нас ребятишки проведут нас к самолету через установленное немцами вокруг него минное поле.

Около носовой части торпедоносца мы увидим могилу, усыпанную цветами как уже высохшими, так и совершенно свежими. Их, посещая могилу Героя и отдавая долг памяти, возлагали евпаторийцы, жители любимого города генерала Токарева, в котором он служил до войны и в который мечтал вернуться после победы.

А еще несколько позже станет известно, что штурман майор Николай Андреевич Маркин и стрелок-радист сержант Василий Гончаров, сильно обгоревшие, сумели все же выбраться из пылавшего самолета. Их сразу же пленили подоспевшие немцы и отвезли в Симферополь. Там они содержались в тюремной больнице, пока город не был освобожден стремительно наступавшими советскими войсками.

31 мая 1944 года был издан Указ Президиума Верховного Совета СССР о сооружении в городе Евпатории памятника Герою Советского Союза гвардии генерал-майору авиации Николаю Александровичу Токареву, и вскоре после войны памятник был воздвигнут на центральной площади. С тех пор на гранитном постаменте постоянно живые цветы. Их приносят ветераны Великой Отечественной войны, жители города, курортники, пионеры и школьники — все, кому дорого имя прославленною летчика-черноморца, отдавшего жизнь ради чистого неба, мира и счастья на родной земле.

* * *

После геройской гибели генерала Токарева мне вновь приказали вступить в командование Скадовской авиагруппой. Воспользовавшись случаем, я поставил перед командующим ВВС флота ряд вопросов, без решения которых продолжать боевые действия было очень трудно.

Прежде всего это относилось к малочисленности штаба авиагруппы, который, несмотря на все усилия его начальника — Лаурсао Захаровича Джинчвеладзе, работал с большим напряжением.

Командующий приказал немедленно перебазировать в Скадовск штабы 11, 40 и 23-го авиаполков, которые и прибыли к нам 5 февраля. Штаб же 36-го полка в это время был занят подготовкой части к предстоявшему перебазированию на Балтику. Одновременно командование отдало распоряжение о перебазировании в Скадовск и штаба 1-й минно-торпедной дивизии, однако только в конце февраля прибыла часть его во главе с майором В. М. Матвеенко. Начальник же штаба авиадивизии полковник П. Г. Кудин, временно исполнявший обязанности командира дивизии, прилетел в Скадовск в конце первой декады марта, и я ему сразу сдал свои полномочия. Это совпало с периодом, когда все основные силы дивизии перебазировались на скадовские аэродромы.

С появлением в группе штабов трех полков, а затем и части штаба дивизии заметно улучшилось управление авиационными частями Скадовской авиагруппы как при подготовке к боевым вылетам, так и в ходе нанесения ударов.

Другая насущная проблема — пополнение авиагруппы самолетами. Правда, еще 5 декабря в Скадовск прилетели два А-20ж, пять Ил-4 и пять Пе-2, а 12 января один А-20ж, три Ил-4 и два Пе-2. И все же из-за боевых потерь и растущего объема решаемых задач самолетов не хватало. И хотя наши потери и не шли в сравнение с огромными потерями кораблей и самолетов противника, однако достаточно сказать, что только за один из дней февраля мы потеряли один Б-3, три Ил-2 и одну «эркобру». Противник же лишился семи самолетов; мы потопили транспорт «Лариса» водоизмещением 2000 тонн, повредили сторожевой катер и две БДБ.

Особенно испытывался недостаток в истребителях. Имевшиеся две эскадрильи 11 гиап работали с огромным напряжением. Поэтому мою просьбу прислать нашу 3-ю эскадрилью из Геленджика, где капитан К. А. Питерцев уже ввел в боевой строй всех летчиков, удовлетворили. В итоге 5 и 6 февраля в Скадовск перелетели четыре Ил-2, один А-20ж и 14 «эркобр».

Базировавшаяся по-прежнему на временных Центральном, Восточном и Птаховском аэродромах авиагруппа стала значительно более мощной, но вела боевые действия с неполным напряжением, в частности, из-за перебоев в снабжении горючим и боеприпасами, доставка которых затруднялась распутицей и нехваткой необходимого в этих условиях транспорта повышенной проходимости.

Надо учесть, что 3-й Украинский фронт 6 марта вновь перешел в наступление и через неделю овладел городом Херсон, а 4-й Украинский фронт готовился к Крымской операции. Тыловые органы фронтов в этих условиях не могли удовлетворить все заявки, в том числе и наши, поэтому самолеты часто простаивали. Например, 23 марта из всех Пе-2 40-го полка только четыре удалось заправить горючим, а остальные отстаивались в капонирах с пустыми баками.

Если говорить о жизни Скадовской авиагруппы, то нельзя не упомянуть о взаимоотношениях с местными партийными и советскими органами и населением. В период базирования здесь мы получали от них самую различную помощь, а главное — продукты питания, которые в плановом порядке доставлялись из наших тыловых баз весьма нерегулярно.

Минула зима, наступала пора полевых работ, а техники в районе почти не было, горючего тоже. Ощущался острый недостаток в руководящих кадрах колхозов. Не хватало и рабочей силы, ведь кроме уничтоженных фашистами и угнанных в неволю ни в чем не повинных людей многие служили в армии, а часть жителей эвакуировалась на восток и еще не вернулась в родные края.

Первый секретарь Скадовского райкома партии Ю. П. Терехов в своем письме вспоминает: "Основной базой резерва, из которого комплектовались руководящие кадры, были демобилизованные и прибывавшие инвалиды 1-й и 2-й групп. Постепенно росла и партийная организация: 48 из 56 колхозов возглавили члены партии. Доблестные воины-авиаторы помогали поднимать политический и моральный дух населения и экономическое становление района. Поскольку Крым, Херсон и Николаев были еще в руках противника, это имело важное значение".

Заместитель командира авиагруппы по политчасти майор Михаил Никифорович Борзенко и прибывший новый замполит 11-го гвардейского истребительного авиаполка майор Афанасий Фомич Шелехов мобилизовали весь политаппарат группы, коммунистов и комсомольцев на помощь району. Не в ущерб боевой работе были созданы агитбригады, которые разъезжали по селам района и вели агитационно-массовую работу, разъясняя, что оккупанты больше не вернутся сюда и вообще враг сломлен и скоро фашистская Германия потерпит полный крах.

На митингах и собраниях в городе Скадовск постоянно присутствовали представители авиагруппы. Неоднократно приходилось выступать на них и мне.

Немалую помощь колхозам оказывал командир 12-й авиабазы майор В. И. Пустыльник. Он выделял автотранспорт, горючее и смазочные материалы, посылал людей на различные работы. За счет резерва технического состава в авиагруппе было создано несколько бригад по ремонту уцелевшей сельхозтехники.

Поистине в демонстрацию единства фронта и тыла вылилось организованное в марте райкомом и райисполкомом перезахоронение в парке останков погибших от рук фашистов и их пособников жителей Скадовска. На многолюдном митинге кроме руководителей района и авиагруппы выступили несколько летчиков, рассказавших, как их однополчане громят фашистов в крымском небе. Они призвали тружеников города и села работать по-фронтовому, приближая день победы над гитлеровской Германией.

Боевая деятельность Скадовской авиационной группы на морских и воздушных коммуникациях противника в феврале и марте продолжалась. Однако, помимо этого, она стала решать и другие задачи, не предусматривавшиеся раньше.

Так, в связи с переходом нескольких фронтов в наступление по Правобережной Украине потребовалось выбросить во вражеский тыл войсковых разведчиков. Нам, в частности, было приказано выбросить парашютиста-девушку с радиостанцией и аккумулятором в районе Николаева, а двоих — 76-летнего старика и 16-летнюю его внучку — в районе Одессы. Казалось, не так и сложна эта задача, а вызвала она много волнений и причинила немало неприятностей.

Я решил направить ночью в район Одессы самолет Ил-4, а в район Николаева У-2. Поставил экипажам самолетов задачи, подготовили они машины и уже запустили моторы, как вдруг оперативный дежурный доложил:

— Товарищ командир, надвигается туман.

Пришлось вылеты отменить. Вообще-то туманы досаждали нам нередко, надвигаясь с моря обычно к ночи, — сказывалась разница температур и влажности. Но перед принятием мною решения на вылет метеоролог заверил, что тумана не ожидается — и вдруг такой «прокол»! Ну, прогноз прогнозом, а разобраться надо самому. А поскольку метеоролог не смог объяснить причину нагрянувшего тумана "по науке", а у меня на этот счет были кое-какие соображения, то, прихватив с собой «метеобога», я и майор Джинчвеладзе поднялись на тригонометрическую вышку. И хотя ситуация оказалась далеко не юмористической, все мы дружно рассмеялись: от совхозных домов в сторону аэродрома тянулась пелена дыма следствие топки печей кизяком.

Я тут же распорядился выпустить самолеты.

Но вот не прошло и часа, как все кругом окутал уже настоящий туман, правда, настолько тонкослойный, что время от времени сквозь него просматривались звезды.

Пришлось объявить тревогу всей аэродромной службе. Развели костры, подготовили к включению прожекторы. Запросили Мелитополь о возможности посадки вылетевших самолетов там, но и Мелитополь оказался закрытым туманом. До Кубани же у самолетов могло не хватить горючего.

А вот послышался и нарастающий шум моторов. Включили прожекторы. С борта Ил-4 сообщили по радио, что береговая черта видна, а световые ориентиры плохо, расплываются. Что предпринять? Самолет делает круг за кругом, его пора сажать, и я решил заводить его на посадку командами по радио.

Пилот вывел Ил-4 на прямую, хорошо подвел его к земле, но на повышенной скорости и вдруг стал брать штурвал на себя. Самолет, естественно, взмыл и с высоты 12 — 15 метров, потеряв скорость, неуклюже плюхнулся. В результате подломаны стойки шасси и погнуты винты. Санитарная и другие машины быстро подъехали к «илу». Каково же было наше удивление, когда мы увидели вылезавших из самолета деда и его внучку.

Ступив на землю, дед невозмутимо произнес:

— Наконец-то сели.

— Не сели, а упали, — ответил я ему.

— Ну, во-первых, мы этого не хотели, а во-вторых, дело легко поправимое, совершенно спокойно произнес мудрый старик.

Не стал я ему разъяснять разницу между покореженной стойкой шасси и погнутым зубом от бороны — пассажир ведь в общем-то героический, в тыл врага летел, да еще с внучкой. Такое задание далеко не каждому дадут! А вот выяснить, почему вернулись, необходимо.

Оказывается, и в районе Одессы туман закрыл назначенное место выброски, а сделать это в другом пункте летчик вполне обоснованно отказался и повел машину на свой аэродром.

Самолет через несколько дней восстановили, а старик с внучкой все же были сброшены на парашютах в назначенном районе в следующую же ночь. Рад, что позже удалось узнать: они успешно выполнили задание. После освобождения Одессы я встретил там этих отважных советских патриотов и мне невольно вспомнились тогда слова героя Отечественной войны 1812 года, партизанского командира Дениса Давыдова: "Еще Россия не подымалась во весь исполинский рост. И горе ее неприятелям, если она когда-нибудь подымется!"[56].

А вот судьба девушки-радистки, улетевшей на У-2, нас глубоко потрясла. Вероятно, летчик потерял в тумане ориентировку и вместе со своим пассажиром упал в море. Туман, там более неожиданный, всегда был одним из самых грозных врагов авиаторов. И не только в военное время…

В самом начале марта штабом Скадовской авиационной группы было получено боевое распоряжение по обеспечению перехода 12 торпедных катеров из Геленджика в Скадовск. Задача заключалась в том, чтобы в течение трех часов — с 23.00 до 2.00, когда катера будут следовать мимо мысов Айтодер и Херсонес, в воздухе должен находиться Ил-4 в качестве самолета-ретранслятора для обеспечения радиосвязи катеров с берегом. Два других Ил-4 предназначались для обозначения светящими авиабомбами точек поворота катеров на новый курс в районе мысов Херсонес, а затем Тарханкут. С рассветом истребителям 11-го гвардейского предстояло прикрывать катера на переходе их в Каркинитском заливе.

Получив приказ, мы немедленно приступили к подготовке его выполнения, невольно восхищаясь смелостью и дерзостью замысла. Ведь переход выполнялся в исключительно сложных условиях: ночь, почти на половине пути — туман, местами низкая облачность и осадки, а в море еще и волнение, достигавшее четырех-пяти баллов.

Наши моряки, возглавляемые командиром бригады капитаном 2 ранга В. Т. Проценко, отличившиеся в боях в Керченском проливе, проявили исключительный героизм. Заправляясь в пути с других катеров и имея на борту дополнительные емкости под горючее, они совершили 475-мильный бросок через море. И это когда такие малые корабли предназначались для стремительных и дерзких атак в радиусе всего 80 — 100 миль!

Но, конечно, и летчики, выделенные для выполнения столь ответственного задания, отнеслись к нему с полной серьезностью, действовали четко и безошибочно, хотя и для них плохая погода была немалой помехой. Как же проходил этот бросок группы катеров?

6 марта днем в 13.50 из Геланджика вышли 11 катеров, но один из них вскоре вернулся из-за неисправности двигателя.

В наступившую ночь самолеты Ил-4 выполнили свою задачу строго по плану, а как только 7 марта забрезжил рассвет, в воздух поднялись разведчик Б-3 и шесть «кобр». Они направились в сторону мыса Тарханкут с задачей — обнаружить катера и прикрыть их от возможного нападения с воздуха.

В заданном районе летчики обнаружили сначала один катер, а затем еще семь. Разведчик продолжал поиск, а истребители, разделившись на две группы, приступили к решению поставленной задачи. Учитывая возможное усложнение воздушной обстановки, я направил туда еще пару истребителей.

Развитие событий показало, что противник к этому времени уже знал о броске наших катеров и тоже поднял в воздух свои самолеты. Около 10 часов недалеко от мыса Песчаный произошел воздушный бой, в результате которого был сбит наш истребитель, внезапно атакованный «Фокке-Вульфом-190». Однако главного вражеской авиации сделать не удалось — истребители-гвардейцы не позволили ей прорваться к катерам.

К вечеру восемь катеров благополучно вошли в небольшой Скадовский порт. Позже обнаружился еще один — ночью он подошел к Скадовску, но в темноте войти в порт не решился и бросил якорь на рейде. Поиски же десятого катера продолжались в течение всего дня 8 марта. Потом мы узнали, что ночью он намного оторвался от общей группы и погиб в бою с кораблями противника.

Торпедные катера усилили блокаду Крыма с моря. Они стали действовать из Скадовска и из Тендровского залива, как правило, ночью, поэтому основными задачами нашей авиации были обеспечение катерников данными предвечерней разведки и подсветка целей в момент их атаки катерами.

Немалую заботу представляло прикрытие с воздуха катеров в Тендровском заливе. Там они днем отстаивались, и, хотя хорошо маскировались, все же время от времени приходилось высылать пары истребителей на вероятные направления полетов вражеских самолетов.

Вскоре бригада, пополнившись еще одной группой катеров, приняла активное участие в освобождении Крыма, а затем и Севастополя.

Весеннее наступление на юге развивалось успешно, подвижные соединения 3-го Украинского фронта 8 марта овладели городом Новый Буг. На левом крыле фронта наши войска, нанося непрерывные удары по противнику, вынудили его отступать к Херсону. Для окончательного разгрома 6-й немецкой армии, рассеченной на две части, требовалась активная поддержка авиации.

Однако в условиях весенней распутицы и при отсутствии аэродромов с твердым покрытием полки 17-й воздушной армии, возглавляемой генерал-лейтенантом авиации В. А. Судцом, не смогли действовать с полным напряжением. Между тем разведка установила, что на южной окраине Николаева на аэродромах Кульбакино и Водопой противник сосредоточил около 140 самолетов. Используя бетонную взлетно-посадочную полосу, вражеские самолеты летали много и оказывали серьезное противодействие наступлению наших войск.

Представитель Ставки Верховного Главнокомандования при 3-м и 4-м Украинских фронтах Маршал Советского Союза А. М. Василевский распорядился нанести удар по этим аэродромам силами Скадовской авиационной группы, аэродромы которой были в рабочем состоянии[57].

Командиров частей вызвали на совещание к полковнику П. Г. Кудину, только что возглавившему Скадовскую авиагруппу. Он выслушал меня, как своего помощника, командиров 23-го штурмового, 40-го бомбардировочного полков и объявил решение: поскольку истребителей для прикрытия мало, следует нанести удар только штурмовиками и лишь по одному аэродрому Кульбакино, что рядом с Водопоем. У них одна общая бетонная взлетно-посадочная полоса, и именно здесь враг сосредоточил основную часть своих самолетов. Штурмовики должны действовать одновременно двумя группами: первая, возглавляемая майором М. С. Лютым, в составе пяти Ил-2 под прикрытием восьми «эркобр» наносит удар по зенитным батареям, вторая — семь Ил-2, - ведомая лейтенантом В. Р. Гагиевым, под прикрытием десяти «эркобр» штурмует самолеты на стоянках.

Общее руководство истребителями возлагалось на майора С. Е. Карасева. Четверка истребителей во главе со мной должна была дежурить в воздухе над устьем реки Буг для отсечения истребителей противника в случае преследования ими наших самолетов.

Готовились к удару тщательно, и 10 марта в 15.45 по получении от 17-й воздушной армии данных воздушной разведки последовал сигнал на вылет.

До Днепровского лимана погода была сносная, а вот там мы встретили сплошную облачность, горизонтальная видимость сократилась до пяти-шести километров. По радио донеслась команда Карасева:

— Истребителям прикрытия следовать на флангах ударных групп в одном километре от них и на одной высоте. Если истребителей противника не будет, вслед за штурмовиками атаковать цели на земле.

А вот и цель. По всему видно, что враг нас не ожидал: самолетов скопилось много, но они даже не рассредоточены, стоят группами. С ходу штурмовики сбросили бомбы, а на втором заходе огненными стрелами сорвались из-под крыльев эрэсы, цветастыми строчками потянулись к целям трассирующие снаряды и пули.

Сразу возникли очаги пожаров: горели самолеты, автомашины, цистерны с горючим, рвались боеприпасы. По аэродрому в панике метались гитлеровцы, многим из которых так и не удалось добежать до укрытий.

Но горели на земле и два наших Ил-2. Один из них потеряли до обидного нелепо: пилот затянул пикирование, поздно начал вывод из него, и самолет вследствие просадки ударился о землю. Другого же на развороте после первой атаки сбили зенитчики.

"Кобрам" атаковать наземные цели не пришлось. В воздухе появились более десятка Ме-109 и ФВ-190. Они взлетели сразу, как только обнаружили группу майора М. С. Лютого, которая в усложнившихся метеоусловиях «срезала» установленный маршрут полета и атаковала зенитные средства противника на две-три минуты раньше срока.

Завязался жестокий воздушный бой. Капитан Б. М. Литвинчук, а вслед за ним лейтенант А. А. Гайдуров сбили по одному истребителю. Вот старший лейтенант Д. А. Стариков вплотную атаковал и буквально развалил на части еще один Ме-109. Три победы! Но тут же был сбит и младший лейтенант И. Д. Макаренко, увлекшийся боем на виражах и не заметивший атаковавшего сбоку ФВ-190.

А противник вводил в бой свежие силы, и схватка приняла еще более ожесточенный характер. Гвардейцы, невзирая на потери и численное превосходство врага, дрались мужественно, умело. Штурмовики, выполнив свою задачу, стали отходить. Начали оттягивать бой в сторону лимана и наши истребители. Экипажи еще долго наблюдали очаги пожаров на аэродроме Кульбакино. Что и говорить, блестяще сработали штурмовики! А противник отказался от преследования нашей группы, видно, побоялся воздушной засады. Действительно, моя четверка истребителей ждала врага над Днепровским лиманом.

Результаты удара установила аэрофоторазведка 17-й воздушной армии. На аэродроме Кульбакино было уничтожено восемь самолетов противника, одно зенитное орудие и две спецмашины. Кроме того, повреждены семь самолетов и три автомашины, взорваны два склада боеприпасов и подожжен бензосклад. В воздушном бою сбито 13 истребителей противника, из них 11 — гвардейцами-истребителями и два — штурмовиками[58]. И еще: в результате бомбовых ударов выведена из строя на несколько дней бетонная взлетно-посадочная полоса.

Такие результаты могли бы только порадовать, не потеряй мы сами пять самолетов: два Ил-2 и три «эркобры».

Вот как оценил нанесенный удар командующий 3-м Украинским фронтом Р. Я. Малиновский:

"Ударная группа штурмовиков (7 Ил-2) и все истребители прикрытия 11 гиап, несмотря на сильное противодействие ЗА и МЗА и истребителей противника, поставленную задачу выполнили отлично"[59].

Удар по аэродрому Кульбакино вошел в историю нашей авиации. Вскоре после войны на авиационном факультете Ленинградской военно-морской академии был выполнен подробный анализ всех элементов этого удара и сделаны научные выводы.

В ночь на 17 марта в авиагруппу поступила задача — нанести удар по железнодорожному мосту через реку Южный Буг в районе деревни Пески. По этому мосту шли эшелоны противника с войсками и награбленным имуществом. Цель малоразмерная, поэтому было решено использовать для выполнения задания пикировщиков. Погода с рассветом 17 марта выдалась благоприятной для «петляковых». В воздух поднялась шестерка Пе-2, возглавляемая майором С. С. Кирьяновым, и восьмерка «кобр» капитана В. С. Снесарева.

Маршрут проходил через Березанский залив и далее на север с последующим разворотом вправо. С высоты 3000 метров один за другим Пе-2 пошли в крутое пикирование, а вслед за ними и истребители прикрытия. Удар при заходе на цель с тыла был настолько внезапным для противника, что он не смог использовать для противодействия свои истребители, а зенитная артиллерия открыла огонь, когда уже рвались сброшенные бомбы. Наши самолеты вышли в район наступавших войск фронта, избежав потерь.

Фоторазведка, а затем и опрос местных жителей показали: "…полностью разрушены две фермы железнодорожного моста и рядом с ним автогужевая переправа. Движение железнодорожных эшелонов и автогужевого транспорта было приостановлено на трое суток"[60].

Перенацеливанже Скадовской авиагруппы на сухопутное направление оказалось в обоих случаях удачным. Почти все летчики, участвовавшие в ударах, были награждены командующим 3-м Украинским фронтом боевыми орденами. А после освобождения от немецких захватчиков города Николаев приказом Верховного Главнокомандующего от 12 апреля 1944 года 11 гиап и 23 шап ВМФ было присвоено почетное наименование Николаевских. За боевые успехи 11 гиап был также удостоен ордена Красного Знамени.

Заканчивался март 1944 года, а вместе с ним завершалась и боевая работа Скадовской авиационной группы. Свою задачу по блокаде 17-й немецкой армии до начала Крымской операции она выполнила. За четыре с половиной месяца ее экипажи потопили 11 вражеских транспортов, один танкер, 20 самоходных барж и паромов типа «Зибель». Больше 10 крупных судов было повреждено. В воздушных боях сбито 78 вражеских самолетов. Уничтожено большое количество боевой техники и живой силы противника на земле[61].

Таких результатов удалось добиться благодаря героизму и мастерству летного состава, самоотверженному труду инженеров, техников и авиаспециалистов, работников 12-й авиабазы, обеспечивавших боевые действия авиагруппы в исключительно сложных условиях.

Не обошлось, увы, без тяжелых утрат и с нашей стороны. Мы потеряли 28 самолетов, в том числе шесть торпедоносцев, столько же пикировщиков, восемь штурмовиков, семь истребителей и один разведчик. В жестоких неравных боях погибло немало прекрасных летчиков, штурманов, воздушных стрелков, радистов; многие воины пали, выполняя свой долг, на земле во время вражеских налетов на аэродромы. Вечная память и благодарность потомков всем этим славным сыновьям Отчизны!..

Скадовской авиационной группе удалось в короткие сроки завоевать господство в воздухе во всем районе своих боевых действий и прочно удержать его до самого начала Крымской операции. И в этом немалая заслуга 11-го гвардейского Николаевского, ставшего позже дважды Краснознаменным, истребительного авиационного полка. Подтверждением является то, что в воздушных боях он сбил 68 вражеских самолетов из общего количества 78.

Основой для написания главы "Скадрвская авиационная" послужила моя одноименная статья, напечатанная в первом номере "Военно-исторического журнала" за 1979 год. Прочитав статью, Маршал Советского Союза А. М. Василевский, по чьей инициативе была создана эта авиагруппа и боевыми действиями которой он постоянно интересовался, написал мне личное письмо. В нем было сказано:

"…боевые действия Скадовской авиационной группы сыграли немалую роль в освобождении от немецких захватчиков Крыма, Николаевской и Херсонской областей. В связи с этим изложенный в статье материал представляет, безусловно, военно-историческое значение. На мой взгляд, хорошо подобранные документальные данные удачно сочетаются с показом героических подвигов, совершенных не только отдельными летчиками, но и группами летчиков этого замечательного авиационного соединения…"

Последние слова маршала Василевского звучат как высокая оценка им боевой деятельности Скадовской авиационной группы.

За проявленный героизм и отвагу в период боевых действий на морских и воздушных коммуникациях противника и за выполнение отдельных задач на фронте получил много благодарностей и государственных наград личный состав авиагруппы от командующего войсками 3-го Украинского фронта, командующего Черноморским флотом и командующего 2-й гвардейской армией. Наиболее отличившиеся летчики капитаны Д. В. Зюзин, Б. М. Литвинчук, В. С. Снесарев, А. К. Кондрашин, старшие лейтенанты А. Д. Рыхлов, В. П. Рукавицын и Д. А. Стариков удостоены звания Героя Советского Союза. Получили государственные награды многие десятки воинов Скадовской авиационной группы.

Глава одиннадцатая. Победные рубежи черноморцев

30 марта 1944 года в Скадовск без предупреждения прибыл командующий ВВС флота генерал-лейтенант авиации В. В. Ермаченков и сразу же собрал совещание руководящего состава авиационной группы, на котором информировал о том, что подготовка Крымской операции находится в стадии завершения и что руководству ВВС флота приказано срочно довести численность авиации Скадовска до 250 — 300 самолетов[62]. Вследствие этого Военный совет Черноморского флота решил расформировать Скадовскую авиагруппу и вместо нее образовать ВВС Северной Таврии с двумя аэроузлами[63].

Мы узнали также, что на Скадовском аэроузле будет базироваться только что сформированная 13-я авиационная дивизия пикирующих бомбардировщиков (40-й, 29-й бомбардировочный и 43-й истребительный авиаполки), возглавляемая Героем Советского Союза подполковником И. Е. Коршуновым. Сюда же перебазируются и поступают в подчинение командира 13-й бомбардировочной авиадивизии 9-й истребительный авиаполк майора А. Д. Джапаридзе и две эскадрильи 30-го разведывательного авиаполка подполковника X. А. Рождественского.

Второй аэроузел — Сокологорнский. На него перебазируются 5-й и 13-й гвардейские минно-торпедные авиаполки 1-й минно-торпедной дивизии, командиром которой назначен полковник В. П. Канарев. 11-й гвардейский истребительный авиаполк этой дивизии и 23-й отдельный штурмовой авиаполк будут базироваться на скадовских аэродромах Птаховка и Искровка. В период прорыва 2-й гвардейской армией обороны противника на Перекопском перешейке они перейдут в оперативное подчинение командующего 8-й воздушной армии генерал-полковника авиации Т. Т. Хрюкина.

В заключение командующий ВВС флота сказал, что основной задачей ВВС Северной Таврии по-прежнему остается блокирование Крыма с моря и что он с оперативной группой штаба ВВС будет находиться на своем вспомогательном пункте управления в станице Сокологорное.

Что касается меня, то, вернувшись к прямым обязанностям командира 11-го гвардейского, я освободился от многих дополнительных забот и стал усиленно готовить летный состав полка к боевым действиям над Перекопским перешейком.

Крымская операция началась 8 апреля, когда перешла в наступление на джанкойском направлении 51-я армия. Она прорвала оборону противника, и 10 апреля ее подвижная танковая группировка стала развивать успех в направлении на Симферополь. В тот момент на Керченском полуострове перешли в наступление части Отдельной Приморской армии. В полосе же 2-й гвардейской армии противник оказал ожесточенное сопротивление и сразу прорвать его оборону не удалось.

В ночь на 9 апреля из штаба 8-й воздушной армии поступил приказ, предписывавший 23-му штурмовому авиаполку совместно со штурмовиками 8-й воздушной армии нанести с рассветом удар по войскам и технике противника в районах Перекопа и Армянска, а 11-му гвардейскому надежно прикрыть штурмовиков от возможных атак истребителей противника.

Настало утро. Гвардейцы поднялись в воздух вслед за «илами». В районе аэродрома Искровка к нам пристроилась солидная группа штурмовиков из 8-й воздушной армии: 46 Ил-2 и 25 «эркобр». Вот это — уже сила! Но вот внизу Перекоп и Армянск. Как все здесь знакомо! Невольно вспомнились былые удары по врагу, тяжелые воздушные бои. Промелькнули в памяти фамилии погибших товарищей…

Пошли в атаку штурмовики. И сразу же вокруг начали рваться снаряды противник огрызался мощным огнем зенитных батарей. Вот от близкого разрыва задымил один Ил-2, а за ним другой… Медлить нельзя, надо срочно заставить зенитчиков замолчать! Снизились двумя четверками и атаковали одну батарею за другой. Зенитный огонь заметно ослабел. Но тут же я увидел в стороне две пары Ме-109. Они пока не сближались, выжидали момент, чтобы "клюнуть из-за угла". Знакомая тактика. Не упустить бы их из виду!

Короткий взгляд на землю: там уже горели два танка противника, еще два танка, две самоходки и семь автомашин замерли на месте. Задача выполнена, можно отходить.

На следующий день — аналогичный удар 45 Ил-2 под прикрытием истребителей-гвардейцев. И вновь внизу пылали танки, автомашины… Под ударами сухопутных войск и авиации противник дрогнул и начал отступать. А 11 апреля 18 Ил-2 под прикрытием десяти «кобр» нанесли удар по беспорядочно отходившим гитлеровцам уже в районе Ишуни. На памятном Перекопском перешейке в 1941 году наши части стояли насмерть полтора месяца, а сейчас враг не смог продержаться здесь и четырех суток.

Стремительно наступая, советские войска 13 апреля освободили Евпаторию, Симферополь и Феодосию, а 14 — 16 апреля — Бахчисарай, Судак и Алупку. И вот впереди — Севастополь!

Наступление в Крыму продолжалось. Военно-воздушные силы Северной Таврии просуществовали всего десять дней. Вслед за сухопутными войсками авиационные полки устремились на крымские аэродромы. 12 апреля меня вызвал в Сокологорное генерал В. В. Ермаченков. Вылетел на «кобре», но теперь уже садился не в грязь, как в ноябре 1943 года, а на хорошо подготовленную полосу большого полевого аэродрома, на котором базировались торпедоносцы.

В кабинете кроме командующего застал и командира авиадивизии полковника В. П. Канарева. После моего доклада о прибытии он и начал разговор:

— Товарищ командующий, я дивизией командую без 11-го авиаполка, Денисов постоянно действует по вашему плану.

— Ничего, Виктор Павлович, разве плохо, что вашему командиру полка доверяю сложные задания? Истребителей для прикрытия торпедоносцев здесь достаточно. Учтите, что сейчас в Крыму действуют две воздушные армии и ВВС флота почти полным составом, Одесса ведь — тоже передовая.

Все же Канарев проявил настойчивость и уговорил генерала оставить при дивизии одну эскадрилью 11-го гвардейского авиаполка.

Мне командующий объявил:

— Назначаю вас начальником Одесского аэроузла. В состав его войдут ваш полк без одной, «потерянной» сейчас, эскадрильи, 9-й истребительный и 23-й штурмовой авиаполки. Джапаридзе и Трушин уже знают об этом, я им послал телеграммы. Завтра утром вылетайте в Одессу и на месте оцените возможности вашего базирования на нем.

С этими указаниями я и улетел в Птаховку. Вскоре ко мне явились майоры А. Д. Джапаридзе и И. И. Трушин. Узнав о предстоящем перебазировании, посетовали, что Севастополь защищали мы, а вот участвовать в освобождении его, видно, не придется. А ведь сколько мечтали об этом!

Но делать нечего, надо выполнять приказ. Посоветовавшись, решили: полечу я и Автондил Давидович Джапаридзе на самолете УТ-2, пригодном для посадок на площадках ограниченных размеров.

Рано утром 13 апреля поднялись в воздух. Весеннее солнце словно бы освещало путь к городу, который героически обороняли в 1941 году войска Приморской армии, моряки и летчики Черноморского флота. Пролетели полуразрушенный Очаков. Вдоль берега торчали из воды черные коробки — все, что осталось от уничтоженных в разное время наших и вражеских боевых кораблей и транспортов. Заметно разрушенным оказался и Одесский порт. В районе вокзала стелился дым — еще горело хранившееся под навесами зерно, которое гитлеровцы не успели вывезти и, как потом выяснилось, перед бегством облили бензином и подожгли.

Мелькнула под крылом дорога на Тирасполь, забитая искореженной вражеской техникой — следами работы наших штурмовиков, которую завершили прорвавшиеся к Одессе танкисты и конники.

Вот наконец и аэропорт. В нем, да и вокруг, ни души. Повиражили на малой высоте, просмотрели бетонную взлетно-посадочную полосу и рабочее грунтовое поле, «окаймленное» более чем двумя десятками разбитых и исправных вражеских боевых самолетов различных типов. Среди них выделялся громадный четырехмоторный самолет, подбитый, очевидно, при попытке взлететь. Но, впрочем, не это сейчас главное. Надо решать, где садиться. Бетонная полоса исключается — на ней набросаны авиабомбы крупного калибра, морские мины, которые в любую секунду могли взорваться. Не исключалось минирование и грунтовой части аэродрома.

— Так, куда будем садиться, Автондил? — прибрав обороты мотора, спросил я майора Джапаридзе.

— Где-то в стороне, хоть в чистом поле! — ответил он.

На самой границе аэродрома я высмотрел крохотную ровную полоску земли и буквально «прилепил» к ней «утенка». Осмотрев аэродром с земли, зашагали в город. В комендатуре попросили как можно быстрее направить на аэродром команду минеров и за день-два подготовить его к приему самолетов. Когда при нас нужные распоряжения были отданы, вернулись к своей машине и улетели в Скадовск.

16 апреля перебазировались в Одессу 9-й авиаполк и часть сил 11-го и 23-го полков. Через три дня приземлились остальные самолеты. А 3-я эскадрилья 11-го гвардейского полка, возглавляемая капитаном К. А. Питерцевым, перелетела в то время на евпаторийский аэродром, с которого вместе с торпедоносцами выполняла задания по нарушению морских сообщений противника.

Едва наша группа начала «обживать» одесский аэродром, как сюда прилетел генерал В. В. Ермаченков и вместе с ним на У-2 мы направились к командующему 17-й воздушной армией генерал-лейтенанту авиации В. А. Судцу.

Ермаченков представил меня как старшего авиационного начальника от ВВС флота в Одессе. Были уточнены вопросы взаимодействия при прикрытии города и порта Одесса, войск на левом крыле 3-го Украинского фронта и района базирования авиации.

В Одессе командующий сориентировал меня, Джапаридзе и Трушина на то, что, как только войска фронта перейдут в наступление, первейшей нашей задачей будет обеспечение форсирования ими Днестровского лимана, срыв перевозок по реке Дунай, а затем и обеспечение ввода в нее кораблей Дунайской военной флотилии.

— Сорвать или серьезно нарушить перевозки по Дунаю, — сказал генерал, можно уничтожением землечерпалок, базирующихся в порту Сулина в трех — пяти километрах от Черноморского побережья. Каждую ночь они прочищают фарватеры для прохода речных транспортных средств.

— Эта задача возлагается на штурмовой полк майора Трушина, и начать ее решение следует сразу же, как только подвезут горючее и боеприпасы.

— А разведку и прикрытие штурмовиков, вероятно, будут выполнять 9-й и 11-й полки? — высказал предположение Трушин.

— Верно, эти задачи будут ставиться частям майором Денисовым. Но имейте в виду, что 9-й полк едва ли долго задержится в Одессе — генерал-полковник авиации Жаворонков может его, как и 36-й минно-торпедный, забрать на Балтику.

В те дни 51-я и Приморская армии наносили удар по врагу со стороны Балаклавы. Войска медленно продвигались в направлении Херсонеса, обходя Севастополь с юга. А 2-я гвардейская армия, овладев станцией Мекензиевы Горы, устремилась на северную сторону. Наступление активно поддерживали соединения 4-й воздушной армии, возглавляемой генерал-полковником авиации К. А. Вершининым, и часть сил авиации дальнего действия маршала А. Е. Голованова. Авиачасти флота успешно действовали на морских коммуникациях противника между Крымом и портами Румынии[64]…

Тогда мне удалось вновь после долгого перерыва увидеть Севастополь. С трудом выпросив разрешение — 25 апреля разведать коммуникации противника западнее Херсонеса на глубину до 150 километров, я, как только на востоке забрезжили первые отблески зари, поднял с евпаторийского аэродрома четверку «кобр». Вместе со мной летели командир звена из эскадрильи капитана К. А. Питерцева лейтенант В. И. Трофимов и два ведомых летчика младшие лейтенанты В. И. Калабушкин и Д. А. Юдин.

Пролетев какое-то время строго на запад, мы затем развернулись влево и взяли курс на Херсонес. Чтобы просмотреть пошире полосу, разошлись парами, сохраняя между собой зрительную связь. Обнаружили в море небольшой конвой, следовавший в сторону Севастополя, и еще два одиночных корабля, о чем я немедленно сообщил по радио на командный пункт дивизии.

Между тем неповторимая картина открылась перед нами: огромный диск солнца совсем поднялся над Ай-Петри и осветил долины и ущелья, затянутые прозрачной пеленой утреннего тумана. Сердце чаще забилось, когда я увидел Северную и Балаклавскую бухты.

Внизу — родной Херсонес, а вместе с ним и вся панорама когда-то ревевшего неба и стонавшей земли. А Севастополь — наша любовь — лежал в руинах. Не было видно даже коробок, какие оставались от разрушенных взрывами зданий.

Словно из забытья вывел меня голос ведущего второй пары лейтенанта Владимира Трофимова:

— Слева ниже два «мессера»!

Ага, вижу! Тут же выполняем крутой разворот и, пользуясь превышением, на скорости четверкой атакуем «худых», похоже, только что взлетевших с херсонесского аэродрома. Один из них, заштопорив, пошел к земле. Второй ухитрился удрать…

Закрыв на мгновение глаза, вспомнил полыхавшую всепожирающим огнем Графскую пристань, изрытую, обильно политую кровью легендарную севастопольскую землю. "Неужели когда-нибудь удастся возродить город, буквально стертый с лица земли? Возможно ли такое чудо?"

А ведь возродили! Через двенадцать лет после войны приехал я на отдых в Гурзуф и с первой же экскурсией отправился в Севастополь. Город стоял во всей красе! Он даже похорошел: прямые и светлые улицы, прекрасные здания, сочная зелень, голубое небо, а кругом спокойные, счастливые лица людей…

Операция по нарушению морских перевозок противника началась 8 апреля и закончилась 12 мая. В ней участвовали торпедные катера, подводные лодки и авиация. Было потоплено 102 различных судна и более 60 судов и кораблей повреждено. Впоследствии немецкий адмирал Руге с горечью признает:

"Всего неприятнее для малых кораблей оказалась русская авиация, особенно при эвакуации Крыма…"[65].

В достижении больших успехов есть вклад и летчиков-гвардейцев. Эскадрилья капитана К. А. Питерцева, действуя с евпаторийского аэродрома, надежно прикрывала с воздуха торпедоносцев на маршрутах полета и в районе удара. А если воздушная обстановка позволяла, то и истребители штурмовали с малых высот небольшие корабли и транспортные средства противника. Особенно запомнился Питерцеву комбинированный удар нашей авиации по крупному вражескому конвою, уходившему из Севастополя в Румынию. Вот что он рассказал, вернувшись с задания:

— Над целью истребителей противника не было, но он вел многослойный зенитный огонь. Имея задачу сфотографировать конвой до удара и после него, я в паре с ведомым находился в стороне, наблюдая, как волна за волной штурмовики, пикировщики и торпедоносцы последовательно атаковали конвой. Увиденное можно было сравнить лишь с картиной русского мариниста И. К. Айвазовского "Синопский бой". Горели, шли на дно боевые корабли и транспорты, на поверхности моря плавали облепленные гитлеровцами обломки, доски. Вот она — расплата за Севастополь, за горе и страдания советских людей! Привезенные нами снимки подтвердили высокую эффективность удара.

Константин Алексеевич Питерцев, впоследствии генерал-майор авиации, пришел в наш полк на завершающем этапе войны на юге, однако немало преуспел в боевых делах: за короткий срок был дважды удостоен ордена Красного Знамени…

Тем временем в Одессе в нашем полку вводились в строй прибывшие молодые летчики, осваивались аэродром и район предстоящих боевых действий. Истребители систематически летали на разведку в районы Аккермана, Днестровского лимана и вдоль побережья до устья Дуная в целях вскрытия обороны противника и определения момента возможного отвода немецким командованием своих войск.

В результате многократных вылетов было установлено, что противник укреплял оборону и не собирался отходить. Противодействие же в воздухе он оказывал слабое. Тогда и родилась мысль: а не установить ли на «зркобрах» бомбодержатели, чтобы и летчики-истребители могли наносить бомбовые удары по наземным и морским целям?

Инициативу проявил штурман полка капитан Н. А. Кисляк. Скромный по натуре, вдумчивый и авторитетный среди летного состава, штурман сразу же нашел поддержку старшего инженера полка В. Г. Попковского. Работа закипела. Они сконструировали и изготовили в мастерских специальный бомбодержатель, а для подвески 250-килограммовой фугасной бомбы решено было использовать замок подвесного бака. Правда, первое испытание, проведенное Николаем Александровичем, ожидаемого эффекта не дало. Дело в том, что крутое пикирование при бомбометании исключалось, поскольку сброшенная бомба могла попасть в плоскость, ометаемую винтом, а для бомбометания с пологого пикирования и тем более с горизонтального полета не было прицела.

Тогда наши умельцы сделали для сброса ФАВ-250 с пологого пикирования специальную разметку на плоскостях самолета да еще и разместили под каждой плоскостью по бомбодержателю для ФАБ-100, с тем чтобы можно было менять варианты бомбовой нагрузки. Теперь с крутого пикирования сбрасывались ФАБ-100, для чего использовался штатный коллиматорный прицел, предназначенный для ведения огня из бортового оружия. Бомбы ври этом ложились довольно точно. Уменьшилось рассеивание и ФАБ-250 при сбрасывании их с помощью прицеливания по разметке.

Все специально отобранные нами опытные летчики за короткий срок выполнили ряд упражнений на полигоне и были готовы к нанесению бомбовых ударов.

Обязанности штурмана истребительного авиаполка сложны и многогранны, но капитан Кисляк уверенно справлялся с ними. Особую заботу он проявлял о штурманской подготовке летного состава, постоянно донимал меня и начальника штаба полка майора И. Е. Собкина требованиями о выделении времени на занятия.

— Некогда, Николай Александрович, — не раз пытался я уйти от решения этого вопроса. — Сам видишь- боевые вылеты передышек не оставляют.

— Вижу, товарищ командир, сам ведь тоже на земле не отсиживаюсь. Однако час-другой для такого дела всегда можно выкроить, — настаивал капитан. Понимаете же, что на истребителе штурмана нет, там летчик — это весь экипаж в одном лице. А летаем над морем — местностью абсолютно безориентирной — да сушей по разным маршрутам, часто меняем аэродромы. Обидно ведь будет терять людей и самолеты из-за потери ориентировки.

В общем, своего штурман добивался, и время на занятия мы все же находили.

Хорошо мы сработались с капитаном Кисляком, понимали друг друга с полуслова. В гвардейском полку капитан по праву считался ветераном: начал службу в нем рядовым летчиком, потом возглавил звено, стал заместителем командира эскадрильи, штурманом полка. Был он в атаках смелым и решительным, обладал сильной волей и выдержкой. Когда в воздухе возникали сложные ситуации, он всегда находил самый верный выход из них.

За годы войны Н. А. Кисляк совершит 302 боевых вылета, собьет 12 вражеских самолетов, много раз будет штурмовать наземные цели. 6 марта 1945 года однополчане сердечно поздравят его с присвоением звания Героя Советского Союза. Но это будет потом, а пока…

В ночь на 10 мая мы получили радостную весть — наши войска освободили город русской славы Севастополь. Сообщение молниеносно проникло в каждую землянку, палатку и дом, где размещался личный состав Одесского аэроузла. Это сообщение так взволновало, что многие не ложились спать до утра, повсюду шли шумные разговоры, царило ликование. Кое-кто даже салютовал из личного оружия. А вечером 10 мая в столице нашей Родины — Москве в честь победы, одержанной войсками 4-го Украинского фронта и силами Черноморского флота, прогремели 24 артиллерийских залпа из 324 орудий. И словно докатившееся до крымской земли эхо того мощного салюта смело с нее фашистскую нечисть. 12 мая наши войска уничтожили на мысе Херсонес остатки частей 17-й немецкой армии. За 35 дней они освободили от врага весь Крым. Штурм Севастополя длился всего пять дней.

При освобождении Севастополя особенно отличились наша 2-я гвардейская минно-торпедная авиационная дивизия и 13-я авиационная дивизия пикирующих бомбардировщиков, 30-й разведывательный, 6-й гвардейский и 7-й истребительные авиаполки. Им присвоили наименование Севастопольских. За боевые подвиги 21 летчик удостоился звания Героя Советского Союза.

Крым освобожден! Над Севастополем реет советское знамя. Черноморский флот вновь обрел свою Главную базу, а его авиация свои крымские аэродромы. До полного разгрома врага было еще далеко, и летчики-черноморцы все с тем же высоким напряжением продолжали боевую работу, но уже по другим маршрутам.

Погожим летом 1944 года войска 2-го и 3-го Украинских фронтов, а также часть сил Черноморского флота готовились к Ясско-Кишиневской операции. Надо сказать, что в мае и июне враг неоднократно предпринимал попытки восстановить утерянные позиции и ликвидировать занятые войсками 3-го Украинского фронта плацдармы на правом берегу Днестра. Порой там вспыхивали тяжелые бои.

А на Одесском аэроузле шла перегруппировка сил. Убыл на Балтийский флот 9-й истребительный авиаполк, но зато к нам на аэродром Школьный перебазировалась полным составом 13-я дивизия пикирующих бомбардировщиков, а на один из полевых аэродромов — 6-й гвардейский истребительный полк, уже на самолетах Як-9, не только не уступавших по боевым качествам «мессерам» и «фоккерам», но по ряду показателей и. превосходивших их. Подчиненные моего друга Михаила Авдеева систематически вылетали на "свободную охоту" и уничтожали одиночные самолеты противника в его тылу.

Тем временем штурмовики 23-го полка под прикрытием истребителей 11-го гвардейского наносили удары по кораблям и различным другим плавсредствам противника в нижнем течении Дуная. Продолжали борьбу и с землечерпалками, но с меньшим успехом из-за очень сильной противовоздушной обороны порта Сулина. Истребителей, правда, там имелось немного, но зато малокалиберной зенитной артиллерии — в изобилии.

— Генерал Ермаченков недоволен, — сказал прибывший на аэроузел помощник командующего по летной подготовке полковник А. В. Долгов. — Вылетов много, а целям и горя мало.

— Штурмовикам сложно к ним прорваться, там зениток, как морковок на грядке, — попытался оправдаться майор И. И. Трушин.

— Вот и давайте вместе с Денисовым подумаем, как преодолеть такой заслон. Задачу-то решать надо, — парировал полковник.

— А что, если использовать истребители для подавления батарей зенитной артиллерии с малой высоты? — предложил я. — И внезапность налета обеспечим, и эффективность может быть высокой.

Этот вариант и обдумали. Наметили одновременный удар несколькими группами с разных высот и направлений.

Первый удар осуществили под вечер 8 августа, когда в воздух поднялись две шестерки Ил-2 и три четверки «кобр». Одну четверку истребителей вел Александр Васильевич Долгов, другую — я. Мы появились над Сулиной за две-три минуты до подхода штурмовиков и были встречены огнем. Вот тогда третья четверка, действуя двумя парами со стороны суши, атаковала с малой высоты пулеметно-пушечным огнем две зенитные батареи. Тут же "подали голос" остальные зенитки, сконцентрировав все внимание на наших юрких, малоуязвимых истребителях. И вдруг со стороны моря на малой высоте появились две шестерки «илов»: одну вел капитан И. К. Давыдов, а другую — лейтенант И. М. Нужин. Шестерка Давыдова сделала горку и с пикирования атаковала две крупные баржи, готовившиеся выйти ночью в море, а шестерка Нужина, применив топмачтовый способ бомбометания, атаковала землечерпалку.

Топмачтовое бомбометание давно было отработано на флоте и широко применялось экипажами штурмовиков и бомбардировщиков Б-3. Самолеты-топмачтовики приближались к кораблю или к транспорту на высоте его мачт и с короткого расстояния сбрасывали бомбу, которая, срикошетировав от воды, врезалась в борт цели.

Атаки штурмовиков оказались успешными: были отмечены прямые попадания в обе баржи и в землечерпалку, а группа самолетов, участвовавших в ударе, вернулась без потерь на свой аэродром, о чем полковник Долгов и доложил командующему.

И в дальнейшем, когда менялась тактика действий нашей авиации, результаты были положительными. Опробовали мы и применение «кобр» с бомбами, что для противника явилось полной неожиданностью. Как бы то ни было, но вскоре после визита в Одессу полковника А. В. Долгова ни одна из трех землечерпалок, базировавшихся в порту Сулина, уже не смогла выйти на свою обычную работу.

В первых числах августа в 11-м гвардейском полку произошло радостное событие. К нам прибыли заместитель командующего ВВС по политчасти генерал-майор авиации Л. Н. Пурник и командир 2-й гвардейской минно-торпедной дивизии Герой Советского Союза полковник В. П. Канарев. В торжественной обстановке они вручили полку гвардейское Знамя и прикрепили к нему орден Красного Знамени, которого полк удостоился в июле 1944 года. Двойное событие вдохновило личный состав полка на еще более активные боевые действия в предстоящей наступательной операции

На завершающем этапе подготовки Ясско-Кишиневской наступательной операции активизировалась минно-торпедная, бомбардировочная и разведывательная авиация, действовавшая на коммуникациях Сулина — Констанца — Варна и по портам на Дунае Галац и Браила. Одновременно шла подготовка к воздушной операции по уничтожению кораблей противника в военно-морской базе Констанца.

В этой крупной операции, проведенной военно-воздушными силами Черноморского флота в период с 20 по 24 августа, участвовало 317 боевых самолетов. Операция была тщательно спланирована и хорошо подготовлена.

…Привычный телефонный звонок. В трубке знакомый голос генерала В. В. Ермаченкова:

— Срочно подготовь две эскадрильи для перелета завтра в Крым. Поведешь сам. Уточнения ранее отработанного задания получишь по прилете.

— Есть, по прилете! Разрешите уточнить: подвесные баки брать?

— Обязательно, но только без горючего. Все!

18 августа две эскадрильи 11-го гвардейского полка перелетели на сакский полевой аэродром. Здесь я узнал, что в день перехода наших сухопутных войск в наступление авиаторам запланировали первый массированный удар по Констанце.

Вечером 19 августа группа штурмовиков 23-го авиаполка нанесла отвлекающий удар по Сулине, а в ночь на 20 августа одиночные бомбардировщики неоднократно вылетали на Констанцу. С рассветом 20 августа провели разведку погоды на маршрутах полета и доразведку цели. Погода стояла хорошая. Разведка установила сосредоточение в базе Констанца свыше 100 различных плавединиц.

Как только сообщили по радио данные разведки, за полтора часа до нанесения удара главными силами начали действовать четырьмя группами 10 А-20ж, имитируя удар но Констанце. Их водил командир 30-го разведывательного полка подполковник X. А. Рождественский, а прикрывали демонстративные группы из 15 «киттихауков» 7-го истребительного полка, возглавляемые подполковником В. М. Янковским.

Эти группы неоднократно приближались к Констанце на расстояние до 20 — 30 километров и затем уходили от города в море. Их действия, как накануне и штурмовиков, а ночью бомбардировщиков, имели целью измотать противовоздушную оборону противника, состоявшую из 61 самолета (из них около половины истребители) и десяти зенитных батарей различного калибра, не считая корабельных зениток.

За три минуты до удара 13-й дивизии пикирующих бомбардировщиков вышли на цель 20 бомбардировщиков Б-3 13-го гвардейского полка, возглавляемые подполковником Н. А. Мусатовым. Их прикрывали 24 «эркобры» под моим командованием. Часть бомбардировщиков нанесла удар по плавбазе, а основные силы сбросили дымовые бомбы, чтобы создать помехи в работе наблюдательных пунктов противника и затруднить ведение огня зенитной артиллерии врага.

Появилась над целью и группа истребителей, во главе с Героем Советского Союза подполковником М. В. Авдеевым, предназначенная для расчистки воздуха. Ими сразу же был сбит один Ме-109. Другие «мессеры» предпочли кружить в стороне.

Один за другим развернулись в колонны шестерок 40-й и 29-й бомбардировочные полки, насчитывавшие 59 Пе-2. Их прикрывали 29 «эркобр» 43-го и 32 Як-9 6-го гвардейского авиаполков.

Наша группа развернулась над территорией Румынии, взяла курс на Крым, и все мы увидели картину удара бомбардировщиков. Вот вошли в пикирование шестерки майора Степана Кирьянова, вслед за ними — шестерки майора Алексея Цецорина… Летевшие в их составе снайперы бомбовых ударов Александр Сапожников, Анатолий Бриллиантов и другие направили свои самолеты на крейсер. Вскоре вся военно-морская база врага оказалась объятой пламенем и дымом.

Успеху способствовало отлично организованное управление всеми группами. Руководил ими со вспомогательного пункта управления, развернутого севернее Аккермана, генерал-лейтенант авиации В. В. Ермаченков, а непосредственное управление в воздухе осуществлял командир дивизии пикирующих бомбардировщиков Герой Советского Союза полковник И. Е. Корзунов. Со своего самолета Пе-2, находящегося под прикрытием специально выделенной группы истребителей на высоте 4000 метров, он держал непрерывную радиосвязь со всеми ведущими групп, корректировал полет на всех этапах и проведение самого удара.

Отход от цели также прошел организованно, и если мы потеряли 4 самолета из 203, непосредственно атаковавших вражеские объекты, то только в результате массированного огня зенитной артиллерии. Надо сказать, что еще при подготовке к удару многие командиры высказывали сомнение в целесообразности применения дымовых бомб, предлагали вместо них подвесить фугасные и сбросить их на основные объекты. И действительно, не удалось задымить все зенитные батареи противника, разбросанные по большой площади. Жаль, что с нашим мнением командование тогда не согласилось.

Основные силы авиации действовали с одесских аэродромов и осуществляли полет к цели и обратно невдалеке от занимаемого противником побережья. И здесь очень удачно действовали четыре группы штурмовиков 23-го авиаполка, последовательно атаковавшие вражеские радиолокационные установки и посты воздушного наблюдения, расположенные в районе Сулины и на острове Фидониси.

При полете к Констанце со стороны Крыма и на обратном маршруте я и другие ведущие групп выходили на связь с экипажами двухмоторных летающих лодок «Каталина», патрулировавших на малой высоте одиночно в назначенных районах открытого моря. Три самолета этого типа находились в готовности и на аэродроме в Севастопольской бухте. Все они получили задачу спасать экипажи сбитых или вынужденно севших в море вследствие отказа материальной части самолетов. Эта предусмотрительность помогала летчикам одномоторных истребителей действовать увереннее, не опасаясь риска остаться без помощи в море у чужих берегов. И в своих надеждах они не ошиблись.

Так, при подлете к цели истребители из моего полка, как и положено в предвидении воздушного боя, сбросили опустевшие подвесные баки, переключили краны на питание горючим из основных баков. Вдруг слышу в наушниках тревожный голос младшего лейтенанта Г. В. Соворовского:

— Из правого бака очень большой расход бензина!

Пригляделся и увидел, что за его «коброй» тянулся белый шлейф. Ясно осколок зенитного снаряда пробил бак. Приказал ведущему пары Герою Советского Союза капитану Д. В. Зюзину увести пару на максимальной скорости в направлении к мысу Тарханкут, а ведомому — переключить кран на пробитый бак, чтобы успеть выработать из него быстро убывающее горючее. Пара развернулась и вскоре исчезла из виду. Что произошло дальше, стало известно в тот же день из докладов самого Григория Соворовского и его ведущего Дмитрия Зюзина.

Примерно через час полета на высоте тысячи метров они увидели впереди километрах в 70 — 80 мыс Тарханrут, но до него горючего уже не хватало стрелка бензиномера на «кобре» Соворовского подрагивала у нулевой отметки. Вскоре остановился и двигатель. Пришлось перевести машину в крутое планирование. Высота стремительно падала, под крылья бежала рябая поверхность моря… Предстояла посадка на воду, первая в жизни. Надо сказать, что Соворовский в этот день выполнял первый боевой вылет. "Неужели и последний?" мелькнула в голове пилота мысль. Но младший лейтенант взял себя в руки и действовал четко, "как учили". Прежде всего он сбросил дверцу кабины, снял кислородную маску и освободился от парашюта. Теперь главным было точно определить расстояние до воды на выравнивании и «притереть» к ней самолет. Впрочем, слово самому пилоту:

— Самолет коснулся воды, отделился от нее и вновь приводнился. Как ни хотелось сразу же выскочить из кабины, но я сдержался, ведь скорость еще велика и можно удариться о стабилизатор. А вот как только стабилизатор накрыло волной, я покинул самолет. Машина тут же приняла вертикальное положение и замерла носом вверх. Подумалось даже, что хвостовое оперение коснулось дна. Но через несколько секунд, выпустив большой пузырь воздуха, самолет ушел под воду. Спасательный жилет удержал меня на поверхности моря, но одного среди волн…

Как раз в это время я запросил Зюзина о их положении.

— Соворовский приводнился, плавает, — доложил ведущий.

— Понял. Крутись пока над ним и жди смену, — приказал я и связался с сакским аэродромом, с которого немедленно поднялся в воздух Герой Советского Союза капитан Борис Литвинчук, не участвовавший из-за недомогания в ударе. Он торопился, зная, что горючее у Зюзина на исходе.

Литвинчук вовремя сменил Зюзина, а вскоре появилась и «Каталина», но она делала круг за кругом, а экипаж все никак не мог обнаружить летчика среди бликующих под солнечными лучами волн. Напрасно Соворовский, видевший «Каталину», вспенивал воду руками и ногами. И тогда Литвинчук передал по радио:

— Смотрите, буду стрелять впереди по вашему курсу 100 метров от плавающего, летчика. Разрывы снарядов хорошо видны на воде.

После первой же очереди Соворовский был обнаружен экипажем «Каталины», он повел машину на посадку, но после приводнения вновь потерял летчика. Литвинчуку пришлось повторить стрельбу. Наконец Соворовский оказался на борту «Каталины», а через час — в Севастопольской бухте.

Вечером 20 августа младший лейтенант Соворовский прибыл в Саки и доложил о возвращении с боевого задания…

Меня и врача интересовало прежде всего психологическое состояние летчика.

— Натерпелся страху, наверное? Боевое крещение-то получилось у тебя двойное, если не тройное. Как самочувствие?

— А я не сомневался, что боевые товарищи выручат меня из беды, — довольно спокойно ответил Соворовский. — Кроме того, ведь все заранее было продумано и организовано, даже на случай вынужденной посадки в море.

Мне понравился ответ молодого летчика. Но про себя подумал и о его наивности: ведь обнаружить с воздуха затерявшуюся в морских волнах еле-еле заметную точку крайне непросто и не всегда удается. Впрочем, пожалуй, даже хорошо, что он об этом не знал.

За образцовое выполнение задания по сопровождению бомбардировщиков и проявленные стойкость и мужество в сложной обстановке Г. В. Соворовский был награжден орденом Красной Звезды.

Как ни удивительно, но спустя десятилетия описанное событие получило продолжение. Летом 1982 года меня пригласили в Евпаторию на открытие мемориальной доски на здании клуба, в котором весной 1938 года располагался штаб только что сформированного 32-го (затем 11-го гвардейского) истребительного авиаполка. С того времени прошло ровно 45 лет.

Когда закончилась церемония установки мемориальной доски, ко мне подошел прибывший на встречу командир авиачасти полковник Хренников с запоминающимся чкаловским именем и отчеством — Валерий Павлович — и сказал:

— Товарищ генерал, а самолет-то Соворовского мы достали. Вернул его Нептун из своих владений.

— Как достали? Ведь он упал далеко в море?!

— Рыбаки затралили месяц тому назад. Видимо, «кобра» не лежала на дне, иначе ее засосало бы в грунт. Самолет сохранял некоторую плавучесть, вот и зацепили его рыбаки снастями, а потом подняли на поверхность. Высланная по их сигналу спасательная команда погрузила самолет на палубу специального корабля.

— Невероятно! А как же выглядел самолет?

— Об этом лучше расскажет сам подполковник Соворовский. Он здесь, — еще больше удивил меня Валерий Павлович.

Мы встретились. Не без труда узнал я в солидном пожилом человеке бравого в прошлом младшего лейтенанта. Расцеловались, как старые боевые друзья. Встреча растрогала обоих…

Григорий Васильевич Соворовский рассказал многочисленным слушателям:

— По звонку в Керчь председателя совета ветеранов ВВС Черноморского флота полковника Заруднего я прибыл к месту доставки самолета и по сохранившимся бортовым знакам определил, что он мой. Это подтвердили в обнаруженный в кабине парашют, нерастрелянный боекомплект. Представляете, как забилось сердце при воспоминании обо всем том, что произошло со мной 38 лет назад. На воздухе, продолжил рассказ Григорий Васильевич, — все дюралевые детали и покрытия, видно, от воздействия кислорода, быстро потемнели и начали рассыпаться. Но резина на колесах, стойки шасси, двигатель, пушка и пулеметы выглядели как новые. С разрешения главного инженера я взял на память прицел.

Вскоре все сохранившиеся агрегаты и детали с "подаренного Нептуном самолета" были распределены по музеям и комнатам боевой славы с пояснениями, с какого они самолета, кто его пилотировал, что и когда произошло с летчиком. Боевая машина обрела вторую жизнь на земле.

Но вернемся к событиям августа 1944 года.

Боевая страда авиаторов-черноморцев продолжалась. Через день был повторен массированный удар по Констанце, правда несколько меньшими силами. К тому же с приближением нашей авиации к цели сильно испортилась погода, что и сказалось на общем результате действий. Тем не менее понесенные противником потери значительно ослабили его активность на море, он уже не мог оказывать Черноморскому флоту прежнее противодействие.

После второго массированного удара по Констанце истребители нашего полка возвратились не в Крым, а в Одессу. И сразу вместе со штурмовиками всем составом переключились на поддержку войск особой группы 46-й армии, которая вместе с моряками завершала форсирование Днестровского лимана.

В результате успешно начавшейся 20 августа Ясско-Кипшневской операции немецкие и румынские войска в беспорядке отступали, а наши авиационные части громили их тылы и промежуточные рубежи обороны. Некоторые дивизии 29-го румынского корпуса, действовавшие на приморском направлении, по существу, совсем распались. Подтвердил это, в частности, и такой случай.

23 августа я повел шестерку «кобр» с бомбами к основной приморской дороге, идущей на юг в сторону Килии. Увидел внизу на опушке небольшой рощи скопление автомашин и повозок. Истребители развернулись и по моей команде сбросили с пикирования бомбы. Решил на повторном заходе проштурмовать врага с применением пулеметно-пушечного огня.

Но что это? С другой стороны рощи выскочила группа кавалеристов, но вместо того чтобы открыть огонь, всадники размахивали руками, а один из них размахивал шестом с белым полотнищем — вероятно, куском простыни. Мы поняли: кавалеристы сдаются в плен.

Ну и ситуация! Как летчикам пленить кавалеристов? Нашел один выход: снизился до бреющего полета и, покачивая машину с крыла на крыло, показал курс на север. Возвращаясь после выполнения задания, мы увидели передовые части наших войск, пленивших шедшую им навстречу по указанному нами направлению конницу.

А вечером раздался звонок от Ермаченкова:

— Присылайте людей за конским составом, он вам в хозяйстве может пригодиться!

Командир авиабазы снарядил команду, которая на следующий день пригнала на одесский аэродром более двух десятков лошадей. То-то была потеха, когда наши летчики стали тренироваться в езде на конях!

30 августа полк собирался перебазироваться под Констанцу. На аэродром Мамайя. Но произошло неожиданное.

Утро выдалось солнечным, безветренным. Я с группой летчиков стоял возле командного пункта, как вдруг увидел: на бреющем полете вышел на аэродром самолет, похожий на Ли-2, только несколько меньшего размера и с румынскими опознавательными знаками на борту. Самолет приземлился на грунтовую часть аэродрома и быстро подрулил к нам.

Нежданный визитер остановился. Заглохли моторы, открылась дверь, и по спущенному небольшому трапу один за другим сошли 9 человек. Семеро из них, в том числе женщина, зашагали к нам.

Мне, начальнику штаба И. Е. Собкину и замполиту А. Ф. Шелехову пришлось вступить в трудные переговоры, ибо прилетевшие не знали русского языка, а мы румынского. Помог командир экипажа, который, как оказалось, в течение всего периода вражеской оккупации Одессы систематически прилетал в город и, общаясь с русскими, запомнил несколько слов и фраз. Он, помогая жестами, объяснил, что прибыла делегация временного правительства Румынии, которую возглавляет государственный министр и министр юстиции Патрашкану, и что она следует в Москву для ведения переговоров.

Пришлось срочно связаться по телефону со штабом 17-й воздушной армии. Там, оказывается, ждали прилета румынского самолета, но он сел не на обусловленном аэродроме. Мне приказали держать машину и экипаж под охраной до прибытия за делегацией специального самолета.

Прошел час, другой, четвертый, а самолет не появлялся. На запросы по телефону отвечали: "Ждите, скоро будет".

— Что будем делать с гостями? — задал я вопрос замполиту майору А. Ф. Шелехову.

— Если бы я знал, — ответил он и стал рассуждать. — С одной стороны, мы еще с Румынией воюем, значит, они — враги. С другой стороны, это правительственная делегация, которая летит в Москву, надо полагать, на мирные переговоры. Думаю, хотя бы из вежливости, их надо пригласить пообедать.

Пригласили делегацию в столовую, где покормили "чем бог послал". Похоже, неприхотливый обед в столовой нашим гостям пришелся по вкусу.

Наконец самолет прилетел. Однако, прежде чем направить к нему делегацию, мы с инженером В. Г. Попковским решили осмотреть его и ознакомиться с заданием, полученным экипажем.

Все оказалось хорошо, кроме… чистоты и порядка в салоне самолета десантного варианта — с боковыми скамейками вдоль всего фюзеляжа. Пришлось отрулить машину на границу аэродрома и там устроить генеральную приборку. Какой никакой, а все же международный контакт!

Вздохнули облегченно, когда транспортный С-47 с делегацией на борту взлетел и взял курс на Москву. А командир и штурман «визитера» остались временно у нас и, в меру наших иноязычных познаний, знакомили с брожением в румынской армии, с жизнью и чаяниями румынского народа, не желавшего проливать кровь за бесноватого фюрера…

Наш гвардейский полк благополучно перелетал на аэродром Мамайя. При первой же возможности я с группой летчиков отправился в Констанцу — хотелось своими глазами посмотреть, как выглядит военно-морская база после воздушной операции.

Мы увидели много разрушений, казалось, в базе нет ни одного уцелевшего объекта. Румынские портовики рассказали, а потом и показали нам на месте результаты нашей работы. Сожженные склады, разрушенные мастерские, торчащие из воды, где корма, а где и нос затопленных боевых кораблей и транспортов. Вот подводная лодка, в которую угодила фугасная бомба. Поврежденный корпус субмарины погружен в воду, а на рубке, как бы приткнувшейся к пирсу, чернел нарисованный железный крест. Как нам объяснили, в одну из ночей 1942 года эта лодка проникла в порт Батуми и торпедировала наш крупный транспорт. Действительно, был в Батуми случай торпедной атаки, но лодка на самом деле в порт не прорвалась, а выпущенная из-за его пределов торпеда попала не в транспорт, а в мол. Но вот награду за несостоявшееся отличие все же получила.

Пожалуй, больше всего нас заинтересовал эсминец, оставшийся на плаву. Бомба попала в дымоходный канал его трубы, пролетела в котельное отделение и там взорвалась, причинив кораблю тяжелые повреждения. Вот уж поистине снайперский удар наших пикирующих бомбардировщиков…

На следующий день наш 11-й гвардейский и 25-й истребительные полки получили приказание перебазироваться на аэродром Дежос, что в 40 километрах западнее Констанцы. Здесь были хорошо оборудованные землянки и капониры, но для личного состава двух полков их не хватало. Как старший в гарнизоне, я вызвал мэра города и дал указание подобрать и оборудовать помещения для жилья.

Но недолго нам пришлось быть на румынской земле…

7 сентября 1944 года командующий 3-м Украинским фронтом генерал армии Ф. И. Толбухин обратился с воззванием к болгарскому народу, а в 11.00 8 сентября советские войска перешли румыно-болгарскую границу.

В течение всего дня и в ночь на 9 сентября мы ожидали боевых приказов, держали непрерывную связь с оперативной группой штаба ВВС генерала Ермаченкова, разместившейся в одном из зданий на аэродроме Мамайя. Вскоре стало известно, что к исходу первого дня наступления войска 3-го Украинского фронта вышли на рубеж Русе, Варна и, не встречая противодействия, продвинулись на 70 километров.

Учитывая сложившуюся обстановку, командование флота решило высадить воздушный десант в предместьях Бургаса в целях захвата города и порта, а вслед за воздушным, уже непосредственно в порт, — и морской десант в составе 83-й бригады морской пехоты, возглавляемой полковником Л. К. Смирновым.

Летавшие накануне воздушные разведчики не обнаружили никакого противника на всем побережье до Бургаса включительно. Поэтому командующий ВВС приказал мне и подполковнику М. В. Авдееву под руководством полковника А. В. Долгова обследовать аэродромы и посадочные площадки на побережье Болгарии.

В воздух мы поднялись с рассветом 9 сентября и взяли курс на юг. Первую посадку совершили в Балчике. На аэродроме не встретили ни души, но вскоре к нам пришел болгарский офицер, который сообщил, что немцев в округе нет. Полковник Долгов принял решение перебазировать сюда полк Авдеева.

Полетели в Бургас, разыскали неподалеку от города аэродром, называющийся, как потом выяснили, Сарафово. Но поскольку посадочных знаков на нем видно не было, сделали несколько кругов. Невесть откуда выбежал солдат и стал выкладывать знаки.

Когда мы с Долговым приземлились и зарулили своих «кукурузников» к капонирам, увидели бегущих к нам со всех сторон гражданских и военных людей. Сначала это нас несколько смутило.

— Непонятно, кто это такие, что им нужно, — с тревогой в голосе заметил Долгов.

— Поживем — увидим, — неопределенно ответил я. Вскоре стало ясно: люди бежали для того, чтобы приветствовать русских летчиков. Радостные выкрики, объятия, поцелуи — бурные дружеские чувства буквально захлестнули нас.

— Добре дошли, братушки! — слышались возгласы со всех сторон.

Братушки, братушки! Тут и без переводчика яснее ясного.

Вдруг послышался гул самолетов. Встревоженные, все стали смотреть в северную сторону, откуда усиливался гул. Летели гидросамолеты — пять «Каталин» — под прикрытием шести Як-9. «Каталины» с ходу приводнились на озеро близ Бургаса и высадили около сотни автоматчиков. Как выяснилось, это были передовые отряды 83-й бригады, которые заняли город и порт Бургас.

К исходу 9 сентября полным составом наш гвардейский полк перебазировался на аэродром Сарафово. Начались непривычные в военное время будни, когда вокруг ни стрельбы, ни рвущихся бомб и снарядов, ни рева авиационных моторов — все ушло куда-то в недавнее прошлое.

В один из дней на аэродром Черная гора прибыли член Военного совета Черноморского флота контр-адмирал И. И. Азаров и генерал-майор авиации Б. Л. Петров. Они привезли добрую весть: 11-й гвардейский Краснознаменный Николаевский истребительный авиационный полк награжден вторым орденом Красного Знамени.

В торжественной обстановке к нашему овеянному славой гвардейскому Знамени прикрепили второй боевой орден.

Да, гвардейцы могли законно гордиться своими успехами, завоеванными упорным ратным трудом, мужеством, стойкостью и, прямо скажем, немалой кровью однополчан. Отмечая большое событие в жизни части, мы снова вспомнили ее прошлое, наш путь в семью гвардейскую. Вспомнить было о чем — ведь 11-й гвардейский больше всех других истребительных полков ВВС Черноморского флота сбил самолетов противника — 304! Из его рядов вышли 10 Героев Советского Союза — шестая часть всех Героев черноморской авиации. Четыре летчика полка таранили самолеты противника, из них младший лейтенант Я. М. Иванов — дважды. Полк стал гвардейским, удостоился двух орденов Красного Знамени и почетного наименования «Николаевский». В нем сроднились в единую боевую семью летчики, техники и механики, научившиеся понимать, поддерживать, выручать друг друга в любой ситуации, отдавать всего себя без остатка делу разгрома ненавистного врага, освобождению народов от фашизма…

Здесь, в Болгарии, для нас война кончилась. Пришел приказ полку вновь перебазироваться на аэродром Сарафово, и там меня сразу «обрадовали»: командование ВВС флота, поблагодарив за службу, объявило приказ о зачислении меня слушателем шестимесячных академических курсов в Ленинграде при Военно-морской академии имени К. Е. Ворошилова.

— Вы, товарищ Денисов, боевой командир и еще молоды. Надо думать о перспективе, обобщить, углубить опыт. Так что учиться просто необходимо, сказал Борис Лаврентьевич Петров, словно заранее отвергая возможные возражения, которых у меня и в самом деле было предостаточно.

Пришлось подчиниться давно решенному. Конечно, нелегко было расставаться со своими гвардейцами, думаю, любой фронтовик поймет, в чем тут дело, ибо знает, как душа раскрывается для дружбы и сердечной привязанности в смертельных схватках с врагом, где один за всех и все за одного, когда готов грудью прикрыть верного товарища и знаешь, что он, не задумываясь, прикроет тебя. Но жизнь, особенно человека военного, складывается из расставаний и встреч, желанны они или нежеланны. И вот…

В середине октября, тепло попрощавшись с фронтовыми побратимами перед строем личного состава полка, сел в кабину «кобры», на носовой части которой красовался мастерски нарисованный сокол с расправленными крыльями, взмыл в воздух и после нескольких прощальных кругов на малой высоте взял курс на Одессу.

До свидания, родное Черноморье!

Глава двенадцатая. И на Тихом океане…

Только что отгремели праздничные салюты, известившие весь мир о победе советского народа над фашистской Германией. В душе каждого из слушателей ленинградской Военно-морской академии царили радость и гордость… Победа!

Но вот успешно сдан последний экзамен. Вызывает начальник академических курсов генерал-майор авиации В. Н. Камыков и говорит:

— Вам срочно прибыть в штаб авиации в Москву. Сегодня же получите необходимые документы и вечером выезжайте. Билет на «Стрелу» заказан.

Все предельно ясно. Но почему вызывают меня одного? Этот вопрос не оставлял меня и в пути.

Начальник штаба ВВС морской авиации генерал-майор авиации А. М. Шугинин встретил меня приветливо, задал несколько вопросов об учебе, здоровье, планах, а потом сказал:

— Маршал авиации Жаворонков ждет вас в санатории «Барвиха», где он находится на лечении. Учтите: его сильно беспокоит сердце, поэтому постарайтесь не переутомлять, лучше, когда вернетесь, все уточним здесь.

Маршал, несколько бледный, похудевший, но со свойственной ему улыбкой на лице, если только предстоял добрый разговор, подал мне руку и, окинув взглядом с ног до головы, сказал:

— Вы, как всегда, стройный и подтянутый, да и выглядите моложе своих 30 лет. Не скажешь, что и воевал.

— Стараюсь в любых условиях соблюдать режим, товарищ маршал!

— Уж это я и сам знаю, — заметил он. — Но ближе к делу. Скоро будет война с Японией, так мы с Василием Васильевичем Ермаченковым решили назначить вас командиром 16-й смешанной авиационной дивизии на Тихоокеанский флот. Театр вы должны знать хорошо — служили там. Дивизия только начала формироваться, и вам надо поспешить с убытием, Сколько просите на сборы?

— Дня два-три, товарищ маршал!

— Вот и хорошо, я дам указания Шугинину о вашей отправке. С войной, прямо скажу, вам везет: с Хасана — в черноморское пекло, а теперь вот обратно через всю страну, чтобы бить самураев. Помните, что и там в основе всего — полеты на боевое применение. Вот поправлюсь, сам прилечу проверять дивизию. И если доверил, то спрос предъявлю строгий. До свидания!

Неуловимыми мгновениями промелькнули сборы, домашние хлопоты — и вновь дорога, казавшийся нескончаемым стук колес. Но уже не 14 суток, как девять лет назад, а всего 8 дней и ночей. Поезд-то курьерский!

Поезд пришел во Владивосток 31 мая рано утром, но в штабе ВВС, куда я направился, что называется, прямо из вагона, уже вовсю кипела работа. Представился начальнику штаба генерал-майору авиации Б. А. Почиковскому.

— Вовремя приехали, — заметил он, — но командующий сейчас занят, поэтому познакомьтесь пока с кое-какими документами.

Временно исполнял обязанности командира дивизии подполковник В. С. Бассараб. Приступил к исполнению обязанностей начальник штаба подполковник Н. М. Николаев. Подполковника Д. М. Олейника назначили начальником политотдела, а старшим инженером дивизии уже работал инженер-майор П. Т. Винский. Налицо были командиры полков: 60-го штурмового подполковник К. Н. Лунин, 61-го истребительного майор П. Н. Коростелев и 31-го истребительного майор А. Н. Горбунов. Многие из них — мои давние знакомые.

Ненадолго освободившись от неотложных дел, генерал Почиковский информировал меня, что 31-й истребительный авиационный полк — один из старейших на Тихоокеанском флоте — базируется на полевом аэродроме Серафимовка, в 20 километрах севернее поселка Ольга. В нем самолеты ЛаГГ-3, но ожидается перевооружение на «эркобры». 60-й и 61-й полки формируются заново на аэроузле невдалеке от Владивостока, куда поступают самолеты Ил-2 и Як-9. Прибывает с запада и летно-технический состав.

Для содействия в лучшей организации комплектования управления дивизии и формирования двух полков в Романовке находились оперативные группы штаба дивизии и политотдела.

— Постоянное же место базирования штаба и политотдела определено в Ольге. Это небольшой населенный пункт в 350 километрах на северо-восток от Владивостока на побережье Японского моря. Недалеко от поселка залив Владимир, а Ольга расположена на берегу бухты, где базируются лодочные самолеты МБР-2 отдельной эскадрильи майора Г. Е. Костакова, — объяснил хозяин кабинета.

После укомплектования и соответствующей тренировки штурмовой полк Лунина должен был перебазироваться на полевой аэродром Молдавановка, что в 40 километрах на запад от Ольги, а истребительный полк Коростелева — занять временный аэродром Великая Кема на побережье, в 250 километрах северо-восточнее Ольги.

Одним словом, предстояло базироваться, а потом и воевать в краях арсеньевских. Совсем скоро рев авиационных моторов нарушит вековую тишину и покой огромного заповедного региона…

* * *

Формирование частей в короткие сроки с одновременным выполнением требований маршала Жаворонкова и командующего ВВС флота — летать и летать на боевое применение оказалось делом весьма нелегким. Потребовалось более месяца напряженной работы, пока удалось решить основные проблемы. Главное — летчики стали уверенно летать и применять оружие не только одиночно, но и звеньями. За это же время мне с руководящим составом вновь сформированных 60-го штурмового и 61-го истребительного полков удалось побывать на всех аэродромах предстоящего базирования и решить на месте первоочередные организационные вопросы.

В конце июня — начале июля два авиационных полка перелетели на свои постоянные аэродромы, где сразу продолжились тренировки летного состава. Много внимания пришлось уделить и изучению нового района, сложного в навигационное отношении. Ведь кругом были однообразные, заросшие лесом сопки, ложбины и в то же время почти отсутствовали такие линейные и точечные ориентиры, как дороги, населенные пункты; однообразным оказалось и побережье.

Не вызывал излишнего оптимизма аэродром 60-го штурмового полка Молдавановка — ограниченный по размерам и зажатый со всех сторон сопками. Трудно и небезопасно было летать с него на тяжелых Ил-2, но пришлось смириться — базирование здесь штурмовиков н началу войны диктовалось оперативной целесообразностью, а это — главный аргумент. Правда, к этому аэродрому в отличие от ряда других пролегала, хотя и неважная, но все же дорога, следовательно, имелась возможность регулярно подвозить боеприпасы, горючее и продовольствие.

Хотя временный аэродром 61-го авиаполка Великая Кема, расположенный на побережье, имел достаточные размеры и открытые подходы, отсутствие дорог и причалов сводило эти преимущества на нет. Мелководье не позволяло судам подходить близко к берегу. Поэтому личный состав части испытывал огромную дополнительную нагрузку, перемещая с транспортов на обычных лодках, а то и вброд бочки с горючим, ящики с боеприпасами, продовольствие и прочие грузы. Пытаясь как-то облегчить этот труд, умельцы соорудили плоты и другие примитивные плавсредства, подъемные приспособления.

Очень трудным для дивизии выдался июль. Наряду с решением таких задач, как размещение личного состава, создание всех необходимых для жизни и боя запасов и минимально сносных бытовых условий на основных аэродромах, развертывание штабов, налаживание связи и другие, требовалось освоить и оперативные аэродромы, предназначенные для маневра силами во всей 700-километровой операционной зоне. Перелетая с аэродрома на аэродром, мы с начальником политотдела подполковником Д. М. Олейником стремились обязательно присутствовать на строевых, партийных и комсомольских собраниях, изучить личный состав, понять его настроение, нужды и заботы, самим поделиться мыслями, выслушать мнение авиаторов. Думаю, это приносило обоюдную пользу.

Война с Японией, как давно известно, началась в ночь на 9 августа. К этому времени удалось привести в высокую боевую готовность авиационные части 16-й авиадивизии с приданной нам отдельной эскадрильей и звеном МБР-2. Штурмовики, оснащенные бомбами и реактивными снарядами, постоянно дежурили на аэродроме, истребители прикрывали военно-морскую базу, аэродромы, корабли и транспорты на прибрежных морских коммуникациях, а «эмбээры» активно вели разведку в ближних морских зонах.

Война с империалистической Японией набирала темп, и наши экипажи выполнили уже немало боевых вылетов. Однако встреч с противником в воздухе все не было. Где же, как мы знали, многочисленная и далеко не безобидная, о чем напомнил нашим американским союзникам Перл-Харбор, японская авиация?

Так продолжалось до 15 августа, когда командующий ВВС флота генерал-лейтенант авиации П. Н. Лемешко вызвал меня во Владивосток.

— Основные военные события сейчас развиваются в Маньчжурии против Квантунской армии, — начал он вводить меня в обстановку. — Авиация флота обеспечивает высадку морских десантов в корейских портах Юки, Расин и Сейсин. В ближайшее время Северной тихоокеанской флотилией в порт Маока (теперь Холмск) будет высажен десант, который, с одной стороны, должен способствовать стремительному наступлению войск 16-й армии на юге Сахалина, а с другой лишить японцев возможности эвакуировать свои войска и грузы с острова Хоккайдо. А задачи вашей дивизии, — продолжал командующий, — прежние: для подавления объектов противодесантной обороны противника в районе высадки в ближайшие день-два перебазируйте по эскадрилье Ил-2 и Як-9 на оперативный аэродром Перетычиха — на севере операционной зоны базы. Оттуда расстояние до цели составит 230 километров.

Десант высадился с рассветом 20 августа. В течение первой половины дня две эскадрильи нашей дивизии, возглавляемые подполковником В. С. Бассарабом, активно действовали по огневым средствам и опорным пунктам врага. К 14.00 порт и город Маока оказались в наших руках. Самолеты начали действовать по отступавшим войскам и военным объектам противника в районах Отомари и Рудака (сейчас Корсаков и Анива).

* * *

Боевые действия против империалистической Японии прекратились в конце августа, а 2 сентября 1945 года был подписан акт о ее безоговорочной капитуляции. И хотя воинам 16-й смешанной авиационной дивизии не довелось принять активное участие в этой короткой, динамичной войне, но само наше присутствие, боевое патрулирование в воздухе и дежурство на аэродромах стали внушительным предостережением врагу на нашем, по существу, совсем открытом левом фланге Приморья.

Дивизией и приданными ей частями было выполнено более 500 боевых вылетов (общий налет 929 часов), в результате которых без единого серьезного летного происшествия удалось успешно выполнить все поставленные задачи. Это и стало нашим вкладом в победу над милитаристской Японией. Около 100 летчиков, инженеров и техников дивизии за мужество и отвагу удостоились государственных наград.

5 сентября во Владивостоке командующий ВВС Тихоокеанского флота объявил приказ: 31-й истребительный авиаполк, отдельную эскадрилью и звено МБР-2 оставить на месте. 61-й истребительный авиаполк передать во вновь формируемую авиадивизию в Порт-Артуре. 60-й штурмовой авиаполк вместе с управлением дивизии к 15 сентября перебазировать на Южный Сахалин. Таким образом, наше соединение передавалось в состав ВВС Северной тихоокеанской флотилии. В дивизию включались еще три авиаполка флотилии, и она становилась уже четырехполковой.

Перебазировались мы на Южный Сахалин и с первых же часов столкнулись с сюрпризами. Впрочем, сюрприз — это неожиданность, а я был готов ко всему — как говорится, слава богу, не в теплице рос! Но продолжу по порядку.

Два полка — 59-й и 55-й — и одну авиатехническую базу «усадили» на одном аэродроме, а два других — 58-й и 60-й, также вместе с авиатехнической базой, на другом, удаленном от первого на каких-то 40 километров.

На аэродромах с одной взлетно-посадочной полосой летать двум полкам, мягко говоря, сложновато, но иного выхода у нас не было. Наш аэродром имел бетонную полосу, но подходы к ней среди сопок, примыкавшие к ней крутые откосы представляли серьезнейшую опасность даже для отлично подготовленных пилотов. А на другом аэродроме была деревянная полоса, выстеленная из длинных бревен. Кругом же — болотистая местность. Вот и летай, как можешь. Благо, если хорошо. Но ведь летчики, как и все люди, — разные. Да и техника может подвести…

Личный состав разместился где в промерзавших зимой насквозь деревянных бараках, где в деревянных длинных срубах, засыпанных сверху и с боков землей. Прямо скажем, условия жизни были тяжелейшие. И это относилось не только к быту. Здесь, за что ни возьмись — сразу проблема, и, как правило, трудноразрешимая. Но решать-то все равно надо! Вот и крутился руководящий состав авиадивизии и частей обслуживания, применяя для обустройства традиционный в авиации Военно-Морского Флота «хозспособ», добывая даже минимально необходимое всеми мыслимыми и немыслимыми способами.

И все же, как говорится, "из нужды" выбиться никак не удавалось. Так, в течение всего первого месяца наша пища состояла только из хлеба, сахара и рыбы. В это время, да и несколько позже, бойцы не получали и трети положенных для нормального функционирования организма витаминов. Появились больные цингой. Пришлось срочно организовать заготовку витаминозной черемши.

Характерно, что, несмотря на исключительно тяжелые условия службы, желания у воинов поскорее уехать с Сахалина не наблюдалось. Личный состав быстро освоился с местными условиями, привык преодолевать трудности и научился организовывать свой досуг. И в том, что в гарнизонах сложились очень дружные коллективы, огромная заслуга командиров всех степеней и политического аппарата дивизии.

Правильно спланированная с учетом местных условий летная подготовка зимой и летом, целеустремленность личного состава в службе и глубокое понимание всеми важности стоявших перед авиадивизией задач позволили ей вскоре завоевать первое место в ВВС Тихоокеанского флота по боевой подготовке. Многие воины удостоились поощрений. Народный комиссар Военно-Морского Флота своим приказом объявил мне благодарность…

Трудиться бы да и трудиться в полюбившихся мне краях! Но большое напряжение, вызванное двукратной службой на Дальнем Востоке, боевая работа в годы Великой Отечественной войны, ранения и перенесенный тиф не прошли бесследно. По возрасту мне еще летать бы да летать, но я не смог одолеть тяжелый недуг, который преследует меня и до настоящего времени. Пришлось, как ни печально, распрощаться с однополчанами и отправиться в Москву на лечение. Четырехмесячная госпитализация несколько восстановила здоровье, но от летной работы врачи отлучили меня напрочь.

За учебой в Академии Генерального штаба последовала почти тридцатилетняя педагогическая работа в ней. Став генералом, кандидатом военно-морских наук, доцентом, я старался отдавать свои силы и опыт делу воспитания идущего за нами поколения высшего командного состава.

Примечания

1

Отделение Центрального военно-морского архива (далее ОЦВМА), ф. 149, д. 4750, л. 1, 2.

n_1

2

ОЦВМА, ф. 149, д. 4723, л. 37, 38.

n_2

3

Правда. 1941. 26 сент.

n_3

4

ОЦВМА, ф. 149, д. 4750, л. 37.

n_4

5

Центральный военно-морской архив (далее ЦВМА), ф. 2211, оп. 5, д. 3, л, 51.

n_5

6

ОЦВМА, ф. Ш, д, 27552; Отчет о боевой деятельности Фрайдорфской авиационной группы. [уточнить - Прим. lenok555]

n_6

7

Там же.

n_7

8

ОЦВМА, ф. 1087, од. 0017217, ед. хр. 32, л. 169.

n_8

9

См.: Авиация Краснознаменного Черноморского флота. Севастополь, 1968. С. 65.

n_9

10

Там же. С. 61–65.

n_10

11

Самолеты МиГ-3 выпускались как с тремя, так и с пятью бензобаками. Пятибачечный самолет П. Телегина имел и больший запас горючего.

n_11

12

ОЦВМА, ф. 149, д. 4917, л. 69.

n_12

13

Центральный архив Министерства обороны (далее ЦАМО), ф. 407, оп. 9852, д. 1, л. 228, 229.

n_13

14

ЦВМА, инв. 7945: Боевые действия авиации ВМФ в Великой Отечественной войне Советского Союза 1941–1945 гг., с. 95.

n_14

15

ЦВМА, ф. 2211, оп. 5, д, 3, л. 157–160.

n_15

16

ЦАМО, ф. 288, оп. 9900, д. 15, л. 7.

n_16

17

Лонжерон — продольный элемент набора крыла, представляющий собой балку, предназначенную для работы на изгиб и кручение.

n_17

18

ЦВМА, ф. 2211, оп. 5, д. 3, л. 178.

n_18

19

ЦВМА, ф. 1087, оп. 0017222, хр. 100, л. 6.

n_19

20

ЦАМО, ф. 288, оп. 990, д. 33, л. 281, 282.

n_20

21

В феврале 1944 года В. И. Раков будет удостоен второй медали "Золотая Звезда".

n_21

22

ЦВМА, ф. 3315, оп. 4, д. 1, л. И. [уточнить - Прим. lenok555]

n_22

23

Приказ НК ВМФ № 01010 от 10 мая 1942 года.

n_23

24

ОЦВМА, ф. 149, д. 4736, л. 1–6.

n_24

25

ГСТ (гидросамолет транспортный) — двухмоторная летающая лодка, серийно выпускавшаяся в СССР по американской лицензии с 1939 года.

n_25

26

ОЦВМА, ф. 149, д. 30, л. 30.

n_26

27

ОЦВМА, ф. 10, Д, 1950, л. 117–122.

n_27

28

ЦАМО, ф. 288, оп. 9900, д. 130, л. 11.

n_28

29

Манштейн Э. Утерянные победы. М., 1957. С. 243, 244.

n_29

30

ОЦВМА, ф. 149, д. 4736, л. 10, 11.

n_30

31

ОЦВМА, ф. 141, д. 4689, л. 401, 402.

n_31

32

ОЦВМА, ф. 149, д. 4736, л. 10, 11.

n_32

33

МТБ-2 (АНТ-4) — морской тяжелый бомбардировщик, четырехмоторная летающая лодка. Использовался и для перевозки срочных грузов.

n_33

34

ОЦВМА, ф. 149, д. 4736, д. 24.

n_34

35

Там же, л. 18, 26.

n_35

36

ОЦВМА, ф. 149, д. 4736, л. 28.

n_36

37

ЦАМО, ф. 156 гиап, оп. 518809 с, д. 1, л. 24.

n_37

38

ЦАМО, ф. 100 гиап, оп. 207601 с, д. 1, л. 58, 59. 8

См.: История второй мировой войны 1939–1945. М… 1975, Т. 5. С. 135.

n_38

39

См.: История второй мировой войны 1939–1945. Т. 5. С. 215.

n_39

40

См.: История второй мировой войны 1939–1945. М., 1976. Т. 6. С. 94.

n_40

41

Куманин М. Ф. Отправляем в поход корабли. М., 1962, С. 57–60.

n_41

42

ЦВМА, ф. 3, оп. 1, д. 648, л. 21.

n_42

43

ЦВМА, ф. 141, д. 13113, л. 52, 63.

n_43

44

ЦАМО, ф. 224, оп. 23578, д. 14, л. 35–37.

n_44

45

ОЦВМА, ф. 141, д. 39290, л. 5, б. 234.

n_45

46

ОЦВМА, ф. 141, д. 39290, л. 6.

n_46

47

Там же.

n_47

48

ОЦВМА, ф. 141, д. 11365, л. 15.

n_48

49

ОЦВМА, ф. 141, д. 13113, л. 52, 53.

n_49

50

ОЦВМА, ф. 141, д. 23360, л. 1-15.

n_50

51

Там же, л. 16.

n_51

52

ОЦВМА, ф. 141, д, 23368, л. 12–16.

n_52

53

ОЦВМА, ф. 141, д. 13156, л. 15.

n_53

54

ОЦВМА, ф. 141, д. 16, л. 3.

n_54

55

ОЦВМА, ф. 110, д. 7044, л. 131.

n_55

56

Давыдов Д. В. Дневник партизанских действий 1812 года.

Дурова Н. А. Записки кавалерист-девицы. Л., 1985. С. 175.

n_56

57

ОЦВМА, ф. 141, д. 23360, л. 162–163.

n_57

58

ОЦВМА, ф. 141, д. 39297, л. НО. [уточнить - Прим. lenok555]

n_58

59

Там же.

n_59

60

ОЦВМА, ф. 141, д. 23360, л. 231.

n_60

61

Там же, л. 227.

n_61

62

См.: Василевский А. М. Дело всей жизни. М., 1977. С. 400.

n_62

63

ОЦВМА, ф. 141,-д. 23360, л. 223.

n_63

64

ОЦВМА, ф. 141, д. 23361, л. 286.

n_64

65

Руге Ф. Война на море 1939–1945. М., 1957. С. 289.

n_65

FB2 document info

Document ID: fb2-9d9038c5-c3f3-e7a5-3906-6579005823e8

Document version: 1.01

Document creation date: 2013-06-10

Created using: LibRusEc kit, FB Editor v2.0 software

Document authors :

rusec

Document history:

1.0 — lib_at_rus.ec 1.1 — форматирование — Елена Байрашева ( lenok555@mtu-net.ru )

About

This book was generated by Lord KiRon's FB2EPUB converter version 1.0.28.0.

Эта книга создана при помощи конвертера FB2EPUB версии 1.0.28.0 написанного Lord KiRon