Annotation

Кто-то мечтает о власти и славе, кто-то – о богатстве и роскоши, а кто-то о тихом семейном счастье. Судьба человеческая ветвится на тысячи дорог, и только Пресветлая Богиня знает, куда они ведут. Хватит ли юной путнице удачи, чтобы сделать правильный выбор? (Да и есть ли он на самом деле?) Ведь чтобы одни мечты сбылись, другими иногда приходится пожертвовать…

- Ольга Громыко

- Глава 1

- Глава 2

- Глава 3

- Глава 4

- Глава 5

- Глава 6

- Глава 7

- Глава 8

- Глава 9

- Глава 10

- Глава 11

- Глава 12

- Глава 13

- Глава 14

- Глава 15

- Глава 16

- Глава 17

- Глава 18

- Глава 19

- Глава 20

- Глава 21

- Глава 22

- Глава 23

- Глава 24

- Глава 25

- notes

- 1

- 2

- 3

- 4

- 5

- 6

- 7

- 8

- 9

- 10

- 11

- 12

- 13

- 14

- 15

- 16

- 17

- 18

- 19

- 20

Ольга Громыко
Год крысы. Видунья

Автор выражает глубокую признательность своему бессменному корректору Анне Полянской, чудесной художнице Елене Беспаловой, а также ветеринарам Екатерине и Игорю Журавлевым, которые авторитетно подтвердили: коровы таки скачут.

Взяла Богиня Хольга горсть земли и сотворила из нее зверей, опустила ладонь в воду – и сотворила рыб, дунула на воздух – и сотворила птиц…

Поглядел на это Саший, хмыкнул, зачерпнул клок тумана и сотворил крысу.

Богопись, глава 7

Глава 1

Крыса – мелкое, но крайне мерзкое и пакостное животное.

Трактат «О тварях земных, водных и небесных»

В конце весны дела вески стали до того плохи, что жители посовещались, скинулись и наняли путника.

Двадцать сребров.[1] На двадцать развилок. Вопросы составили заранее, споря так, что общинная изба дрожала.

– Про колодцы, про колодцы спросите! – горячился шорник, маленький щуплый мужичонка, то подпрыгивая за плечами весчан, то пытаясь втиснуться меж столпившихся вокруг стола с почерканным списком.

– Да вписали уже, уймись, – добродушно отмахнулся голова злосчастного Приболотья. – Вон, вторым сверху.

– Вы не так вписали! Надо не «где», а «стоит ли»! А уж потом, если одобрит, «где», «сколько» и «глубоко ли»!

Поправили.

Зима выдалась гадкая, бесснежная. Озимые померзли, пошли в рост так редко, будто не зерно сыпали, а картошку сажали. По весне таять было нечему, даже речка из берегов не вышла, чуток их подмыла – и все. Яровые пришлось сеять в почти сухую землю, из которой до сих пор не проклюнулось ни единого ростка. Огороды спасал только ежедневный полив, но когда ведра начали царапать днища колодцев…

– И про мою белую корову выяснить надо! – ревниво вклинился лавочник. – А то три дня уже перенашивает, вдруг неладно что?

– Подождет твоя корова, – цыкнул кузнец. – Сначала – общее дело, а потом уж ерунда всякая.

– Это моя Сметанка-то ерунда?! – взвился оскорбленный до глубины души хозяин. – А кто по осени канючил: продай да продай теленочка, хочу такую же коровку молочную?

– Нашел время вспоминать, – смутился сосед. – Тут бы курей прокормить… Потом отведешь путника в сторонку и спросишь. За отдельную плату.

– Ах так?! Шиш тебе тогда, а не телку! Нарочно на городской рынок погоню!

– Ой-ой-ой, расхвалился щами из неубитого зайца! Может, твоя корова там давно уже копыта отбросила.

– Так, – гаркнул голова, разводя руки, а вместе с ними – готовых сцепиться спорщиков, – или говорите по делу, или выметайтесь отсюда оба!

Драчуны притихли, исподлобья кидая друг на друга неласковые взгляды.

– А если в город на заработки податься? – с надеждой предложил старший сын головы, дюжий шебутной парень, которому давно опостылело скучное весковое житье. – Сколотить шабашку, пройтись вдоль Камышовой Змеи… Может, плоты по ней погонять, в прошлом году за каждый сплав по шесть медек[2] платили.

Отец сердито на него зыркнул, однако вопрос добавил. Отпускать молодежь невесть куда ему очень не хотелось: нарвутся еще на каких разбойников или, распустившись без родительского присмотра, сами в них подадутся. Но если другого выбора не будет…

Наконец вопросы сочинили, утвердили и тщательно переписали набело, на всякий случай – три раза. Одну бумажку голова свернул трубочкой и запихнул под широкий пояс, остальные раздал мельнику и кузнецу.

– При себе держите, – строго велел он. – Чтоб потом не было «на стол положил, а коза в окно голову сунула и сжевала».

Недоволен остался только молец, отказавшийся даже войти в избу (хотя мог бы подсказать что дельное, мужик-то умный!). «Выбор, – бурчал он, – ниспосылается нам Богиней во испытание, и препоручать его наемному видуну грешно!» Упрямый старикан даже запер молельню, чтобы не оскорблять животворную статую видом нечестивцев. Ничего, припасы кончатся – откроет. Своего-то огорода у него нет, да и выпить молец не дурак, особенно на халяву.

* * *

Путник приехал через три дня, ближе к обеду. Хороший, проверенный, с крысой при седле. Пока гостя с почетом принимали в избе головы, мальчишки сбежались к ездовому нетопырю: гладить бархатистую шкуру и теплые жилистые перепонки, разглядывать диковинную упряжь из шкуры зубастой водяной ящерицы, украшенную блестящими заклепками. Нетопырь стоял смирно, сгорбившись и скучающе прикрыв серебристые глаза. Крыса шипела, плевалась и яростно кусала палочку, которой ей тыкали в морду. Остальное тело твари скрывалось в длинном кожаном мешочке с тремя поперечными ремешками-стяжками, притороченном к седлу. Неизвестно, что сделал с крысой путник – то ли хребет перебил, то ли вовсе лапы отрезал, – но выбраться из оплетки она даже не пыталась, только вяло шевелила пропущенным в дырку хвостом. Ни малейшей жалости тварь не вызывала: здоровенная, бурая, вонючая, с рваными ушами и черными, яростно горящими бусинами глаз. Такие зверюги запросто таскают курят из-под наседок, портят зерно целыми мешками, наводят ужас на котов и могут даже искусать дитя в колыбели. Мальчишки уже подбивали друг друга на «слабо за хвост дернуть?!», но проходящий мимо кузнец пообещал навешать шкодникам таких люлей, что пацаны разбежались без оглядки.

Путник тем временем беседовал с головой и старейшинами вески. На «тварь бездорожья», как уверял осунувшийся, но упрямо постящийся молец, он не походил никоим образом: крепенький толстячок-боровичок с благодушной улыбкой и хитрющими глазами. Меч с собой в избу не взял, бросил при седле. Да и кого ему тут пугать, кого бояться? Перед путником и так все на цыпочках ходят. А если б опасность почуял – вообще б в веску ехать отказался.

Начали, как водится, издалека, за накрытым столом, дав гостю заморить червячка.

– А что, в городе нынче тоже такое пекло? – Голова выразительно подергал за ворот рубахи, обдувая потную волосатую грудь.

– Вода две медьки кружка, – лаконично сообщил путник, глядя, как хозяйка дома наполняет его кубок вином.

– Надо же! – фальшиво удивился голова. Он был в городе всего три дня назад и предпочел сэкономить, по возвращении выдув полведра. – И покупают?

– А куда деваться… – Путник отхлебнул вина, подержал на языке, смакуя. Глотнул. – Смородина?

– Пополам с рябиной. Еще вишневое есть, отведаете?

– Не откажусь, – благодушно кивнул гость. – Ну и духотища у вас…

Мельник и лавочник наперегонки кинулись открывать окна. Грохнул опрокинутый стул.

В одном окне тут же показалось осунувшееся лицо мольца с непреклонно задранной бороденкой.

– Не дело вы задумали, истинно вам гово…

Мельник поспешно захлопнул рамы и задернул занавеску.

– Солнечная сторона, – извиняющимся тоном пояснил он. – Жарит – аж глаза слезятся.

– Дождику бы нам, – сплеча рубанул голова.

– Дождику… – Путник задумчиво уцепил котлетку за торчащую из бока косточку и начал неспешно обгрызать. – По всей стране сушь. Даже в Саврии, говорят, за весну только два дождя прошло.

– Тучки-то ходят…

– Тучки… – Гость в напряженной тишине дожевал, бросил косточку на тарелку и вытер руки о край скатерти, нарочно спущенный почти до пола. – А дождя – шиш. На этой неделе точно не будет. Раз.

Голова подавил разочарованный стон, но тот многоголосым эхом прорвался за его спиной: все весчане втайне надеялись, что путник ответит на первый вопрос иначе.

Пока гость с бульканьем осушал кубок, хозяева торопливо шуршали заветными бумажками.

– Может, новых колодцев накопать? – срывающимся от волнения голосом прочитал кузнец. – В низинке, у бывшего родника…

Путник на миг остекленел взглядом, потом помотал головой:

– Не-а. Два. – И потянулся к миске с тертой репой.

– А если речку запрудить?

На этот раз путник думал дольше.

– Нет. Лучше не трогать. Три.

– Я ж говорил, что разольется и вся на болото изойдет, – не удержался, досадливо напомнил лавочник.

– Или осыповские с нижнереченскими объединятся и морды нам бить пойдут, – поддакнул сын головы. – Они грозились!

Путник равнодушно пожал плечами. Его такие мелочи не интересовали, а проверять их бесплатно он не собирался.

– А если через пару недель заново поля засадить? Взойдет или впустую потратимся?

Толстяк подавил зевок. С этой голытьбой вечно одно и то же. Надеются, жмутся, тянут до последнего… Нет, врать весчанам он не собирался – кодекс запрещает, да и дар утратить можно, бывали случаи. Но путник сразу видел: дело гиблое, какой вопрос ни задай. Пусть, впрочем, спрашивают. Глядишь, горсточка серебра и накапает.

– Впустую. Четыре. Следующий.

* * *

Солнце уже вовсю пекло спину, а пристойного клева Рыска так и не дождалась. То ли рыбе не нравился юго-восточный ветер, резко сменивший северного собрата, то ли погожий, без единой хмаринки денек, то ли вонючий жир, на котором пеклась наживка-лепешка (а что делать, если сала в бочке остался только один круг и его приходится беречь, неделю смазывая сковороду одним и тем же куском?). В любом случае в туеске у девочки плескалось больше воды, чем рыбы. И то какой-то мелочи: несколько верховок длиной с палец, кошке на радость, три жирненьких, уже дохлых ильника да четыре десятка карасей, самый крупный из которых умещался на ладони.

По уму пора бы сматывать удочку, но вдруг именно в этот момент к размякшему катышку на крючке примеряется огромный сом? Рыска, размечтавшись, красочно представила, как, упираясь обеими ногами, борется с упрямой рыбиной, щепоть за щепотью вытягивая ее из воды; как уже на берегу добыча обрывает леску и начинает, сердито хлеща хвостом и подскакивая, сползать по пригорочку обратно к сажалке; как Рыска валится на нее животом…

В доме на другом берегу послышался собачий лай, заскрипела дверь, и на крыльцо вышла полная женщина в цветастом платье. Уперла руки в бока, бдительно осмотрелась.

Уже схваченный за жабры сом бесследно испарился. Рыска ничком вжалась в землю, хотя камыши надежно прикрывали девочку от теткиных глаз, а соломенный поплавок с такого расстояния и вовсе не заметен.

Тетка Батара терпеть не могла рыбачащих в сажалке детей, хотя сама ни удочкой, ни сетью не промышляла – только выпускала на воду гусей. Видать, просто жаба ее душила, что кто-то извлекает выгоду из ее имущества, будь это даже помойка на заднем дворе.

Между прочим, сажалку делал Рыскин дед, бревнами и глиной запрудивший текущий по овражному дну ручей – чтобы рыба велась и дети купались. Но это как-то незаметно забылось, а когда дед умер, Батара и вовсе обнаглела, присвоив ничейный пруд.

– Эй, ты! – неожиданно завопила тетка, хватая стоящую у порога хворостину и грузно сбегая по ступенькам. – Ты, ты! Думаешь, не вижу?! Вылазь, кому сказала, дрянь эдакая!

Рыска оцепенела от страха. Конечно, сама тетка ничего ей сделать не сможет – ну поорет вслед, кобеля натравит (старый, ленивый, только для виду побрешет и зубами у пяток поклацает), – но, если встретит Рыскиного отца, непременно нажалуется, а тому дай только повод обчистить розгу.

Что же делать?! Узнала ее тетка или просто макушку заметила? Макушка обычная, смоляная, почти как у всей здешней ребятни. Сажалка широкая, длинная, авось тетка не станет ее обегать. В крайнем случае можно задом отползти и в соседний овраг скатиться, а уж по его дну драпануть… крапивы только там полно, да и удочку жалко…

Батара сделала еще несколько шагов и остановилась. Зевнула, хворостиной почесала себя между лопатками и, развернувшись, вразвалочку двинулась к птичнику на задворках.

«Просто так орала, на испуг хотела взять», – с облегчением поняла девочка. Тем не менее ноги-руки ощутимо дрожали, а настроение испортилось напрочь. Какая уж тут рыбалка!

Рыска села, смотала удочку и, придерживая рыбу пятерней, слила из туеска половину воды, чтобы не плескалась на ноги по дороге. Раскрошила лепешку, собираясь кинуть на прикорм, но передумала и съела сама. Да уж, не ахти, зато как раз такого размера, чтобы заглушить голод, не успев дать ощутить гадкого привкуса.

Тетка Батара шумно возилась за сараями, покрикивая на гогочущих гусей и, кажется, охаживая хворостиной лезущего под ноги поросенка. Точно, поросенка – на мужа она ругалась куда крепче, не стесняясь в выражениях и пожеланиях, а нежную животинку не дай Богиня сглазить!

Из-за угла дома, сердито шипя и хлопая крыльями, показался первый гусак. Вперевалку добежал до сажалки и так шумно в нее плюхнулся, что сонная полуденная тишина разлетелась на осколки и осыпалась в воду вместе с поднятыми птицей брызгами. Стадо из пяти гусынь и семи крупных, но еще не оперившихся гусят последовало за вожаком, мигом превратив тихий прудок в рыночное торжище.

Девочка закинула удочку на плечо, развернулась к тропке и задумалась. Проще и быстрее всего вернуться через веску, но есть риск нарваться на Батариного сынка, местного заводилу и главаря ребячьей компании, в которую Рыска, увы, не входила. Уж Илай-то безошибочно углядит отверженку сквозь любые кусты, да что там – дубы! А учитывая, что он на голову выше и вдвое сильнее…

Можно еще лесом пойти. Это вчетверо дольше, и по холмам придется карабкаться, чего по такой жарище совсем не хочется. Ой, сегодня же путник должен приехать! Значит, все весчане собрались у головы, кто в доме, кто во дворе, и мальчишки тоже поблизости вертятся. Рыске и самой охота было поглядеть на грозного гостя, но, если Илай застукает ее с удочкой, трепки не миновать. Ясно же, что не на Камышовую Змею бегала, там нынче илу на двадцать шагов от берега. Нет, через веску сейчас точно нельзя!

Ручей тоже сильно обмелел, не понадобилось даже идти до мостика. По склону холма, начинавшемуся сразу от бережка, пришлось карабкаться чуть ли не на четвереньках, сжимая удочку в зубах. На ноги удалось встать только на тропинке, испещренной коровьими следами: другая сторона холма была пологой, и загоняемая по ней скотина привыкла пастись возле кручи. Еще выше рос еловый лес, летом Рыска бегала туда по землянику, осенью – за лисичками.

Девочка отряхнула коленки, перевела дыхание. Самое гадкая часть пути позади, теперь прямо по тропке до овражка, а потом вниз и вдоль огородов до самого дома.

– Эй, Рыска-крыска, стой!

Девочка испуганно оглянулась. По склону, пыхтя и спотыкаясь, взбирались четверо мальчишек. Окликнул ее Варик, лопоухий и чуток косоглазый сын кузнеца, ровесник Рыски. С ним одним еще можно было разойтись миром, а иногда и поиграть, – но только не в компании с Илаем и его двоюродными братцами.

– Ага, попалась, жабоглазая! – торжествующе прошипел Илай. – Что, опять из моей сажалки рыбу крадешь?

– Это моя сажалка, – чуть слышно возразила девочка, пряча руки за спину.

– Чего ты там пищишь, воровка?

– Ее мой дед выкопал!

– Твой дед в Саврии нужники ложкой чистит, а ложку облизывает! Отдавай туесок, живо!

Рыска попятилась, беспомощно озираясь по сторонам. Не тот в туеске улов, чтобы за него цепляться, но Илаю он тоже не нужен, просто унизить ее хочет. Сначала рыбу отнимут, потом удочку, в прошлый раз вообще голышом по веске пустили…

Девочка медленно подняла туесок, вроде как собираясь протянуть Илаю, но, когда тот нетерпеливо шагнул к ней, резко выплеснула воду мальчишке в лицо:

– На!

Дружки захохотали, тыча в него пальцами: своего ли, чужого бьют – все забава. Выглядел Илай и вправду смешно: глаза вытаращены, рот раззявлен, в кудрях застряла дохлая верховка, карасик провалился за шиворот и вовсю там трепыхается, просвечивая сквозь мокрую рубашку. Да и запах у прудовой, настоянной на рыбе водички не чета колодезному.

Рыскино торжество длилось недолго.

– Бей саврянскую крысу! – взвыл Илай, первым срываясь в погоню.

Девочка развернулась и без оглядки помчалась по опоясывающей гору тропке. Тугие косички лупили по спине, как нахлестывающие вожжи. Под мальчишечьей ногой треснула отброшенная удочка, покатился по склону туесок.

– Лови-и-и!

Подъем кончился, тропа тоже, и Рыска влетела в высокие папоротники на лесной опушке. Тут, по слухам, водились гадюки, и голопятые мальчишки не рискнули соваться в заросли, оббежали по краю. Везучая девчонка успела затеряться меж елок, но Илай уверенно повел компанию вперед: нырнуть под куст и пересидеть погоню у дуры-Крыски ни ума, ни духу не хватит. Небось побежала прямиком к дому, за мамкину юбку прятаться. А дотуда они ее еще пять раз нагнать успеют.

* * *

– Нет. Двадцать.

Повисла гнетущая, как на поминках, тишина.

– Все? – уточнил путник и, не дождавшись ответа, пожал плечами и вернулся к еде.

Все. Конец веске. Что ни делай – впустую. Засуха погубила всходы, а вскоре сожжет и траву, оставив скот без сена на зиму. Единственное, что видун одобрил, – сняться с места со всем добром и откочевать в сторону Саврии, славной дождливым летом и затяжной осенью. Но печи-то, избы с собой не унесешь, да и слухи о новой войне который год ходят. Как бы вовсе ни с чем не остаться.

Гость обсосал утиную косточку, поглядел в окно, на свернувшегося клубком нетопыря, и равнодушно обронил:

– Мелочовкой не обойдетесь. Дорогу менять надо.

Тишина сменилась покашливанием, потом шушуканьем.

– А можно ее сменить-то? – робко уточнил голова.

– Отчего ж нет? У вас тут хорошо-о-о, – зевнув, добавил гость, – болота рядом, тучи притягивают. И низина. Это в городе ворочай не ворочай – как ворот у пустого колодца. И людей там много, стопорят.

Кузнец и голова переглянулись. Первый выразительно потер щепотью: мол, спроси!

– А на скока затянет?

– Один к пятидесяти где-то… – прикинул путник, на миг обратившись к дару. – Ну, значит, пятьдесят и возьму. Не считая тех двадцати.

Снова зашушукались. Тридцать стоила дойная корова – хорошая, молочная, – а на остаток можно мешок курей купить. Даже хуторским накладно, а уж простым весчанам…

– Эй, Талкович, – голова легонько пихнул локтем лавочника, – сколько дашь?

– А чего сразу Талкович? – нахохлился тот. – Сколько другие, столько и я. Всего-то по три со двора выходит.

– Это тебе «всего-то». А Колаю даже на вопросы пришлось у меня одалживаться, хорошо если только по осени отдать сумеет. Дай хоть десять!

– Чего это я ваш дождь оплачивать должен?

– А мы, значит, на твою корову всей веской сбрасываться должны? – возмутился кузнец, чутко прислушивающийся к разговору.

– Так не сбросились же!

Корова, кстати, вчера благополучно отелилась, назло обоим спорщикам – бычком.

– Я тут тружусь в поте лица, – распалялся лавочник, – медьку к медьке коплю, а какой-то лентяй вроде вот его…

– Что?!

Голова привычно вклинился между забияками, подозревая, что они нарочно собачатся у него на виду, чтобы было кому развести без ущерба для достоинства: лавка и кузня стояли бок о бок, и если бы соседи так схлестывались при каждой встрече, то давно бы уже друг друга поубивали.

– Десять с тебя, десять с мельника и еще десять с Сурка содрать попробую. Вы ж и потеряете больше, если засуху не отведем.

Лавочник, услышав, что «обирают» не его одного, успокоился и, еще немного побурчав, полез за пазуху. Мельник вовсе не стал спорить: не будет зерна, не будет и помола. Сурок, зажиточный хуторянин, стоял в теньке под яблоней, разговаривая с Колаем. Точнее, тот что-то клянчил у богатого родича, смущенно комкая в руках шапку, а хуторянин неопределенно кривил губы.

Но только голова открыл дверь, как откуда-то сбоку выскочил молец, с неожиданной силой оттолкнул весчанина с дороги и ворвался в избу, потрясая кривой палкой.

– Опомнитесь, глупцы! – заорал он так, что из-под стрехи выпорхнули разморенные жарой ласточки. – Грешно забегать вперед по тропе судьбы, но менять ее – кощунство! Наши пути проложены Богиней еще до нашего рождения, и нельзя их менять по своему желанию!

– Почему это? – благодушно поинтересовался заскучавший было путник. – Дождик пойдет, поля зазеленеют, колбаску копченую тебе под полой понесут – чем плохо?

– Молчи, выродок! Власть твоя не от Богини Хольги, а от ее лживого мужа Сашия, недаром Владыкой Бездорожья именуемого! И как Хольга, проведав о бессчетных злодеяниях супруга, изгнала мерзавца из своего чертога, так и вам следует гнать поганого видуна за порог, а следы его посыпать толченой горчицей!

В следующую минуту за порогом оказался сам молец.

– Простите, господин, – криво ухмыльнулся голова, на всякий случай подпирая запертую дверь спиной. – Он того, блаженный чуток… из жалости держим…

Гость снисходительно кивнул. Чего там извиняться, и так все ясно: покуда не припечет по-настоящему, и молец хорош.

– Ну что, поворачиваем?

– Да-да, вот только денежку соберу! Ирона, кликни-ка Сурка к окошку!

«Блаженный» меж тем отступаться не желал.

– Люди, не поддавайтесь искусу разовой выгоды! – голосил он, барабаня по двери ладонями. – Видун вытащит алмаз из подножия горы, но вслед за ним на наши головы сойдет лавина! Откуда мы знаем, куда приведет новая тропа? Вдруг на ней нас ждет уже не засуха, а наводнение, мор, пожар, саврянская тля?

– Хоть бы он мне крысу не попортил, – вслух подумал путник и так недобро глянул на дверь, что двое дюжих парней скорей кинулись во двор зажимать крикуну рот и оттаскивать подальше. Вежливенько, конечно, без вредительства. Путник, он уедет. А с мольцом в мире жить надобно. И самому мольцу, думается, в гробовую клеть еще не хочется – Богиня-то только души защищать горазда, с телами у нее хуже выходит.

Вопли мольца затихли. Путник встал, сладко потянулся, подвигал плечами.

– Спасибо за хлеб-соль, хозяева. Да и котлетки хороши были. Я тоже, пожалуй, выйду, подожду вас у плетня.

Без гостя дело пошло живее. Теперь уже и вслух поспорить можно, и скопом жадину застыдить. Некоторые побежали за деньгами, другие принялись клянчить в долг у того же лавочника или головы. Блестящая кучка на столе быстро росла.

Нетопырь развернул уши и плавно перетек из лежачего положения в сидячее. Протянул к хозяину короткую умную морду, беззвучно вякнул.

– Соскучилась, моя хорошая?

Путник начал крупно ломать и скармливать зверюге беззастенчиво прихваченные со стола полковриги. Нетопыриха ела с удовольствием, хоть и без жадности: весчане расстарались, насыпали яблочек вперемешку со свеклой, даже молока в ушат налили.

Путник отряхнул ладони и наконец обратил внимание на второго «помощника»:

– Ты как? Готов?

Крыса задрала морду, ощерилась. Путник ухмыльнулся в ответ:

– Ну и ладно. Кто тебя спрашивает-то.

Тварь попыталась укусить протянутую руку, но получила такой щелбан, что закатила глаза, позволив хозяину беспрепятственно отцепить чулок от седла.

Небрежно помахивая крысой, путник подошел к благоговейно ожидающей его у крыльца толпе. Подбросил на ладони врученный мешочек, заключил, что если и недоложили, то пару монет, но пересчитывать ради них лень. Потом проверит и, если что, в следующий раз напомнит.

Кивнув и спрятав плату, путник резко посерьезнел. Вышел в центр двора, распростер руки и начал медленно поворачиваться на месте, будто флюгер, ищущий ветер. Полуприкрытые глаза быстро-быстро двигались под веками, в щелках были видны только белки.

В одну сторону, потом в другую. Снова по солнцу, но на сей раз хватило полуоборота.

– Туда.

Путник открыл глаза и уверенно двинулся к хлевам и дальше, по уходящей в поля дороге. Весчане овечьим стадом семенили следом, со страхом и надеждой таращась на «вожака».

– Вот отсюда и повернем, – наконец заключил тот, остановившись в ромашковом озерце у обочины. – Э-э-э нет, так не пойдет! Ну-ка разойдитесь! Чтобы ближе ста шагов ни одного человека не было.

Толпа поспешно втянулась обратно в веску, как червяк в нору. Путник наклонился, сорвал травинку. Пожевал сочный белый кончик, сплюнул. Взял крысу обеими руками посредине туловища, поднес к лицу. Жесткая кожа оплетки не давала твари изогнуться и цапнуть мучителя, а то, что с ней собирались сделать, крысе явно было не по нутру – хвост бешено крутился, зубы щелкали.

– Не сопротивляйся, – дружески посоветовал путник. – И мне труднее, и тебе больнее.

Внешне ничего не изменилось. Не было ни громов, ни молний, да и вообще белые облачка как плыли реденько по небу, так ходу и не прибавили. По-прежнему колыхался над землей раскаленный воздух, трещали кузнечики да сватался к солнцу жаворонок. Только пронзительно запищала крыса, и словно рябь по траве пробежала, на миг позолотив колоски.

Но путник опустил руки и довольно улыбнулся.

* * *

В лесу было еще жарче, чем на опушке – там хоть ветер по полю гуляет, а тут как в закрытой печке. Рубашка на Рыске мигом взмокла, девочка жадно хватала ртом горячий, с привкусом прели, воздух.

Топот и крики приближались. Для мальчишек это была всего лишь забава, они не шибко рвали жилы, успевая и постучать палками по стволам, и поорать дразнилки. Рыска же мчалась как одуревший от страха зайчонок, не замечая ничего вокруг и держа в голове только цель: дом.

Сияние облитых солнцем крон померкло. Тень от облака, обведенная тонким золотым контуром, с легкостью обогнала девочку и заскользила дальше – по сухой иглице, цветущему черничнику, кустам, стволам…

Придорожный дуб вздрогнул. Из дупла, прошивавшего его от корней до макушки, с испуганным цоканьем высыпала стайка белок, заметалась по веткам, торопливо перескакивая на соседние деревья. Старый трухлявый великан сумел пережить и зимние снегопады, и весенний ураган, широкой полосой положивший лес вешкой[3] левее. Но сегодня его везение кончилось.

Когда Рыска поравнялась с дубом, тот как раз начал обманчиво медленно валиться поперек тропы. Девочка, скорее почуяв, чем заметив угрозу, взвизгнула и, выставив руки, отшатнулась. Пятки вспахали пыль, Рыска больно шлепнулась на ягодицы.

Ствол ахнул о землю, брызнул корой и обломками веток. Лысый клык-сук мелькнул перед самыми глазами оцепеневшей девочки, ветер взлохматил волосы, начинил их щепками.

Но осознать, мимо какой беды пронесла ее Богиня, Рыска не успела.

– Ага, вон она!

Мальчишки гончими псами вылетели из-за поворота.

Девочка вскочила и с ужасом поняла, что до вески добежать уже не успеет. Обегать дерево некогда, перелезать долго, а в чаще, на мшистой болотине, ее догонят в два счета. Оставалось только вниз, по отвилку тропки, мимо выворотня с медвежьей берлогой и дальше, к дому Бывшего. Там мальчишки от нее отвяжутся, они полоумного старика до смерти боятся.

О том, боится ли его сама Рыска, девочка в тот момент не задумывалась.

– Эй, ты куда? – В голосе кузнецова сына послышался испуг.

Дорога к Старому Дому пользовалась еще худшей славой, чем кладбищенская. Обычно ребятня старалась поскорее проскочить сам поворот, хотя, конечно, каждый по разику да глянул, что ж это за дом такой. Когда-то в нем жила семья из семи человек, да в холерный год вся перемерла. По уму следовало бы сжечь избу, но сначала из-за заразы подходить боялись, а потом кто-то дух покойного хозяина увидеть сподобился: дескать, бродит по двору, глядит за забор и вздыхает. Не хватало еще, чтоб, дома лишившись, по всей веске бродить начал!

А потом пришел новый жилец. Ничьего разрешения спрашивать не стал, заселился, и все. Ни духи, ни зараза его не взяли, голова же у него сразу больная была: говорили, будто он прежде в путниках ходил, а потом утратил дар и свихнулся. Так весчане его Бывшим и прозвали.

Тропа почти заросла крапивой и малинником, Рыска здорово обстрекала и исцарапала ноги, пока добралась до забора. Дом и впрямь был старым. Несколько венцов ушли под землю, остальные обомшели и заплесневели. На прорехи в крыше жилец накидал камыша и веток, из-за чего дом напоминал бобровую плотину на обмелевшей речке. Хозяйства Бывший не держал, даже собака по двору не бегала. Еду покупал у весчан – видать, успел скопить деньжат в бытность путником, а одежду, похоже, носил ту самую, в которой пришел.

Рыска нырнула в дырку на месте трех выпавших штакетин, на четвереньках проползла бархатистыми лопухами и, не отряхнув коленей, на одном дыхании домчалась до порога дома. Развернулась – и охнула. Мальчишки рассудили, что раз эта засранка во двор забежала и на месте не померла, то с ними тоже ничего не сделается. Теперь они по очереди выбирались из лаза в заборе, боязливо осматриваясь и подначивая друг друга.

– Ну, сейчас ты у меня попляшешь, крысеныш! – Илай рванулся вперед.

Рыска вжалась спиной в дверь… и почувствовала, что та подается, уходит внутрь. Девочка взмахнула руками, теряя равновесие, неосознанно шагнула назад и с отчаянным писком падающей в ловушку мыши ввалилась в дом. Хлоп! Дверь закрылась.

Мальчишка сунулся было за Рыской, но вовремя опомнился и попятился. Дружки так и не осмелились подойти к крыльцу, а стоять на нем в одиночестве Илай тоже не пожелал.

– А вдруг он ее сожрет? – предположил сын кузнеца, от волнения кося больше обычного. Ему нравилась худенькая угрюмая девочка с желто-зелеными, чужинскими глазами, но признаваться в этом друзьям Варик боялся: засмеют, а то и затравят, как саму Рыску.

– Подавится, – неуверенно возразил Илай. Из дома не доносилось ни звука, отчего мальчишкам было еще страшнее. – Поди, подсмотри в щелку!

– Не-е… – отступил к лопухам друг. – Нашел дурака.

– Струсил!

– Ты сам струсил!

– А вот и нет!

Рыска же выглянуть во двор не побоялась и, увидев, что мальчишки о чем-то спорят, решила переждать по эту сторону двери. Дом казался нежилым не только снаружи, но и внутри. Свет едва сочится в запыленные окошки, плевка на одном из них надорвана и при порывах ветра въедливо посвистывает. Углы затянуло паутиной, лавка просела на сломанную ножку, под слоем сора не понять, глинобитный пол или дощатый. В углу кровать, с горкой заваленная тряпьем, в стоящем возле нее ведре плавает кружка – странно, что не жаба.

А еще в доме так воняло крысами, будто они не просто тут жили, а сбегались гадить со всей вески. Девочка зажала нос. Она ненавидела этот запах, как и самих прожорливых голохвостых тварей. Крыса издревле считалась символом беды, неудачи, хвори. Так и говорили: крысиный урожай, крысиная погода, год Крысы – значит, паршивей некуда. «У него в хлеву только крысы плодятся», – презрительно отзывались о бедняке, и Рыске, увы, не раз пришлось убедиться в меткости этой поговорки. Бывает, выглянешь в сени за простоквашей – а на кринке сидит огромный крысак, хвост до пола свисает. Если у тебя в руках кочерги или полена нет, даже ухом не поведет, а начнешь пугать, в ладоши хлопать, может и на тебя кинуться. И в гумно ночью лучше не заходить. Откроешь дверь, а они – шу-у-усь! – и по стенам вверх побежали, только шелест идет да глазки посверкивают.

– Ры-ы-ыска! – завопили во дворе. – Рыска-крыска, вылазь из норки!

– А то мы твоему батьке расскажем, что ты в Старый Дом заходила! – мстительно добавил Илай. У девочки екнуло в боку, но потом она сообразила, что тогда мальчишкам придется сознаться, откуда они это проведали. Как же от них отвязаться? Может, тут есть другая дверь или заднее окошко открывается? Рыска на цыпочках двинулась через комнату, шепотом моля Богиню, чтобы та помогла ей выбраться отсюда до возвращения хозяина.

Но когда девочка проходила мимо кровати, доски днища заскрипели. Из тряпья высунулась тощая, в разводах вен и коричневых пятнах рука и ловко сцапала Рыску за запястье.

Девочка завизжала. Да так убедительно, что во дворе эхом отозвались и без оглядки бросились прочь мальчишки.

Хозяин был дома. И вряд ли уже сумел бы его покинуть.

Рыска часто видела Бывшего, когда тот спускался за водой к ручью или появлялся в лавке. Он молча тыкал пальцем в разложенные на полках товары, расплачивался и уходил. Иногда останавливался посреди улицы и начинал разговаривать, даже спорить, с самим собой. Весчане только однажды слышали, как он обратился к кому-то другому – путнику, в его прошлый приезд, два года назад. Впрочем, обратился – слабо сказано. С руганью кинулся к нетопырю, пытаясь не то стащить всадника на землю, не то что-то отобрать. Все думали – путник ему сейчас в лоб кулаком, а то и мечом заедет, но тот побледнел, попятил нетопыря, развернулся – и ходу. Старик поорал-поорал ему вслед, плюнул на дорогу и побрел домой, по-прежнему не обращая ни на кого внимания.

Если уж сам путник струсил, то Рыска и вовсе чуть в обморок не грохнулась. Старик заворочался под тряпьем, повернул к ней лицо. Кожа так обтягивала кости, что казалось, будто в пакле волос лежит череп – беззубый, зато с выпуклыми, широко распахнутыми глазами. В провалах зрачков клубился белый туман слепоты.

– Слышишь? – заговорщически прохрипел умирающий. – Они уже здесь. Они ждали о-о-очень долго, но любая дорога когда-нибудь заканчивается… А ты хочешь быть крыской, деточка?

– Дедушка, отпусти меня! Пожа-а-алуйста! – заскулила Рыска, пытаясь выкрутиться, но Бывший, не слушая, продолжал лихорадочно шептать:

– Один к пяти, хе-хе, он стоит у самого порога, надо только повернуть ворот… Чем раньше, тем лучше, верно, малышка? Ходить по дорогам в темноте слишком опасно, столько дурацких судеб, столько глупых смертей… Иди сюда, моя свечечка!

Старик ухватил девочку и второй рукой, потянул к себе, чуть не опрокинув на кровать. Рыска забилась, как тот сом, извиваясь и упираясь всем телом.

– Хорошая крыска, хорошая…

Девочка наконец вырвалась, оставив под ногтями у безумца несколько клочков кожи, и отпрыгнула к столу, больно ударившись о его край. Но старик больше не пытался ее хватать – лежал на спине, обратив к потолку слепые глаза, и что-то шептал ему с блаженной улыбкой.

Позади Рыски зашуршало. Громко так, выразительно, словно призывая оглянуться.

На прибитой над столом хлебнице сидели две крысы. Та, что побольше, нагло пялилась на девочку, сгорбив спину. На хребте клоками топорщилась ржавая неопрятная шерсть. Вторая умывалась, старательно вылизывая розовые лапки и натирая ими за ушами.

– Кыш, – неуверенно шепнула Рыска.

Крыса задрала морду, нюхая воздух, и девочка увидела длинные темно-желтые зубы. Верхние – как сдвоенные клинки, нижние – иглами.

– Если тебе повезет, они придут и за тобой, – внезапно повысил голос старик. – А если нет…

Крыса прыгнула. Распластавшееся в воздухе тельце стало вдвое длиннее, чуть ли не с кошку. Она метила не в девочку, пролетела мимо лица и побежала по полу дальше, к кровати. Но Рыска этого уже не узнала, с диким криком выскочив из дома.

* * *

На нетопырях седло крепилось по-хитрому: к широкому ошейнику-нагруднику, за передний край. Без подпруги, которая мешала бы зверю расправлять перепонки и планировать. Корова избавится от подобного украшения за один взбрык, но нетопыри привыкли носить на спинах детенышей и точно так же оберегали от падения всадников.

Голова услужливо придержал путнику стремя.

– Господин… – промямлил он, пряча глаза.

– А? – покосился тот, выравнивая поводья.

– Скажите, а сколько правды в том, что молец орал? Ну, про волю Богини, про лавины…

Гость благодушно рассмеялся:

– Полноте, уважаемый, бабкины сказки! Вся наша жизнь – сплошной выбор: репой грядку засеять или морковкой, на Цаньке или на Паське жениться, с левой ноги встать или с правой. Может, дождь и без меня бы пошел. Один к пятидесяти. Мы, между прочим, тоже Хольгу чтим – за то, что в безмерной мудрости своей соткала такую паутину дорог, что у каждого человека есть выбор по его силам, уму, совести… либо кошельку. Какая лавина? От силы ромашка вместо лютика взойдет или ржавый гвоздь из бревна вылетит. Который и так бы вылетел, только через неделю.

– А вдруг на нем топор висел, а внизу дитя играло? – боязливо напомнил мужик старую сказочку.

Путник пожал плечами:

– А почем вы знаете: не будет ли оно играть там как раз через неделю? Всей разницы между моим выбором и вашим – что вы тянете жребий с завязанными глазами, а я с открытыми. Камешки же перед нами рассыпаны одинаковые. Так что не переживайте, все у вас будет. И дождь, и урожай, и девки румяные. А если вдруг еще какие напасти приключатся, зовите!

Голова облегченно выдохнул и посторонился. Нетопырь тронулся с места мягко и беззвучно, как кошка, оставляя в молочно-белой пыли отпечатки трехпалых лап да изредка – прочерк хвоста.

На выезде из вески путник рассеянно потянул за левый повод, объезжая бредущую навстречу девчонку: щуплую, оборванную, растрепанную, шмыгающую носом. На дороге порванными бусами алели капли крови.

«Лавины они боятся, ишь ты, – презрительно подумал всадник. – Чем может навредить мой выбор, если свой они давно уже сделали: наплодили нищеты, а теперь плачутся, что кормить нечем…»

* * *

Рыска до того устала, что прошла мимо путника, будто мимо пня, хотя обычно ребятня разлеталась с его дороги, как пугливая воробьиная стайка. Девочка и нетопырь уже разминулись, когда что-то словно толкнуло Рыску в спину, заставив обернуться.

Крысиные глазки поблескивали как мокрые смородинки. Тварь тяжело дышала, приоткрыв пасть, в ноздрях и капельками на мешке запеклась кровь. Рыска машинально поднесла руку к носу, утерлась – вглубь стрельнула боль, на коже осталась красная влажная полоса. Откуда?! Неужели ударилась, когда в лесу упала, да в запале не почувствовала? Ох, и рубашка вся в пятнах…

Глаза заволокло мутью, в носу защипало, потекло сильнее, жиже.

– Ну, чего в землю вросла? – раздался за спиной скрипучий голос бабы Шулы. – Обходить тебя прикажешь?

Девочка торопливо посторонилась. Одной рукой старуха опиралась на палку, с трудом переставляя опухшие ноги, в другой держала полотняный мешочек. Когда Шула потряхивала им над дорогой, из дырочки в дне порошила желтая горчичная пыль. Путник уже скрылся из виду, и власть в веске опять принадлежала мольцу.

– Хорош выть-то, – ворчливо-жалостливо прикрикнула старуха на Рыску. – Какие еще твои горести: ноги ходят, спина гнется… Беги домой, отец тебя уже обыскался.

Все предыдущие напасти показались девочке милыми шуточками Богини. Рыска боялась и ненавидела обоих своих отцов. И того, который ворвался в веску под вражеским знаменем, ударом кулака свалил на землю первую встречную женщину, наскоро ею овладел и кинулся грабить дома. И того, который так и не смог простить этого черноволосой, в мать, девочке с «жабьими» саврянскими глазами. Когда через восемь лет в доме наконец-то появился второй ребенок, жизнь Рыски стала совсем невыносимой. Отец каждым взглядом, каждым жестом показывал: «Ты здесь чужая. Если б тебя не было, у нас была бы нормальная счастливая семья. А так – напоминаешь и напоминаешь о том позоре».

«А где ты тогда был? В сарае прятался?» – однажды запальчиво выкрикнула девочка, и озверевший отец отлупил ее так, что Рыска чуть не померла, две недели на печи провалялась. Мать даже не попыталась защитить дочку, подхватила на руки младенца и выскочила из избы, чтобы крики его не разбудили.

На том Рыскина семья и кончилась. С отцом она больше не разговаривала, ластиться к матери перестала, хотя раньше все надеялась, что сумеет заслужить ее любовь.

– В папашу пошла, дрянь эдакая, – ругался отец, чувствуя вину перед девочкой, но не желая признаваться в этом даже самому себе. Проще наорать и ударить. – Поганая саврянская кровь, пригрел крысенка под своей крышей…

Рыска упрямо молчала и старалась держаться подальше от дома. Но там ее вороньем поджидали мальчишки…

– Даже ребятишек послал к сажалке тебя поискать, – добавила баба, – да вы, видать, разминулись.

– Ага, – шмыгнула носом девочка. – Разминулись.

Что лучше: мчаться домой или попытаться отстирать рубашку в канаве у общинного поля? Наверное, домой – чем дольше отец будет ее искать, тем сильнее рассердится. А за рубашку так и так влетит, в грязной теплой воде кровь с нее не сойдет, только размажется.

На бегу Рыска лихорадочно гадала, что же такое страшное она натворила. Калитку за собой не закрыла и куры со двора разбежались? Нет, она через забор возле будки перелазила, так ближе. Что-то сделать забыла? Да вроде и птице зерна насыпала, и поросенку помои отнесла, а козе – сена охапку закинула. В гости никто не собирался, мать ничего не просила…

Отец встретил девочку у общинного колодца, за три избы от своего двора, что было совсем дурным знаком.

– Где ты шлялась, паршивка?!

Рыска привычно пригнулась, и ладонь лишь скользнула по макушке.

– Ой-ё, а рубашку как изгваздала!

Девочка так же молча увернулась от второго удара, не убегая, но держась на таком расстоянии, чтобы отец не мог ее больше достать. Как собака, которой и деваться некуда, и колотушек огрести не хочется.

Невысокий, кряжистый, красный от жары мужчина утер текущий по лысине пот. Облегчение в этом жесте пересиливало злость.

– Живо домой, умойся и переоденься, – отрывисто велел он, поняв, что сейчас лучше сдержать гнев, чем гоняться за этим крысенышем по веске. Забьется в какую-нибудь нору на чужих задворках, потом до темноты искать будешь.

Это что-то новенькое! Обычно отец так просто не отступался, пробовал-таки ее изловить – и порой успешно. Рыска, не сводя с него настороженного взгляда, бочком проскользнула мимо и припустила к избе. Колай вразвалку пошел следом, благодаря Богиню, что та вовремя вернула ему непослушную девчонку, и вдвойне – что скоро от нее избавит.

Избу отец строил как времянку, «обживемся – новую отгрохаем, в два этажа». Пока Рыска была маленькой – верила. Потом поняла: просто хвастается, чтобы не пасть в соседских глазах совсем уж низко. И не то чтоб Колай был ленивым или там криворуким, даже наоборот: с утра до вечера то в поле, то чинит что-то, то на хуторах подрабатывает, но уж больно рисковать боялся. Предлагал ему сосед на паях болотную делянку выкупить и грибы-шатуны на продажу растить – не отважился, отказался. Сосед другого подельника нашел и сейчас даже летом в сапогах с подковками щеголяет, женку взял молоденькую. В прошлом году четверо весчан подрядились стадо скаковых коров в Саврию гнать – дорога дальняя, тяжелая, разбойников вдоль нее прорва. Звали и Колая, тот неделю думал, ходил по избе и зудел слепнем (как Рыска надеялась, что он уедет!), да так за околицу нос высунуть и не отважился. Правильно боялся: вернулись только трое, один вдобавок охромел на всю жизнь. Отец до сих пор с гордостью вспоминал, какой он верный выбор сделал, а Рыска с завистью смотрела из-за забора, как дети того, хромого, кормят цепного кобеля объедками мясного пирога. Черным же трудом в веске на новую избу не заработаешь.

После солнечного двора в доме казалось темно, как в погребе. Затхлый воздух пах кислым молоком, под потолком вяло жужжали мухи, недоумевая, куда это они попали.

– Ну наконец-то, – проворчала мать. Младенец на ее коленях тихонько вякнул, и женщина торопливо склонилась над ним, шикая и укачивая. – Где ты была?

– На рыбалке. – Рыска скорей полезла на печь, где сушилась запасная рубаха. Авось мать не успела разглядеть, во что превратилась эта.

– И как улов?

– Не клевало что-то, – растерялась девочка, остро жалея, что именно сегодня вернулась домой с пустыми руками: случалось и по сотне карасей наловить, хватало на жарево всей семье или на хорошую уху. Но обычно мать молча брала рыбу, не интересуясь, что да как. А тут сама разговор начала, и мирно так… Рыске снова захотелось разреветься, подбежать к матери, обнять ее, уткнуться в грудь и выложить и про мальчишек, и про жуткого старика, и про желтозубых крыс… Но место было уже занято другим ребенком. Нормальным, темноглазым. Желанным.

– Ну, готова? – заглянул в дверь отец.

Рыска вопросительно покосилась на мать.

– Безрукавку возьми, – сказала та. – Платок вязаный. И лапти.

– Так ведь жарища – жуть, – удивилась девочка. – А лапти зачем?

Весковые ребятишки носились босиком от первой травы и до последней, летом обувались только хуторские, за что их презрительно обзывали «гусями». Лапчатыми, ясное дело.

– Затем, чтоб вконец меня перед братом не опозорила, – буркнул Колай, ногой подпихивая к Рыске стоящую в уголке обувку.

– А зачем мы к нему идем?

– Будешь теперь на хуторах жить. У дяди. Ему девчонка на побегушках нужна. Зачем, зачем, – запоздало вскипел отец. – Собирайся вот, а не языком мели!

Рыска молча сгребла в охапку облезлую козью безрукавку, платок и грязную рубаху. Пошла к двери.

– Доченька…

Девочка вздрогнула, оглянулась. Мать судорожно сглотнула, подыскивая слова:

– Ты того… слушайся дядю. – И снова потупилась.

– Угу, – сникнув, кивнула Рыска. Отец подпихнул ее в спину, выпроваживая за порог, и закрыл за собой дверь.

Глава 2

Живут крысы в норах, кучах мусора, стогах, поленницах, подвалах и на чердаках. Едят они все без разбору, даже совершенную дрянь.

Там же

Траву скосили на рассвете. За полдня над ней знатно потрудилось солнце, и теперь холмы так пряно, одуряюще пахли свежим сеном, что воздух можно было укупоривать в бутыли и продавать вместо вина. Рыска с трудом успевала за отцом. Лапти, от которых она за весну отвыкла, натирали и без того усталые ноги. Девочка даже по сторонам не смотрела, хотя в другое время дорога на хутора была бы завидным приключением для любого ребенка. И не то чтоб далеко идти, но ходили редко – как говорится, скаковые и дойные коровы в одном стаде не пасутся. Если Сурок и звал Колая в гости по праздникам, то дальше кухни не пускал: нечего грязными ногами крашеные полы топтать. А прочие весчане и вовсе появлялись там, только когда нужда припирала, деньжат одолжить или в батраки наняться.

Ходоки посторонились, пропуская стадо коров, которых гнали с дойки обратно на пастбище. Все как на подбор, упитанные, рослые, гладкие. Это в веске на единственную буренку чуть ли не молятся, будь она хоть хромая или одноглазая, а Сурок, разводивший скот на продажу, оставлял себе только самых лучших.

Впереди послышались голоса, глухое уханье топора, петушиное пение, а вскоре показался и забор. Он был выше и толще, чем весковый, из двух рядов кольев, прослоенных глиной с рубленой соломой. Над ним едва выступали крыши сараев да конек дома. Еще бы: весчанам только от дикого зверья защищаться надо, а хутора притягивают лихих людей, как колода с медом – голодного медведя.

Колай остановился перед воротами, смущенно кхекнул, одернул рубаху и отвесил Рыске подзатыльник, чтоб не сутулилась. В глубине двора, почуяв чужаков, зашлись лаем, зазвенели цепями сторожевые псы. Пришлось скорее стучать, чтобы не приняли за крадущихся воров.

Открыли почти сразу, но, увидев на пороге бедного хозяйского родича, батрак согнал с лица приветливую улыбку и потерял к гостям всякий интерес. Только буркнул:

– Хозяин на заднем дворе, ворон считает. – И, снова заперев ворота, поспешил к поленнице.

Изба Сурка была невысока, всего-то один этаж да чердак, как доброму человеку и положено. Это только в городе, где земля дорога, дома друг дружке на головы лезут, подставляясь молниям. А хуторское жилье и так с сараем не перепутаешь: бревна протравлены до темно-красного цвета, поверху глиняная черепица, ломтик к ломтику. Наличники и крыльцо узорчатые, на двери вырезана Хольга с выставленными вперед ладонями: мол, злу хода нет. На ступеньках валялись мелкие опилки – видать, резьбу недавно подновляли. На клумбе под окнами, огороженной затейливым плетнем из ивняка, цвело что-то пышное, розовое, с темно-зеленой листвой и колючими стеблями.

Рыска так и застыла с открытым ртом. Это ж какие после таких огромных цветов плоды должны быть? С репу, не иначе!

– Ну, чего стала? – проворочал отец, пихая ее в спину. – Успеешь еще насмотреться…

Дом оказался не только широкий, но и длиннющий, шагов двадцать. Такую махину зимой поди протопи, одной печкой не обойдешься! Рыска задрала голову и действительно увидела на крыше целых три трубы. Дым шел только из одной, светлый, прозрачный – видать, на углях томилось какое-то кушанье.

Задний двор был куда скромнее переднего, всего-то кусочек утоптанной земли, где можно без лишних глаз разделать кабанчика или, усевшись на врытую под стеной лавочку, распить с друзьями бутыль смородиновки, нарвав закуси прямо с огорода.

Вороны в этом году уродили: перед Сурком стояло два огромных короба, и хуторянин кропотливо пересчитывал битые тушки, перекладывая из одного в другой. Сейчас самое время на них охотиться – недавно вылетевшие из гнезда птенцы еще не успели набраться ума и растрясти детский жирок. С горохом да укропчиком… Рыска сглотнула слюну. Старую ворону поди излови, она сама кого хошь съест – и крыжовник с куста подчистую обклюет, и колобок стынущий с тарелки на подоконнике утянет, да так ловко, что будто сам убежал. К тому же жесткая она, горькая. А у Сурка, по слухам, в лесу целая делянка гнездовий, к ней специальный вороний пастух приставлен, подкармливает и глядит, не пора ли силки ставить.

Колай почтительно замер в трех шагах от двоюродного брата, чтобы, упаси Богиня, не сбить его со счету.

– …сто сорок шесть, сто сорок семь… Эх, трех штук до ровного не хватило! – Сурок разочарованно выпрямился и наконец «заметил» родича. – А, здравствуй, Колай!

– Здравствуй и ты, Су… Викий! – Мужики обменялись рукопожатиями и тут же незаметно отерли руки о штаны: Сурок от бедняцкого духа, Колай от вороньего пера.

– А это чего, дочка твоя? – Хуторянин перевел взгляд на Рыску. Девочка нахохлилась: лицемерие взрослых ее здорово злило. Как будто сам не знает!

– Ага.

Сурок подцепил толстым пальцем Рыскин подбородок, покрутил вправо, влево. Скривился:

– Мелкая она у тебя какая-то. Сколько ей? Семь?

– Что ты, брат, – весной девять сравнялось! – показушно обиделся Колай.

Девочка сердито дернула головой, срываясь с крючка.

– Ах да, война же в прошлый год Крысы закончилась, – намеренно поддел брата хуторянин. – А будто вчера избы горели. Вот время-то летит…

Мужики вежливо помолчали, якобы скорбя по погибшим, а на деле прикидывая, как бы ловчее повести торг.

– А тучек что-то нет и нет, – начал второй заход Колай. – Я, покуда к тебе дошел, весь взопрел.

– То-то и оно, – глубокомысленно возразил Сурок. – Парит. И ласточки низко летают, видишь?

Ласточки действительно носились над самой землей – там маслянисто поблескивала навозная лужа, над которой вились мухи. Тем не менее Колай согласно покивал:

– Дай-то Богиня, пойдет. А то воды не наносишься.

– На твой-то огород и полшапки хватит, – пренебрежительно фыркнул Сурок, – а у меня видал, поля какие? Тут полоть не успеваешь, не то что поливать. Всю прислугу пришлось на грядки выгнать. Стыдно сказать, жене самой пол мести приходится!

Колай сочувственно поцокал языком. Рыска покраснела, пытаясь удержать подступающий к горлу смех. Ужас какой – пол подмести! Девочка это даже за работу не считала, знай веником махай, о своем думая. А помои, наверное, Сурок по ночам выносит, чтоб никто его позора не видел!

– Ы-ы-ы… – все-таки вырвалось сквозь зубы.

– Она что у тебя – немая? – изумился хуторянин.

– Что ты, брат! – Отец растянул губы в льстивой улыбке, незаметно щипая Рыску за бок. – Просто стесняется. А обычно щебечет весь день как птичка!

– Мне птички без надобности, – отрезал Сурок. – И так дармоедов полон дом. Эй, козявка, ты прясть умеешь?

– Да, – пискнула Рыска, понимая, что следующий щипок будет куда чувствительнее.

– А коров доить? Блины печь?

– Умею.

– Взять тебя, что ль, жене в помощь… – в раздумье протянул Сурок, как будто не за тем вызвал Колая по самому пеклу.

– А чего? И возьми! – оживился тот. – Хорошая девчонка, послушная! А уж работящая…

– Ну не зна-а-аю… – Сурок еще пристальней вперил в Рыску маленькие лупатые глазки, казавшиеся двумя черничинами на круглой розовой тарелке. – Я вообще-то уже привез из Вилок одного сопляка. Мальчишка, правда, и такой жук, что пороть не перепороть…

– Тю, с этими сорванцами одни хлопоты! – подхватил Колай. – Так и норовят то в лес, то на рыбалку улизнуть. То ли дело девочка: и уберет, и младенчика понянчит, и обед сготовит…

Рыска фыркнула и тут же ойкнула, схватившись за попу.

– Время уж больно тяжелое, – продолжал гнуть свое Сурок. – Сами пустыми щами перебиваемся, и те на крапиве. А тут еще один рот, и плати ему вдобавок…

– Что ты, Викий, мы же родня! – с деланым возмущением замахал руками Колай. – Какая плата? Пусть просто поживет у тебя, ума наберется.

– Да как-то оно… неудобно, – так же фальшиво возразил Сурок. – Тебе, поди, тоже лишние руки в хозяйстве не помешают.

– Сколько там пока того хозяйства! – Колай многозначительно выделил «пока» – мол, со временем разбогатею почище тебя. – А потом, глядишь, и сын подрастет…

Сурок с нажимом поскреб нос.

– Ну давай хоть долг прощу, – неохотно предложил он.

– Можно, – с плохо скрываемой радостью согласился Колай и подтолкнул Рыску к брату, пока тот не передумал.

Родичи снова на миг сплели и вытерли руки.

– Эх, и рад бы с тобой поболтать, но дела, дела… – многозначительно вздохнул Сурок.

– Мне тоже до темноты ограду починить надо, а то вечно чужие собаки забегают, цыплят давят, – заторопился Рыскин отец. – Ну и жирные у тебя нынче вороны, брат! Аж в короб не вмещаются.

– Ага, – «не заметил» намека хуторянин. – Ну, бывай здоров!

– И тебе не болеть. – Колай кинул еще один завистливый взгляд на короб, напоследок погрозил Рыске пальцем и ушел со двора.

Когда за братом закрылись ворота, Сурок высунулся за угол и повелительно гаркнул:

– Эй, Цыка! Подь сюда!

Батрак, рубивший дрова, чуть не попал себе по колену. Выругался, глубоко вогнал топор в колоду и поспешил на хозяйский зов.

– Короб – в погреб, – отрывисто велел Сурок. – Девчонку – к женке. Пусть покажет ей, чего да как.

– Ага. – Парень ухватился за плетеные ручки и с натугой поволок урожай к заднему крыльцу.

Рыска, поколебавшись, робко двинулась следом. Без отца, какого-никакого, а знакомого, у нее противно засосало в животе. Дома хоть на печь забиться можно, там и кошка ласково мурчит, и сушеными яблоками вкусно пахнет… здесь же все чужое, равнодушное и оттого еще более страшное.

Батрак коленом пнул дверь и скрылся в сенях. Чем дольше девочка ждала на пороге, тем неуютнее ей становилось. Может, надо было зайти вместе с Цыкой? Но ведь он ничего ей не сказал… Люди, работавшие во дворе, не обращали на девочку никакого внимания. Только черный петух, где-то растерявший полхвоста, с подозрительным кококаньем прохаживался рядом, заставляя Рыску жаться к крыльцу. А в доме кто-то ругался, громко и визгливо. Не то на нее, бестолковую девчонку, не то друг на друга – чуть позже Рыска различила несколько голосов: два или три женских и редкий, огрызающийся, мужской. Потом что-то бухнуло, голоса разом смолкли, и девочка услышала приближающиеся шаги.

Женка, левая жена, которую брали сразу после рождения ребенка у правой, первой, распоряжалась слугами, сама мало чем от них отличаясь. Если жену просватывали из богатой и знатной семьи, то женками обычно становились бесприданницы, вдовы или перестарки. Порой, напротив, жену навязывали родители и положение, а женку выбирали по любви. Но Сурок даже в юности предпочитал романтике удачную сделку, и сейчас на крыльцо вышла некрасивая, жилистая, рано состарившаяся тетка в простом полотняном платье и заляпанном переднике.

– Ты, что ль, новая работница?

Девочка безмолвно кивнула.

– Пошли, – хмуро, думая о чем-то своем, велела женка. – Масло сбивать будешь.

– А это как? – растерялась Рыска. Коза-то у ее родителей была, но молока едва хватало на творог или сыр – ими да хлебом семья и кормилась. Какое там масло, сметанки бы в щи по праздникам!

– Сейчас узнаешь. – Тетка провела девочку через просторные сени, заставленные разнообразными мешками, бочками, кадушками, и, велев хорошенько вытереть ноги о расстеленную у порога тряпку, впустила в кухню. Рыска боязливо огляделась – ого! Да у ее отца весь дом меньше! Печь такая, что целого теленка зажарить можно, потолок высоченный, только кочергой и достать. И пахнет тут вовсе не крапивными щами, а маковыми рогульками, вон стынут на столе под тонким полотенцем. Девочка сглотнула набежавшую слюну и отвернулась, тем более что потчевать ее никто не собирался.

Работа оказалась тяжелой, но несложной. Маслобойку – подвешенный к потолку ящик, похожий на детский гробик, – полагалось раскачивать за веревку, пока руки не устанут. И потом тоже. Плеск внутри постепенно сменился вязким чавканьем, потом вообще стих. Рыска сгорала от любопытства, что же там получилось, но женка сунула ей кружку с ячменем и отправила кормить птицу. Тут девочка оплошала: черный петух, увидев вместо рослой птичницы какую-то малявку, нагло порхнул прямо на кружку и выбил ее из рук. Зерно желтой полосой перечеркнуло крыльцо. Сбежавшиеся куры и утки кинулись его клевать и драться за место у слишком маленькой кормушки. Вырванные перья поднялись выше стрехи, на истошный ор выскочила какая-то девица и обругала Рыску безрукой дурой. Ногами распинала птицу, расшвыряла зерно подальше, подобрала кружку и вернулась в дом. Девочка опять осталась на крыльце, глотая слезы и боясь показаться женке на глаза. Полдня не проработала, а уже провинилась!

– Куда ты там запропастилась, лентяйка? – выглянула в окно хозяйка. – Иди картошку чисти!

Рыска робко, бочком прошмыгнула в дверь, ожидая нагоняя, но женка возилась у печи, свирепо пыхающей паром, и только махнула девочке на стоящую возле помойного ведра корзину:

– Да срезай потоньше и глазки хорошенько выколупывай! А то знаю я вас…

Девица, наоравшая на Рыску, сейчас ловко крошила луковые перья, широкими взмахами сметая зеленые колечки в миску. Из-под чистенькой косынки, завязанной не под подбородком, а сзади, как у городских, выбивались рыжеватые вьющиеся прядки.

– Возьми лучше этот, он острее, – закончив, мирно сказала она, передавая девочке свой нож. – Тебя как зовут?

– Рыска. – Картошка выскользнула из пальцев и булькнула в теплую мутную воду. Рыска с отчаянием уставилась на расходящиеся круги.

– А я Фесся. – Служанка заговорщически подмигнула девочке. – Ничего, привыкнешь! У меня тоже поначалу все из рук валилось.

На душе у Рыски немножко потеплело. Оглянувшись на хозяйку, она тайком выловила утопленницу, обтерла о подол и кинула в горшок с чистой водой. Дальше дело пошло ловчее и быстрее, даже женка не нашла, к чему придраться.

Время до ужина пролетело почти незаметно. За стол сели уже в потемках, когда хозяева поели и улеглись спать; Рыска так и не увидела ни правую жену Сурка, ни детей. Полы они сами метут, ага… Помимо Фесси в доме прислуживали еще двое батраков: дедок, которого звали по всякой мелочи – ножи заточить, курицу зарезать, черенок у ухвата починить, и Цыка, бравший на себя более тяжелую работу. А на вывешенную над порогом лампу к дому стеклось столько народу, что у Рыски даже пальцев не хватило сосчитать. Батраки поочередно смывали у припорожной колоды замешенную на поте грязь, плещась и фыркая как быки. Потом степенно заходили на кухню, придирчиво выискивали в прибитом к стене коробе свою, лично вырезанную из дерева, ложку и подсаживались к столу. Просторная кухня мигом стала тесной и душной, хотя дверь уже не закрывали.

Усталые люди вначале ели молча, наперебой черпая из горшка тушенный с салом горох и запивая квасом, но постепенно отошли, заговорили, стали отпускать шуточки, по большей части непонятные Рыске, но безумно смешные для всех остальных. Девочка забилась в уголок, жуя подгоревшую, негодящую для хозяев рогульку, но самой Рыске она казалась праздничным угощением. Пожалуй, и тут жить можно, заключила она.

– Эй, Жар! – окликнула Фесся, когда разговор стал совсем уж взрослым. – Проводи-ка свою соседку на чердак, детям спать пора.

– Чего она, сама не найдет? – проворчал мальчишка, но c лавки поднялся.

Днем Рыска его не видела, а за ужином не обратила внимания. Пришлось разглядывать теперь, и ничего хорошего девочка не увидела: выше и старше ее на пару лет, на Илая похож – такой же худой и нахальный, с волосами цвета куньей шерсти. Наверняка драться будет, с тоской решила Рыска.

– А ты у нас давно усы брить стал? – лукаво напомнила служанка.

– Тю, я и без усов поумней некоторых буду! – бесшабашно заявил Жар.

– Брешешь, малявка, – прогудел рослый чернобородый мужчина с самой большой ложкой (но упрекнуть его в этом вряд ли бы кто посмел!). – Взрослый, предложи ему девку на сенник отвести, зайцем бы поскакал!

Батраки опять неведомо чему рассмеялись. Мальчишка насупился еще больше и, нехотя махнув Рыске, побрел к двери.

Лаз на чердак был из сеней – черная дыра в потолке, в которую упиралась рогами старая лестница.

– Нам что, туда?! – Девочка с тоской поглядела через плечо, на тусклую полосу света, сужающуюся под скрип петель. Хлоп – исчезла и она.

– Ну, чего застряла? – уже сверху окликнул Жар. – Боишься?

Рыска боялась, да еще как, но стиснула зубы и молча нашарила первую ступеньку. Лестница вначале взбрыкивала в ответ на каждое движение, потом затихла: мальчишка придержал ее за концы.

Чердачная тьма оказалась неожиданно теплой, душной и обволакивающей – за день крыша накалилась на солнышке, как хорошо протопленная печь. Рыска перебралась через высокий порог, и под ногами что-то зашуршало, начало трескаться, проседать.

– По фасоли не топчись, – запоздало предупредил Жар. Девочка, испуганно присевшая на корточки, пощупала рукой – точно, прошлогодние плети с жесткими царапучими стручками. То ли осенью лущить поленились, так сюда и забросили, то ли просто о них позабыли.

– А куда дальше? – жалобно спросила она.

– Окошко видишь?

– Угу…

– Твой тюфяк слева, мой справа. И покуда до сломанной прялки не доберешься, не вставай!

– Почему?

– Утром поймешь. – Жар резво пополз на едва светящееся пятнышко, стуча коленями по досками.

Где там прялка, Рыска понятия не имела и отважилась выпрямиться только у самого окошка – простой отдушины на месте выпиленного куска бревна. Она выходила на огороды позади дома, как раз под ней Сурок давеча беседовал с Колаем. Девочка прильнула к дырке лицом, но прохлады не дождалась: от леса наползала огромная туча, одну за другой сглатывая звезды. Неподвижный, густой и липкий воздух горячечно пах грозой. Несколько минут Рыска завороженно наблюдала за ее приближением, потом девочке внезапно стало жутковато – туча показалась ей огромным хищным зверем: а ну как учует, увидит, запустит в окошко когтистую лапу молнии?

Рыска отпрянула и снова присела. Тюфяк и войлочное покрывало кучей лежали в углу, подушку девочка не нашарила. Улеглась так, подложив руку под голову. Глаза потихоньку привыкали к темноте, и внутренность чердака проявлялась, будто нарисованная пальцем в пепле. Как и внизу, тут были «хозяйская» и «хозяйственная» части, разгороженные глухой стеной, с отдельными входами. В первой жили, вторую использовали как склад для всякой рухляди, беспорядочно сваленной на полу и густо запорошенной пылью. Со стропил удавленниками свисали банные веники.

Чем дольше Рыска лежала, тем меньше ей хотелось спать. Под потолком тихонько, неровно гудело (ветер, что ли, в надломленной черепице спотыкается?), над ухом зудел комар, за окном надрывно, тревожно стрекотали кузнечики. Фасоль шелестела и пощелкивала, словно в ней кто-то копошился.

– Эй, – дрожащим голосом окликнула девочка.

– Чё? – Мальчишка тоже не спал, отозвался сразу же.

– Ты слышал?!

– А?

– Там, у лестницы… шуршит что-то!

– Девчо-о-онка, – презрительно зевнул Жар. – Ну шуршит. Мышь, наверное, лазит.

– А вдруг… крыса?!

– Может, и крыса. Не мешай спать, Фесська со вторыми петухами[4] будит! – Мальчишка демонстративно отвернулся к стене.

Рыска и раньше побаивалась серых-хвостатых, но в незнакомом месте, да после дома Бывшего, страх перерос в тихую панику. Завернувшись в сыроватый, пахнущий псиной войлок, девочка заставила себя закрыть глаза, но стало только хуже: треск и поскребывание словно усилились, стали отчетливее. Теперь казалось, будто там возится тварь размером с куницу, а то и собаку.

– Жар!

– Ну?

– А ты давно тут живешь?

– С месяц… а чего?

– И оно каждую ночь так скребется?

– Вот трусиха! – Мальчик, к счастью, вовремя сообразил, что если просто выругаться, то покоя ему не видать – еще плакать, чего доброго, начнет. – Скребется, скребется. Спи ты уже!

Рыска чуть расслабилась. Может, и сегодня обойдется? Девочка попыталась сосредоточиться на более мирных звуках: внизу, в застеленной сеном каморе, лениво переговаривались батраки, передавая по кругу бутыль с кислым слабым вином, чтобы лучше спалось. Кто-то лапал доярку, которой полагалось бы ночевать в веске, но с любимым теплее, чем дома на печке. Девица визгливо хихикала и отбрыкивалась от слишком уж непристойных ласк.

Хлопнула дверь, батраки заворочались, загомонили: «О, Цыка пришел!» – «А мы уж думали, что ты у своей вдовушки заночевал!» – «Или не угодила?»

– Ой, люди, что я вам расскажу! – тяжело дыша, с порога начал парень. – Какая вдовушка, я до нее и не дошел!

– На кого отвлекся-то? – похабно зароготали парни.

– Дураки, – обиделся Цыка, – меня хозяин к Бывшему посылал, стегно вяленое отнести и три каравая с тмином. Он же хоть дурной-дурной, а платит получше здорового! Вошел я в избу, окликнул, гляжу – лежит на кровати, с головой в меховое одеяло укутался, дрожит мелко. Думаю – чего это он в такую жарень? Может, приболел, лихорадка его колотит? Подошел поближе – а оно как брызнет в стороны, как побежит по полу, по стенам! Не одеяло – крысы, сотни крыс! И матерые, и мелкота навроде мышей, а все туда же: обглодали дочиста, даже кровь с простыней выгрызли, только розовый костяк на кровати и остался. Бррр, теперь год сниться будет, как крысы из глазниц и реберной клети выбегают, меж костей протискиваются… Да мимо меня, да по мне, да во двор… я туда же – и блевать за угол! Весь обед там оставил, и до сих пор от еды воротит…

Забулькало – с питьем рассказчик сохранил более нежные отношения.

– Видать, помер старик, а они на запах стянулись, – рыгнув, заключил он.

– Ужас-то какой… – с содроганием протянула доярка, нарушив потрясенное молчание слушателей. – Я б там на месте сомлела!

– А я б, наоборот, не растерялся и хорошенько обшарил развалюху, – за глаза расхрабрился ее дружок. – Если Бывший до последнего не скупился, значит, еще полна была кубышечка.

– Не дотумкал, – с сожалением признал Цыка. – А сейчас поздно уже, я хозяину все рассказал. Небось сам завтра полезет, только голову с кузнецом для храбрости кликнет…

– А сейчас сбегать?

– Да ну тебя! – разозлился парень – и на себя, что дал маху, и на друга, что растравливает душу. – Сам беги.

«Храбрый» батрак еще немного поворчал, поязвил, но тоже никуда не пошел. Найдешь еще те деньги или нет – неизвестно, а вот прокляты они наверняка.

Рыска сжалась в комочек и натянула покрывало до макушки.

Только она знала, что крысы не стали ждать запаха.

Глава 3

Крысы живут стаями, сообщая собратьям о найденной пище и ловушках.

Там же

Дождь хлынул перед самым рассветом, и под него Рыска наконец заснула – хотя громыхало и лупило по черепице так, что перебудило даже батраков внизу.

Зато и шелеста фасоли больше не слышно было.

Лило долго, щедро, доверху заполнив колоду для скота и все промоины на дороге. Обмелевшая река впервые за месяц дотянулась до камышей и накрыла отмель напротив вески. Жабы, невесть где прятавшиеся всю засуху, теперь важно шлепали по траве и ошметками грязи качались в лужах, побулькивая от удовольствия. Отмытые от пыли листья блестели, будто глазурованные, а между ними бусинками сверкали зеленые плоды: яблочки, сливки, грушки. До чего ж вовремя дождь пошел, еще день-два – и осыпались бы от зноя!

Расторговавшись, туча встряхнула потрепанным подолом, напоследок осыпав Приболотье мелким, мгновенно растаявшим градом, и уплыла в сторону города. Судя по выцветшим, поднявшимся ввысь облачным клубам, на его долю осталась одна морось.

Ради такого праздника детей разбудили не со вторыми петухами, а с третьими.[5]

– Вставайте, лодыри! – Фесся постучала в потолок черенком метлы, как раз под тем местом, где спал Жар. Мальчишка так и сел на тюфяке, проснувшись уже потом. – Я что, сама посуду мыть буду?

– Небось не растаешь, – пробурчал Жар, но покрывало отбросил. – Эй, малая, гляди, куда прешь! Я ж тебе вчера сказал – до прялки!

Рыска перевела заспанные глаза на потолок и ойкнула. Там, едва различимое в утреннем полумраке, висело серое яблоко осиного гнезда. У обращенного вниз выхода сидела, подозрительно сжимая и разжимая брюшко, полосатая стражница. Еще несколько ползали взад-вперед по стенкам, ожидая, когда станет посветлее и можно будет лететь на промысел.

– Ты, главное, башкой его не задень и руками рядом не маши, – предупредил мальчишка. – Тогда не тронут.

– А сковырнуть его никак нельзя? – жалобно спросила девочка. Ночью крысы, днем осы, вот попала!

– Попробуй, – вкрадчиво посоветовал Жар и быстро-быстро пополз к выходу. – Только подожди, пока я с чердака слезу!

Рыска смолчала – слишком хорошо помнила, как их соседка, баба Нюща, попыталась расправиться с осиным гнездом в стогу, вывернув его оттуда вилами. Гнездо оказалось здоровущим, с тележное колесо, и взвившиеся на его защиту осы гнали бабку, позабывшую про возраст и болячки, аж до самого ровка. Брошенные под стогом вилы удалось забрать только на третий день, когда осы смирились с потерей и разлетелись лепить новые домики.

Девочке хватило бы просто пригнуться, но она тоже предпочла ползти – чем дальше от ос, тем лучше. Заодно подробно разглядела, чем завален чердак: рассохшаяся лохань, проржавевший насквозь чугунок, старая одежда, обрезки досок, перевернутая, чтобы кошки в ней не гадили, колыбелька. У дальней стены, за фасолью, стопкой лежали вязанки свекольных перецветней,[6] такие древние, что почти все семена с них осыпались и смешались с мышиным пометом. Выбрось три четверти здешнего «добра» – никто никогда не хватится.

Едва нашарив ногой вторую ступеньку, Рыска широко зевнула, споткнулась и чуть не скатилась с лестницы кубарем.

– Вот неумеха! – замахнулся кулаком Жар. – Чуть на голову мне не свалилась!

Девочка показала ему язык и скорей шмыгнула в кухню, надеясь, что при взрослых мальчишка не посмеет ее колотить.

Батраки уже успели позавтракать и уйти, оставив на столе гору мисок, ложек и закопченный горшок.

– Молока вон с хлебом возьмите. – Фесся ожесточенно вымешивала тесто для сырников, в печи гудело недавно разожженное пламя: когда хозяйские дети продерут глаза, угли как раз созреют и в них можно будет поставить сковороду на длинной ручке. – И живо за работу, мне свободный стол нужен!

Рыска, давясь, скорее сгрызла свой кусок и недоуменно уставилась на Жара: тот едва двигал челюстями, лениво прихлебывая из кружки.

– Ну куда ты спешишь? – сердито прошипел он, когда служанка зачем-то выскочила в сени. – Не убежит твоя посуда!

– Так сказали же…

– Если делать все, что скажут, с утра до вечера спины не разогнешь!

– Ох, Жар, ремень по тебе плачет, – посетовала из-за двери Фесся. – Дождешься – попрошу Цыку его утешить! Рыска у нас малышка послушная, старательная, а ты ее чему учишь, а?

Девочка зарделась: она уж и забыла, когда ее в последний раз хвалили, а тем более называли малышкой. На Фессю она теперь глядела со щенячьим обожанием.

– Чему-чему… Уму! – еще тише пробубнил мальчик, но под грозным взглядом вернувшейся служанки затолкал в рот остаток хлеба и начал складывать миски стопкой.

В четыре руки мытье посуды пошло быстро и весело. Жар не умел ни долго злиться, ни молчать, ни, увы, работать. Поэтому всячески изгалялся, чтобы хоть как-то разнообразить эту скукоту: не отчищал горшок сплошняком, а ногтем выцарапывал на пригоревшей каше затейливые узоры, осторожно клал вымытую тарелку на воду в ведре для ополаскивания, сверху блюдце, на него ставил кружку и так далее, пока вся «баржа» с бульканьем не тонула, заливая пол водой. Фесся переступала через лужу и ругалась, но Рыска уже поняла, что злится она не всерьез, просто для порядку. Тем более что стопка вымытой посуды уверенно росла.

А вот когда за дверью в хозяйскую половину послышались голоса, Жар сам бросил дурачиться.

– Муха с Коровой спорят, – прислушавшись, злорадно сообщил он.

– Что?!

– Ну, женка с женой, – пояснил мальчишка. – Сейчас еще орать начнут, покуда Сурка нет.

– А где он?

– Поля с батраками пошел глядеть, хоршо ли полило. Я еще с чердака видел, как они по междурядью пробирались.

Ссорились хозяйки по сущей ерунде, из-за полотенца: то ли жена нарочно его выпачкала, то ли женка забыла положить на лавку чистое. Им вторили тонкие голоса детей, на которых попеременно цыкали обе спорщицы.

– У них вечно так. – Вид у Жара был довольнющий, он под это дело даже три тарелки вытер. – Как проснутся, тут же и сцепятся. Корова главнее, зато на Мухе весь дом держится, и обе терпеть друг дружку не могут.

– А Сурок?

– Как когда. Но чаще обеим крапивы дает.

Дверь распахнулась. Дети быстро опустили глаза и принялись усердно скрести горшок, оставленный напоследок как самый гадкий. Женка постояла на пороге, отдышалась, заправила под платок выбившуюся волосину и принялась распоряжаться: ведро выплеснуть, пол вымыть, Фессе ставить сырники в печь, а Рыске сбегать в огород нарвать укропу.

Во дворе было непривычно свежо и сыро, с крыши еще покапывало, но утоптанная дорожка к воротам уже покрылась светлыми пятнами. Час-другой – и все просохнет. Рыска вприпрыжку – засиделась на месте, аж под коленками ноет! – обежала дом. Укроп нарочно никто не сажал, он рос самосевом, выжелтив цветами весь огород. Девочке даже заходить туда не пришлось: открыла калитку, нацелилась на ближайший стебель – и внезапно уловила краем глаза какое-то движение.

Пальцы сомкнулись мимо укропины.

На стене, вжавшись в щель между бревнами, сидела крыса. То ли вылезла из отдушины погреться на солнышке, то ли, напротив, собиралась поискать поживы на чердаке. Грязно-рыжая тварь так ловко сливалась с бревнами, что, не шевельни она хвостом, Рыска б нипочем ее не заметила.

Девочка попятилась. Горло словно стиснули изнутри, заперев крик в груди. Крыса не двигалась. Даже глядела как будто в другую сторону, – но Рыска знала, что тварь ее видит. Чувствовала на себе оценивающий, нечеловечески бесстрастный взгляд. «Ну ты меня обнаружила. И что дальше?»

Когда запыхавшаяся девочка влетела в кухню, чуть не сбив с ног переступающего порог дедка, Жар все еще возился с полом, гоняя мутную воду туда-сюда – в надежде, что она протечет в щели между досками и тряпку не придется выкручивать.

– Где ж укроп-то? – непонимающе уставилась на помощницу Фесся.

Рыска растерянно разжала пустой кулак. На ладони остались глубокие лунки от ногтей. Ох, точно…

– По дороге съела, коза? – фыркнул дедок, присаживаясь на лавку.

– Там крыса, – жалко пискнула девочка, чувствуя себя полной дурой. – Я так испугалась…

– Какая еще крыса? – нахмурилась женка, разворачиваясь к девочке.

– На задней стене сидит! Большая такая, во! – Рыска торопливо отмерила ладонями солидный кус воздуха. – И сзади еще хвост!

– Лучше бы меня в огород послали, – обиженно проворчал Жар, убедившись, что лужа не собирается исчезать сама по себе.

– Чтобы ты вообще не вернулся? Нет уж! Работай у меня на виду, жулик. А ты, трусиха, марш обратно! Придумала – крыс бояться! Можно подумать, они тебя сож… – Женка осеклась. Наверное, история о Бывшем успела разлететься по всем хуторам и веске.

– Крыса – животная умная, – поддержал хозяйку дедок. – Если ее не обижать, первой нипочем не бросится. Разве что бешеная попадется или раненая. Помнится, проверял я давилки в сарае – а там темновато, да и глаза у меня уже не молодые. Вижу, возле одной тряпка какая-то лежит. Я руку протянул – а это крыса, хвост ей защемило. Ка-а-ак прыгнет мне на грудь! Хорошо, кобель рядом крутился, сбил ее на землю, жамкнул пастью – только пискнуть и успела. А пес через три дня сдох. Саший ее знает, то ли больная оказалась, то ли прокляла по-своему…

– Молчал бы лучше, старый пень! – Женка сплюнула в ладонь и вытерла ее о передник, суеверно отгоняя беду. – Намелет вечно всякой дряни, как только жернов-то не треснет!

Рыска продолжала столбом стоять посреди кухни. А если б она не заметила крысу? Нагнулась за укропом, а та ей со стены на спину?!

– Крыс у нас что-то и впрямь многовато развелось, – пожаловалась Фесся. – По утрам из свиных корыт по нескольку штук выбегает.

– Только не говори, что ты их тоже боишься, – презрительно фыркнула женка.

– Придумали тоже, – обиделась служанка. – Не боюсь, но противные же! И потом, говорят, они перед войной плодятся. Как бы не случилось чего…

– Тю, это еще не много, – с превосходством очевидца протянул дедок. – Вот после нее… Мы, помнится, с голодухи петелькой их ловили и ели. Ничего, съедобные. Если в меду пожарить, так и вовсе тсарское кушанье.

Фесся чуть не уронила сковороду с сырниками, белые лепешки сползли к одному краю и покривились.

– Ладно, поболтали, и хватит! – осадила всех Муха, видя, что иначе толку не будет. – Брысь за укропом! И если опять с пустыми руками вернешься, я тебя так хворостиной отделаю, что к крысам плакаться побежишь!

– Полено возьми, – посоветовал Жар, сам подавая Рыске увесистый березовый чурбачок. – И швырни в нее что есть силы!

К калитке девочка плелась на негнущихся ногах. Но полено не пригодилось – стена опустела. Зато в огороде было пестрым-пестро от курей, набившихся в обычно запретные угодья. Страх, что хозяева заметят эдакое непотребство, пересилил робость, и девочка с воинственным воплем ринулась на грядки, потрясая поленом. Впечатлился даже петух, несомненный зачинщик разбоя. Шумно хлопая крыльями, он с орлиным клекотом перепорхнул через колья, а не столь летучие куры долго метались вдоль ограды, с испугу не замечая распахнутую калитку. Но в конце концов удалось вытурить и их.

Нащипав пушистых пахучих листочков, девочка напоследок боязливо оглянулась на стену. В отдушине как будто что-то шевелилось, однако хвост там, осы или колышущийся шмат паутины, было не разобрать.

На кухню Рыска опять влетела стрижом, но уже с добычей.

– Ну что? – жадно уставился на нее Жар. – Попала?

Девочка помотала головой:

– Она удрала куда-то.

– А что ж там тогда бухнуло? – удивился мальчик.

– Где?

– Да на чердаке. Я думал, это ты поленом.

Рыска снова почувствовала, как к горлу подкатывает желчно-горький комок страха. Крыса все-таки лезла вверх.

– Видать, кошка, – решила Фесся, придирчиво изучая мокрый горшок. – Вы б там пошарили, поискали гнездо. Рыжая вчера где-то окотилась, надо одного пошустрее выбрать, а остальных утопить.

– Так я пойду поищу? – обрадованно вскинулся Жар.

Служанка молча вручила ему здоровенную морковину и нож для чистки.

* * *

Рыска уже начала раскаиваться в «послушной и старательной», когда женка попробовала почти готовый суп, одобрительно кивнула и, не глядя на детей, буркнула:

– Чтоб к обеду были тут!

Мальчишка, не заставляя себя упрашивать, бросил перебирать крупу и выскочил во двор. Рыска все-таки закончила лежащее в горсти, бережно ссыпала зернышки в миску и, дождавшись одобрительного кивка Фесси, тоже слезла с лавки.

Жара уже и след простыл. Солнце слепило глаза, трава высохла, будто и не мокла. Но цветы в палисаднике, в это время обычно поникшие, продолжали весело топорщить листочки. Хорошо полило, до кончиков корней! Надолго хватит.

Во дворе играли в «уточки» хозяйские дети, две девочки и мальчик. Старшей, Масёне, зимой исполнилось тринадцать, ее брат Пасилка и сестра Диша были ровесниками, двойняшками на год младше. Все толстые, круглолицые, в одежде из яркого городского полотна – ух и жарко им, наверное! Увидев нерешительно стоящую на крыльце Рыску, сурчата перешепнулись, захихикали, но говорить с родней – да не ровней – не пожелали. Из распахнутого окошка за ними приглядывала мать: черноволосая, в юности наверняка красивая, а нынче сильно располневшая тетка с тяжелым ожерельем на толстой шее. Точно – Корова! С бубенчиками.

До обеда оставалось не меньше часа. Рыску клонило в сон, но лезть на чердак в одиночку она боялась, а других укромных уголков не знала. «Сбегаю лучше в лес, – решила она, вспомнив березнячок на холме, мимо которого вел ее вчера отец. – Он маленький, как раз успею все ягодники разведать».

Лес оказался дальше, чем девочке запомнилось. От него уже виднелось ольховое болотце, на котором весчане по осени собирали сыроежки и подрешетники, а там и до родного забора прямая тропка. Рыска тяжело вздохнула, еще немножко поглазела в ту сторону и полезла ворошить земляничник на опушке. Он быстро ее утешил: местечко оказалось нехоженым, на каждом стебельке висели по три-четыре крупных спелых ягоды. Алая горка на ладони быстро росла – съесть можно и на обратной дороге, наслаждаясь каждой земляничиной.

– Ты гля-а-ань! Рыска-крыска!

Девочка вздрогнула, просыпав несколько ягод.

Сегодня их было только трое, Илай и его братцы. Кузнецов сын сидел наказанный дома, да и остальным пришлось несладко: Колай, разумеется, не стал отчитываться перед соседями, что сплавил дочку на хутор, и мальчишки, бесплодно прождав ее до утра, перетрусили и отправились к голове каяться. Тот, всполошившись – о смерти Бывшего ему уже донесли, – потащил зареванных детей к Рыскиному отцу, где все и разъяснилось. Кабы не дождь, раздобривший родителей, шкодникам влетело бы еще крепче. Но садиться все равно было больно.

Расплачиваться за такой позор пришлось, разумеется, Рыске.

– Она ж теперь хуторская! – спохватился Илай. – Эй, гусыня, что ты в нашем лесу забыла? А-а-а, землянику воруешь?!

– Это не ваш лес, – обреченно прошептала девочка, даже не пытаясь встать с корточек.

– А чей – твой, что ли?

– Хуторской…

– Хуторские – за хутором! А досюда – наши! – Илай бессовестно врал, обычно дети дальше болота носу не совали, но все тамошние полянки были уже вытоптаны вдоль и поперек.

Мальчишки обступили сжавшуюся в комок Рыску. Что с ней сделать, они пока не придумали. Жаль, что наутек не кинулась, веселей бы было…

– Эй, вы чего к малой прицепились? – Теперь уже их застал врасплох чужой окрик.

– А тебе что за дело? Она твоя, что ли? – Илай настороженно уставился на незнакомого мальчишку, тоже, видать, пасшегося на здешних ягодниках: рот вымазан соком, на колене раздавленная земляничина.

– Наша, – твердо ответил Жар, – хуторская. А вот вас, весчане, сюда не звали!

– Ой, – притворился глухим Илай, – а это не тот ли сиротинушка из Вилок, которого Сурок у тетки на мешок картошки выменял? Мне папа рассказывал, что его вся веска за ограду провожать вышла: хотела убедиться, что не вернется!

Жар так благодушно ухмыльнулся, словно Илай его похвалил:

– Пусть он тебе лучше расскажет, как в войну гнилой пшеницей торговал. Глядишь, таким же удальцом вырастешь.

В следующий миг началась драка. Жара почти сразу сбили с ног, навалились сверху и стали молотить кулаками. Перепадало и своим, но это только добавляло азарта.

Рыска метнулась прочь, по привычке – к веске, потом, опомнившись, к хутору. Но, не пробежав и десяти шагов, снова остановилась. Полщепки[7] оцепенело таращилась на дерущихся, а затем с тонким, почти крысиным визгом вскочила Илаю на спину. Земляника, которую девочка так и держала в горсти, кашей размазалась по лицу драчуна, залепив ему глаза.

– А-а-а! – взвыл тот, не сразу сообразив, что за красная теплая жижа течет у него по щекам. – И-и-и! – Это уже Жар пнул его в колено.

Илай упал – вместе с Рыской, так и не разжавшей рук. Один из братьев попытался ее оторвать, но девочка с неожиданной для себя самой яростью мотнула головой и цапнула его за руку, коротко и глубоко, до крови. Тот взвыл, отскочил и запрыгал на месте, зажимая ранку ладонью. Жар без труда сбросил последнего драчуна, самого младшего и хлипкого из троицы. Вскочил, замахнулся, но ударить не успел.

– А я все маме расскажу! – взвыл тот и кинулся наутек.

– Голове еще пожалуйся, мокроштанник! – презрительно выкрикнул Жар, не догадываясь, что попал в больное место. Беглец зарычал от обиды, но даже не обернулся.

Паника во вражьих рядах оказалась заразительной: укушенный рванул следом, а за ним и Илай, наконец сумевший отцепиться от Рыски.

– Чокнутая! – блажил он на бегу. – Крыса бешеная!

«Чтоб ты споткнулся!» – с ненавистью пожелала девочка, и ее обидчик в тот же миг неуклюже взмахнул руками и покатился по траве. Рыска оторопела, весь задор с нее как веником смахнуло. Илай, правда, тут же вскочил и наддал ходу, заметно прихрамывая, а Жар торжествующе заорал:

– Пошли вон из нашего леса, клопы весковые!

– Погодите, гуси, мы скоро вернемся и вам покажем! – пообещали уже от подножия холма.

– Давайте-давайте, а то мы на ваши спины еще не насмотрелись!

Ответ Рыска не разобрала, но отголоски донеслись не шибко дружелюбные. Жар повернулся к ней – с подбитым глазом и распухшей губой, но гордый донельзя.

– Как мы их, а?!

Девочка неуверенно кивнула. Во рту было солоно и гадостно. Вот странно, а своя кровь как будто даже вкусная, когда царапину зализываешь…

– Пошли назад. – Мальчик одернул рубашку, с удовольствием убедившись, что она цела. Шкура-то сама заживет, а дырку штопать надо. – Эй, ты чего такая скучная?

Рыска вымученно улыбнулась. Жару, может, и привычно задираться с людьми и расшибать чужие носы, для нее же это стало прыжком в омут, из которого чудом удалось выплыть.

На обед они немного опоздали, но, как язвительно заметила женка, сами себя наказали: супа в горшке уже не осталось. Зато и без затрещин обошлось. Сердобольная Фесся сунула детям по куску хлеба с салом и отправила вдогонку ушедшим на луга батракам, помогать ворошить сено. Это было куда веселее, чем мыть посуду, к тому же мужчины не относились к их подмоге всерьез, необидно обзываясь «мелочью» и оттесняя в сторону. Детям оставалось так, сзади подгребать.

– Что, подрался? – ухмыльнулся чернобородый батрак, владелец самой большой ложки, заметив свежие синяки у Жара на руках и лице.

– Было дело, – нехотя, подражая солидному говору мужчины, признался мальчишка.

– За девку?

Жар насупился и немного отстранился от Рыски. Та тоже фыркнула и отвернулась.

– Уважаю, – неожиданно серьезно сказал батрак. – Вот теперь вижу – взрослый!

* * *

С темнотой Рыске в голову пришла ужасная мысль: а вдруг крысы запомнили ее у Бывшего и решили с ней тоже расправиться? Та первая обнаружила, где девочка живет, и побежала за остальными?!

За день – да после бессонной ночи! – Рыска умаялась так, что пару раз чуть не заснула за ужином, прямо с ложкой во рту. Но когда настало время идти наверх, девочку словно колодезной водой окатило.

– Я лучше тут, на полу у порога, лягу! – со слезами упрашивала она служанку.

– Что, опять крыс боишься? – догадалась Фесся. – А ты кошку с собой возьми, рыжую. Она каждое утро по задушенной крысе на крыльцо приносит.

Но рыжей, как на грех, в кухне не оказалось, а на «кыць-кыць» к порогу подбежал только жирный черно-белый котяра, хозяйский любимец, который на подачках уже забыл, как мышь выглядит.

Пришлось взять плошку с жиром и фитилем. «Если уроните или потеряете, я вас сама загрызу!» – грозно пообещала Фесся.

По лестнице Рыска взбиралась как на плаху. Не будь в сенях еще темнее и страшнее, так бы внизу и осталась.

– Ну, видишь? – Жар поводил плошкой направо, налево. – Никого нет!

Девочка теснее прижалась к его боку. Ага, нет! Со светом стало только хуже: веники под потолком выпустили длинные, лохматые, как звериные лапы, тени, хищно шевелящиеся при каждом движении огонька.

– А давай тюфяки сдвинем? – жалобно предложила она.

– Я во сне брыкаюсь, – предупредил Жар, уже не надеясь отвязаться.

– Ничего, мы спиной к спине.

Обрадованная Рыска потащила свой тюфяк на смычку. Мальчишка дождался, когда она уляжется, и дунул на фитиль. Тени исчезли, потом снова начали помаленьку проступать: нынешняя ночь выдалась ясной, луна светила прямо в отдушину. Фасоль шуршала. Осы гудели. Но Жар сопел громче и ближе, и девочка понемногу успокоилась.

– А ты правда сирота? – вспомнив, осторожно спросила она.

– Угу. Отец на войне погиб, а мама три года назад умерла. – Мальчик перевернулся на спину. – А твои?

– Мои живы… – Рыска вздохнула, жалея, что не может говорить о них с такой же тоской и гордостью. – А ты про Илаева отца правду сказал или со зла?

– Правду. Он позавчера на хутор приходил, предлагал Сурку гусят у него купить. Такую цену вначале заломил, что хозяин расхохотался и говорит: «Не-е-ет, кум, это тебе не гнилую пшеницу тсецким[8] вдовам втюхивать!» И поругались немножко, повспоминали друг другу – так, не всерьез, чтобы торги не сорвать. Я того клопенка запомнил, он по двору слонялся и Бреха попытался подразнить. А пес-то спущен был, просто рядом с цепью лежал.

Рыска тихонько рассмеялась, жалея, что позавчера ее здесь еще не было. Жар тоже хихикнул.

– Надо завтра котят найти, – сказал он. – Сами выберем, какого захотим, и прикормим. Будет у нас в ногах спать, как сторожевой.

– Давай, – обрадовалась девочка. – Только, чур, кошку! Она мурчит вкуснее.

– Ладно, – милостиво согласился мальчик. – Она и крыс лучше ловит.

Воодушевленная Рыска наконец отважилась высунуться из-под покрывала дальше чем по нос и, помявшись, робко предложила:

– Жар, а давай дружить?

Тот выдержал положенное приличиями время и зевнул:

– Давай. Только с утра, а то так спать хочется, что, если и дальше будешь мешать, ей-ей, стукну…

* * *

На рассвете дети тщательно обшарили чердак: Жар по левой стороне, Рыска по правой. Гнездо отыскалось в самом дальнем углу, под краем крыши. В тряпичной ямке лежал единственный котенок, и тот неживой. Когда Рыска, прикусив губу от жалости, взяла его в ладони, рыжая головенка обвисла и девочка увидела две окровавленные дырочки на затылке – от маленьких, но очень острых зубов.

Глава 4

Крысы очень сообразительны, осторожны и подозрительны ко всему новому.

Там же

Погода испортилась только через девять дней, когда весчане снова начали тревожно поглядывать на вянущую ботву, а закатное солнце тонуло в дыму от горящих на западе лесов. Затяжной, на неделю, дождь их погасил, но вернуть к жизни не смог. Проезжие люди рассказывали, что можно лучину[9] идти по пепелищу – и не увидеть ни одного зеленого листка. Зверье частью откочевало, частью погибло в огне, и в черных скелетах лесов бродили только волчьи стаи, выкапывая из углей обгорелые туши. Скоро всех подберут и за людей примутся, пророчили старики. Их бранили, высмеивали, однако двери на ночь запирали накрепко, по три раза перепроверять бегали.

Но в Приболотье, сумевшее перехватить глоток воды посреди засухи, тучи успели вовремя. Голова петухом выхаживал по веске: вот, если б не послушались меня, не уплатили путнику – до весны б крысиный хвост сосали! А теперь – вона как! Будто на закваске прет! Репа уже с кулак, свекла листья над междурядьями сомкнула, яблони ветки опустили – столько на них зреет! Правда, радость головы несколько омрачало то, что туча краем зацепила нижнереченцев, полив их огороды совершенно бесплатно. «Зато Калинкин сад у вас таки осыпался!» – мстительно напоминал он всякий раз, когда соседи начинали дразниться.

Приболотские же посевы словно торопились нагнать упущенное. Если Саший снова не подгадит, хватит и осенний пир справить, и закрома доверху засыпать, и на продажу останется. Да по такой цене, что Сурок аж облизывался, разминая в пальцах сорванный на пробу колосок. В округе-то дела шли намного хуже. Жители Приболотья и впрямь спохватились первыми: вызванный ими путник подманил к веске единственную, как костяку в супе, грозовую тучу на сто вешек окрест. То есть шарь потом в горшке половником, не шарь, а все равно пустые щи хлебать придется.

Росло и осиное гнездо на чердаке. Осы неустанно обертывали его новыми слоями серой жеваной бумаги, начиняя ее сотами. Теперь гудение слышалось от входа, а днем на чердак лучше было вообще не заглядывать. Даже Жар перестал поддразнивать трусливую подружку: успешно проползти под гнездом удавалось все реже. Старые осы с истертыми крыльями доживали век на полу, с предсмертной яростью впиваясь в голые коленки и ладоши. Жар только ругался и почесывался, у Рыски же взбухал огромный, горячий, долго не проходящий желвак. Поэтому мальчишка благородно полз первым, за что и страдал.

Рыска пожаловалась на ос Цыке, но батрак, спешивший на пастбище, только отмахнулся. Мол, отдерите его ночью да выкиньте в окошко, делов-то. Ага, а если уронишь впотьмах? Или вдруг оно пристало накрепко? Пока будешь возиться… Да и не пролезет оно уже в отдушину, это к двери тащить надо, по лестнице и через сени.

– Поджечь бы его, – с мечтательной злостью сказал Жар, поутру разглядывая гнездо с тюфяка. – Так ведь кругом труха, весь чердак займется.

– А если кипятком окатить? – предложила Рыска, вспомнив, как отец гонял ос из сарая. Там, правда, гнездо снаружи висело, на стене. Удобно: плеснул и убегай.

– Тут целое ведро нужно… Да и не прошпарит оно насквозь, только сверху намочит. Вон сколько накрутили, целая крепость! Придется осени ждать, покуда сами не разлетятся.

Но в саду только-только начали краснеть вишни, и до осени гнездо грозило переплюнуть пчелиный улей.

– Ну сколько мне вас ждать-то?! – Фесся стукнула в потолок уже третий раз – похоже, кочергой. Осы тоже встрепенулись и загудели громче, сердитей.

– Идем, идем, – нехотя откликнулся Жар. – Щас… сапоги надену.

– Шубу бобровую не забудь, бездельник! – еще больше рассердилась служанка. Пол был тонким и пропускал все громче шепота.

Жар, не отвечая, вытащил из-под тюфяка два здоровенных, истоптанных и покоробившихся сапога, найденных в чердачном соре, надел их на руки и пополз к лестнице, по пути мстительно давя замеченных ос. Рыска – следом, по расчищенному.

В сенях вкусно пахло упаренной картошкой в кожуре, остывающей в длинном глубоком корыте. Дедок как раз нацелился на нее толокушкой, отвернулся только к мешку с отрубями, подсыпать в мешанку ковшик для сытности. Жар, вроде бы равнодушно проходивший мимо, внезапно наклонился вбок – цоп одну, цоп другую, куда спрятал – непонятно! Рыска сглотнула слюну, но следовать его примеру не отважилась.

– Доброе утро, дедушка!

– Доброе, доброе, – благодушно откликнулся тот. – Картошечки не хочешь? Покуда свиньям не истолок.

Рыска захихикала, косясь на Жара. Тот смущенно почесал макушку и шепнул:

– Зато так веселее!

– Спасибо, дедушка! – Девочка поскакала дальше, открыто перебрасывая с ладони на ладонь большую шишковатую картофелину. Жар страдальчески морщился: ворованное припекало живот, но бросить уже нельзя, заметят.

– Мам, кухонный дед опять свиную картошку раздает! – донесся с улицы капризный голосок Диши, младшей Сурковой дочери. Увидела в распахнутую дверь, зараза глазастая!

– Да ладно тебе, – одернул ее брат, толстый и конопатый Пасилка. (Чего это на него нашло, удивилась Рыска – обычно сурчонок шпынял слуг почище отца). – Она ж свиньям и досталась.

Жар стиснул кулаки. На себя бы в лужу посмотрел! Рожа сальная, волосы редкие, нос приплюснутый, уши лопухами. Ко всему прочему хозяйский сынок был отчаянно труслив и по-мужски честно, где-нибудь за амбаром, мериться силами не желал. Предпочитал свысока покрикивать, а чуть что – жаловаться папочке.

– Что это из тебя сыпется? – изумилась Фесся.

Мальчик, опомнившись, кинулся подбирать картошины, раскатившиеся в разные стоны.

– Дедушка угостил, – отчаянно покраснев, соврала Рыска.

Служанка, прекрасно все поняв, тяжко вздохнула. Ей-то картошки для ребенка было не жалко, но вороватость Жара начинала всерьез тревожить Фессю. Вроде ж добрый мальчик, не жадный, а мимо плохо лежащего пройти не может.

– Поди верни и извинись, – велела девушка.

– Да ла-а-адно, – заныл Жар, – не обеднеют свиньи от двух картох…

– Или я сама ему скажу. А заодно Мухе.

Мальчишка злобно на нее зыркнул, ссутулился и вышел. Рыска дернулась было за ним, но Фесся укоризненно погрозила пальцем: сам нашкодил, сам пусть и ответ держит.

– Замешай-ка лучше тесто для оладок. – Служанка поставила на стол глубокую миску и плеснула в нее утреннего, еще теплого молока.

Девочка огорченно прикусила губу, но послушно влезла на лавку.

Рыска прижилась на хуторе. Робкую худенькую девочку втайне жалели и норовили подсунуть работу полегче, а кусок послаще. Когда за месяц ни отец, ни мать даже не пришли ее навестить (к Жару и то тетка с гостинцами приезжала, горько плакала, гладя по голове и называя «сиротинушкой», – но забрать обратно не предлагала), Фесся окончательно взяла Рыску под свое покровительство. Теперь девочка не горбатилась от темна до темна, а получала задание на день и, если справлялась раньше, шла гулять. Или – гораздо чаще – на помощь ленивому другу, который две лучины нес ведро от колодца, лишь бы его не припрягли к чему-нибудь еще. Но потом Жар устыдился и подтянулся, даже состязаться с подружкой стал: кто раньше освободится.

– А почему сурча… хозяйские дети так рано встали? – спросила Рыска, старательно растирая мучные комочки.

– Угу, и в таком «хорошем» настроении, – буркнул Жар. Из сеней он вернулся красный и потный, по-прежнему сжимая в руке злополучную покражу: дедок, тронутый «раскаянием» негодника, беззлобно его пожурил и сказал оставить картошины себе. Другое дело, что вряд ли они теперь в горло полезут…

– Хозяева в город едут, – объяснила Фесся. – С ночевкой, к теще на день рождения. Детей с собой берут.

Рыска с Жаром многозначительно переглянулись. Нет хозяев – вдвое меньше посуды, втрое меньше готовки: они ж простой кашей не обойдутся, им фаршированного карпа подавай или там ворону с морковкой. Батраки без Сурка тоже рукава спустят, к ночи удерут в веску к подружкам и пиву. Тишь да гладь на хуторе настанет, гуляй – не хочу!

– Женка тут остается, – слегка омрачила их радость Фесся. – И собралась большую стирку затевать.

Это детей как раз не огорчило: до речки далеко, корзины с бельем повезут на телеге, ну и прачки заодно сядут. Будет шумно и весело, а потом можно искупаться и наловить раков. Дай Богиня здоровья Сурковой теще!

– Эй, ты куда? – возмущенно крикнула служанка.

– Живот прихватило! – Жар запоздало придержал его рукой, но вместо нужника полез на чердак – в тот угол, где лежали обросшие пылью поленья, а еще самодельные верши. – Ой! Ай! Мамочка!

Рыска чуть не опрокинула миску, вскакивая из-за стола. Первое, что пришло ей на ум, – крыса. С убийства котенка она не показывалась и на спящих детей не покушалась, но шебуршать не перестала, частенько оставляя на тюфяках коричневые «семечки». Жар уверял, что она просто любопытничает, но девочка неизменно вздрагивала от страха и омерзения, обнаружив в постели очередное «послание».

Перепугалась и Фесся, выбежавшая в сени вслед за девочкой. Но Жар уже спускался сам, как-то странно подергиваясь, почесываясь и ругаясь сквозь зубы.

– Полегчало? – ехидно спросила служанка.

– Угу. – Мальчик, поморщившись, выдернул из щеки черную щепку жала. – А чего? Пчелами ж ломоту в спине лечат.

– Так пчел к спине и прикладывают. Надо было штаны спустить и к гнезду задом повернуться, а то пока еще от лица до попы дойдет!

– Смейтесь, смейтесь, – проворчал Жар, сердито косясь на предательски фыркающую подругу. – А я это гадство над головой больше терпеть не собираюсь!

Мальчишка обвел сени глазами, но что заставило их торжествующе просиять, Рыска не поняла.

* * *

В телегу запрягли Забаву, смирную рыже-белую корову со спиленными рогами. В молодости она была одной из лучших в скаковом стаде и теперь попыталась с места взять в галоп. Дети взвизгнули от восторга, но сидящий за возницу дедок поспешил ее осадить. Коровка уже старенькая, с намозоленными копытами, куда ей бегать! Забава послушно перешла на быстрый размеренный шаг, под дугой зазвенели бубенчики. Женка важно, как капитан корабля, восседала на самой высокой корзине, командуя на каждой развилке, – хотя дорогу прекрасно знал не только дедок, но и корова, поворачивающая до рывка вожжи.

От затяжных дождей река разбухла, потемнела. Самое время в ней стирать, покуда вода не успела снова зацвести. Становиться абы где на берегу не стали, поехали едва заметной тропой вдоль берега, пока кусты и камыши не расступились, открыв широкую песчаную проплешину. На добротных бревенчатых мостках уже стояла одна тетка, звучно хлопая по воде скрученными штанами. Рыска ее не знала, но Фесся и дедок приветливо поздоровались – оказывается, жена местного рыбака, иногда носит в хутор линей на продажу. Женка недовольно поджала губы, но менять место не стала. Тем более что тетка охотно потеснилась к правому краю: вместе работать веселей.

Корзины выгрузили, корову выпрягли и пустили щипать траву. Дедок послонялся вдоль мостков, покряхтел напоказ, чтоб не заставили помогать, и отпросился погулять по лесу. Жар удрал еще раньше, расставить верши: авось за время стирки что-нибудь попадется.

– Слыхала? Крупкинского мельника медведь задрал, – выжимая простыню, обратилась к Фессе тетка.

– Да ты что?! – Служанка чуть не упустила Сурковы порты. – Совсем?

– Насмерть! Прямо на глазах у дочки. Собирали на поляне чернику, услышали, как кусты трещат, не успели оглянуться – как выломится! Как кинется!

– Жалко, – сдержанно проронила женка. – Это ж теперь зерно аж в Межлесье везти придется…

– А где это было-то? – жадно поинтересовалась Фесся.

– Да возле самой мельницы, дочка как раз до нее добежать и запереться успела. Говорит, еще три лучины под окнами бродил, рычал.

– Вот ты где, негодник! – заметила Муха выбирающегося из камышей Жара. – А ну, живо за работу!

Мальчишка нехотя влез на мостки, выдернул из корзины первую попавшуюся тряпку и пошел к горшку со щелоком.

– Погоди, так это ж совсем рядышком! – осенило служанку. – Мельница всего на полвешки выше по Змее, только на другом берегу.

Кусты затрещали.

На мостках стало тихо-тихо. Все уставились на пяток малиновых макушек, колышущихся не в лад с остальными.

– Эй, дед! – дрогнувшим голосом окликнула Фесся. – Это ты там бродишь?

– Он вроде в другую сторону уходил, – вспомнила Рыска.

Вместо ответа кусты снова хрупнули и шелохнулись, уже ближе. Корова тревожно замычала и попятилась на всю длину вожжей. Порты поплыли-таки по реке, лениво шевеля штанинами. Женщины начали жаться друг к другу, ожидая, кто первый завизжит, чтобы подхватить.

Ветки наконец раздвинулись. Зверь вышел на полянку и замер, сбитый с толку дружным… хохотом.

– Лисичка! – умилилась Фесся. – Ты глянь, совсем нас не боится.

Жар порылся в карманах, свистнул и бросил лисе кусочек хлеба. Та наклонила морду, тщательно обнюхала подачку, но есть не стала.

– Ишь ты, – изумилась служанка. – Видать, не голодная.

– А чего ж тощая такая?

Лиса действительно была какая-то костлявая, пыльная и облезлая. И на лапах она стояла нетвердо, пошатывалась и постоянно переступала, пытаясь сохранить равновесие.

– Может, из сгоревшего леса? – предположил Жар. – Еле выбралась, никак отдышаться не может?

– Бедненькая. – Рыбачка присела на корточки, протянула к лисе руку. – Иди сюда, кысь-кысь-кысь…

Лиса, к общему удивлению, подумала и пошла.

– На кой она тебе сдалась? – раздраженно спросила женка – единственная, кто не бросил полоскать белье. Ну подумаешь, лиса. Дома целая шуба из таких висит, гладь сколько влезет.

– На воротник, – тем же ласковым голосом проворковала тетка, продолжая подманивать животное, не подозревающее о причинах такой доброты. – Оклемается, перелиняет и…

– Что-то не нравится она мне, – прошептала Рыска, вцепляясь в Жаров локоть.

Мальчик уставился на ее макушку, не веря своим ушам. Обычно подружка первой бросалась на выручку застрявшему в заборе утенку или отважно лезла в будку к цепному псу, чтобы выдрать у него репей из уха.

Вернулся дедок – действительно, с другой стороны опушки. На ладони он торжественно нес лист лопуха, на котором горкой лежали большие полосатые улитки.

При виде лисицы, уже ступившей на мостки, дед охнул, выронил лакомство и заголосил:

– Да вы что, дуры, опупели?! Она же бешеная!

Лиса вздрогнула, и в башке у нее как будто что-то переклинило. Глаза, и без того красноватые, с отвислыми веками, разъехались в стороны. Зверь оскалился. Пасть оказалась заполнена белой густой слюной, хлопьями потекшей с сероватого языка.

Рыбачка, завизжав, вскочила и швырнула в лису мокрой рубахой, а сама шумно сверзилась с мостков. Женка и служанка ненадолго от нее отстали. Бешеная зверюга шарахнулась от выплюнутых рекой брызг и стрелой – откуда только силы взялись! – погналась за Жаром. Мальчишка с воплем помчался к ближайшему дереву и белкой взбежал по стволу. Лисица с тупой яростью всадила клыки в кору, отодрала несколько щепок и жадно проглотила. Пока глодала елку, словно забыла, что на ней кто-то сидит, успокоилась, развернулась к мосткам и…

И заметила еще одну жертву.

– Рыска, беги! – отчаянно и тщетно орал Жар.

– Прыгай в воду, дура! – вторили невольные купальщицы. – Она воды боится!

Девочка не мигая смотрела на бегущую к ней смерть. Дробный лисий топоток барабанным грохотом отдавался в ушах. Мир сузился до полосы шириной в два шага: на одном конце девочка, на другом – приближающийся зверь.

Рыска смотрела.

Полоса – или рычаг огромного ворота, скачками отсчитывающего зубцы шестерни.

Р-р-раз…

…лиса впивается в ногу, мертво смыкает челюсти…

Два…

…лиса подпрыгивает, лицо обдает гнилым дыханием, слюна брызгает на кожу, в глаза…

Три…

…лиса уворачивается от пинка и снова нападает…

Четыре…

…лиса нападает, как будто не почувствовав его…

Пять…

…лиса…

Рыска сжала пальцы, стиснула зубы. Уперлась ногами, словно пытаясь удержать, остановить что-то непосильное.

И Жар увидел, как желто-зеленые глаза подруги на миг стали золотыми.

Лиса внезапно замедлила бег. Еще пара-тройка неуверенных скачков – и зверь повалился на бок, выгнулся дугой и начал биться в конвульсиях. Сильных, но недолгих. Последний судорожный рывок – и тело обмякло, словно бы с облегчением вытянулось на траве. Янтарный глаз завернулся кверху и потускнел.

Только тогда Рыска сморгнула и медленно попятилась.

– Ну ты, девка, и везучая! – Подбежавший дедок выронил ненужную уже палку и обхватил девочку за плечи. На всякий случай оттянул от тушки еще на пару шагов. – Эк вовремя она околела! Еще бы минута…

Рыска, не отвечая, провела ладонью под носом, размазав кровь по щеке и подбородку.

* * *

День оказался испорчен напрочь. Промокшая до нитки женка незаслуженно всех отчихвостила (что, впрочем, сказалось на стирке самым положительным образом: лупить мокрой тряпкой по воде, представляя на ее месте Муху, было очень приятно), а после окончания работы сразу потребовала запрягать, не дав ни отдохнуть, ни искупаться, ни даже забрать верши. Жар и упрашивал, и хныкал, и бранился, но ослушаться не посмел.

Рыска, напротив, была странно молчалива и даже не попыталась вступиться за друга, на что тот здорово обиделся и не разговаривал с ней до самого ужина. Но девочка этого, кажется, даже не заметила. И вообще по возвращении не выходила из дома, хвостиком тягаясь за Фессей и сама напрашиваясь на работу.

Когда дети наконец залезли на чердак и Рыска, укрывшись, сразу отвернулась к стенке, Жар не выдержал.

– Ну чего ты такая кислая? – попытался растормошить он подружку. – Из-за лисы, что ли? Брось, все ж обошлось… вершей только жалко.

– Это я ее убила, – прошептала девочка, продолжая остекленело таращиться в никуда. – Я очень-очень захотела, чтобы она умерла, и она упала и умерла…

– Конечно, она ж уже на последнем издыхании была! – возмутился Жар. – Тоже мне нашлась путница.

Рыска вздрогнула, словно мальчишка стегнул ее прутом, и рывком села.

– Ты видел, как она на нас смотрела? Как у нее слюни текли?

– Ага. Вначале до того смирная была, жалкая, а как дедок крикнул, так ее и перекосило. – Жар тоже поежился.

– Нет, она сразу такая вышла! – неожиданно заспорила девочка.

– Тебе померещилось.

– Нет! – Рыска схватилась за голову и еще больше сгорбилась. – То есть… оно не то что мерещилось… я знала, что так будет. Ну, будто яблоко тебе бросили: оно еще летит, а ты уже понимаешь, куда нужно подставить ладонь… Я и подставила.

Жар ничего не понял, но неуклюже обнял дрожащую подругу. Та благодарно уткнулась ему в грудь.

– А знаешь, что самое страшное? – Рыска хлюпнула носом. Жар почувствовал, что рубашка начинает промокать, но только крепче прижал подружку к себе. – Помнишь, как мы с Илаем дрались?

– Ну?

– Я захотела, чтобы он упал. И он упал. А если бы… Если бы я и ему пожелала смерти?! – Рыску колотило все сильнее. – Мне так страшно, Жар! А вдруг я однажды разозлюсь на тебя? Или на Фессю?! И тогда… – Голос окончательно перешел в рыдания.

– Зато крысы ты теперь можешь не бояться, – неуклюже попытался пошутить мальчишка. – Глянешь – она и окочурится.

Девочка разрыдалась еще горше.

– Жа-а-ар, я-а-а… У меня-а-а… Пообещай, что никому не расскажешь! Никому-никому!

– Обещаю, – растерянно поклялся мальчик. – Только ты, того, слезы-сопли вытри. Ничего ж страшного не случилось. А что ты там себе надумала…

– Я не надумала. – Рыска поерзала на тюфяке, но удобной позы так и не нашла и трагически прошептала: – Я была в Старом Доме!

– И чего? – не понял Жар.

– Ой, ты же не местный, – спохватилась девочка. – У нас в Приболотье…

Мальчик слушал затаив дыхание: Рыска так живо и красочно описала избу, крыс и умирающего путника, что будто своими глазами увидел.

– А лиса-то тут при чем? – повторил Жар, когда девочка выговорилась и выжидательно уставилась на него.

Рыска аж растерялась и немножко обиделась.

– Ты что, совсем глупый? Бывший мне силу свою передал! А вместе с ней какое-то проклятье, вот крысы за мной с тех пор и бегают!

– Бабкины сказки, – пренебрежительно отмахнулся Жар. – Мне тетка рассказывала, что на путников много лет учат, как, скажем, на кузнецов или там сапожников. У них даже община своя есть. Где ты видала, чтоб помирающие сапожники чего-то там передавали?

– Но что-то же он со мной сделал, – уже не так уверенно возразила девочка.

– За руку подержал, покуда бредил перед смертью.

– А сила откуда?

– А она у тебя точно есть? Люди иногда падают. А бешеные лисы – дохнут.

– Но я что-то почувствовала! И кровь – как тогда, в Старом Доме…

– После драки у тебя с носом все в порядке было.

Рыска совсем растерялась:

– Точно… Думаешь, мне этот ворот просто от страха почудился?

– Давай проверим, – с готовностью предложил друг.

– Как?!

– Помнишь, что говорят о неудачниках? «Сыграл с путником в наперстки». – Жар пошарил ладонью по полу и наткнулся на фасолинку, маленькую и поцарапанную: наверное, крыса вылущила и волокла в гнездо, да что-то ее спугнуло. Мальчик показушно потряс зерно в соединенных горстях, сжал их в кулаки и спрятал за спину. – В какой руке?

– В левой, – быстро сказала девочка.

– Угадала, – удивленно хмыкнул Жар. – А ну-ка давай еще раз!

У Рыски снова начали дрожать губы.

– В правой, – обреченно выдохнула она, сколько можно затянув с ответом.

Жар долго, непонятно глядел на подружку, уже такую бледную, что еще чуть-чуть – и в темноте засветится, потом широко ухмыльнулся и показал ладони:

– Не-е, в левой. А теперь?

– Теперь опять в левой.

– Не-а, в правой. Эх ты, путница-путаница! – Мальчишка отвесил подруге легонький щелбан. – Не то что из трех наперстков – из двух кулаков выбрать не сумела! Какие тебе дороги судьбы, если ты даже мимо осы на полу проползти не можешь, непременно наступишь… О! Чуть не забыл!

– Ты куда? – встрепенулась девочка.

– Щас!

Зашуршал мусор, заскрипели лестничные ступеньки. Потом внизу что-то брякнуло: не иначе друг впотьмах свернул одну из кринок.

Рыска, не выдержав, тоже подползла к проему.

– Иди сюда, – как раз окликнул Жар сдавленным голосом. – Помоги втащить!

Девочка свесилась в темноту, нащупала что-то холодное и шершавое, вцепилась, что есть сил потянула, и на чердачный пол встал большущий… горшок.

– Зачем он тебе?

– Сейчас узнаешь. – Жар посидел на верхней ступеньке, переводя дух, а потом решительно поволок добычу на середину чердака. – Принеси-ка пару досок, там вдоль стенки лежали.

Когда Рыска вернулась, друг успел поднять горшок, надеть на гнездо и плотно прижать горловиной к балке.

– Подпирай скорей! – прохрипел он, еле удерживая груз руками и плечом.

Девочка торопливо подставила доски под горшок – наискосок, шалашиком. Жар помог заклинить их посильнее, осторожно подергал – вроде крепко стоит.

Рыска боязливо прислушалась к нарастающему тревожному гулу изнутри.

– Пожужжат-пожужжат и издохнут, – заверил ее Жар. – Тогда спокойненько снимем и выкинем.

За установкой горшка девочка немного утешилась, но стоило детям забраться под покрывала, как она снова начала ворочаться и вздыхать.

– Расскажи мне еще что-нибудь, – попросил мальчик, отвлекая ее от тревожных мыслей.

– О чем? – удивилась Рыска.

– А все равно. О себе. О родителях.

– Не хочу. – Девочка натянула одеяло до ушей, но друг не отставал:

– Тогда просто байку. Только, чур, веселую!

– Ну-у-у… – задумалась Рыска. – Хочешь, расскажу, как дядька Хвель огурцы сажал?

– Конечно!

– Ладно, слушай, – немного оживилась девочка, поворачиваясь к другу. – Живет у нас в веске один мужик, ленивый-преленивый…

* * *

Рыска давно спала, а Жар, приподнявшись на локте, все глядел на подружку, задумчиво катая в пальцах фасолину.

Хорошо, что на чердаке было темно и девочка не заметила, что последних два раза мальчик перекладывал семя из руки в руку.

Глава 5

Даже одна крыса – сущее бедствие для амбара: что не сожрет, то перепортит.

Там же

Утро выдалось раннее, ясное, и Рыска проснулась до стука в потолок. Немножко полежала, прикидывая, долго ли еще до побудки, но потом сообразила, что Жара рядом нет. Девочка села, потянулась. Подпертый досками горшок стоял на месте и так злобно гудел, будто в нем варилось колдовское зелье.

Рыска выглянула из окошка, сонно щурясь на затянутый утренним туманом огород и пытаясь разобрать, кто из дворовых псов бродит по клубничной грядке – Репейка или ее сын Брех, уже переросший старую суку на голову, но такой бестолковый, словно этой самой головы у него вообще не было. На ночь собак спускали с цепей, и пес вечно норовил перемахнуть через забор и порыться в кротовьих кучах среди грядок. После чего кучи от грядок уже не отличались, а кроты и женка были очень недовольны.

Рыска призывно свистнула, надеясь, что Брех струхнет и вернется в будку. Тот действительно так и взвился… на задние лапы. Замотал головой, заполошно осматриваясь. Жар! Он-то там что делает? Проще Сашия из бездорожья вызвать, чем этого лентяя на прополку загнать, да еще в такую рань.

Мальчик заметил подругу, сердито погрозил ей, но из огорода все равно вылез. Прокрался вдоль стеночки к двери, воровато придерживая завернутую на животе рубашку.

– Ты что, Муха же нас убьет! – ужаснулась Рыска, когда Жар торжественно высыпал добычу на покрывало. Женка каждый вечер пересчитывала спелые ягоды и грозно обещала, что, если с утра будет хоть на одну меньше, – порки не миновать.

– Так ведь про белые она ничего не говорила, – рассудительно заметил воришка. – А они тоже вкусные, сла-а-аденькие…

– Краденое сладким не бывает!

– Ну, фначит, буфу дафитфя гойкими. – Мальчик запихнул в рот сразу две клубничины, только-только начавшие розоветь с одного бока. – Умм…

Девочка нехотя попробовала одну ягоду. Твердая и кислая, немножко похожа на сливу. Лучше бы в лес за черникой сбегали.

– Столько добра перепортил, она ж могла еще вдвое вырасти, – упрекнула Рыска друга.

– Ага, и достаться Пасилке с сестрами! Ну уж нет, – хорохорился Жар, скрывая досаду: он-то хотел порадовать подружку.

– Слышишь? – внезапно насторожилась девочка.

– Что?

– Бубенцы звенят! Кажется, хозяева возвращаются!

– Шутишь?! – не поверил друг. – Они ж только к ужину собирались, до города-то десять лучин пути. Что они, по темноте ехали?

Конец спору положил громкий стук в ворота и незнакомый встревоженный голос:

– Эй, хозяева, отворяйте! У нас тут человек помирает, помощь нужна!

Дети кинулись к лестнице. Растолкать храпящих в каморе батраков оказалось делом непростым: Жар слышал, как они возвращались уже после первых петухов,[10] дурацки хохоча и спотыкаясь. Одно место вообще пустовало.

Когда толпа взъерошенных, злых мужчин вывалилась из сеней, у ворот уже стояли Фесся и дедок, ругаясь с незваными гостями.

– Да вы кто такие будете-то?

– Люди, разве не видно?!

– Люди разные бывают!

– Да свои мы, свои! В Копытье живем, поросят в город на продажу возили!

– Давай туда! – Жар схватил подругу за руку и потащил в противоположную сторону, к сараям. С колоды на низенький курятник, с курятника на крышу свинарника, а оттуда видно, что делается и по эту сторону забора, и по ту.

Перед все еще запертыми воротами стояла телега-двупряжка, но меж оглобель почему-то была только одна корова, неловко вывернувшая шею из-за перекошенной упряжи. Гостей оказалось трое: рослые усатые мужики в пыльной потрепанной одежде. У одного из носков лаптей выглядывали пальцы с черными ногтями, другой кутался в наброшенную на плечи дерюгу. На телеге лежало что-то длинное и неподвижное.

Пришельцы раздраженно уверяли, что они не разбойники. Батраки не сомневались, что разбойники именно это бы и говорили.

– Езжайте вон дальше по дороге, там веска будет!

– А ежели наш друг вот-вот помрет?!

– Нам труп в доме тоже не нужен! Пустишь во двор какую-нибудь холеру, сам потом месяц не отмоешься!

– Да где ж он холерный – раненый! На нас самих возле яра разбойники напали, всю выручку отняли. Шанек отдавать не хотел, так они его ножиком…

– Тетя Фесся! – неожиданно подала голосок Рыска. – Пустите их, пожалуйста! Они правду говорят.

– Ты что, их знаешь? – удивился Жар.

– Нет… но знаю, что не врут! – Девочка змейкой соскользнула с крыши и побежала к воротам.

Батраки вняли не то детскому гласу, не то совести и ворота таки открыли. Гости окриками и пинками (скорей, пока хозяева не передумали!) заставили усталую корову тронуться с места и затащить телегу во двор. Убедившись, что на ней действительно лежит раненый человек, а не куча мечей под тряпьем, хуторяне подобрели. Фесся побежала будить Муху, дедок, вроде как знавший толк во врачевании, послал детей за теплой водой и чистой ветошью.

Копытинцы расселись на песочке под стеной дома, не веря, что их мытарства остались позади. Батраки вынесли им остатки вчерашней гулянки: полкувшина крепкого, на меду и грибах, кваса, несколько кусков хлеба и копченую баранью ребрину. Гости жадно набросились на угощение, охотно отвечая на расспросы:

– Ага, на вчерашней ярмарке. По сребру ушли, они у нас хорошие были, подрощенные. Себе бы оставили, да побоялись, что не прокормим: неурожай же, лучше до весны на картошке просидеть, чем неделю мясцом побаловаться, а потом зубы на полку. Чего в городе не заночевали? Так в кормильне становиться дорого, с приличных улиц стража гоняет, а в трущобах боязно. Мы, как расторговались, сразу домой и поехали. Разложили лагерь возле Ледышкина яра, только каша сварилась – выходят из кустов. Мол, отдавайте кошели, добрые люди, – пришли люди злые…

– А много их было? – с тревогой спросила Муха. До яра всего-то семь вешек, если там разбойники завелись, могут и сюда добраться.

– Человек восемь. Может, еще кто-то за деревьями прятался, Саший их знает.

– Беглые каторжане, бывшие тсецы или просто шваль с оружием? – деловито уточнил здоровяк-бородач, в прошлом и сам посидевший, и послуживший в тсарском войске, и помахавший мечами на свой наемный риск.

– Какое там оружие! – горько сплюнул ограбленный. – Босота с дубинами и ножами, у одного только сабля была, еще с войны, видать: трофейная, саврянская, и держал ее как ту же дубину. Сами трусили, кабы нас побольше было… Шанек узнал одного, по имени к нему обратился…

– Я его тоже потом вспомнил, – поддержал другой гость. – Это ж скорняк из Малых Лодок.

– Точно! – хлопнул по колену приятель. – Щетиной только зарос, как вепрь, и на левую ногу охромел. А я-то еще думаю: вроде голос знакомый…

Надрывно застонал раненый, которого переворачивали на здоровый бок. Люди примолкли, прислушались. Дедок что-то там ворковал, уговаривал. Фесся помогала, поливала водой из ковшика, осторожно отдирала присохшую к ране тряпку.

– А Малые Лодки-то сгорели, – шепотом напомнил третий, самый несловоохотливый копытинец.

– Да ты что?! – изумилась женка. – А мы и не слыхали…

– Сгорели-сгорели, дочиста. Под утро полыхнули, когда все спали. Видать, за день солома на солнце прожарилась и тлеть начала. Ну а там искра за искрой… Ни одного дома не осталось, изгородь и та обуглилась. Половина народу в дыму задохнулась, даже проснуться не успели. Особенно дети и старики.

– И давно это было?

– Да уж с месяц назад, когда самая сушь стояла.

– Накануне Кайнова дня, – уверенно добавил второй. – Я, помнится, еще подумал: вот те лето начинается…

Батраки молча – кто с ужасом, кто с черным торжеством – переглянулись. Именно в ночь перед Кайновым, первым летним днем, над хутором шел купленный у путника ливень. Мог ли он потушить Малые Лодки? И не полыхнуло бы взамен Приболотье? Или сгорели бы обе вески, а дождь спас от пожара лес, кто знает?

– Людей грабить – все равно не выход, – нарушил тишину Цыка. – Мог бы, как мы, в батраки наняться.

– Так он же хромой.

– Ну, поискал бы работу в городе, те же шкуры скоблить.

– Там своей бедноты хватает, на улицах в два ряда милостыню просят.

– Вы чего, вора и душегуба защищаете? – удивился парень.

– Не защищаем, а понимаем, – насупился копытинец. – У меня самого дома жена и трое детей, как к ним на глаза без поросят и денег показаться – ума не приложу.

– Но-но, – возмутился бородач. – Только посмейте наш хутор ограбить!

Все невесело рассмеялись и сменили тему. Но выбросить ее из головы так и не смогли.

* * *

Хозяева вернулись не вечером, как обещали, а уже к обеду. Хозяйка – злая, словно недоеная коза, дети – зареванные, Сурок – багровый и мрачно пыхтящий.

– Что, и на вас разбойники напали? – всполошилась женка.

– Нет, – с чувством сказал муж, – разбойница! Грымза кровожадная, ежа ей под юбку…

– Ах ты мерзавец! – взвилась жена. – А когда мама тебе денег на племенного быка ссужала, небось кланялся, ручку целовал!

– Я ей тот долг уже лет пять как отдал, – огрызнулся Сурок, спрыгивая с телеги. – Вернул бы и тебя, да не берет…

– Хам неблагодарный! – заголосила жена – к восторгу слуг и батраков, благоразумно притворявшихся глухими, чтобы не перепало и им. – Да я на тебя лучшие годы положила!

– Положила, ага, – подбуркнул муж, – лепешку коровью…

На родном подворье Сурок чувствовал себя куда увереннее и помаленьку расправлял плечи, поникшие в тещиной вотчине. Жена это тоже почуяла и перебросила войска на другой фланг.

– Как ничего не готовили?! – минуту спустя орала она в кухне на Муху. – Хозяева на то и хозяева, чтоб возвращаться когда им хочется, а не когда слуги соизволят их принять! Совсем от рук отбились, в углах паутина, в мисках плесень!

На вероломную атаку незамедлительно ответили катапульты: раздался оглушительный грохот – и нужда в мытье мисок отпала.

– Вики-и-ий! – визгливо воззвала Корова, отступая на крыльцо. – Иди погляди, что эта дура натворила! Целую стопку посуды об пол хряпнула!

Но союзные войска, оскорбленные недавним нарушением мирного договора, не пожелали вступать в бой. Смачно сплюнув под ноги, Сурок объявил всех баб похотливым порождением Сашия и пошел выпрягать коров. Сам, по-хозяйски проверяя, не натерло ли шкуры упряжью, и с тоской вспоминая те славные времена, когда во дворе ревела только скотина.

Наскандалившись до хрипоты, жена с женкой разбежались по комнатам, оставив слуг убирать поле боя. Фесся на скорую руку поджарила яичницу с салом и луком, от которой балованные сурчата воротили носы, а Корова так и вовсе отказалась выходить к столу. Рыска, подметавшая разлетевшиеся по кухне и комнате осколки, слышала, как хозяйка хлопает крышкой сундука, а потом хрустит пряником.

Зловещее грозовое напряжение продержалось на хуторе до вечера. Слуги и батраки ходили на цыпочках, стараясь пореже попадаться хозяевам на глаза и даже мелькать перед окнами. Копытинцы тоже не стали засиживаться и, убедившись, что раненому полегче и дорогу до дома он выдержит, завернули оглобли к воротам.

Свободное время у Рыски и Жара появилось только на закате, и то с цыплячий нос: скоро ужинать, мыть посуду и спать. Даже идти никуда не хотелось, дети пристроились на крылечке у ног дедка, неспешно оплетающего лозой большой глиняный кувшин.

– Деда, а где ты так раны штопать научился? – уважительно спросил Жар.

– На войне, где ж еще, – вздохнул тот. – Там мно-о-ого иглой поработать пришлось.

– А расскажи! – загорелся мальчишка.

– Чего? Как культи бинтовал? – Дедок старательно выровнял законченный рядок.

– Не, как воевал! Ты много саврян убил?

– Дай-ка припомнить… – Старик пожевал губами, глядя на темнеющее небо. – Ну ежели осаду Йожыга считать… одного точно камнем со стены приложил! Нас тогда всех на стены поставили: и писцов, и кухарей – оборону держать… Крючья отбрасывали, веревки рубили, а если уже поздно – то каменюкой в харю! Мало их было, камней-то, беречь приходилось…

– Ну-у-у… – разочарованно протянул Жар. – А чтоб мечом? Или из лука?

Дедок тихонько рассмеялся:

– Дурачок ты, дурачок. Лекарь на войне куда выше тсеца ценится. Рубануть-то легко, а вот залатать… Доблесть не только загубленными жизнями меряется, но и спасенными.

Мальчишка промолчал, но по недовольному сопению было ясно, какого он мнения о подобной доблести.

– И уж поверь мне, – с укоризной добавил дедок, – спасенных вспоминать куда приятнее, чем убитых. Одному путнику известно, не будут ли они тебе до конца жизни в кошмарах сниться…

– Дедушка, – Рыска подала дедку очередной прутик, – а путницы бывают?

– Бывают, отчего ж нет? – Старик придирчиво осмотрел лозинку и одобрительно кивнул, пуская в дело. – Только очень редко.

– Почему?

– А ты сама посуди: бабское ли это дело? Путники, они те же наемники: не в бою, так в дороге, ни семьи, ни дома. И спасать людей доводится… и убивать. Редко какая женщина на такое решится, только от дурной башки либо с горя. Эх, знавал я в молодости одну путницу. – Дедок прищурился и облизнулся, как кот, вспоминающий съеденную в прошлом году перепелку. – Красавица, умница, любого мужика на мечах перемашет и перепьет… ну и до прочих утех охочая. (Жар понимающе заухмылялся, Рыска наивно пропустила дополнение мимо ушей.) Чистый парень в юбке. Впрочем, у нее и юбки-то не было, в штанах ходила. Вроде путник как путник, только как-то поутру заглянул я ей в глаза – и обмер. Пустые они совсем, холодные, будто нарочно все чувства из души вытравила – а дыру заполнить нечем оказалось.

Дедок переложил затекшие ноги – левую поджал, правую – и заключил:

– Нет, девки, негоже вам по дорогам судьбы ходить. Сидите-ка лучше дома, у мужей под крылышком, да деток растите. Нам, мужикам, проще: мы драками, пьянками да гулянками живем, а не что-то подменяем…

Рыска и не собиралась с ним спорить. Больше всего на свете ей хотелось завести семью (настоящую, любящую!), построить дом на берегу реки – с парой коров, курочками и ромашками в палисаднике. И много-много детей, чтобы они вместе играли и дрались против обидчиков. А если, не приведи Богиня, по веске снова прокатится война… Рыска постарается, чтобы непрошеный ребенок об этом даже не узнал. И если муж будет его бить, лучше она мужа из дома выгонит!

– А что, можно иметь дар – и в путники не идти?

– Конечно, никто ж не неволит. Ну, будешь чуток везучей прочих: при жеребьевке лучший надел достанется, пожар стороной обойдет, утки в мор не передохнут. А так – живи себе да радуйся. Ну их, этих путников: пышен хлеб, да горек.

Девочка так облегченно вздохнула, что дедок засмеялся:

– Ты, коза, никак и впрямь себя путницей вообразила? Думаешь, если дитя на дудочке свиристеть научилось, то его уже в тсарские палаты музыкантом возьмут? Ха! Моя старуха вон тоже видуньей была: я еще за порог шагнуть не успею, а она уже бранится, что вечером у соседа засижусь. По молодости, как разругаемся, вечно пугала, что в Пристань уйдет. Ну-ну, поглядел бы я на это…

– Куда-а-а? – одновременно распахнули рты дети.

– Пристань, казарма ихняя, путницкая. В каждом большом городе есть. Там и молодых натаскивают, и бывалые, если мимо идут, переночевать-поесть могут, чтоб по кормильням не вшиветь.

– Что, дед, опять байки травишь? – бросил проходящий мимо Цыка. – Скажи лучше, куда горшок из сеней делся – ты ж вечно тут на порожке сидишь, бороду проветриваешь!

– Какой горшок? – изумился дедок.

Дети переглянулись и начали потихоньку пятиться от крыльца.

– Да женка уже всех этим горшком достала, взялась после ужина какой-то хитрый сыр делать, мельничиха способ подсказала. А горшка-то и нет! Что побили – никто не признается. Кому он понадобился – непонятно: здоровенный, старый.

– Тетя, я его нашел! – Торжествующий голос Пасилки одновременно пробился из-под крыши и донесся из сеней. – Так и знал, что его крысята к себе утащили! Сейчас прине… ай! Ай-яй-яй-яй-яй!!! Ма-а-а-ама!!!!

А вот теперь уж Жар с Рыской развернулись и задали стрекача.

Глава 6

Даже взрослые крысы не прочь пошалить и порезвиться.

Там же

Смешки смешками, а слух, что на хуторе появилась видунья, быстро расползся по округе.

– Ну, чего вам всем надыть? – для порядка ворчал дедок, отпирая ворота (Цыка чаще гнал незваных гостей, грозя спустить псов). – Сходили б к настоящему путнику либо к гадалке в стойбище, чего к девчонке-то прицепились? А ежели она ошибется? Неученая же! Будете потом плеваться да проклинать ни за что.

– Ни-ни, что ты, родненький! – смущенно шелестела в ответ очередная бабенка. – Мне путник и не нужен, я только того, совета спрошу… а дальше уж своим умом.

Звали Рыску. Девочка жутко смущалась, краснела и комкала край передника, упрямо глядя в землю, пока гостья излагала дело. Истории были разные: и смешные, и страшные, и глупые. Кто-то обходился несколькими фразами и задавал четкий вопрос, другие долго ходили вокруг да около, мялись, сами себе перечили – тут речь чаще всего шла о делах сердечных, и, похоже, женщинам больше хотелось выговориться, чем получить ответ. В конце гостья сбивчиво благодарила, совала «видунье» узелок с каким-нибудь лакомством, яблоко или мелкую денежку, неловко гладила девочку по голове и исчезала, пока хозяева не заметили.

Рыска сердито встряхивала косичками – ладони почти у всех гостей были потными и трясущимися – и с облегчением возвращалась к работе, чувствуя себя обманщицей. Ну откуда ей, в самом деле, знать, выходить ли вдове замуж за работящего пьяницу из соседней вески? Где лучше сохранятся этой зимой тыквы – на чердаке или на сеновале? Изменяет ли муж толстой некрасивой тетке, или это просто ее страхи? Девочка честно пыталась прислушаться к внутреннему голосу, но ничегошеньки не слышала. Приходилось отдуваться самой, отвечая что первым в голову придет.

Поток просителей, как ни странно, ширился. Сам Сурок несколько раз вызывал Рыску к себе и указывал на стол, где было разложено несколько свернутых квадратиками записок. Девочка обреченно тыкала пальцем в любую, после чего хозяин либо довольно ухмылялся, либо мрачнел и отсылал племянницу вон. Угадывала или нет, никогда не говорил.

– Дают – бери, глупышка! – убеждал Жар, щелкая дареные орехи или хрустя яблоком. – С дурака грех не взять, если сам дает!

Но Рыске «нечестные» гостинцы в горло не лезли. Монетки она прятала под тюфяком и ни разу даже не проверила, на месте ли они.

Куда больше девочку радовал другой внезапно открывшийся талант. Теперь ее не только не отсылали спать по окончании ужина, а, напротив, приваживали и улещивали. Девочка оказалась изумительной рассказчицей. У нее даже голос менялся, становясь бархатистым, прочувственным, с головой окунающим в байку. Особенно Рыске удавались сказки – не детские, про зайчиков да лисичек, а длинные, страшные, но непременно с хорошим концом. Воображение у нее было такое, что из оброненной батраком фразы вроде «ох и славна трава по ту сторону оврага, вот кабы коровы летать умели» девочка могла с лету сочинить историю, где и коровы летали, и кошки доились, и прекрасный воин, потрясая волшебной кочергой, мчался по облакам на верном скакуне навстречу треххвостой жабоптице.

Вначале Рыскиными слушателями были Жар, Фесся да дедок, потом к ним постепенно присоединились доярки, а за ними и батраки. Даже скептичный, вечно хмурый Цыка один раз остановился в дверях, послушал, хмыкнул: «Вот уж врушка искусная!», но задержался у косяка, пока сказка не окончилась. А как все хохотали, когда дверь ударила по лбу подслушивающему Пасилке! Тот, правда, вопил, что случайно проходил мимо и вообще «все папе расскажет», однако позориться перед Сурком не стал.

Вечера тем временем становились все длиннее, темнее и холоднее. В преддверии урожая Сурок взял двух новых работников, благо по дороге мимо хутора нескончаемой чередой тянулись разоренные засухой пахари. Все они надеялись найти работу в городе, однако с готовностью брались за что угодно, нанимаясь за бесценок, а то и вовсе за еду. Попадались и лихие люди, но от крупных шаек Богиня пока миловала, а с тремя-четырьмя удавалось справиться своими силами. Про банду из Ледышкина яра больше не слышали – то ли откочевала куда, то ли развалилась, а может, попыталась заглотнуть кусок не по горлу и пала под клинками путников.

После одной из шумных осенних свадеб голова Приболотья завернул к Сурку на кружку пивка – судя по тому, что прижимистый хуторянин сам его пригласил, кружка была далеко не первой.

– Таки влепит нам тсарь год Крысы, – уныло сообщил голова, глядя, как Фесся управляется с большим запотевшим кувшином.

– После Пустополья же объявляют, – лениво возразил Сурок.

– Да и так все ясно. – Мужик осторожно пригубил. Пиво у богатого соседа было не чета свадебному: крепкое, душистое, даже пена вкусная. – Ты сколько снопов с рядка снял? Три? Брешешь, на общинном и то по два с половиной было! А в Калинах и четверти не вышло. Это на нижней пашне, где даже гнилое зерно всходило! А на верхнюю жнецов вовсе не засылали – незачем.

– Ну мало ли… Ринтар-то большой, на севере, может, и уродило, – без особой уверенности предположил хуторянин.

– Зато на юге подчистую выгорело. Не-е-ет, кум, не отвертимся. – Голова подпер щеку ладонью и пьяненько шмыгнул носом. – С урожайных земель – двойной налог, с пустых – половинный. И весь наш доход – в тсарскую казну…

– А ты будто так про два с половиной наместнику и отписал? – хмыкнул Сурок.

– Тьфу на тебя! Ну поставил чуть побольше, чем у соседей… Если донесут, отбрешусь: мол, удалась полоска с краю, а прохожие и обзавидовались.

– Так чего тогда ноешь? – Хуторянин зажевал пиво свежей колбаской, голова тоже потянулся к блюду. Шутка ли – первый год Крысы за десять лет! Последний случился, когда проклятые савряне пожгли вески и потравили поля к востоку от столицы и зимой от голода перемерло больше народу, чем в битвах.

– Ну мало ли… Боязно. Как пить дать, – голова отхлебнул, – болезни по весне начнутся. А мы у самых болот, тут вся дрянь по реке приходит да оседает.

– Боязно, боязно… Вот когда начнется, тогда и будешь плакаться.

– А в прошлый раз, помнишь? К берегам подходить боялись, трупы в камышах качало!

– Сравнил послевоенщину с простой засухой!

Но подвыпившему голове так хотелось одержать верх в споре, что он бездумно ляпнул:

– А с чего ты взял, что в этот раз без войны обойдется?

Сурок аж поперхнулся.

– Ты что, друг, ошалел? – выдохнул он, едва откашлявшись. – С кем нам воевать-то?

Рыска с Жаром, затаив дыхание, подслушивали у приоткрытой двери; Фесся уже один раз об них споткнулась и шепотом обругала.

– Да все с ней, с Саврией! У них-то нынче тоже неурожай. Народ голодный, злой, а мирный договор как раз этой зимой истекает.

– Продлят! Что они, дураки – в год Крысы воевать? А обозы как снаряжать? Корой да шишками? – все больше распалялся и багровел хуторчанин. – И на кой мы им сдались, такие же нищие? Победят – еще и нас кормить придется!

– Тю, кормить… Вырежут под корень – и вся недолга! – Голова выразительно чиркнул ладонью по горлу.

– Тьфу на тебя! – Сурок решительно переставил кувшин на свою сторону стола. – Кажись, хватит тебе подливать, несешь уже абы что.

Угроза была куда страшней какой-то там войны, и голова мигом перевел разговор на вдовицу Митрону, к которой, кажись, кто-то в последнее время шастает, ишь расцвела…

Рыска же сидела, еле дыша и судорожно стискивая руку друга. Савряне представлялись девочке чудищами страшнее сказочных жабоптиц – тех хоть убить можно или вообще в тсаревичей переколдовать. А с саврянским нашествием вся тсарская рать ничего поделать не смогла, до самой столицы дошли, гады. Еле их отбросить сумели и обратно в логово загнать. Теперь вот перемирие, но до сих пор мало кто может глянуть в Рыскины глаза и не вздрогнуть.

Так Рыска и выросла с уверенностью, что есть люди, а есть савряне. Хотя однажды видела саврянскую семью, проезжавшую через веску на ярмарку: отец, мать и двое детей. Они с любопытством осматривались по сторонам, смеялись, разговаривали, будто у себя дома. Напились из колодца, к венцу которого, по рассказам стариков, в войну прибили копьем тогдашнего голову, и он умирал на нем несколько лучин. Вон щербина в бревне до сих пор видна… Чуждые острые черты лица, желтые глаза, непонятная речь с гортанным акцентом, бесцветные, непотребно длинные волосы – такие, говорят, отрастают у покойников в гробах. Брр, какие уроды! Мужчина заметил Рыску, нахмурился и что-то сказал жене. Саврянка тоже уставилась на девочку, и та, не выдержав, задала стрекача. Как лавочник может продавать им пироги с черникой? Зачем баба Шула указала им дорогу до города, а не в топь? Почему тсарь вообще пускает их на ринтарскую землю?!

На выезде из вески мальчишки закидали телегу паданками, и Рыска единственный раз в жизни присоединилась к свистящей и улюлюкающей своре. Потом, конечно, всем от родителей влетело, но как-то неубедительно.

А если савряне заявятся сюда не гостями, а врагами…

– Ну пойдем же! – Жар дернул Рыску за рукав – похоже, не в первый раз.

– Куда? – опомнилась девочка.

– Со стога кататься!

– Ой! – Война и савряне мигом вылетели у Рыски из головы. Друг подбивал ее на ночную вылазку уже три дня, но робкая девочка все мялась и отнекивалась. – А ты уверен, что нас не заругают?

– Пусть вначале поймают, – бесшабашно отмахнулся Жар. Рыска, напротив, надулась и попыталась высвободиться, но мальчишка уверенно добавил: – Да ну, это ж общинный. Даже если разворошим немножко, через недельку-другую все равно по домам растащат, загнить не успеет.

– Чего вы тут засели, как кошки под воронятней? – не выдержала Фесся, снова чуть не треснув Рыску дверью по лбу. – Подите лучше пол помойте, если делать нечего!

– Да он небось чистый еще! – Жара с порога словно ветром сдуло.

– Теть Фессь, мы погуляем немножко! – только и успела пискнуть уволакиваемая им Рыска.

– Куда вас на ночь глядя поне… – Служанка устало махнула рукой: в кухне уже никого не было.

* * *

На улице стояла зябкая осенняя темень: солнце спряталось – словно на лучину дунули, ни тепла, ни света. Днем дети еще бегали в рубахах, а теперь Рыска куталась в слишком большую для нее овечью безрукавку и все равно стучала зубами.

– А может, не надо? – безнадежно ныла она, семеня за другом, как приблудный цуцик.

– Не трясись, уже почти пришли. – Жару было тепло от одного предвкушения шалости. – Вот увидишь, тебе понравится!

Общинное поле начиналось сразу за молельней. По закону десятина вескового урожая шла в тсарские закрома, но с ее отсчетом вечно возникали проблемы. «Да что ты, родненький, какие семь мешков – четыре, и то один неполный!» – клялась ушлая вдовица, глядя на голову большими честными глазами и призывая в свидетели Хольгу (хотя следовало бы Сашия, покровителя вралей). «Не… – гнусавил более совестливый кузнец, изучая носки лаптей. – Не сажали мы репу. Сын грыз? Так то тесть лукошко привез…» В конце концов, чтобы не ругаться, решили распахать для тсаря отдельное поле за весковой оградой, а работать в нем по очереди. Ругались, конечно, все равно – один до ночи, не разгибаясь, полол, а другой тюпнул с краешку тяпкой, вздремнул в борозде и с обеда удрал, – но разбирать споры стало куда проще. Тут-то все на виду, соседи ревниво бдят, зная, что через неделю их очередь.

В этому году на общинном поле, по уговору с окружным главой, сажали ячмень. Вырос он так себе, пополам с бурьяном, но для года Крысы сойдет. Зато соломы с него вышло! Длинный высоченный стог, похожий на лежащую хрюшку: с одной стороны плавный подъем «рыла», с другой почти отвесный «зад». Солома тсаря не интересовала, но ее надлежало хранить до приезда сборщика налогов: мало ли, вдруг ближе к столице не найдут, чем в тсарские коровниках подстилать? А потом уж по тючку, по возку разбирали кому надо.

– А если нас весковые поймают?

– Хо! Этих сопляков давно мамки по домам разогнали. – Жар задрал голову, прикидывая, как ловчее взобраться по душистому, шуршащему, рыхлому склону.

Рыска поежилась. Она бы совсем не возражала, если бы их тоже кто-нибудь разогнал – до того, как друг успеет что-нибудь натворить. Но, как Жар и предсказывал, за стогом приглядывали только луна да красный глазок тлеющего в молельне светца.

Над соломенной горбиной беззвучно пролетела сова, видать дневавшая на чьем-то чердаке, а с темнотой отправившаяся на охоту. И волки, наверное, уже из нор вышли…

– Жа-а-ар!

– Лезь сюда! – пропыхтел мальчишка, делая последний, победный рывок.

Свежая, не успевшая слежаться солома расползалась под ногами, как зыбучий песок, почти не давая опоры. Жар полежал немножко на макушке стога, отдыхая и с ехидцей наблюдая за Рыскиными попытками покорить вершину. Более легкую девочку солома держала лучше, но силенок у нее было поменьше, и другу пришлось в конце концов подать ей руку.

– Ну, как тебе? – гордо спросил он, выпрямляясь во весь рост.

Рыска поглядела вниз и, напротив, поскорей села.

– Высоченный-то какой…

– А ты не смотри, – посоветовал Жар. – Ты катайся!

И коварно толкнул ее в спину.

Девочка с визгом заскользила вниз по «рылу», распахивая солому. Внутри та оказалась теплой и пыльной, щекочущейся до одури, а внизу от стога вообще откололся кусок, и еще несколько шагов Рыска ехала по стерне на нем, как на быстро истончающейся подушке.

Не успела девочка отдышаться и проморгаться, как в спину ей врезался Жар, тоже вопящий и хохочущий.

– А?! – заорал он. – Еще?!

Рыска обернулась и надела ему на голову охапку тут же осыпавшейся соломы. Друг не остался в долгу, и вскоре оба не только согрелись, но и вспотели. А потом наперегонки бросились карабкаться на стог.

Катались и по очереди, и упряжкой, и задом, и передом, и даже стоя (правда, недолго). Приноровившись, дети с разбегу взлетали на верхушку, как белки. Солома клочьями летела в стороны, при дневном свете было бы видно, что стог стоит в большущем желтом пятне, а ветерок растягивает его все шире.

Потом Жар сообразил подтащить к «свиному заду» несколько охапок соломы, и забава стала еще веселей и громче: молчать, съезжая с такой крутизны, даже у мальчишки получалось через раз. А-а-а-а! Ш-ш-шурх! Плюх! И тут же сверху: «Береги-и-ись!» – и надо скорей откатываться в сторону, чтобы подруга не шмякнулась тебе на голову. Дети раскраснелись, колкая полова набилась за шиворот и в штаны, но останавливаться и вытряхивать было некогда – еще пол-лучины, и пора бежать на хутор, а то дом запрут на ночь. Скребись потом в ставни, клянчи у Фесси, чтоб встала и, нещадно бранясь, открыла.

– Ну, еще по разку – и хватит! – наконец решил Жар.

Рыска согласно кивнула и, растягивая удовольствие, села на краю, свесив ноги. Друг притулился рядышком. Стог был выше заборов, и веска лежала перед детьми, как россыпь шкварок на сковородке. Кое-где мерцали искорки-окошки, хныкал ребенок – совсем маленький, как кошка вякает.

– А где твоя изба?

– Вон, – сразу указала девочка, глядевшая в ту же сторону. Вздохнула: – Родители, наверное, спят уже. Или мать у заднего окна сидит, прядет. Там рама старая, дует, так мама в шерстяном платке и волосы распустила. Они у нее длинные, ниже пояса, и густые-густые…

Мальчик смущенно потеребил нижнюю губу.

– А я свою вообще не помню… Хочешь, подкрадемся и в окно заглянем? – оживился Жар.

Рыска встрепенулась, но почти сразу же сникла и помотала головой:

– Не-а. Давай лучше еще по два разка скатимся!

* * *

Хольга была прекрасна. Тонкие безупречные черты лица словно вышли из-под резца гениального скульптора – ни одной лишней линии на отполированном до теплого блеска мраморе. Золотые локоны шалью ниспадали до пояса, перемешиваясь с сиянием солнца за спиной Богини. Длинное белое одеяние плотно облегало тонкий стан, собираясь в складки только от колен. Из-под подола трогательно выглядывал розовый пальчик в петельке сандалии.

– О Благодатная! – упоенно взвыл молец, падая на колени и утыкаясь лбом в плотное и ароматное, будто застывшая манка, облако. – Какой великой чести удостоился я, ничтожный!

Богиня торжественно воздела руки, и просторные рукава заплескали на ветру, как лебединые крылья. В пронзительно-голубом небе мириадами струн пела паутина судеб-дорог, уходящих во все стороны, многажды скрещивающихся, а кое-где и спутанных уродливыми клубками. Некоторые были толще остальных, некоторые ярче, несколько аж светились, бросая блики на соседние.

Молец упоенно всхлипнул:

– Что мне сделать, Лучезарная, дабы услужить Тебе? Приказывай – я все исполню!

Хольга матерински ему улыбнулась, а потом вдруг шкодно подмигнула и одним неуловимым движением спустила одеяние с плеч, оставшись в чем ветер родил.

– Иди же ко мне, противный! – сказала она и щелкнула зубами.

Молец с воплем ужаса отшатнулся и рухнул на пол возле лавки. Масляные светцы, расставленные по молельне, почти все прогорели. Слабо трепыхались только два, не освещая, а притягивая взгляд. В углу шуршала и греховно хрупала мышь, не иначе стянув из жертвенной чаши освященный сухарик.

– Приснится же такое паскудство, – пробормотал молец, одной рукой потирая ушибленный копчик, а другой придерживая бешено бьющееся сердце. Статуя Хольги, тоже беломраморная, но уже изрядно подкопченная дымом, мрачно и укоризненно взирала на него с постамента. – С чего бы это? Может, Богиня мне испытание ниспосылала?

Молец припомнил, что ощутил при взгляде на обнаженную Хольгу, и догадался, что испытание он провалил.

– Или это знамение было? – с надеждой предположил он, гоня грешные мысли. Последний светец с тонким шипением угас, в молельне стало совсем темно.

Молец, кряхтя, поднялся и обошел статую. Та безмолвствовала, предоставляя служителю самому толковать сон. Затихла и мышь. Зато от приоткрытого (иначе вовсе в святом дыму угоришь!) окошка стали доноситься странные отголоски, словно бы вопли, приглушенные расстоянием.

Изумленный молец на цыпочках подкрался к окну, осторожно – в памяти сразу всплыл саврянский налет – его приоткрыл, да так и застыл вторым изваянием.

По общинному стогу, засахаренному луной, скакали роготуны.[11]

Молец с нажимом протер глаза, силясь понять, не продолжение ли это позорного сновидения.

Роготуны не исчезли. Черные верткие фигурки то появлялись на гребне, то резко пропадали, будто кривляясь и дразня мольца.

«Дети, – сообразил он, и оторопь сменилась нарастающей злостью. – Вот паршивцы, Сашиевы щенки! Всю ж солому испаскудят! Сейчас как возьму хворостину да погоню до самых оврагов…»

Молец накинул на ночную рубаху ритуальный плащ, расшитый цветным шелком, сунул ноги в опорки и, хляпая ими, выскочил во двор. Попытался выломать ветку малины, просунувшуюся сквозь соседский плетень, исколол все пальцы и осерчал еще больше. Ветка мочалилась, но не отдиралась. Пришлось грызть – под возмущенный брех охраняющего двор кобеля.

Когда молец подбежал к стогу, «роготуны» уже исчезли, успев довести оный до самого плачевного состояния, хоть ты заново метай. Кто ж это был?! Наверняка Батарин сынок свою ватажку привел, хоть отец и высек его вчера вразумляюще, чтоб носу не смел на общинное поле показать. Ну, утром я с их родителями потолкую! К божественной статуе не допущу, покуда стог не поправят!

И тут молец услышал тихие голоса, доносящиеся с другого конца стога.

* * *

Рыска уже примерилась скатиться, как вдруг увидела страшное. Молец – бледный, расчехранный, с голыми коленками под дорогим плащом и веткой, на которой еще сохранилась пара листьев, – выскочил из-за стога, словно беспокойник. Он был до того зол, что даже не бранился – пер на детей молча, будто волк, посверкивая выпученными глазами и оскаленными зубами.

У Рыски от такого зрелища не только голос, но и руки-ноги отнялись. Жар тоже струхнул, но еще пытался храбриться:

– Главное, стой тут! Не полезет же он на стог. Куда ему, старому да колченогому…

Молец добежал и как раз-таки полез, причем очень живенько.

Тут уж разногласий не возникло. Дети с визгом развернулись, помчались на другой конец стога и кубарем скатились вниз, Рыска на голове у Жара. Ору добавилось: мальчишка решил, что его прищучил молец, девочка же никак не могла подняться, и ей казалось, что жуткий старик вот-вот свалится на загривок уже ей.

Наконец распутались, выкатились из соломы и задали драпака. Кровь бухала в ушах, запугивая: догоня-а-ает!!!

Оглянулись только за оградой, когда перестало хватать дыхания. Молец стоял на стоге во весь рост, потрясая хворостиной, как мечом. Теперь уж он не молчал.

– Узнал, – послушав, уныло заключил Жар.

– Ох и влети-и-ит нам… – хлюпнула носом Рыска.

Издалека стог казался похожим уже не на свинью, а на лохматую взъерошенную собаку, вылизывающую щенка.

– Давай скажем, что он такой еще до нас был? – неуверенно предложил мальчик. – А мы всего-то разок влезли, на луну поближе поглядеть…

Рыска не ответила. Врать она не любила и не умела, а значит, и пробовать нет смысла. Хозяева только пуще разозлятся.

Дети молча, не глядя друг на друга, поплелись на хутор.

Глава 7

Крысы загодя чуют беду и спешат убраться из того места.

Там же

Назавтра, чуть свет, молец заявился на хутор. Обычно просители мялись перед воротами, пока Сурок соизволит подняться, откушать и обойти хозяйство, но священнослужитель так настырно долбил в них костлявым кулаком и грозил Цыке завязать узлом дорогу (с помощью Богини, разумеется, а не каких-то там путников), что батрак струхнул и впустил.

Жар, завидев гостя, все бросил и вылетел из сеней, как застигнутый в них поросенок.

– Чего это с ним? – изумленно спросила Фесся у сжавшейся над тарелкой Рыски, но тут молец переступил порог, и началось.

– …Богохульники, сквернавцы, – гремел он, не поздоровавшись. – Пригрели у себя крысиную порчу!

Пока Рыска жила в веске, молец относился к девочке по-доброму, с сочувствием. Даже Колая совестил, в свое время не дав взять грех на душу: мол, от кого бы дитя ни зачато, а все одно святое Хольгино творение. Тем более – девочка, а к ним Богиня благоволит.

Видунов же молец терпеть не мог. Не так, конечно, как путников, но хорошенько окурить их жженой осокой и заставить недельку отстоять на коленях в молельне не помешало бы. А то повадились – Богине через плечо заглядывать! Эдак скоро под одеяло залезут…

Молец некстати вспомнил пышные Хольгины формы и поспешно провел ладонью по лицу, смахивая грех.

– Вы глаз-то бесстыжих не отводите – на всем хуторе сия вина лежит! В молельне неделями не показываетесь, вместо Богини к девчонке сопливой за советами бегаете, вот она и распустилась, напрочь стыд потеряла! Сам тсарь ей не указ – все разорила, надругалась…

В чем, собственно, дело, хуторчане поняли только через четверть лучины, когда на шум в кухне собрались уже все домочадцы, включая Сурка с женами. А то можно было подумать, что Рыска вчистую развалила тсарский дворец, подбив на сие злодейство и без того Сашием за руку пожатого[12] мальчишку.

Если б жаловаться на детей пришел голова, все обернулось бы иначе. Но молец больше напирал на глумление над верой, чем над стогом, и это вывело Сурка из себя.

– Ты, сморчок в рясе, – рявкнул он, – кончай мне тут горчицу на темя сыпать! Неизвестно еще, кто Богине больше люб: видуны, коих она даром наделила, либо ты со своим чадом молельным. Лучше б дождь у нее вовремя выпросил!

– Богиня сама решает, кому дожди ниспосылать! – уже не столь уверенно (Сурок был вдвое шире его в плечах) вякнул молец. – Значит, не заслужили вы ее милостей, грешники!

– А-а-ах я грешник?! – быком выдохнул хуторчанин, у мольца аж остатки волос на темени зашевелились. – А кто тебе весной два сребра на новое крыльцо давал?! Кто статуй Хольгин в городе заказывал, когда прошлый, на тебя день и ночь глядючи, пополам треснул?

– Деньгами не купить Дома посмертного! – совсем уж тоненько заблажил молец, пятясь к двери.

– Тогда больше не буду и тратиться! – наступая, рыкнул хуторчанин, и мольца вынесло из дому резвее, чем Жара.

Батраки, не скрывая ухмылок, глядели, как хольгопоклонник, озираясь, словно побитая собака, просеменил по двору и нырнул в ворота, заключительно плюнув на порог.

Сурок, отдуваясь, повернулся к столпившимся домочадцам.

– Мальчишку – выпороть, – велел он, безошибочно угадав зачинщика. – Девчонку в угол на горох, а потом за крупу засадить, что в мешке зачервивела. И покуда не переберет, никакой еды! Да пусть сходит завтра в молельню к этому блаженному, пяток медек отнесет и покается. А то ж не отстанет, роготун бородатый, начнет в проповедях хулу на хутор вворачивать!

* * *

– Это ж надо было додуматься! – ворчала Фесся, отжимая тряпку над кадушкой. В свете двух лучин свежевымытый пол казался черным льдом. – Ну ладно этот озорник, а тебя-то Саший зачем туда понес? Ты ж девочка, умненькая должна быть! Надо было сказать: и сама не пойду, и тебя, дурака, не пущу!

Рыска зачерпнула из мешка очередную горсть перловки, рассыпала по столу. Может, и стоило что-нибудь ответить, хотя бы пустить слезу – в голосе служанки было больше сочувствия, чем гнева. Глядишь, и смилостивилась бы, отпустила спать, а то и кусок хлеба украдкой сунула. Но дома девочка привыкла: когда на тебя ругаются, лучше отмолчаться. Поплакать можно и потом, в одиночку.

– Вот упрямая, – огорченно покачала головой Фесся. Выплеснула воду за порог, заперла дверь и, дунув на одну лучину, полезла на печь.

Рыска завистливо слушала, как служанка раздевается, взбивает подушку и с блаженным вздохом натягивает одеяло. Потом потерла глаза кулачками, поморгала и снова уставилась на стол.

В мешке оставалось больше половины. Фесся, вовремя заметив копошащихся в крупе жучков, прокалила ее в печке, успев спасти большую часть зерен. Теперь надо было отделить их от погрызенных и трупиков вредителей. Девочка ковырялась с обеда, и спина у нее уже ныла, как у столетней бабки.

Крупяная кучка на столе постепенно разошлась. Рыска собрала в пригоршню оставшийся сор и нечаянно высыпала в почти полную миску с перебранным зерном. Весь труд насмарку! Захотелось схватить эту миску и с размаху звездануть в стену, а то и завизжать и затопать ногами, как Пасилка, когда у него что-то не получалось.

Дверь тихонько приоткрылась. В кухню прошмыгнул Жар. Вид у мальчишки был встрепанный и виноватый, при каждом шаге он морщился и тянулся потрогать зад. Всыпали ему щедро, с оттяжкой – не скоро еще присядет.

Рыска сделала вид, что ничего не замечает. Хлюпать носом тоже перестала, затаилась.

Жар помялся у стола, повздыхал.

– А давай просто из мешка в мешок пересыплем, а сверху перебранной пару горстей? – предложил он. – Все равно никому она до весны не понадобится, сначала хорошую крупу съедят. А то до утра копаться придется!

– Значит, буду копаться, – огрызнулась Рыска. Лучше б ее выпороли, чем сидеть тут, как каторжанке. – Хватит уже, наслушалась твоих советов…

– Да ла-а-адно, – привычно затянул Жар, но, видя, что подруга настроена сурово, сник и стал рыться за пазухой. – А я тебе яблоко принес! И сухаря кусок.

Мальчишка выложил припасы на стол, заискивающе заглянул подружке в глаза. Рыска сглотнула, но устояла. Сердилась она не меньше чем на ватрушку, а то и кусок колбасы.

Жар изобразил было обиженного, прошелся до двери и даже за ручку взялся. Постоял, попыхтел и вернулся. Сел на лавку напротив Рыски – разумеется, на колени – и подгреб часть крупы к себе.

– Все равно не засну, – поежился он. – Задница болит – ужас! Лучше б меня за перловку засадили…

С пол-лучины перебирали быстро и тихо, только крупа шуршала. Наконец Рыска взяла сухарь, укусила и словно бы нехотя сказала:

– А мне завтра в молельню идти…

– Ой, не бери до головы! – поспешил утешить ее обрадованный Жар. – Ну покаешься, поклянешься, что больше так не будешь… ерунда. Хочешь, научу, чего говорить надо? Я всякий раз нашего мольца на слезу разводил!

– Так ведь сты-ы-ыдно, – простонала Рыска, роняя голову на кулаки. – Там же небось вся веска соберется. И голова, и… мама.

– Во-во, заревешь и скажешь, что стыдно! – одобрил мальчик. – Упадешь перед Хольгой на колени, лбом об пол пару раз тюкнешься осторожненько, чтоб не больно, но зазвенело. Главное, упирай, что ты не сама, а Саший подучил. На него все списать можно, хоть стог, хоть корову краденую, к тому же он сам лгунам и покровительствует. А потом в надрыв проси Хольгу заступиться за тебя, глупую да убогую. Вся веска за платками и полезет!

– Ты что, я так не смогу, – растерялась Рыска. – Мне вон даже при Фессе горло перемкнуло…

– Ну давай я вместе с тобой схожу, – беззаботно предложил Жар. – Покажу, как надо, а ты подхватишь. Луковицу разрубленную на всякий случай возьмем, нюхнем…

Девочка изумленно уставилась на друга. Она не знала, как пережить этот позор, а Жар сам в петлю лезет!

– Так завтра ж хлева перед зимой чистить будут, – бесхитростно пояснил мальчишка. – Каяться-то приятнее, чем навоз на телеги грузить!

– А Сурок отпустит? Он же только мне велел.

– Конечно! – даже не усомнился Жар. – Это ж святое дело – в молельню сходить! Как в баню. Батракам, между прочим, на оба этих дела целых три дня в году выделено!

Батраки, по правде говоря, предпочитали Богине баню (где, в отличие от молельни, было и пивко, и веселые девицы), но Рыске полегчало. Да и крупа убывала с радующей быстротой: не то чтобы Жар оказался таким проворным помощником, зато он не заморачивался высматриванием надгрызенных зерен. Жучков откинул – и ладно.

Лучину пришлось менять еще трижды, прежде чем девочка закопалась в мешок по плечи, пошарила там и удивленно сказала:

– Кажется, все!

Жар, перед которым еще лежало немного зерна, шумно выдохнул и не глядя смахнул остатки в мусор.

– Пошли скорей спать, а то завтра день-то какой!

– Тяжелый? – с содроганием предположила Рыска.

– Веселый! И надо хорошенько отдохнуть, чтоб не испортить его зевотой!

* * *

Как Рыска и подозревала, «раскаяние» Жара не вызвало у хозяев восторга. Однако мальчишка безо всякого лука разыграл такой спектакль («Ой-ой-ой, всю ноченьку Богиня Хольга снилась, перстом сурово грозила, требовала сей же день сто поклонов себе положить, а то чирей нашлет!»), что женка покривилась, но сдалась. Только Цыка ухмыльнулся и скабрезно уточнил: «Каким именно перстом-то?», однако лгунишка, добившись своего, мигом высушил крысьи слезы и умчался.

Чтобы дети не промахнулись мимо молельни, с ними отрядили дедка. Проникнувшись важностью задания, он долго выполаскивал бороду в колоде, заставив Жара тоже хорошенько умыться и пригладить волосы. Фесся сама переплела Рыске косички, понизу украсив их кисточками рябины. В последний момент на кухню заглянул Сурок, отсчитал пять жертвенных медек, для порядку ругаясь на глупых детей, введших его в убыток, и велел выдать племяннице старое платье какой-нибудь из дочерей. «Пусть не думают, что ее тут у меня обижают, – проворчал он. – А ты, старый, гляди, чтоб молец там не шибко дымарней махал! Если попортит мне видунью…»

– Такое не продымишь, – со знанием дела заверил дедок. – Вон моя старуха через день в молельню бегала – и хоть бы хны. Тогда, правда, и молец другой был, с понятием… привечал видунов. Так привечал, кобель, – повысил дед голос, – что я за ним как-то раз через всю веску с лопатой гнался! Однако ж убег с божьей помощью…

Платье было выцветшее, но еще крепкое и на Рыске сидело ладно.

– Хороша обновка, хороша и девка, – пошутил чернобородый батрак. – А когда на груди затрещит, еще лучше будет!

Девочка смутилась, потупилась. Дома после подобного нагоняя неделю на цыпочках ходить пришлось бы, а тут – смеются, подначивают в следующий раз с крыши молельни покататься. Впрочем, стог-то не ихний, на весчан хуторяне смотрели свысока, да и представление с мольцом удалось на славу.

Еще несколько монет Сурок дал дедку для головы – пусть назначит кого поправить стог.

– Чтоб до обеда вернулись! – приказал хозяин. – Я вас грехи замаливать, а не творить посылаю.

Сразу же и отправились. Денек удался, осень стояла на самом изломе: вроде и солнышко еще греет, и ночные заморозки не начали белить траву – а половина листвы уже лежит на земле. Лесистые холмы будто накинули желтые платки с алой каймой барбарисов и багряной вышивкой дикого винограда, взбиравшегося по стволам до самых макушек. Прозрачный воздух горчил на языке, уцелевшие воронята сбились в огромную стаю и наматывали круги в синем небе, готовясь к кочевью. Еще пара-тройка дней, и с севера наползут вязкие тучи, надолго окрасив землю в такие же серые, грязные тона, а когда развиднеет – на лужах уже начнет хрустеть ледок.

– Деда, а давай за грибами в лес махнем? – начал канючить Жар. – Говорят, опята пошли…

– Небось за четыре лучины не уйдут, – сурово отозвался тот, а сам с сожалением стрельнул глазами на старый березняк – самое грибное место! – На обратном пути завернем, если время останется.

Обнадеженный мальчишка козлом заскакал впереди.

– Ну чего вы еле плететесь? – подбадривал он. – С горочки же, можно и подбежать!

– Ты не о грибах, а о душе думай, – пытался усовестить Жара дедок.

– Я и думаю! Хочу скорей ее облегчить, а то аж жизнь не мила!

– Ишь, балагур, – помимо воли усмехнулся старый. – Все бы тебе шутить да колобродить. Учись вон у подружки своей: идет тихенько, скромненько, сперва дело, а потом забавы.

Рыска действительно молчала, но вовсе не из скромности. Несмотря на яркое солнышко и веселую компанию, ей становилось все страшнее и страшнее. Жуть была какая-то непонятная, глубинная, она путалась в ногах, как подмаренник – липкая, ползучая луговая трава. А ведь с утра девочка почти сумела себя убедить, что лучинка позора – и жизнь снова наладится…

Впереди показались домики, после хуторских хором кажущиеся унылыми, зализанными дождями сараюшками. Зря Рыска вчера переживала – у молельни собрался едва ли десяток человек: сам молец, беседующий с головой вески, несколько богомольных старух да стайка играющих в чибиса мальчишек.

– Ох и молодежь пошла, ни стыда ни совести, вот в наше-то время… – приветственным хором грянули бабки.

Мальчишки бросили игру, разбежались в стороны и принялись корчить хуторским обидные рожи. Голова напустил на себя грозный вид, молец насупился. Стог выглядел вполне пристойно, хоть и уменьшился почти вдвое: весчане, днем спорившие до хрипоты, кто будет убирать это безобразие, за ночь совершенно бескорыстно раскрали валяющиеся ошметки. Голова, тоже не удержавшийся от соблазна и самолично уволокший в дерюжке несколько охапок, решил, что так оно, пожалуй, и лучше: сборщик налогов скорее поверит в неурожай. Но Сурковы деньги, конечно, взял. Отвесил детям по затрещине и десятку гневных словец, счел ущерб возмещенным и уступил место мольцу.

Жар вылез вперед, глядя на него с собачьим обожанием: и спляшу, и гавкну, только косточку кинь!

– А этому тут чего надо? – удивился священник. За минувшие сутки он поуспокоился и решил, что ссориться с Сурком не стоит. Тем более зима на носу, не помешало бы кровлю переложить, а то в сильный дождь аж с балок каплет.

– Говорит – Хольга снилась, – проворчал дедок, пряча ухмылку.

Молец вздрогнул:

– И в каком ви… чего хотела?

– Совестила, каяться звала! – без запинки отбарабанил мальчишка. – Ой, прости, батюшка, гре-е-ешен!

Священник с нервным смешком потрепал Жара по голове:

– Заходи уж, сорванец. И ты, – молец недружелюбно покосился на Рыску, – тоже. Берите там по светцу, зажигайте от лучины…

Чашу для пожертвований, стоявшую на той же полочке, молящимся полагалось заметить без напоминаний.

– Дай-ка и мне одну коптилочку, – с кряхтеньем полез за пазуху дедок. – Помяну свою старуху…

На крышу молельни опустился взъерошенный вороненок. Заскреб когтями по плесневелой, скользкой черепице, пытаясь удержаться на скате.

– Кыш! – махнул на него молец широким рукавом. – И так уже весь виноград обклевали, проглоты…

Вороненок трепыхнул крыльями, но так и не взлетел – видать, сильно устал с непривычки.

– А я тебе еще весной говорил – надо пугало на крышу присобачить, – упрекнул голова мольца, отщипывая с обвивающей молельню лозы чудом уцелевшую ягодку.

– На Хольгино святилище?!

– Так можно красивое сделать, со всем почтением. – Голова кинул ягоду в рот. – И благолепие, и польза.

– Я туда не пойду, – неожиданно сказала Рыска, все это время неотрывно глядевшая на дверь молельни. В расширенных желто-зеленых глазах мерцали золотые искорки, пальцы сжались, словно на невидимой палке.

Голова и молец разом прекратили вялый спор. На девочку уставились и Жар с дедком, и старухи, и мальчишки. Даже проходящий мимо кузнец остановился, прислушался.

– Зайдешь как миленькая, путничье отродье! – озлился молец, хватая девочку за руку. Вороненок испуганно забил крыльями и начал карабкаться выше, к более удобному насесту – шпилю с тремя поперечинами. – Это Саший в тебе противится, в Хольгин дом не допущенный. Вот и оставь его за порогом!

– Нет!!! – Рыска поджала ноги, а когда и это не помогло – священник неумолимо поволок худенькую девочку за собой, – без раздумий впилась в его руку зубами.

На молельню спланировали еще две вороны – видать, родители птенца. Он тут же припал к черепице, раззявил клюв и начал визгливо что-то клянчить. Мамаша сердито тюкнула его в маковку, и в это время снизу раздался оскорбленный вопль мольца. Перепуганные вороны взлетели, все три. Черепичный осколок высокими скачками измерил крышу и упал у ног Жара.

– Глядите, люди добрые! – заголосил молец, потрясая рукой – не окровавленной, но с глубоким синюшным оттиском. – Вот вам ваши путники, вот вам ваши видуны! Вот кого Хольга привечает, а кого отталкивает! Будете им поклоняться – и вас от молельни отлучит!

Крики далеко разносились по веске, созывая народ. Рыска сидела на чугунно-холодной земле и никак не могла понять – это снится ей в кошмарном сне или происходит взаправду. Возмущенные, испуганные и угрожающие голоса слились в чудовищный вой, кто-то подхватил ее под мышки, не то пытаясь поставить на ноги, не то таки затащить в дверь, как в пасть голодного зверя… И тут что-то снова затрещало. Уже не черепица, хотя звук шел тоже с крыши. Его услышала только воронья стая, скачком поднявшаяся еще выше, да екнуло у Рыски в животе, будто в речку с обрыва прыгнула.

А потом ахнуло так, что земля вздрогнула, и из двери молельни пахнуло дымом и пылью.

Кто-то бросился наутек, кто-то завизжал, кого-то столбом приморозило к месту. Рыску же, напротив, – отпустило. Она медленно высвободилась из чужих повисших рук, подошла к двери, заглянула. В молельне было непривычно светло: от сотрясения часть черепицы осыпалась, как жухлая иглица с елки. Потолочная балка лежала поперек постамента, щетинясь обломанными концами. В желтой трухлявой щепе лениво извивались древоточцы, медьки из опрокинутой чаши раскатились по всему полу. Чудом уцелевшая статуя Хольги брезгливо глядела на лежащее у ее ног «подношение».

– И вправду – гнилье совсем, – пролепетал голова за Рыскиной спиной. Молец уже три года нудил, что крыша-де на одних молитвах держится, до первого урагана. А тут и урагана не понадобилось – вороны по крыше пробежались…

Заголосили бабки, сообразив, что было бы, зайди они в молельню пятью щепками раньше.

– Так кого тут Хольга привечает? – ехидно уточнил у мольца дедок – пожалуй, единственный, кто разве что моргнул да носом шмыгнул. Что ему какая-то балка, он падение главной башни Йожыга видел!

Молец не ответил: он обходил постамент, стеная и заламывая руки. По другую сторону балки обнаружились даже грибы, пучок поганок на тонких ножках с воротничками.

– А если б во время праздничной проповеди накрыло? – с содроганием предположил кузнец. Кто-то из баб истошно охнул и брякнулся на землю. – Не меньше десятка бы полегло!

– Х-х-хорошая девочка… – Голова трясущейся рукой погладил Рыску по голове. Девочка привычно втянула ее в плечи.

– И как же мы теперь молиться будем? – разочарованно поинтересовался Жар, при взгляде на поганки вспомнивший об опятах.

– А не надо уже молиться, деточки, не надо, – слабым голосом ответил за мольца кузнец. – Как-нибудь в другой раз. Идите лучше погуляйте, бубликов себе в лавке купите…

Мальчик радостно схватил монетку:

– Спасибо, дяденька!

Тот только рукой вяло махнул. С крыши упала еще пара черепиц, раскололась об пол.

– Пошли, – заторопился дедок, подпихивая детей в спинe, – а то и впрямь все грибы до нас соберут.

* * *

– Так это что получается, – растерянно сказала Рыска, – мне теперь не Хольге, а Сашию молиться надо? Если это он видунам потакает, как молец кричал?

– Типун те на язык! – любовно протянул дедок, глядя на обнаруженный у пенька боровик. – Куда дергать?! Сейчас ножик достану…

Старик кряхтя опустился на колени и осторожно, придерживая гриб под бархатистую шляпку, скосил под корешок. Рыска подставила подол: хуторяне так торопились убраться из вески, что забыли одолжить у кого-нибудь лукошко.

– Саший тебя и без молитвы в покое не оставит, – продолжил дедок, заравнивая мох. – Ему, стервецу, только лазейку оставь, а он уж сам шмыгнет, без приглашения…

– Но ведь Саший тоже вроде бог, – удивленно возразила девочка. – Даже Сурок у него вечно удачи просит!

– Ну и что? Муха наша тоже вроде жена, но хозяйка дому – Корова. Как она скажет, так и будет, сколько женке поклонов ни бей. То есть Сашию, конечно, тоже молиться можно, – поправился дедок, – но с оглядкой. В битву, помнится, всегда с его именем шли, чтоб дал сил больше врагов положить. А после, само собой, Хольгу поминали, чтоб исцелила либо легкую дорогу к Дому дала.

– А савряне чьим именем сражались? – встрял любопытный мальчишка.

– Да того же Сашия, чтоб ему, – погрустнел дедок. – Вера-то у нас одна.

– Выходит, он сам против себя воюет?! – Рыска чуть не выпустила край подола. Опят в нем пока не было, зато боровиков и подрешетников уже штук десять набралось.

– А какая ему разница? Лишь бы потешиться, – с горечью бросил старик. – Им, богам, что мы, что савряне, что чурины заморские – все едино. Раньше, говорят, мы вообще одним народом были…

– С чуринами?! – изумился Жар.

В веске заморских гостей отродясь не видали, они вообще редко отходили от побережья – дескать, уж больно холодно у вас, – торговали прямо с кораблей. Но слухи про них ходили чудные: будто цвету они бурого, волосу зеленого, а росту разного – есть высоченные, а есть мелкие, сплошь волосатые, и первые вторых на цепях водят.

– Может, и с чуринами, – неуверенно ответил дедок, почесав шею. – Как в той сказке, покуда море не разлилось… не знаю. Зато граница с саврянами только при моем деде появилась, когда старый тсарь помер и сыновья за венец разругались. Спорили-спорили, так власть и не поделили – пришлось тсарство делить. Вот и получились Саврия с Ринтаром и река Рыбка промеж ими. Хотели и ее межой располовинить, да, хе-хе, плуг не взял… – с непонятным Рыске злорадством закончил старик.

Девочка зябко переступила обутыми в лапти, но уже мокрыми ногами. Осенью роса не сохла долго, чуть ли не до полудня.

– Деда, а они к нам снова не полезут? Савряне?

– Полезут, отчего ж не полезть, – буркнул тот, еще больше мрачнея. – И им есть что спросить, и нам найдется что ответить… Двум кускам теста в одной квашне не ужиться: один другого теснит и рано или поздно выдавит.

– Голова тоже говорил, что скоро новая война будет, – припомнил Жар, выпячивая грудь: видать, представил на ней ленту «За отвагу».

– Нет, этой зимой точно не соберутся, – уверенно сказал дедок, снова веселея: под отведенной в сторону еловой лапкой солнечными зайчиками желтела россыпь лисичек. – Мы их в прошлый раз знатно потрепали, еще не скоро оклемаются. Рысонька, а ты чего скучная такая? Устала, что ли?

Девочка молча помотала головой и поудобнее перехватила подол.

– Переволновалась, наверное, – по-своему истолковал дедок. – Чай, не каждый день крыши у молелен падают.

– А почему мы оттуда так быстро удрали? – спросил Жар. – Чтоб молец опять ругаться не начал?

Старик поморщился:

– Не удрали, а ушли, чтоб Хольге глаза не мозолить. Моя старуха, бывало, тоже как сказанет что-нибудь – и деру с того места. Видуны же как кошки: мелькнут через дорогу, беду обозначат и словно ни при чем. А молец… Некоторые даже на кошек злословят, будто они несчастье не чуют, а накликают. Привыкай, девонька. Это еще цветочки, а вот что годков через пять-шесть будет, когда ты в силу войдешь…

– Слыхали? – встрепенулся Жар. – Кажись, в веске дуда гудит, народ созывают.

Дедок приставил ладонь к уху, потом досадливо ею махнул:

– А, ладно. Небось тсарский глашатай какую-то весть принес, к вечеру сама до нас докатится. Давайте-ка еще вон по той опушечке пройдемся, уж больно вид у нее грибной!

* * *

Долго дудеть не пришлось: большая часть народа и так стояла возле молельни. Гонец поглядел на балку, уважительно свистнул и, не отвлекаясь на расспросы (до вечера еще семь весок объехать надо!), развернул изрядно потрепанную грамоту:

– «Полноправный Владыка земель ринтарских… Тсарской милостью… объявляю от сих и до нового приказа… Год Крысы… с положенными ему налогами и милостями… С дома по три сребра, с шести коп по медьке… Купцам цены выше столичных не подымать… Зверя лесного только ради шкуры не бить, зерно на хмель не переводить, кого уличат… Подписано в сорок девятый день осени, оглашено в пятьдесят второй». – Гонец откашлялся и уже нормальным, добродушным баском уточнил: – Все слышали? Затягивайте пояса, мужики, – год Крысы!

Голова сплюнул, зло растер.

– Да мы уже сами догадались, – процедил он, глядя мимо гонца на просевшую крышу молельни.

Глава 8

Крысы растут быстро, особенно самцы.

Там же

Вопреки всем «знающим людям», приметам и кликушам остаток года Крысы прошел для Ринтара на удивление неплохо. Впроголодь, конечно, и половину скота пришлось прирезать, а остальному скормить почти всю солому с крыш, но хоть мор не прокатился. Вместо войны саврянские послы привезли новую мирную грамоту, и ринтарский тсарь без задержки ее подписал. Зима побаловала высокими снегами – они же вешние воды, щедро напоившие землю. До новой травы в Приболотье дожили все. Кое-кто из вредных старух попытался объявить дурным знаком уже и это, но весенний посев опять-таки прошел без помех, а там отсчет времени начался заново. «Что год грядущий нам готовит?» – бегали девки гадать на болото, считать поганки в кругах. Если на четыре кучки поровну раскладываются, значит, можно на год Овцы надеяться. Самый тихий и спокойный, всего в достатке. На восемь – еще лучше! Год Коровы. Закрома полнехоньки, скотина здорова, детишки почти в каждой избе родятся; после Пустополья тсарь праздник объявит, в городах монеты разбрасывать будут и кормить бесплатно. Всего на две – так-сяк, год Собаки. С кости на кость перебиваться будешь, но жить все-таки можно. На три кучки – год Жабы, на пять – Рыбы, на семь – Вороны, его после мора объявляют. А вот если, как ты их, проклятых, ни раскладывай – не сходится, пиши пропало: Крыса. Все плохо и дальше еще хуже будет.

Поганки расходились во мнении, но мимо второго года Крысы кряду, к счастью, пронесло. Год Овцы сменил год Собаки, за ним наступила желанная Корова, и снова – две Овцы. Дни на хуторе летели незаметно: вспашка-посев-прополка-уборка. Зима тянулась чуть дольше, но тоже не давала батракам скучать: у Сурка было два племенных стада, молочное и скаковое, и отелы приходились на самые морозы. А еще овцы, куры, гуси… Хутор богател и разрастался, желтея срубами новых хлевов. Весной даже ограду переносить пришлось, за старой все уже не умещалось.

Однажды вечером дедок подстерег Жара у лестницы на чердак и, не ответив на «спокойной ночи!», схватил парня за рукав.

– Ты это, – сбивчиво, но твердо начал он, – шел бы лучше к батракам в камору.

– С какой это радости? – удивился Жар.

Дедок запыхтел еще громче. Отважился-таки прямо посмотреть парню в глаза, обнаружил, что они на три пальца выше собственных, и рубанул сплеча:

– А с такой, что ты у нас уже молодец ядреный вымахал, а Рыска еще девчонка совсем. Нехорошо.

– Ты чего, дед?! – возмутился Жар. – Она ж мне как сестра!

– А кто вчера так по чердаку грохотал, что труха с потолка сыпалась?

– Это мы в догонялки играли, дурачились!

– Во-во, сегодня догонялки, завтра повалялки… Батраки гоготали как гуси, байки похабные травили.

– Чхал я на них, – огрызнулся парень, ставя ногу на ступеньку. Но дедок не спешил его отпускать. Бойкий старикан с каждым годом усыхал, как гриб на печи, однако хватка у него оставалась тсецкая, мертвая.

– Чхал – так просморкайся, дурень! Это тебе каждая девка – будто лента на грудь, а ты ей – как клеймо на лоб. Ославишь Рыску на всю округу, а девчонка и без того бесприданница, только доброе имя мужу принести и может. Хочешь, чтоб она до конца жизни у Сурка в прислужницах корячилась? Ни дома своего, ни детей так и не завела?

– А на кой ей такой дурак, что сплетням верит? – Жар выдернул-таки жалобно треснувший рукав и скорей полез наверх.

Дедок постоял под лестницей, укоризненно покачал головой, повздыхал и пошел на кухню – жаловаться Фессе на бесстыжую молодежь.

* * *

– Ты почему так долго? – сонно промурлыкала Рыска, успевшая раздеться и залезть под покрывало.

Жар только сердито рукой махнул.

– А чего дедок хотел? – Подружка слышала голоса под лестницей, но слов не разобрала.

– Ерунду какую-то… Старый дурак. – Парень плюхнулся на тюфяк. Девочка тут же подкатилась к нему под бок, прижалась. Жар привычно обнял ее правой рукой… и ощутил под тонкой ветхой рубахой маленькие, но вполне отчетливые холмики.

Парень отдернул ладонь, будто ожегшись. Поискал для нее местечко получше – например, вдоль Рыскиного бока, но там тоже обнаружился очень интересный изгиб. К тому же девочка недоуменно фыркнула и, ухватив его за руку, как за край теплого одеяла, вернула ее на прежнее место.

С пол-лучины Жар лежал камнем, с трудом удерживаясь от соблазна исследовать свое открытие поподробнее.

– Слышь, Рысь, – наконец кашлянул он. – Может, я с завтрего в камору спать перейду?

– Ты что! – Девочка аж села. – Как же я тут одна буду? А вдруг снова крыса придет?!

– Ры-ы-ыска, – простонал Жар, – к тебе скоро свататься начнут, а ты все крыс боишься!

– Ну и что? У нашей скотницы уже трое детей, а она до сих пор при виде таракана на лавку вскакивает.

– Потому что глупая трусливая тетка! А ты постарайся побороть свой страх. – Парень сам призадумался, как бы это сделать. – О, найди в крысах что-нибудь хорошее, за что их можно… ну, не полюбить, но хоть бы не орать всякий раз благим матом.

– Хорошее – у крыс? – Рыску передернуло. – Да более мерзких тварей просто не существует!

– Зато они умные.

– Вонючие!

– Хитрые.

– Кусачие!

– Ловкие.

– Заразу разносят, везде гадят, все портят и отбросы жрут! Не хочу я крыс любить, меня от одного их вида тошнит.

– Ты же видунья, – с укоризной напомнил Жар. – Путники вон крыс при седлах тягают, следят за ними пуще, чем за нетопырями. Говорят, они больших денег стоят…

– И что? – сердито перебила девочка. – Я же в Пристань идти не собираюсь, на кой мне с крысами целоваться?

Парень устало вздохнул. Спорить с Рыской на эту тему было бесполезно, хоть вроде и не ребенок уже. Мелкая-мелкая, за прошлое лето она резко вытянулась – видать, отцовская кровь проснулась, – став угловатым, худым подростком. Если б не две косы до пояса, издалека за мальчишку принять можно. Но, судя по нащупанному, еще полгодика – и уже не примешь… К своему дару девочка по-прежнему относилась пренебрежительно, хотя за минувшие годы как-то незаметно сложилось, что ни одно решение на хуторе без ее одобрения не принималось. Даже квохтуху на лукошко сажать и то Рыску звали, отобрать яйца получше, чтоб изо всех цыплятки вывелись.

– Давай я Фессю попрошу, чтоб она тебе в кухне ночевать разрешила, – предложил Жар.

– Вот еще! Там же духота страшенная… Признавайся, чего тебе дедок наговорил? – потребовала девочка.

– Ну… – Парень смущенно поскреб коротко стриженный затылок. – Большие мы уже, неприлично.

– Что – неприлично? – недоуменно хлопнула глазами Рыска, и Жар почувствовал себя на месте дедка, даже потупился так же.

– Ты ж это… девушкой скоро станешь.

Рыска фыркнула:

– Я уже год как девушка, и что?

– Опа… – Жар ошарашенно уставился на подругу. И столько от него скрывала! – Тем более. Люди коситься начинают…

– Ну и пусть, – легко отмахнулась Рыска. – Они и так на меня косятся. Вон баба Шула вчера приковыляла: «Донечка, солнышко, подскажи…» А от самой так горчицей разит – аж в носу щиплет.

– Не, я парней имею в виду… – Жар уже отчаянно жалел, что не спихнул этот дурацкий разговор на того же дедка.

– Да они мне не мешают, – «утешила» его дево… девушка. – В прошлый раз даже весело было, когда они тебя бить лезли, а на меня наткнулись. Один так с лестницы и грохнулся!

Жар покраснел еще больше. Он, в отличие от Рыски, уже давно знал, что парень отличается от мальчика не только ломким баском и редкой щетиной. Высокий, смазливый зубоскал и наглец притягивал девиц, как мышей – засунутый в давилку жареный смалец. Что, разумеется, очень не нравилось его более старшим, но менее везучим конкурентам из вески.

– Я про то, что скоро они к тебе лазить будут.

– Зачем? – наивно удивилась Рыска.

– Замуж звать! – надоело крутить парню. – А тут я!

– Вот и отлично, будешь их гонять.

– Что – всю жизнь?! – Жар представил, как он, седой и согбенный, клюкой шугает таких же доходящих ухажеров.

Пришла Рыскина очередь чесать маковку. Замужество представлялось ей чем-то таким далеким и само собой разумеющимся, что жертвовать ради этого совместным чердаком девушка была еще не готова.

– Лет десять так точно, – неуверенно сказала она. – Покуда приданое себе не скоплю. Как Фесся.

– А если раньше в кого-нибудь влюбишься?

– Не-а. – Рыска убежденно потрясла головой и, видя изумление друга, смущенно призналась: – Кажется, я вообще любить не умею. Вот вроде понравится мне мальчишка, а я начинаю не глазки ему строить, а недостатки искать. И ведь находятся! Один дурак, другой заика, третий рыгает громко… Через пару недель любви как не бывало! Я что, только плохое видеть могу – что в молельне, что в людях?

– Значит, и меня не любишь? – рассмеялся Жар. Ему, шестнадцатилетнему, Рыскины страдания показались детской чепухой вроде веры в Пыха под сундуком.

– Сравнил, – отмахнулась девушка. – Ты мой друг, и на твои недостатки мне плевать.

– Это на какие же? – насторожился парень.

Больше всего Рыску тревожила и злила его страсть к «одалживанию», но она деликатно выбрала провинность помельче:

– Ты во сне брыкаешься! И вечно портянки свои грязные на мою постель бросаешь.

– Ой, можно подумать, что ты жениха из-за каких-то портянок разлюбишь!

– В том-то и дело! – с неприкрытым отчаянием подтвердила Рыска. – Я, страшно сказать, даже родителей своих не люблю! Если они вот прямо сейчас умрут, мне все равно будет, представляешь?!

– А за что тебе их любить? Продали, как телушку, дядьке… – Жар понял: дело и впрямь серьезно. Рыска не то что не умела – попросту боялась к кому-то привязываться, слишком сильно обжегшись в детстве. Вот и упирается всеми лапками, сама себе отговорки ищет, лишь бы не подпустить ухажера слишком близко, «на расстояние удара». И чтобы перебороть этот страх, нужен кое-кто получше весковых олухов. – Ты просто пока не встретила того, единственного…

– Без недостатков? – недоверчиво шмыгнула носом Рыска. – А он вообще существует?

– Ну, у тебя еще есть время поискать, – толкнул ее плечом друг. – Ладно, подбирай сопли и ложись спать. Так уж и быть, поживу с тобой месяц-другой… вижу – дитя ты еще совсем! Хоть и с… приданым.

* * *

А вот у Сурковых дочерей хлопот с женихами не было. Даже наоборот: прогонять не успевали. Хочется же, чтоб и богатый, и знатный, и собой хорош! Старшая, впрочем, уже за кого угодно пошла бы – восемнадцать лет девице стукнуло, у иной весчанки в этом возрасте в каждой руке по ребенку. Младшая тоже начинала ныть, что так-де ее очередь вовсе никогда не настанет. Но отец был непреклонен: лучше еще восемнадцать лет искать будем, зато такого подберем, что все соседи обзавидуются.

Наконец вроде нарисовалась подходящая партия: сын городского купца, с которым хуторянин давно вел дела. Закинув удочку и увидев жадную поклевку, Сурок пригласил обоих в гости, якобы показать скот на продажу. «Скот» начал прихорашиваться за три дня, перемерив все платья, ленты и бусы и пугая домашних густо намазанным сметаной лицом – чтоб конопушки побелели, а кожа стала нежной и бархатистой.

– Ты, главное, смыть ее не забудь, – издевался Пасилка над сестрой. – А то как выйдешь на крыльцо – жениха вместо алтаря на погост понесут!

Суркова теща, подколоднозмейским чутьем прознав о смотринах, без предупреждения нагрянула на хутор, вдвое усилив суматоху. Пришлось не только вытряхивать половики и ощипывать кур, но и белить потолки, перетряхивать перины, мыть полы даже в подвале, а Жару вручили корзину и отправили в лес ловить ежиков для праздничного пирога. Вернулся парень только под вечер, в рваной рубахе, с синяком под глазом и корзиной на голове.

– Чего, Тинкины братья поймали-таки? – понимающе оскалился Цыка, сам большой охотник до девичьих холмов и изгибов.

– Нет, ежики стаей напали, – огрызнулся Жар, пытаясь освободиться от корзины уже с Рыскиной помощью.

Пирог пришлось лепить с утятиной, что не улучшило тещиного характера. Нерадивому батрачонку досталось от всех домашних, на ком она срывала гнев.

– У меня этот хутор уже в печенках сидит, – злился Жар, оставшись наедине с подружкой. – Доработаю год до конца, чтоб Сурок к тетке не цеплялся – он ей за мой наём вперед уплатил, – и в город подамся, в помощники к купцу или лавочнику.

– А возьмут? – засомневалась девушка. – Ты ж даже читать не умеешь!

Сама Рыска кое-как умела разбирать письмо, если почерк не очень корявый, – дедок зимой от скуки научил. Жару тоже предлагал, но тот спекся на пятой букве.

– Ничего, ради такого дела выучусь, – запальчиво пообещал парень, и Рыска с готовностью предложила:

– Давай я тебя учить буду!

– Э-э-э… ну год-то длинный, – мигом пошел на попятный Жар. – Успею еще.

– Рыска! – окликнула со двора Фесся. – Поди глянь – хорошо?

Девушка бросила недочищенную репу и выскочила во двор. Там торопливо дометали последние соринки, над воротами пышно зеленел свежий еловый веник от сглаза, а у коровязи вместо старушки Белочки стояла изрядно озадаченная Рыжуха, лучшая телка из скакового стада, затянутая в новое седло, хрустящее при каждом движении.

– Да ничего вроде, – без особой уверенности заметила Рыска. – Теть Фессь, а Рыжуху-то зачем вывели? Он же к Маське, а не к корове свататься едет.

– Тихо ты! – шикнула служанка. – Во-первых, покуда не свататься, а только присматриваться. Во-вторых, не только к ней, а ко всему хозяйству. Надо ж хутор в лучшем свете выставить! Пусть думает, что у нас все коровы такие, раз Сурок на этой красавице поля объезжать не жалеет.

– Вы еще в колодцы вина налейте, – ехидно посоветовал Жар, вышедший вслед за подружкой. – И бублики на кустах развесьте.

Рыжуха, до сих пор ни разу не ходившая под седлом, тревожно прядала ушами и трубно взмыкивала. От хлевов ободряюще отзывались подружки.

– А тебя, кобеля, вообще хорошо бы в погребе запереть! – взвилась Фесся, задерганная хозяйскими приказами и капризами. – Чтоб гостям случайно на глаза не попался!

– Так за чем дело стоит? – оживился Жар. – Только скажи – и до завтрашнего утра меня не увидите!

– К Тинке опять удрать хочешь? – догадалась служанка. – Мало тебе от ее братцев влетело?

– Так ведь влетело уже, а за одно и то же два раза не бьют!

– Нет уж, лодырь, иди помоги дедку дымоход чистить, а то что-то еле тянет, утром всю кухню задымило.

Жар, недовольно ворча, пошел за лестницей. Рыску, продолжавшую с сомнением разглядывать Рыжуху, отвлекла Масёна, выскочившая на крыльцо в разных сапожках – синем и красном.

– Эй, козявка, погляди: какие лучше надеть?

– Без разницы, – рассеянно отозвалась девушка.

– А волосы – одной косой или двумя?

«С Рыжухой-то тебя любую возьмут, хоть лысую!» – вертелось на языке у Рыски. Хозяин как-то обмолвился, что эта телка на пятьдесят златов тянет, не всякому наместнику по карману. Впрочем, Сурок и не собирался ее продавать, берег на племя.

– Двумя, – буркнула Рыска, только чтоб отвязались, и поскорей вернулась на кухню.

* * *

Жар приставил лестницу к крыше, вскарабкался до трубы и оседлал охлупень.[13] Оставшийся на земле дедок подал ему «ёрш», можжевеловый веник на длинной палке. Парень сунул его в трубу и начал с ленцой шуровать. Внутри шуршало – наросшая на стенках сажа комочками сыпалась вниз. Черная, едко пахнущая гарью пыль летела вверх, заставляя Жара мешать чихи с руганью.

Потом веник во что-то уперся. Парень покрутил им, потыкал. Вроде как подается, но по щепоти.

– Туда, похоже, опять дура-галка свалилась! – с досадой крикнул он.

– Так чего, копье нести? – озаботился дедок.

– Да ну его, попробую веником пропихнуть…

– Еще сильнее застрянет, – разволновался дедок. – Стой, кому говорю! Тебе лишь бы пихать, поросенок… Жди, сейчас схожу!

Жар недовольно облокотился на трубу. «Сейчас», ага. Пока старый лапоть доковыляет до сарая, пока отроет в куче жердин свое трофейное, насквозь ржавое копьецо, пока слезно с ним обнимется, вспоминая молодость… А солнце уже только с крыши видать, с земли оно давно за лесом спряталось. Поди вымани Тинку из дому по темноте! Тем более что и родители в избе будут, и братья…

Парень воровато примерился к «ершу», но тут послышался звон бубенцов и из-за поворота вылетел резной возок о три коровы – черная, рыжая и белая. Видать, купец тоже не желал ударить в грязь лицом, на трех ездоков и двойки хватило бы.

– Едут! – заорал Жар, переполошив и без того взбудораженный дом. Сурок с женой выскочили на крыльцо, потом спохватились, что несолидно, и снова занырнули. Дедок, забыв про копье, вместо сарая посеменил к воротам, на которых уже повисли двое батраков, любопытно заглядывая через верх. Рыска и Фесся прилипли к окну, женка их шуганула и встроилась посредине. Даже Рыжуха что-то почуяла и уставилась на открывающиеся ворота томными лиловыми глазами.

Тройка влетела во двор и с шиком затормозила у самой коровязи. Возница, спрыгнув, ухватил коренную под уздцы, ожидая, когда хозяева выберутся из возка.

Сурок повторно вышел на крыльцо и спустился по ступенькам – уже вразвалочку, с широкой улыбкой:

– О, гости дорогие пожаловали!

– Здравствуй, Викий! – церемонно кивнул старший из гостей, такой же кряжистый и краснолицый.

– И тебе не болеть, Нилат!

Мужчины обнялись до хруста, как два медведя. Вожделенный жених, парень лет двадцати, робко топтался сзади.

– Неказистый какой-то, – разочарованно заметила Фесся. – Глаза щурит и лысеть уже начинает…

– С плеши меду не есть, – сухо оборвала ее женка. – Зато у его отца лавки в трех городах.

– Женское счастье не в лавках, а на лавке, – с лукавым смешком возразила служанка.

– Лавка сгниет, а лавки останутся, – почему-то разозлилась Муха. – Нечего девке голову морочить, пусть оно сразу тихо-гладко идет – все равно тем же кончится.

Рыска тоже с интересом присматривалась к гостю. Ничего, не страшный. А что тощий и сутулый, так и лучше – драться не будет. Ей и такой бы сошел, раз все равно никто не нравится.

Купец заметил Рыжуху и аж по бедрам себя от восторга хлопнул:

– Какая красотка!

– Да, неплоха, – рассеянно, как заправский лицедей, отозвался Сурок. – Вот только что с дальнего пастбища вернулся, не успели расседлать. Эй, Цыка! Прибери Рыжуху, я сегодня уже никуда не поеду.

Батрак, посмеиваясь в усы, подошел к корове. Та испуганно задрала морду: прежде ею занимался другой коровнюх, а такое количество людей она вообще видела впервые в жизни.

– Маська, иди гостей встречай! – добродушно крикнул Сурок. – Стесняется, – пояснил он. – Она у нас девушка скромная, тихая.

С крыши сдавленно хихикнуло, но гости решили, что им это почудилось. Все двинулись к двери, и Жар, решив, что уже никому не помешает, что есть дури долбанул «ершом».

Рыска, утолив любопытство, тоже вернулась к печи. Наклонилась, заглянула в трубу снизу – и в лицо ей ударило облако сажи, а следом вывалилась и с сухим стуком упала на припек дохлая, уже изрядно прокопченная крыса с обнажившимися до корней зубами и скрюченными лапками.

Жар схватился за трубу обеими руками: ему показалось, что крыша подпрыгнула от визга.

Маську, наконец соизволившую выйти на переднее крыльцо, никто не заметил – все взгляды были прикованы к кухонному, на которое, не переставая голосить, вылетело что-то тощее, черное, лохматое, с вытаращенными желто-зелеными глазами. За чудищем шлейфом тянулась сажа.

Если хуторяне худо-бедно сообразили, что это за диво, то у гостей глаза на лоб полезли. Сынок, похоже, вообще решил, что это оно Маська и есть. Сейчас как накинется на него и оженит прямо посреди двора! Он попятился, уткнулся в мохнатый Рыжухин бок и, ощутив под рукой стремя, не раздумывая, вскочил в седло.

Отвязать-то корову Цыка успел. А вот намотать повод на руку – нет. Горячая молодая телка, на которую разом обрушилось столько впечатлений, освободилась в один взмах головой, несколько раз поддала задом, расшвыряв кинувшихся на выручку батраков, и помчалась к воротам.

– Закрывай!!! – страшно взревел Сурок.

Дедок – единственный оставшийся при них страж – схватился за створку, но понял, что не успевает, и принял героическое решение: метнулся на середину проема и раскинул руки.

Мчащаяся во весь опор корова звонко щелкнула копытами. Над задранным лицом дедка проплыло светло-желтое брюхо и аккуратное, ни разу не доенное вымя с пупочками сосков, за ним коброй просвистел хвост, и Рыжуха, красиво приземлившись, почесала дальше, почти сразу же свернув с дороги в луга.

– Лови-и-и!

В погоню сорвался весь хутор, причем сбегать за другой коровой не догадался никто. Рыжуха быстро удалялась, вопли несчастного жениха – тоже. Сбросить его корове удалось только в овраге, причем сама она птицей взлетела по противоположному склону и канула в лесу.

– Вон он! – радостно заорал один из батраков, услышав доносящийся из бурьяна скулеж.

– Да Саший с ним – телка куда ускакала?! – отмахнулся Сурок, горестно озираясь по сторонам.

Купец без пояснений заехал ему кулаком в ухо. Кипящий от злости хуторянин охотно воспользовался поводом ее спустить. Батраки сначала пытались их разнять, но потом как-то втянулись, тоже припомнили давние обиды и клубком скатились на дно оврага, в болотную жижу под ковром молодой осоки.

* * *

Домой вернулись уже затемно. Купец поддерживал стонущего сыночка, Сурок – опухшую челюсть. Друг на друга они не смотрели.

Бабы, увидев такое дело, подняли вой, как по покойнику. Гости молча забрались в возок, прикрикнули на возницу, и усталые коровы нехотя помчали в ночь.

Сурок в сердцах отправил двоих батраков в лес, искать Рыжуху – хотя дураку ясно, что никого они впотьмах не найдут, разве что голодную волчью стаю. Мужики не стали спорить с разъяренным хозяином, покивали и, пройдя опушкой, свернули в веску.

– Этот – где?! – страшным голосом спросил Сурок, выяснив наконец, с чего все началось.

Рыдающую Рыску, к счастью, буря обошла стороной – что с трусливой девки возьмешь! Конечно, досталось и ей: женка в сердцах за косы оттаскала и в копченую крысятину носом натыкала, но главным виновником суматохи сочли Жара.

– Убег куда-то, – сердито сообщила Фесся. – Как увидел, что тут твориться начало, скатился с лестницы – и деру.

– Говорил же я ему, дурню, – обожди чуток! – горячился дедок, сам перепуганный донельзя – могут ведь и ему вклепать, что не уследил. – И чего было пихать, да еще при гостях?!

– Как только объявится поганец – ко мне его! – оборвал хозяин и, прихрамывая, пошел в дом.

Спать все легли злющие и голодные – что еще обиднее при ломящейся от яств кладовке, куда снесли угощения со стола. Батраки-то рассчитывали полакомиться объедками, но Сурок был непреклонен: нет гостей – нет праздника. Даже теща, видя его в таком гневе, не посмела перечить.

* * *

Жар вернулся только после первых петухов: ножом, как заправский грабитель, подковырнул внутреннюю щеколду, тихонько переступил через спящего у порога дедка и взобрался на чердак.

Рыска не спала, а при виде друга зарыдала еще горше, уткнувшись лицом ему в грудь.

– Они тебя чего – били? – встревожился парень.

– Не-е… Тебя обещали…

– Да ла-а-адно, – неуверенно протянул Жар. – К утру Сурок охолонет, и пойду каяться. Ну чего я, в самом деле, такого страшного натворил? Я понимаю, если б шутки ради крысу в трубу бросил, а то ж сама залезла… И был бы еще жених! Трус несчастный.

– Уходи, – неожиданно всхлипнула девушка, отпихивая друга.

– Что? – растерялся парень. – Рыска, ты чего? Тебя-то я чем обидел?

– Нет, просто уходи! Беги отсюда, пока Сурок не проснулся! – Девушка подняла на него припухшие глаза, и Жар с содроганием увидел в них знакомое золотое мерцание.

– Не, нельзя… – смущенно пробормотал он. – А тетка? Если Сурок деньги назад потребует, ей же единственную корову продать придется. Ну выпорют, эка невидаль… Ты ж сама вечно Фессе подпеваешь, что надо ответ за свои проступки держать. Я и удрал-то, чтоб под горячую руку не попадаться, а вот завтра…

Жар замолчал, подбирая слова, и стало слышно, как далеко-далеко, за оградой, за холмами, в глухой чащобе воет проснувшаяся такка.

Глава 9

Попавших в беду соплеменников крысы упорно стремятся выручить, спасти.

Там же

Такое бывает лютой-прелютой зимой, когда земля трещит от мороза, как спелая тыква под ножом. Когда катятся по холмам клубы вьюги, а лес стонет от натуги, колышась, будто степная трава.

Еще можно с нажимом провести пальцем по мокрому боку горшка, и раздастся въедливый противный скрип. Чем чище горшок и настойчивей шкодник, тем лучше.

А в конце лета, когда подрастут и окрепнут волчата, матерые начинают учить их ночным песням. Выходят на опушку и заводят на пять, десять, а то и двадцать голосов, перекликаясь с родичами из соседних лесов.

Но вьюги уже отгуляли, а до волчьих хоров еще далеко – щенки только-только глаза открыли. Главный же хуторской шкодник сам трясся от страха на чердаке.

Выла такка.

Ее далекий, негромкий, но исполненный нечеловеческой жути голос постепенно перебудил всю веску и окрестные хутора. Ну не то чтобы сам по себе перебудил, однако слушать его в одиночку никто из проснувшихся не пожелал.

На рассвете вой смолк. Как назло, день выдался пасмурный – то моросит, то низко тянет тучи, не оставляя солнцу ни единого просвета. Люди долго не решались выйти из домов, заполошно перешептывались, словно разгневанное лесное чудище подслушивало за дверью. Потом все-таки выглянули, сбились в дрожащую мышиную стайку и побежали к молельне на вече.

Последними подтянулись хуторские – и сурчанские, и с двух хуторов помельче, с другой стороны вески. Женщин и детей оставили дома, приплелись только бабки, уверяющие, что им «все равно скоро помирать» и они уже ничего не боятся (точнее, любопытство сильнее страха).

Молец торжествовал. В кои-то веки в глазах столпившегося у молельни народа была не скука, а трепет и надежда, как и должно перед ликом Хольги.

– Что делать-то будем, люди добрые? – кашлянув, начал голова вески.

Мигом поднялся галдеж, будто воронью стаю вспугнули.

Про такку – в одних сказках ее называли лесным сторожем, с которым можно договориться добром, в других хищным зверем, которого только тсаревичу сбороть под силу, – в веске не слышали с войны. Но тогда и без такки хлопот хватало. Дома горят, скот мечется, женщины визжат, раненые стонут – это пострашнее какой-то там такки будет. Повоет-повоет, да и умолкнет. Видать, ей для поживы трупов и беженцев хватало. Она ж, такка, как медведь: нажрется и завалится в берлогу, пока не проголодается или кто-нибудь не разбудит.

– Может, путника позвать? – предложил голова, когда шум немного улегся.

– Окстись, грешник! – напустился на него молец. – Звали вы уже видуна – и что из этого вышло? Вконец Хольгиного покровительства лишились!

– Так то ж пять лет назад было!

– Что есть годы для бессмертной Богини?! Она, видать, покамест более тяжкими грехами занималась, но ничего не забыла!

Кузнец и лавочник неожиданно встали на его сторону.

– Путник пока еще сюда доедет… И кто звать-то пойдет, через лес?

Голова вообще-то рассчитывал кого-нибудь из них и послать. Но по лицам понял – безнадежно. Ближайшая Пристань в городе, а до него пятнадцать лучин коровьего бегу. Всякое может случиться… Кто ее, эту такку, знает – вдруг она в такую сумрачную мокрядь и среди дня вылезет?

– На неделе сборщик налогов должен приехать, – вспомнил Сурок, угрюмо покосившись на Жара. Тот старался держаться от хозяина подальше, что было непросто – с другой стороны его подпирали такие же недружелюбные Тинкины братья. – При нем обычно путник в охране, уговорить задержаться на ночевку…

– Не о том думаете, глупцы! – продолжал возмущаться молец. – Надо не умножать грехи, а прощения у Богини просить, ибо только она нас от такки избавить и может! Умастите статую конопляным елеем, пожертвуйте на новый постамент, а то старый еще с крышепадения треснутый…

– О! – оживился дедок. – Мне отец рассказывал, как они в его бытность такку от вески отваживали. Три раза она при нем вылезала…

– Ну?! – уставились на него пять десятков глаз. – Как?

– Да вот как молец сказал – жертву приносили…

Возликовать молец не успел, ибо дедок нахмурился и зловеще добавил:

– Человеческую! Заводили ее поглубже в чащу, привязывали к дереву и велели кричать погромче, чтоб чудище скорей услышало. Ох она и старалась!

Весчане опешили, запереглядывались.

– Что ты мелешь, старый дурень?! – взвился молец. – Лесной твари живых людей отдавать, лишь бы Богине на достойный алтарь не тратиться?!

– А мы все опробуем, – решительно остановил спор голова. – Хольгиному статую – новую подставку, а такке жертву. Авось что-нибудь да поможет.

– Уравнять Богиню с алчным зверем?! – попытался воспротивиться молец, но его перебил лавочник, озабоченный более насущным вопросом:

– А жертвовать-то кем будем?

Баба Шула, на которую случайно упал его взгляд, свирепо взмахнула клюкой:

– Окстись, душегуб! Да я твою мамку на руках качала!

– Да, такая древность такку вряд ли устроит, – задумчиво подтвердил дедок. – Батяня рассказывал – девиц жертвовали. Или парней молодых, чтоб в самом соку.

– А как их выбирали? – боязливо уточнил сын головы, на всякий случай прижимаясь ближе к отцу.

– По-всякому. Один раз девку гулящую, вредную. В другой – жребий тянули. А на третий решили: кто такку разбудил, тому ее и убаюкивать. Было дело – пастухи костер залить поленились, и пол-леса выгорело… Вот она и озлилась.

Жар внезапно обнаружил, что все взгляды почему-то обращены уже на него. Аж кожа зачесалась. Заночевавшие в веске батраки растрепали лавочнику, чем окончились вчерашние смотрины, а тот на сдачу отсыпал этой новости покупателям.

– Эй, я-то тут при чем? – испуганно попятился парень (точнее, попытался – весчане предупредительно сомкнули ряды). – Это небось Маськин жених такку разбудил, когда орал в овраге как резаный! Вот с него и спрашивайте!

– Если будет кому отвечать, – мрачно предположил Цыка. – Они ж в самую темень выехали…

Толпа сжалась еще плотнее – теперь уже от страха. Жар почувствовал, что кто-то крепко ухватил его за локоть. Парень дернулся, но в него тут же вцепились с другой стороны.

– А еще он нашу сеструху снасильничать пытался! – прогудел за спиной знакомый до боли в синяке голос.

– Всего-то разок потискал за амбаром! – возмутился Жар. – Даже поцеловать не дала!

– И с девкой малолетней спит, которая видунья саврянская, – неумолимо добавил другой весковый парень. – Мне ихние батраки рассказывали. Лапаются с ней в открытую, с одной кружки пьют.

Цыка виновато поморщился, но промолчал.

– Нет, с Рыской они так, шалят, – вступился более честный дедок, но его тихий смущенный голос только убедил весчан в обратном.

– Вы чего, совсем рехнулись?! – Жару стало по-настоящему страшно. Он затрепыхался в паутине рук, сумел даже пнуть кого-то в пах, но тут его самого согнули тычком в подреберье.

– Тащи веревку, сынок, – уверенно, как дело решенное, велел голова. – Как раз и дождик перестал.

* * *

Когда Сурок с батраками вернулись на хутор, немного распогодилось. Солнце по-прежнему сидело в тучах, как перепел в кустарнике, но хотя бы не так серо стало и трава подсохла. Мужики тем не менее были мрачны и угрюмы. Цыка придерживал порванную на груди рубашку (в последний момент жертве почти удалось вырваться), Сурок, ссутулившись, грел руки в карманах.

Их встретила Рыска, все утро не отрывавшая взгляда от окна и каждую свободную минуту бегавшая к воротам.

– А где Жар?

Цыка отвел глаза и попытался обойти Рыску, но, когда беда коснулась ее друга, робкую девушку словно подменили. Она вцепилась в батрака, будто сторожевая собака, и срывающимся от гнева и отчаяния голосом заорала:

– Куда вы его дели?!

– Куда, куда… – буркнул Сурок, проходя мимо. – Раскудахталась тут.

– Что вы с ним сделали?! – Рыска перевесилась на него.

Хуторчанин споткнулся, чуть не упал.

– Ты что, девка, сдурела? – рявкнул он, пытаясь отодрать племянницу. – Скажи спасибо, что тебя такке не скормили. Уж тогда бы молец впереди всех в лес побежал!

– Как – такке?! – охнула девушка. Ей объяснять ничего не понадобилось, она прекрасно помнила дедовы байки. Даже сказку по ним сочинила, только такка там была добрая и, сжалившись, отпустила жертву вместе с пришедшим ей на выручку женихом.

Но в жизни рассчитывать на это вряд ли стоило.

– Так нельзя! Верните его немедленно! – надрывно потребовала Рыска и впервые в жизни с угрозой заявила: – Не то напущу бездорожье на весь твой хутор, будешь знать!

– Ах ты дрянь эдакая! – больше изумился, чем рассердился Сурок. – Еще она меня пугать будет! Что ж ты вчера счастливую дорогу проложить не сумела, а? Дару с наперсток, а гонору с горшок! Эй, Цыка, проводи госпожу видунью в подвал, пускай чуток охолонет!

Орущую, извивающуюся, царапающуюся и кусающуюся, как кошка, девушку протащили через двор и заперли в подвале под амбаром – там и дверь прочнее, и только прошлогодние овощи хранятся. А то один раз уже промахнулись, когда Жара вздумали наказать. Так он, не будь дурак, за ночь кольцо колбасы сожрал. И как только достал, из-под самого потолка!

Рыска ломилась в толстенную дубовую дверь, пока руки не отказали. Девушка осела на верхнюю ступеньку подвала и исступленно зарыдала. Единственный друг! Нет, на хуторе ее не обижали, даже подлизывались, как к видунье и сказительнице, но близких отношений так ни с кем и не завязалось. Возможно, в этом была повинна сама Рыска, молчаливая и редко улыбающаяся, с привычкой глядеть на чужака исподлобья, а в разговоре со знакомым вообще уставиться в землю. А может, мешало делу саврянское наследие – желто-зеленые глаза, острый подбородок, тонкая линия носа.

Всего этого не замечал только Жар. И вот теперь его не стало!

Вечером к отдушине подошла Фесся, у которой сердце разрывалось от жалости к обоим подросткам. Нахальный, хитрый и вороватый парнишка ей все-таки нравился; служанка надеялась, что его дружба с Рыской перерастет в нечто большее и примерная жена поможет Жару остепениться. Но не судьба…

– А что им оставалось-то, милая? Если от такки не откупиться, она весь хутор уморит, – увещевала она Рыску, но в темноте только хлюпало. – Такая наша жизнь земная, постоянно чем-то жертвовать приходится, чтоб дальше по дороге идти. Только в памяти его хранить и остается… Ну не плачь ты так, рыбонька! Подойди хоть к отдушине, пирожка дам – с вечера ж не ела.

Пирожок был тот самый, с утиной ежатиной, и девушка зарыдала еще горше.

Фессю окликнули с кухни, служанка тяжко вздохнула, пристроила пирожок на краю окошечка и ушла. Погреб быстро наполнился запахами сдобы и мясной начинки. Рыска с ненавистью уставилась на пирог. Разве может она есть, когда где-то там в муках умирает ее друг?! Да ни за что! Но так хочется, что полный рот слюны набежало…

Девушка уже собиралась подойти к окошку и зашвырнуть пирог-искуситель подальше во двор, пусть собаки подберут, как вдруг он шевельнулся сам. В светлячке проема мелькнул горбик встопорщенной шерсти, прутик хвоста. Крыса примерялась, как ловчее утянуть лакомый кусок в нору.

Рыска вжалась спиной в дверь. Пискнуло. Теперь крыс было две, и они тянули кусок в разные стороны. Силы оказались равны, и пирожок плясал в отдушине как живой.

Потом появилась третья. Раза в полтора крупнее, почти загородившая собой окошечко. Хвататься за еду она не спешила, села столбиком и принялась подозрительно принюхиваться, глядя почему-то на девушку.

Рыска не выдержала. Взвизгнула, схватила валяющуюся на ступенях картошину и запустила ею в крысу. Та исчезла прежде, чем девушка успела замахнуться, задетый пирог свалился внутрь погреба. Картошка ударилась куда-то в стену, упала и застучала, скатываясь по груде овощей.

Через четыре щепки томительной тишины внизу снова послышалась возня: крысы набросились на упавший кусок уже всей стаей. Сколько их там, девушка разобрать не могла; но явно больше трех. Запах усилился, потом начал понемногу улетучиваться.

Вот так и ее, Рыску, раздерут на кусочки и разволокут по норам. Сурок откроет дверь – а на ступеньках куча костей лежит…

Куча не куча, а бессознательное тело вполне могли найти. Но тут женке понадобилась картошка.

– И эту дурочку выпусти, если уже успокоилась, – велела она Цыке. – Пусть идет Фессе помогает.

Однако оценить Рыскино настроение батрак не успел. Стоило ему отпереть дверь, как та врезала мужику по лбу, и девушка ураганом вырвалась на свободу.

– Стой, бешеная! – крепко выругавшись, крикнул Цыка ей вслед. – Я тебя выпускать и шел!

Но Рыска будто оглохла. Если б мужик сам не видел – не поверил бы, что девчонка способна взбежать по насечкам на воротном столбе, как по лесенке. Батраки и сами по ним влезали, чтобы получше разглядеть гостей, но силы и ловкости это требовало немалой. Не говоря уж о том, чтоб без остановки сигануть вниз.

Когда Цыка перевесился через ворота, Рыска была уже далеко. Только светлое платье в поле пятнышком мелькало. Батрак еще разок ее окликнул, плюнул и слез. И впрямь – видунья, другой бы ноги отшиб, если не переломал, а эта ишь чешет!

Может, повезет и вернуться.

* * *

В лесу Рыска поневоле сбавила шаг, заозиралась. Ранние из-за непогоды сумерки пришли туда в первую очередь, черными кляксами растеклись под кустами. Вся живность будто вымерла, ни птиц, ни насекомых. Только комары с писком вылетали из потревоженной травы, больно кусаясь за шею и босые ноги.

Струхнув, девушка вернулась на опушку, но там ее поджидала другая засада: в низинах клубился туман, медленно подымаясь и разбухая, как река в паводок. Веска уже стояла в нем по колено, через лучину-другую и хутор подтопит. Если возвращаться, то прямо сейчас, пока дорога еще видна. Рыска поежилась. Разгоряченное тело быстро остывало, холод усеял открытую кожу пупырышками и начал пробираться под одежду. Нет, в погребе с крысами все-таки хуже! Тут хоть листвой пахнет, а от зверья на дерево залезть можно, там и переночевать. Только куда утром идти? Рыска была уверена, что обратно на хутор ее не пустят, после такого-то. В родительском доме тоже теплой встречи не дождешься, особенно когда узнают, что «любимая» доченька натворила.

– Лучше б меня такке отдали! – со всхлипом вырвалось у нее. – Все равно я больше никому не нужна…

Девушка замерла с открытым ртом, словно туда мухой залетело озарение. А вдруг такка действительно согласится на замену?! Еще не совсем стемнело, воя пока не слышно – может, Рыска успеет занять место Жара, раз чудищу так нужна жертва? Девушка обвела холмы взглядом одинокого воина, идущего в последний безнадежный бой, и спохватилась, что даже не знает, в какой лес отвели друга. Их только вокруг вески пять штук, и в каждом запросто можно заблудиться.

Но замешательство длилось не больше щепки.

«Я же видунья, – зло подумала Рыска, сжимая кулаки. – Я всегда знаю, куда идти!»

Стоило девушке принять решение, как снова стало тепло. Для начала она порылась в кустах и нашла кривоватую, но легкую и прочную ветку. Обломала сухие сучки, и получилась удобная палка, чтобы карабкаться по холмам и вообще чувствовать себя увереннее.

С выбором пути Рыска поступила как всегда: что первым в голову пришло. Темный мухоморный ельник со множеством оврагов и балок, заросших либо заваленных буреломом до непролазности, показался ей самым подходящим местом для такки. К тому же вой вроде бы доносился как раз оттуда.

– Помоги нам Хольга, – прошептала девушка, глядя на туманную пропасть между холмами. – А если очень занята, то хотя бы попроси Сашия, чтобы не мешал!

* * *

Жар успел перепробовать одиннадцать способов освобождения из веревочных пут и пожалеть, что не знает двенадцатого. Пока было светло, он кричал – в надежде, что сюда забредет лесоруб из другой вески, которому можно будет наврать про разбойников. Потом благоразумно умолк и совсем пал духом. Веревки больно врезались в тело, руки и ноги, связанные отдельно, онемели и замерзли.

С темнотой лес наполнился шелестами и скрипами. Те, что днем не расслышал бы или просто не обратил на них внимания, выползли вперед, заставляя воображение рисовать картины одна другой жутче. Между стволами, матово светясь сквозь туман, хороводили блуждающие огоньки – светлячки? Глаза?

Потом из кустов один за другим вынырнули три волка и стали с опаской принюхиваться к гостю. Вид у них был озадаченный: серые знали, что поздней весной на людей нападать вроде бы не принято, но уж слишком соблазнительный случай! Звери по очереди подошли и тщательно обнюхали костерящего их Жара, вожак даже попробовал пожевать край штанины, но парень дернул ногой и попал волку по кончику носа. Хищник с визгом отпрыгнул, и волки уселись ждать и думать.

Вдали раздался какой-то звук. Звери дружно насторожили уши и повернулись в ту сторону. Жар тоже затаил дыхание, отчаянно жалея, что не знает волчьего языка, – спросил бы у них, чего там такое.

Звук повторился, уже ближе.

– …а-а-ар!

– Рыска!!! – встрепенулся и заорал в ответ пленник. – Сюда-а-а! Я ту-у-ут!

Девушка больше не отзывалась, но вскоре послышался треск хвороста и на прогалину выбралась хрупкая фигурка в светлом платьице, на миг показавшаяся Жару благословенной Хольгой, спустившейся с небес.

Появление второго человека избавило серых от сомнений насчет странного ужина; они чуть ли не с облегчением разбежались. Рыска радостно вскрикнула и бросилась к Жару, обняв его вместе с деревом. Волков она даже не заметила.

– Ты как?! Живой?!

– Пока да, – попытался пошутить друг, но дрожащие губы выдавали, что ему не до веселья. – А если отвяжешь – еще живей буду!

Рыска, спохватившись, разжала руки и принялась за дело. Скрутили парня на совесть, узлов навертели – такка замучилась бы сплевывать. Жаровы попытки вырваться привели только к тому, что девушке пришлось распутывать веревки зубами.

– А ножа у тебя нет?

Спасительница отрицательно промычала.

– И не побоялась идти в лес с одной палкой?! – ужаснулся парень.

– Некогда было.

– На кухню зайти?

– Бояться.

Последняя петля ослабела, и Жар со стоном облегчения сполз по стволу. Поднес запястья ко рту и начал развязывать их сам, а Рыска тем временем принялась за щиколотки.

– Какая же ты у меня молодец! – Парень уставился на подругу с таким восхищением, что та на миг почувствовала себя героем из своей же сказки.

Увы, конец ей предстоял печальный.

– А теперь, – Рыска протянула Жару аккуратно смотанную в кольцо веревку, – привяжи меня и убегай.

– Ты что, с ума сошла?! – опешил тот. – Бежим вместе!

– А люди в веске и на хуторах? – Девушка дрожала от холода и страха, но была полна решимости. – Если такка не получит жертву, им придется отправить в лес кого-то еще!

– Ну и пусть! Они-то меня не пожалели!

– А если Фессю выберут? Или мою маму?

– Ты ж говорила, что тебе ее не жалко?!

– Нет! Но если она умрет из-за меня, я себе этого не прощу!

– Вот дурочка… – в отчаянии простонал Жар. Жертвовать собой ради предавших его людей он считал несусветной глупостью – и в то же время восхищался отвагой подруги. – Тогда и я никуда не побегу. Будем вместе такку ждать.

Теперь растерялась Рыска:

– Но я же вместо тебя пришла! Зачем двоим-то погибать?

– Но ты же пришла! Вот и я тебя не брошу.

– Тогда я уйду, – припугнула девушка. – И за жертву снова останешься ты!

– Уходи, – неожиданно легко согласился Жар, и Рыска сообразила, что друг дождется, когда она выйдет на опушку, а потом преспокойно удерет.

– Ну уж нет, – насупилась она и снова сунула другу веревку. – Привязывай!

– Фигу, – сердито сказал Жар. – Тебе надо, ты и привязывайся. Можно подумать, без веревки такка нас не заметит.

– А вдруг она решит, что я не жертва, а просто по лесу гуляю?

– Ну повесь ее кольцом на шею и встань у дерева, – иронично посоветовал парень. На свободе, да еще в компании, он чувствовал себя куда отважнее. И, раз все равно помирать, почему бы не поерничать напоследок?

Рыска серьезно послушалась. На шее, правда, носить толстую бухту оказалось неудобно, и девушка намотала веревку на грудь, как безрукавку. Стало хоть немного теплее.

– Эх, костерчик бы развести, – откликнулся на ее мысли Жар. – У тебя кремешок в кармане не завалялся?

Рыска покачала головой. Какой кремешок, у нее и карманов-то не было!

– А чего-нибудь пожрать есть? – с надеждой продолжал парень.

Девушка вспомнила пирожок и содрогнулась.

– Что мне, корзину надо было с собой тащить? – возмутилась она. – Я же тебя спасать мчалась!

Жар тоскливо вздохнул. Спасти, по его мнению, означало нечто другое, чем вместе ждать такку в промозглом лесу. Еще и натощак.

В чаще коротко взвыло, потом тявкнуло, и Рыска сообразила, что это всего лишь волк. Но предательская слабость в ногах осталась.

– Наверное, другую добычу нашли, – шепотом предположил парень. – Вон еще один отзывается, справа.

И тут, разом заглушив волчью перекличку, раздался голос такки. Отсюда он больше напоминал рев, чем вой, начинаясь низко-низко, а заканчиваясь пронзительным воплем, почти визгом. Порыв ветра услужливо согнул еловые макушки перед хозяйкой леса, из одной кроны с шумом и душераздирающими криками вылетела стая каких-то птиц, черными хлопьями закружила в тумане.

– У-у-у-воу-а-а-а! – тянула такка, раз за разом обдавая жертв волной ужаса. – Ы-у-а-а-а!

Но бояться бесконечно тоже нельзя: даже пойманный воробей сначала бестолково трепещется в руке, а потом приходит в себя и со злобным чириканьем клюет пальцы ловца. Прошла уже почти лучина, однако ничего не происходило. Птицы тоже притерпелись, замолчали и вернулись в гнезда. На щеку Жара сел очередной комар.

– Мы тут скорей замерзнем, чем ее дождемся! – возмутился парень, прихлопывая кровопийцу. – Боится она нас, что ли?

– Дедок говорил, что жертва кричать должна, – вспомнила девушка. – Звать такку.

– Может, еще и уговаривать нас съесть? – возмутился парень и со злости действительно заорал: – Эх-хей! Та-а-акка-а-а! Иди сюда, красавица! Беги ко мне, моя хорошая, вкусненького дам!

– Ты ее прямо как корову подзываешь, – с упреком заметила Рыска.

– А чего, надо как курицу? Цыпа-цыпа-цыпа!

– Надо звать ее, а не злить! Вдруг с ней все-таки можно договориться?

Такая идея Жару в голову не приходила, и он смущенно умолк. Но было поздно: такка взвыла вдвое громче и яростней прежнего, с новыми переливами.

– Услышала, – пискнула Рыска, прижимаясь к парню и закрывая глаза. Вот сейчас туман раздвинется, и оттуда вынырнет огромная, похожая на крысиную морда с ржавыми от крови резцами…

Вой так и не приблизился, снова став редким и размеренным. В промежутках иногда слышалось волчье взлаивание, а один раз – взвизг, будто собаку хворостиной огрели.

Наконец девушка отлепилась от Жара и нерешительно сказала:

– Знаешь, у меня такое ощущение, что это она нас зовет.

– А может, говорит, что в качестве жертвы мы ей не годимся? – с надеждой предположил парень.

– Нет. – Рыска сосредоточенно глядела вперед. – Пошли туда!

– Там же овраг на овраге, – опешил Жар. – Даже днем запросто ногу сломать можно.

– А мне почему-то кажется, что если мы останемся здесь, то будет намного хуже, – озадаченно призналась девушка.

– Если кажется – пошли! – доверился парень дару видуньи. К тому же мыкаться по прогалине, невесть чего ожидая, было уже невыносимо.

Жар тоже выломал себе палку из орешины, оглушительно треснувшей под ногой. Друзья взялись за руки и двинулись к такке в гости, осторожно прощупывая землю и все равно постоянно спотыкаясь.

Первый овраг, в который они уткнулись, был наполнен туманом до краев и казался лесной дорогой – хотя кому понадобилось бы ее здесь торить, да такую широкую, непонятно.

– Его вроде обойти можно, – неуверенно сказал Жар. Осенью друзья бегали сюда за лисичками и курочками, однако в потемках лес выглядел совсем иначе. – Слева.

Но чутье упрямо тянуло Рыску вправо.

– Давай немножечко туда пройдем, – просительно сказала она. – Если никак, то вернемся.

Жар охотно согласился – в гости к такке он отнюдь не спешил.

Овраг то сужался, то расширялся, потом круто повернул, и рядом возник другой. Теперь дорогу напоминал хребет холма между ними.

– Лосиная гора, – опознал парень. – Скоро в утес упремся.

– Это мы над каменоломней? – уточнила девушка.

– Ага. – Разработку бросили еще до войны, после урагана, запрудившего овраг сосновыми стволами. Добывали там обычный серый гранит, для погребов и мостовых, и расчищать ради него огромный завал поленились – стали ездить в Белый карьер, за пять вешек отсюда. Упавшие деревья давно сгнили, и на их месте поднялся молодой, частый как забор ельник. Корчевать его, расчищая старую дорогу, тем более никто не брался.

Еще несколько десятков шагов – и Жар остановился. Земля обрывалась острым утесом, два туманных русла сливались в озеро.

– Ну что, поворачиваем?

Ответила ему такка, взвывшая, казалось, прямо под ногами. Аж утес загудел.

Парень шарахнулся назад и, не удержавшись, грязно выругался. Рыска тоже струхнула, закрутила головой, пытаясь понять, откуда идет звук, но вместо такки заметила брешь в кустарнике на краю.

– Смотри, – Рыска тронула сломанную веточку, – наверное, она отсюда вылезает.

– Давай здесь ее и подождем, – боязливо предложил Жар. – Все равно нам с такой кручи нипочем не спуститься.

Девушка села на корточки, заглянула в овраг. Склон уходил вниз не то чтобы совсем отвесно, но был каменистый и поросший мокрым мхом, в котором такка пропахала несколько борозд.

– А если по веревке? – сообразила Рыска и принялась торопливо ее с себя сматывать. – Ты за конец подержишь, а я полезу…

Жара передернуло: уж больно это напоминало ловлю на живца.

– Давай лучше вон к тому пню привяжем. И, чур, я первый!

– Почему это? – возмутилась Рыска. – Давай хоть жребий кинем!

Парень презрительно свистнул – нашла дурачка, видунья! – накинул веревку на пень, подергал, проверяя, и, не дав девушке возразить, начал спускаться, быстро исчезнув в темноте и тумане.

Такка снова взревела, и веревка почти сразу же обвисла: то ли Жар от испуга разжал руки, то ли как раз достиг дна.

– Эй! Эге-е-ей!

Друг не отзывался.

Рыска лихорадочно полезла через край. Спускаться оказалось не так уж сложно, веревка служила скорее поручнем, чем единственной опорой. Быстро перебирая по ней руками, девушка сбежала по склону – и врезалась спиной в Жара, не сделавшего, оказывается, и шага в сторону. Он даже конец веревки продолжал сжимать, указывая куда-то пальцем и нервно, всем телом, хихикая. Рыска повернулась – и наконец увидела такку.

Деревянные опоры каменоломни сгнили вместе с буреломом, и изгрызенная кирками скала казалась делом зубов огромной крысы, а штольни – ее норами. В одном месте холм не выдержал и треснул, как переспелая слива, узкая расщелина доходила почти до самого верха, внизу будучи не шире трех шагов.

Там-то такка и стояла, угрожающе наклонив рогатую голову, а вокруг плясали волки. Напасть со всех сторон, как стая обычно охотилась, они не могли: в щели едва хватало места для самой осажденной. На земле уже валялся, вытянувшись в струнку, серый окоченевший труп, подрасклеванный воронами. Еще один волк хромал, то и дело присаживаясь, чтоб полизать больную лапу.

Этой ночью хищники вели себя осторожнее, делали короткие выпады и отскакивали, пытаясь выманить такку из убежища. Но та лишь упрямо мотала башкой и рыла землю копытами.

– Уа-а-а! – свирепо взревела она на очередную атаку волков, и расщелина завыла, запела, заголосила вместе с ней, многократно усиливая и искажая звук. Потом пленница заметила девушку, радостно подалась вперед, и по оврагу раскатилось более привычное: – Му-у-у-у!

Волки тут же кинулись на Рыжуху. Трое повисли на ногах, четвертый вскочил на холку, а хромой заметался рядом, выискивая, куда впиться.

– Они же ее сейчас задерут! – охнула Рыска, дергая Жара за рукав и тем выводя из оцепенения. – Что делать?!

– Орать на них, они громкого голоса боятся! – Парня несколько раз посылали подпаском на луга, и Жар знал, что при появлении рассвирепевшего пастуха волки мигом оставляют скот в покое и кидаются врассыпную. Правда, пастухом тогда был чернобородый батрак, от которого и медведю не зазорно сделать лапы… – А ну пшли вон, голодранцы! Это наша корова!

– Кыш, кыш! – присоединилась к нему Рыска.

Волки отцепились и поглядели на них как на больных. Даже стыдно стало. Но выбора не было!

– У-у-у! – наступал на хищников Жар, для пущей острастки быстро вращая над головой орешину. Та со свистом резала воздух, свежие сломы на концах слились в тонкий белый круг.

– И-и-и! – вторила Рыска, так беспорядочно махая палкой, что пару раз огрела сама себя. Корова тоже выскочила из расщелины, шумно пыхтя, хлеща хвостом и взбрыкивая, словно вместо вымени у нее между ног болталось кое-что помужественнее.

Волки попятились, ворча и огрызаясь. Может, они бы и напали на людей, если б были поголодней, помногочисленней и постарше, – но от осенней облавы уцелело всего шесть штук, а единственному матерому корова вчера проломила череп. Так что второй раз за ночь добыча оказалась им не по зубам.

Убедившись, что звери отступились, Жар вернулся к расщелине. Наклонился, присмотрелся. На поросшем лишайником граните лежал белый, обкрошившийся по краям коровий череп и несколько огрызков крупных костей.

– Вот они, предыдущие такки, – с горечью сказал он. – А сколько народу из-за них волкам скормили!

Коровы в веске и на хуторе пропадали чуть ли не каждый год. Особенно в войну, когда потерявшие всадника, обезумевшие от ран или вида битвы животные мчались куда глаза глядят и срывались в овраг. Одни погибали на месте, другим «посчастливилось» добраться до расщелины – а волков в те годы мно-о-ого расплодилось! – и продержаться еще несколько дней, устрашая округу.

Рыжуха, немного успокоившись, благодарно ткнулась Рыске в плечо, и девушка поймала ее за уздечку. Ноги и круп коровы были искусаны и расписаны бурыми потеками, на хвосте не хватало кисточки.

– Как же нам тебя отсюда вытащить? – озадаченно спросила девушка, глядя на далекий черный край оврага.

– Да ну ее, дуру рогатую, – сердито сказал Жар, чувствуя одновременно громадное облегчение и злость на всех подряд: и на себя, труса, храбрее которого оказалась даже маленькая робкая Рыска, и на глупых весчан-хуторчан. – Пусть Сурок сам за ней идет.

– А вдруг ее волки до утра съедят?!

– Вот и отлично, будет хозяин знать, как живых людей в жертву приносить!

– Но корова-то в чем виновата? – возмутилась Рыска. – Она ведь тоже живая! Давай пройдемся по дну, поищем выход.

– Ладно, – нехотя согласился Жар. Идти в обратную сторону было бессмысленно, там овраг нигде не мельчал настолько, чтобы корова смогла выскочить. Друзья завернули за утес, но стоило им пройти каменоломню, как под ногами все сильнее захлюпало, а потом и зачавкало. Парочка самых настойчивых волков кралась следом, притворяясь ветошью, когда кто-нибудь из людей оборачивался.

Еще через пару щепок компания уткнулась в глубокую лужу, заросшую тростниками выше пояса. На сколько она простиралась вдаль и вглубь, оставалось лишь гадать.

Здесь овражный склон был более пологим и травянистым, человек на четвереньках взберется. Но корова?

Друзья посовещались, и Жар полез наверх, хватаясь за пучки травы и редкие кустики. Рыска осталась ждать, гладя Рыжуху. Корова и рука одинаково дрожали.

Примерно через лучину к их ногам упал конец отвязанной от пня веревки. Рыска тщательно, в несколько оборотов и узлов, закрепила ее на коровьих рогах.

– Готово! – крикнула девушка.

Веревка натянулась. Рыска обежала корову и подперла ее плечом под зад. Рыжуха жалобно замычала и неохотно поставила одну ногу на склон.

– Давай, милая! – Девушка усилила нажим, вынуждая корову переступить еще раз.

– У-у-у! – запротестовала та, подозревая, что ее спутали с мухой.

– Влупи ей хворостиной! – цинично посоветовал Жар сверху.

– Чтоб она меня брыкнула?!

– А ты длинную возьми!

Но тут Рыжуха, покорившись судьбе, редкими шажками двинулась с места. Рыска то подпихивала корову, то цеплялась за нее. Хорошо, что Жар сообразил обернуть веревку вокруг дерева, сделав из него стопор. Иначе парень улетел бы с обрыва, стоило Рыжухе поскользнуться. Сама Рыска пару раз скатывалась вниз на несколько шагов, но тут же упрямо лезла обратно. У оставленного подножия рядком сидели волки, решив за неимением хлеба удовольствоваться зрелищами.

Рыске уже начало казаться, что эта круча никогда не кончится и они топчутся на одном месте, когда коровий крестец ушел из-под рук – передние копыта наконец-то встали на ровную землю, и Рыжуха поспешила выбраться из оврага целиком. Рыска упала носом в мох и медленно заскользила вниз, не веря, что им это удалось.

– Счастье еще, что она не дойная, а скаковая, – попыхтел Жар, утирая пот. – Они, заразы, проходючие… говорят, на них даже по горам ездят, натаскивают по уступам карабкаться.

Рыжуха поглядела на него с невыразимой тоской. Она-то была уверена, что ее жизнь всегда будет проходить в теплом хлеву и на ровной зеленой лужайке.

– Эй, Рыска! – спохватился парень. – Ты где?!

– Ага, – устало отозвалась девушка, ящерицей вползая на край. – То есть тут. А мы где?

Отдышавшись, друзья с изумлением обнаружили, что прошли оврагами лес почти насквозь, впереди уже светилась опушка. Местность за ней была незнакомая, так глубоко в чащу Жар с Рыской никогда не забирались. Рисковать, возвращаясь тем же путем – только поверху, – друзья не стали, предпочли обойти лес краем. Намного дольше, зато надежнее!

* * *

Когда подростки, шатаясь от усталости, выбрались на дорогу, туман и тучи наконец рассеялись. Выглянула половинка луны, к ней мотыльками слетелись звезды.

Корова, узнав родные места, радостно ускорила шаг. Жар, наоборот, замедлил.

– Слышь, Рысь, – виновато сказал он, совсем остановившись. – Я, пожалуй, на хутор возвращаться не буду.

– Что?! Почему? – растерялась девушка.

– А чего мне там делать? Видала, как они ко мне относятся?! Я лучше в город пойду, как собирался. – Парень решительно расправил плечи.

– А тетя? – напомнила Рыска. – Ты же говорил, что Сурок…

– Сурку скажи, что меня волки сожрали. А к тетке я сам за две-три лучины дойду, у нее и переночую. Она у меня хорошая, не выдаст – даже раненых в войну прятала.

– А… я? – совсем упавшим голосом прошептала девушка.

– Рысочка, – друг обнял ее за плечи, – пойми, не могу я тут больше. И тебя в никуда взять тоже не могу. Вот обживусь на новом месте, начну деньги хорошие зарабатывать, чтоб на двоих хватило, – и непременно тебя заберу! Договорились?

– Да-а-а… – всхлипнула Рыска. – Я понимаю. Нам постоянно приходится чем-то жертвовать…

Жар неловко поцеловал ее в макушку на прощанье. От мокрых черных волос пахло лесом и одновременно домом, парню на миг даже захотелось плюнуть на гордость и остаться. Но он сдержался.

– До встречи, подружка. Не скучай, я обязательно вернусь! – Прозвучало это наигранно и пошловато, но что еще сказать, парень не знал.

– До встречи…

Рыска смотрела Жару вслед, пока он не скрылся в темноте. Потом сердито дернула корову за уздечку и пошла к воротам, не вытирая катящихся по щекам слез – пусть их, так рассказ будет даже достовернее…

Глава 10

Даже если еды в амбаре довольно, некоторые крысята все равно покидают его и пускаются на поиски лучшей доли.

Там же

Лето Рыска прожила как в дурмане, вздрагивая от каждого стука в ворота. Спала она теперь в кухне, на печи рядом с Фессей, и первое время та не раз просыпалась среди ночи оттого, что соседка мечется во сне, разговаривает и порывается куда-то бежать. Однажды даже на пол свалилась.

Осенью ждать стало легче – чем больше времени прошло, тем меньше осталось! Рыска потихоньку делала запасы: сушила сухари и яблоки, собирала в лесу орехи, упросила дедка, чтоб тот сплел ей новые лапти. Неизвестно, как оно там, на новом месте, будет, да и дорога до города неблизкая.

Но Жар так и не вернулся.

«Наверное, еще денег не скопил, – утешала себя Рыска. – Наши батраки вон по два-три года работают, чтобы в карманах зазвенело».

Правда, в городе, по слухам, разбогатеть было намного проще и быстрее. Но Сурок, возвращаясь из торговых поездок, всякий раз клялся, что нипочем не согласился бы там жить: жулье на жулье, цены бешеные, а нищих столько, что если каждому по медьке дать, то сам по миру пойдешь. Значит, и в городе не все так легко… Ну да ничего, друг у нее ловкий, смекалистый – пробьется!

Зимой Жару вернуться, конечно, помешали снегопады. «Вот и хорошо, что пережидает, – думала Рыска за вязанием, будто невзначай посматривая в окно, – вон как дорогу замело. И рысь-людоед, говорят, в округе завелась…» Мысль, что с другом что-то случилось, девушка решительно отметала. Она б почувствовала! Она ж видунья!

Весной дорогу развезло, а лето в городе самая рабочая пора, купец, наверное, не отпустил помощника на побывку. Но уж осенью-то обязательно! Или в начале зимы… Или в конце…

…А потом как-то сгладилось и подзабылось.

* * *

Год Овцы, год Жабы, год Собаки…

Дни бежали, как волны в бурной реке, – вроде и шумят-пенятся, но все в одном русле. Разве что утесы чуток позеленей стали.

Масёна вышла-таки замуж, за племянника судьи, и теперь жила в городе, приезжая на хутор только по праздникам. Рослая – в отца и крикливая – в мать, она так зашугала мужа, что сброшенный Рыжухой купчишка задолжал Рыске с Жаром сердечное спасибо. Вторая Суркова дочка все ногти изгрызла от зависти, теребя родителей, чтоб нашли ей «такого же и еще лучше».

Пасилка раздался в плечах и животе и завел привычку щипать служанок за мягкие места. Особенно доставалось Рыске, самой молодой и безропотной. Так замучил, что девушка боялась во двор выйти, если он там стоял.

Осенью года Собаки на хуторе справили еще одну свадьбу, бедную, зато шумную и веселую. Фесся вышла замуж за Цыку, и на краю вески быстро рос новый дом – молодые собирались перебраться туда, как только сложат печку. Сурок, поворчав, нанял вдову с двумя маленькими дочерьми: сразу и служанка, и кухарята. Пока что новенькая знакомилась с хозяйством и помогала всем подряд, но вскоре ей предстояло занять Фессино место.

К малышам Рыска вначале отнеслась настороженно: с детьми она и в детстве-то не шибко играла, а тут вертятся вечно под ногами, шумят, шкодничают. Но близняшки-четырехлетки оказались такими очаровательными, что вскоре девушка с радостью отдавала им каждую свободную лучинку, мастеря игрушки из тряпочек-соломы и рассказывая сказки, а дети ходили за ней хвостиками, называя «тетей Лысей».

Вначале Рыску это умиляло, потом сердце начало щемить все сильнее – особенно когда вдова возвращалась с огорода или из амбара и малыши, бросая любые, самые увлекательные игры, кидались ей навстречу с радостным «мамочка!».

Особенно невмоготу девушке стало, когда по весне у Фесси начал трогательно округляться живот и женщина сделалась медлительна и улыбчива.

– Замуж хочу, – однажды заявила Рыска, когда дети и хозяева уже спали, а служанки пряли при лучинах.

– За кого? – изумилась Фесся. После «смерти» Жара парней рядом с Рыской не замечали, разве что кузнецов сын при виде девушки краснел и начинал косить еще сильнее.

– А все равно, – равнодушно отмахнулась Рыска. – Лишь бы свой дом и детки.

– Божиня с тобой, деточка! – ужаснулась Фесся. – Я вон сколько к своему муженьку присматривалась, и то иной раз сковородкой промеж глаз заехать хочется!

– Стерпится – слюбится, – упрямо возразила Рыска. Колючая нить Хольгиной дорогой бежала сквозь умелые пальцы, девушке не было нужды на нее смотреть, чтобы знать – хорошо получается.

– Ох, девонька… – Вдова опустила веретено, давая отдых занемевшей руке, и с доброй, почти материнской, но все равно обидной жалостью посмотрела на девушку. – Сказки это, утешенье для робких да несчастных. Не слюбится. С годами пропасть только вширь пойдет. Если он будет плохим человеком – ты возненавидишь его, если хорошим – себя, что не можешь дать ему обещанного перед Богиней чувства.

– Зато у меня дети родятся, – настаивала девушка. – Я их любить буду.

– Дети другое. – Вдова машинально перевела взгляд на посапывающую на лавке дочурку, улыбнулась. – А женщине нужен мужчина, как вьюнку – опора. Толку с его цветов в высокой траве, так в ней незаметно и зачахнет. Зато видала, как он на плетне красуется, – и сам пышен, и глаз радует!

Рыска надулась и ничего не ответила. Плетень… Плетень – это сухие палки, которые только для опоры и годятся! Вот и надо выбирать понадежнее да поудобнее, а остальное – дело десятое. Что-то не видела девушка ни на хуторе, ни в веске такой уж великой любви. Посюсюкаются месяц-другой, а потом только брань из избы слышна. Жар и тот к девушкам относился будто к ватрушкам на противне: сковырнуть творог и драпать, покуда не поймали. Нет, свадьба – это та же сделка. Что ж, Рыска готова честно выполнить свою часть договора – только, пожалуйста, не надо морочить голову какой-то там любовью!

* * *

Через неделю от Сурка ушли двое батраков. Один – со скандалом, по недосмотру скормив волкам пять хозяйских овец, зато другой по уговору, отработав два года. Этот увел с собой корову – дойную трехлетку, может, еще и стельную, в общем стаде паслась. Сурка аж перекосило, когда бывший батрак на нее веревку накинул. Но уговор есть уговор: любую по выбору, кроме племенных.

Рыска проворочалась полночи. Корова за два года! А ведь Рыска работает на Сурка уже восемь лет. Ну, положим, не пни на вырубке корчует, но ведь тоже без дела не сидит, весь день что-то делает – а частенько и ночами при лучине глаза слепит.

С коровой и замуж можно. Не женкой, а женой. Не за вдовца или богатого старика-сластолюбца, а за нормального парня. Хоть того же кузнецова сына – ну и пусть косой, зато добрый. Корова – это уже полхозяйства! Никто потом попрекать не будет, что, мол, в одних лаптях тебя взял.

Утро началось наперекосяк. Женка подняла кухонных служанок на две лучины раньше обычного, и те, шепотом кляня мужиков во главе с Сашием, принялись за работу. Завтра ринтарцы отмечали великий праздник – День Бабы. По преданию именно в этот весенний день Богиня Хольга, осерчав на ленивого мужа, объявила, что отныне пальцем не шевельнет по хозяйству. И пришлось бедному Сашию самому и солнце по небу пихать, и дороги прясть, и души по земле рассевать. К вечеру приполз к супруге на коленях и взмолился о пощаде!

С той поры и повелось: один день в году ринтарские женщины сидели сложа руки, дабы напомнить мужьям, на ком дом держится. А дабы оный за это время не рухнул, все бабские дела следовало переделать загодя да вдобавок напечь праздничных пирогов и навертеть голубцов.

Праздник тихо ненавидели обе стороны, и скандалов на следующий день было столько, что впору называть его Днем Скалки. Но против традиции не попрешь, и Фесся яростно месила утробно чмокающее тесто, а женка разбирала капустный вилок, орудуя ножом с видом живодера. Мужикам им на глаза лучше было не попадаться, и батраки затихарились на крылечке, пуская по кругу цигарку с виноградным листом и конопелью.

К обеду, когда женщины устали, а дел оставалось немерено, раздражение достигло предела. Рыска, все еще погруженная в мысли о корове, столкнулась в сенях с Фессей, и оба горшка – с простоквашей и вареной свеклой – упали на пол, разбившись и перемешавшись. Служанка, обычно спокойная и снисходительная, вспылила и обозвала девушку неуклюжей бестолочью, которую даже медведь косолапый в жены не возьмет. Рыска в слезах выскочила во двор, мигом став мишенью для батрачьих шуточек. Щипок Пасилки стал последней каплей: девушка ляснула в ответ пощечину («О-о-о-о!» – восхищенно засвистели и загукали батраки) и, закусив губу, как корова удила, быстро пошла к парадному крыльцу. Видеть больше этот хутор не могу! Хватит, наработалась за спасибо – причем и того не дождешься!

* * *

Сурок сидел за столом, заваленным бумагами – были тут и витиевато составленные, на пять страниц, договора на мелованной бумаге, и клочки рукописных расписок, – и гонял костяшки по счетам.

– Чего тебе? – бросил он, мельком глянув на служанку.

Рыска оробела и вцепилась в край передника, как крыса в потолочную балку.

– Я… хозяин, мне на позатой неделе семнадцать исполнилось.

– Да-а-а? – Сурок поглядел на нее уже внимательнее, подольше. Девушка аж потянулась к вырезу рубашки, как будто расползающемуся под дядькиным взглядом.

– Ну вот я и подумала: пора бы мне… – пробормотала она.

– Замуж, что ли, собралась? – подозрительно перебил Сурок. – Ты это брось, у меня на тебя другие виды! Или нагуляла уже с кем?!

– Нет. – Рыска обиделась, гордо задрала подбородок и отчеканила: – Я хочу корову. За то, что восемь лет на вас работала.

– Коро-о-ову? – Хуторянин брезгливо оттопырил нижнюю губу. – Работница, ишь ты… нахалка. Корову я батракам плачу.

– А я кто?

– Приживалка нищая! Из жалости держу, потому как батюшке твоему кормить тебя нечем.

Девушка аж поперхнулась.

– Отчиму, – брякнула она, сама ошалев от своей наглости.

– Молчи уж, дура! – скривился хозяин. – Нашла чем хвастать. Скажи спасибо, что он позор твой прикрыл, дочерью назвал.

Рыска злобно прищурилась:

– Хороши же у вас приживалки: раньше петухов встают, позже котов ложатся, чтобы всю работу успеть переделать! Вот пойду к судье в город…

– Зачем тебе корова, голодранка? – сменил тон Сурок. Девчонку-то он брал у брата «за хлеб и ночлег», но только на три года. Потом ни Колай не напоминал, радуясь, что саврянское семя больше не мозолит ему глаза, ни Сурок забрать ее не требовал: работница из Рыски вышла отличная, умелая и проворная. Две коровы она уже точно выслужила, а спасенная Рыжуха десятка стоила. Но не отдавать же их дуре-девке! – Где ты ее держать, пасти будешь?

– Придумаю, – огрызнулась Рыска. – Захочу – продам, захочу – приданым сделаю. С коровой-то у меня живо жених найдется.

– Такая же крыса безродная, как ты? Не выдумывай. Тем более что искать тебе никого не надо: вот остепенится Пасилка и возьмет тебя в женки. Будет у тебя тогда коро-о-ов… – Сурок широко зевнул. На Рыску пахнуло гнилью, к горлу подкатила тошнота. – Иди, девка, работай. У тебя ж завтра праздник.

Девушка вылетела из дома, кипя от злобы. Поддала ногой куриную миску, да так, что та перелетела через забор.

– О-о-о-о! – снова донеслось от кухонного крыльца.

Если бы хозяин просто посмеялся над Рыской и выгнал ее, она бы стерпела. Ведь никакого уговора с Сурком у нее и впрямь не было. Получается, по своей воле пахала на него за крысиный хвост. И судье жалобу подавать бесполезно: она Сурку вроде как племянница, кто ж родне за труд платит? Даже если родство это только на словах. Но идти к Пасилке в женки?! Да Рыска и в жены бы сто раз подумала! Тоже мне нашелся завидный жених! Только и умеет, что важно по двору расхаживать и на батраков покрикивать. Научился у папочки. Но тот в его годы трудился не разгибая спины, эдакое хозяйство из ничего поднял! А Пасилка даже не знает, с какого конца у коровы вымя.

Нет, Рыска хотела замуж, и даже очень. Но ради того, чтобы у нее наконец появился свой дом, где она была бы полноправной хозяйкой. Пусть небогатой, пусть работающей с темна до темна, зато единственной! Надо было сразу сказать Сурку, чтоб Пасилка даже не надеялся! Ничего ему не обло…

Рыска споткнулась. Это над парнем власть матери кончается в пятнадцать лет, а отца – в девятнадцать. Девушка же принадлежит родителям до свадьбы, а после нее – мужу. Рыска не сомневалась, что «батюшка» с готовностью продаст ее брату навсегда. За ту же корову. И раз девушка начала бунтовать, случится это очень скоро.

«Убегу, – запальчиво пообещала Рыска, – вот прямо этой ночью! Все заснут, а я тихонечко вещи соберу, выведу корову – и поминай как звали!»

Подумала – и самой страшно стало. А ведь сделать это проще простого, главное – решиться! Двор ночью охраняют только собаки, которые на своих не брешут. Ворота просто на засов закрываются, любой открыть может. И заморозки уже отступили, можно в лесу без костра ночевать. Впрочем, почему без костра? Взять пару кремней, сухого мха на трут…

Рыска мотнула головой, прогоняя заманчивое видение. А если на огонь хищники сбегутся? Или, того хуже, разбойники?! Это только в сказках заносчивая девица им меч показывает – они и разбегаются. В жизни же не успеешь опомниться, как скрутят и по траве разложат.

Кстати, можно разделочный нож прихватить, он большой, острый, почти как меч…

– Рыска! – сердито окликнула женка. – Ну где ты там запропастилась?! Пироги лепить пора!

Девушка вздохнула, понурилась и побрела обратно в кухню.

* * *

Сборщик налогов заехал в веску перед самым ужином, однако на угощение его никто не пригласил. Хоть и понимали: человек подневольный, с ножом у горла деньги не вымогает, но радости от его вида все равно мало.

Впрочем, незваный гость и сам не собирался засиживаться в Приболотье. Дальше по дороге стояла кормильня, и сборщик надеялся успеть туда до темноты. Как бы хорошо ни охраняли карету с сундуком путник на нетопыре и трое тсецов (возница тоже хлюпиком не казался), а коротать ночь за крепкими стенами все равно приятнее.

Голова, как обычно, вынес общинный мешочек к воротам. Поздоровались, раскланялись. Сборщик повесил на шею лоток вроде торгового и у всех на виду пересчитал на нем монеты. Дважды, прежде чем равнодушно объявить:

– Десяти не хватает.

– Как?! – всполошился голова. – Я же сам только что их в мешок складывал, ровно шестьдесят было!

– А нужно – семьдесят. – Сборщик вытащил из-за пазухи книжицу в кожаной обтрепанной обложке. Поворошил рыжеватые, мягкие, слипающиеся страницы. – Во, Приболотье – семьдесят сребров. Сам читай: за землю – пятнадцать, за тсарскую охрану и заботу – десять, за лес – семь, за болото…

Голова медленно, шевеля губами, заскользил пальцем по списку.

– Э-э-э, погоди, а этот откуда взялся? «Военный»?!

Сборщик устало (видать, в каждой веске приходилось объяснять, а то и ругаться) вытряхнул из середины книги сложенный вчетверо лист иной, плотной и белой бумаги. Расправил – сразу бросились в глаза ярко-зеленые чернила, с которыми вечно приходили плохие новости, – ткнул толстым пальцем в печать:

– Тсарским указом. На нужды тсарни.

– А мы чего – воюем с кем? – изумился весчанин.

– Мне откуда знать? Дали список – и езди, собирай. – Сборщик упрятал лист обратно. – Так как, будете платить? Или задолженность вам ставить?

– Не, погоди, сейчас принесу! – заторопился голова. Тсарь соглашался терпеть должников до года, но каждый месяц размер платы удваивался. Лучше сразу пояса подтянуть, чем потом вовсе по миру пойти.

Пока голова ходил в избу за недостающими деньгами, весчане взяли гостей в кольцо и встревоженно загомонили:

– А в городе-то чего слыхать?

– Вербовщики, часом, не ходят?

– Никак опять с Саврией что-то не поделили?

– «Опять», – фыркнул лавочник. – Будто мы с ними когда-то миром расходились.

– А договор?

– А что договор? Покуда раны зализывали – бумагой прикрывались, а оклемаются – подотрутся.

– Не знаю, не слыхал, – разом отмахнулся от всех сборщик. – Как ездили к нам саврянские купцы, так и ездят. А вербовщики каждый год ходят, куда ж без них? Вам же покуда с три короба не наврешь, с печи не слезете.

Несколько мужчин рассмеялись – видать, слыхали горластых зазывал со штандартами, сулящих молодым простакам должность тсарского генерала, славу и богатую добычу. Хотя мало-мальски умному человеку ясно: весчанину выше десятника нипочем не выслужиться, и, если повезет, приведет он с войны хромую трофейную корову, а нет – славу ему пропоют вороны.

– Видать, просто крепости да сторожевые башни подновлять собираются, – спокойно закончил сборщик.

– А чего только сейчас спохватились?

– Саший их знает… Может, рассыпаться уже стали, почти восемнадцать лет без дела-то. – Удовлетворенный сборщик пересчитал деньги еще раз, распрощался и уехал. А люди судили-рядили до глубокой темноты, заторопившись по домам, только когда голова спохватился, кто же будет возвращать ему заложенные десять сребров.

* * *

Рыска упала на тюфяк, и в курятнике почти сразу же заорали петухи. Голоса у птиц были сонные и хриплые, кукарекали они только из чувства долга: надо ж середину ночи обозначить. Фесся и вдова уже спали, а девушке, как самой молодой и здоровой, еще пришлось мыть пол и расставлять по местам высохшую посуду. Зато завтра можно валяться хоть до полудня!

Но не успела Рыска уютно закутаться в покрывало, как в сенях послышалась какая-то возня, приглушенные голоса, а потом робкий стук в кухонную дверь.

– Кто там еще?! – мученически простонала девушка.

– Рысочка, – смущенно зашептала щелка дедковым голосом, – выйди на пару щепочек.

– Зачем?!

– Да к тебе тут… просительница. – Дедок мялся, как под дверью нужника, пытаясь потактичнее намекнуть, что ему ну очень приперло.

«Очередная бабка с больной козой, – с досадой подумала девушка. – Сдохнет, если не лечить, или обойдется? На скотского лекаря пять медек жалко, а видунье и черствого бублика хватит».

– Да! – сердито сказала Рыска.

– Чего – да? – растерялся дедок, решив, что не расслышал.

– Ответ на ее вопрос! – Девушка отвернулась и натянула покрывало на голову.

Увы, покой длился недолго.

– Рысонька! – Теперь голос у дедка был жалобный и как будто даже испуганный. – Ты б это… хоть вопрос узнала.

– Да выйди ты уже! – зашипела разбуженная Фесся.

– Ну их к Сашию, я тоже спать хочу!

– Вот выйди и прогони, чтоб не мешали, а то ж не отстанут!

Деваться было некуда. Рыска сползла с печи, ощущая каждую натруженную жилку. Откинула щеколду, выскользнула в приотворенную дверь, чтобы не выстуживать кухню, – и испуганно вжалась лопатками в стену.

В сенях за дедковой спиной стояла мама. Толстая самодельная свеча, прилепленная к крышке корыта, давала больше теней, чем света, словно в нехорошем, муторном сне.

– Здравствуйте, – глупо ляпнула Рыска, позволив себя обнять, но сама так и оставшись стоять столбом. Мать, почувствовав это, тоже вскоре разжала руки.

– Вот, пришла узнать, как ты тут, – льстиво зачастила она. Глаза были знакомые, а взгляд чужой, настороженный, словно мать ее побаивалась. – Давно не виделись, соскучилась по своей кровиночке. Гляди, пирожков тебе принесла, картофельных.

Пирожки уже сами о себе заявили, на все сени. Но после целого дня готовки их запах вызвал у Рыски лишь дурноту.

– Ага. – Неестественность беседы отбивала всякое желание ее поддерживать.

– Что тут у вас, на хуторе, слышно? – Мать покрутила головой, словно надеясь обнаружить в сумраке сеней занятную новость.

Девушка неопределенно пожала плечами. Ну, Ласточка вчера двух телят родила, один черный, а другой белый, весь хутор сбежался посмотреть. Только вряд ли матери это будет интересно. Она и Ласточку-то никогда не видела, не поймет, в чем шутка.

– А к нам сегодня сборщик налогов приезжал. – Сменив тему, мать стала куда искреннее. – Всю веску переполошил, не знаем, что и думать!

Рыска молча смотрела на нее. Восемь лет не приходила, а тут вот – пришла. Заботливая. Небось долго решали, кого среди ночи на хутор отправить, чтобы Сурок собак не спустил. А тут матушка по любимой дочурке соскучилась, святое дело!

– Насчет чего? – сухо поинтересовалась девушка.

– Да вот, слухи тут ходят… про войну-то… Ты как думаешь – будет, а? – затаила дыхание мать.

У Рыски аж язык зачесался для язвительного: «Я ж тебе сразу, еще из-за двери ответила!» Пусть им там, в веске, тоже сон отобьет.

Но дразнить судьбу девушка побоялась. Накличешь еще!

– Мне-то откуда знать? – хмуро сказала она. – Может, будет, а может, и нет. Это только тсарю известно.

Мама заискивающе хихикнула:

– До него поди доберись, да и не родня он нам.

– А я чего – родня, что ли? – грубо спросила Рыска.

Мать ахнула, всплеснула руками. Прежде чем она успела опомниться, девушка отвернулась, буркнула: «Чтоб больше меня по такой ерунде не будили!» – и, не оборачиваясь, пошла к лестнице.

Спохватилась Рыска уже на чердаке. Надо же, три года здесь не ночует, а стоило задуматься – ноги сами привели. Вот глупость какая, теперь не слезть, пока эта из сеней не уйдет!

Девушка на цыпочках пробралась к своему детскому тюфяку, села и угрюмо подперла кулаком подбородок. Полная луна светила прямо в окошечко, ярко освещая кусок пола. Рыска знала, что это ненадолго: через лучину-другую она сдвинется по небу, и на чердаке резко потемнеет.

Слышно было, как мама тихонько плачется дедку:

– Вот вырастила доченьку! Я из-за нее такую муку приняла, поила, кормила, заботилась… а она! Верно говорят: яблочко от яблоньки…

Дедок дипломатично молчал. Рыске ужасно хотелось выкрикнуть что-нибудь обидное вроде: «Ты ж яблонька и есть!», – но это было бы уже совсем по-детски. К тому же мать разойдется еще сильнее, начнет причитать в голос, вообще весь дом перебудит.

Наконец гостья выговорилась и с надеждой спросила у дедка:

– Как там мой племянничек? Жениться еще не собирается?

– Вроде насмотрели какую-то, на хуторах под Зелеными Сыроежками, – с облегчением отозвался старик (кому приятно слушать бабьи жалобы, да еще, прямо сказать, несправедливые?). – После праздника в гости поедут, знакомиться.

– Хорошо бы. – Голос матери тоже повеселел. – Дай-то Богиня, и моего кукушонка удастся пристроить.

Рыска стиснула кулаки. Ах вот оно как! Выходит, Сурку эта идея не сегодня в голову пришла, был уже у них с братом разговор. А ведь правда, лучшей женки для Пасилки не стоит и искать. Вроде как родня – но не по крови, дети здоровенькие будут. Со здешним хозяйством накоротке, всему обучена, и служанка, и видунья, и знают ее с детства как облупленную…

Шиш вам! Не знаете!!

Девушка рывком перевернула разъеденный мышами, истекающий трухой тюфяк. Монетки заблестели росяной россыпью. Ух ты, Рыска и не подозревала, что за четыре года их скопилось так много! С ухода Жара она сюда не лазила, а новые подношения сразу тратила – то на цветные нитки, то на кусок тесьмы в весковой лавке. Все приданое себе копила, дура… Стыд, с которым она брала первые монеты, прошел без следа – после «такки» девушка наконец-то уверовала в свой дар.

Рыска обеими руками сгребла монеты в кучку пополам с мусором. Кое-как обдула, завязала в обрывок тряпки. Узел вышел тяжелым, приятно оттянул пазуху.

– Ничего, – с угрозой прошептала девушка, – не пропаду. Гадать буду людям, овечку куплю, шерсть стану на продажу прясть. Женихи еще в очередь выстроятся!

Рыска прислушалась – внизу уже было тихо. Дедок выпроводил гостью, потушил свечу и вернулся в каморку.

Девушка бесшумно, как кошка, спустилась с лестницы. Нашарила кухонную дверь, а потом, за печью, заветный сундук. Добра там было пока на донышке: свадебная рубаха для будущего мужа, сметанная на живую нитку, чтоб в случае чего по телу подогнать, несколько платков и полотенец, недовышитое подвенечное платье, большой клубок пряжи и пять носков – еще один завтра собиралась связать. Рыска выгребла все комом, прихватила шерстяную накидку с крючка у двери и, прижимая к груди, так же воровато выскользнула на улицу. Отдышалась, уложила вещи поудобнее. Хорошо бы котомку где-нибудь достать… О, в коровнике же торбы для овса лежат!

Куда бежать, Рыска уже решила: в город. Там Жар, он что-нибудь придумает. Может, есть у него на примете подходящий жених, пусть и совсем бедный, лишь бы рукастый, чтоб избу поставить смог и поле вспахать. А нет – пока вместе жить станут, вон как брат с сестрой Охрипкины. Все лучше, чем у Сурка.

Осталось забрать честно заработанное. К Рыске подбежали собаки, обнюхали, радостно повиляли хвостами и увязались следом. Как девушка на них ни цыкала, до самых хлевов не отстали: скучно одним ночью во дворе.

Но у жилища дойных буренок девушку ожидал неприятный сюрприз: поперек порога, подстелив под голову руку, спал чернобородый батрак. Один из псов, к Рыскиному ужасу, кинулся вылизывать ему лицо, но мужик только пробормотал что-то недовольное и повернулся на другой бок. На девушку пахнуло тяжелым бражным духом.

Рыска боязливо потопталась рядышком. Разбудить? А вдруг он не пьяный, а просто для согреву выпил, встанет и спросит, что ей тут надо? Может, какая-то из коров телиться этой ночью должна, вот он и караулит? Своеобразно, конечно, но, видно, понадеялся, что мычать начнет – разбудит.

Девушка попробовала протиснуться в щелку, на которую открывалась дверь, однако ничего не получилось. Неужели без коровы придется уходить? На нее же все надежды были навьючены! Или отложить до завтра?

Но ведь есть еще скаковые.

Рыска замялась. Скаковые были разные: и старые, и молодые, и похуже, для продажи на местном рынке, и отборные, которых гнали на торги в город и даже столицу. Но всяко дороже дойных, в два-три раза так точно. А есть и в двадцать.

А если взять самую плохонькую, в городе продать и разницу хозяину вернуть с кем-нибудь? Сурок же все равно скоро скот на ярмарку погонит.

Рыска пошла к другому коровнику, более длинному, высокому и чистому. Потопала ногами у двери, будто сбивая снег, постучала по ней ладонью – не слишком громко, чтоб не разбудить хуторчан, но крысы, ночью хозяевами расхаживающие по сараям, должны были разбежаться или хотя бы затаиться по углам.

Выждав, девушка осторожно – и все равно со въедливым скрипом – потянула на себя дверь.

– Му-у-у! – грозно затрубило в дальнем конце коровника. Собак как ветром сдуло: там стоял племенной бык Тяпа, злобная кирпично-рыжая зверюга, норовившая наколоть на рога все, что движется.

Рыска оставила дверь широко открытой, и в лунном свете звездами засияли мокрые коровьи носы, любопытно выглядывающие из стойл. Тучка, Золотые Рожки, Рыжее Солнышко, Крошка, Милка… Вот Милку, кстати, можно и взять! Коровка была крепенькая, спокойная, хорошо выезженная. Сурок все шутил, что если сажей ее измазать, то за двадцать золотых с руками оторвут. Но скаковые коровы – удовольствие для богатеньких, а им благородную масть подавай: угольную, снежную, рудую, вон как Тяпа или Рыжуха. А это смех один, будто кошка с рогами: одна нога рыжая, другая черная, на боку белое пятно, на морде – стрелка. Даже уши разноцветные. Солидному человеку на такую и сесть-то стыдно.

«Ничего, я-то не гордая!» – Рыска глянула на лежащие под стеной седла, но решила, что это перебор. К тому же она все равно не умела ездить верхом. Как-то так получилось, в веске не на ком было кататься, на хуторе – некогда, да и зачем это кухонной служанке? «Пешком поведу, как собиралась», – подумала девушка и не стала даже уздечку брать, просто накинула веревку Милке на шею. Корова смачно, как теленка, лизнула Рыску в лицо и послушно пошла за ней.

У выхода девушка спохватилась и вернулась за торбой. Выбрала почище, затолкала вещи туда. Обозвала себя дурой, взяла еще одну и набила ее мелкой сырой репой, грудой сваленной в углу: коровы ее обожали, а если в костре испечь, сам пальчики оближешь. Хорошо бы еще хлеба взять, сыра, но тогда надо в дом возвращаться, в кладовку лезть, а женка на скрип этой двери даже со смертного ложа вскочит. Эх, надо было днем запасами озаботиться! И чем только думала?!

Рыска крест-накрест обвесилась торбами, взяла конец веревки и пошла к воротам, истово молясь Хольге, чтобы заглушить голос разума, вопиющий от страха.

Глава 11

Позади крысы имеется длинный хвост, отвратный на вид и ощупь.

Там же

Дороги в Ринтаре мерили вешками: покуда один человек другого видит – одна. Для их обозначения по обочинам врывали столбики в человеческий рост, на верхушки которых иногда надевали шапки. Ну не то чтобы специально для столбов шили, но обычай такой был: прохудилась шапка – отдай ее дороге! По весне или осени, когда треухи – соломенные шляпы надо было либо закладывать в сундуки на хранение, либо выбрасывать, все окрестные вешки стояли с покрытыми головами. Потом шапки или окончательно сгнивали, или вороны растаскивали их на гнезда.

Увидев в темноте первую одетую вешку, Рыска жутко перепугалась: показалось, что кто-то поджидает ее впереди, да еще так нагло, в открытую, будто знает, что никуда девушка от него не денется. Рыска долго стояла и дрожала, не рискуя ни идти вперед, ни поворачивать назад. Потом, на ее счастье, на вешку села сова. Повертела башкой, посверкала глазищами, что-то заметила и снялась в бесшумный полет. Только тогда до девушки дошло, «кто» это. Но успокоиться удалось далеко не сразу.

Одно дело – красочно представлять вольную жизнь, сидя на теплом безопасном чердаке, и совсем другое – плестись впотьмах по дороге, когда за спиной укоризненно сопит корова, а плечи оттягивают торбы. Уже через полвешки выяснилось, что нести в одной тяжелую репу, а в другой легкую одежду очень неудобно. Приходилось то и дело останавливаться и менять их местами, держа при этом конец веревки в зубах, чтоб Милка не сбежала. И разложить поровну нельзя – репа грязная, погубит все приданое. Рыска попыталась навьючить торбы на корову, но если просто связать ручки и перебросить через Милкину спину, то проклятая репа перетягивала, а седла, на котором ее можно было бы закрепить, не было.

Добравшись до вешки, девушка свалила торбы на землю и рухнула рядом. И чего ей приспичило убегать именно сегодня?! Собралась бы спокойненько, отдохнула… может, еще и не ушла бы. Рыска потрогала стертую пятку, вздохнула. Не иначе Саший подгадил: дождался, когда Хольга заснет, и давай дороги путать!

Но в глубине души девушка подозревала, что дури ей и своей хватило.

Похоже, придется заночевать в лесу. Только от дороги надо отойти, чтоб костер с нее не заметили… ой! Про огниво-то Рыска забыла! И про нож тоже! Странно, что голова на месте…

Девушке ужасно захотелось повернуть обратно, пока на хуторе никто их не хватился. Если б это можно было сделать одной силой мысли, Рыска уже давно лежала бы на печи. Но снова брести вверх-вниз по холмам… Девушка вздохнула еще раз, вдвое тяжелей, осмотрелась и повела корову туда, где за деревьями померещилась полянка.

Действительно померещилась. Отойти пришлось довольно далеко, прежде чем Рыска наткнулась на дикую яблоню, шатром растопырившую корявые ветки. Под ней углом лежали два бревна, а когда девушка сделала еще шаг, под ногой хрупнули угли. Рыска с надеждой поворошила их лаптем, но кострище давным-давно остыло.

Привязав Милку к яблоне, девушка наломала веток для постели – сначала еловых, они ровнее и не пропускают холод земли, а сверху, вместо простыни, набросала орешника с крупными бархатистыми листьями. За подушку сошел мешок с приданым.

– Спокойной ночи, – улегшись, мрачно пожелала Рыска корове. Та повернула к ней морду и укоризненно потрепыхала ушами. Спокойной, как же! Это ты, короткоухая, не слышишь, как, огрызаясь друг на друга, жадно рвут свежую дохлятину волки; как, выкрикивая небу ругательства, по колено в воде бредет пьяный в ветошь мужчина, не соображая, что речные камыши – это вовсе не забор, и, похоже, эдак дойдет аж до Пограничной плотины; как в кормильню «Три цветка» заходит усталый гонец – всего одна кружка пива, кто узнает? – сбрасывает плащ на руки слуге, а сумку берет с собой, прижимая к груди, словно ребенка; как шепчутся в городской подворотне два голоса, хлопают ладони и звенят монеты… Впрочем, этого уже не слышала и корова.

– Да ты не бойся! – сказала девушка то ли ей, то ли себе. – Если тут опасно станет, я мигом почу-у-увствую…

Рыска зевнула и почти мгновенно уснула.

* * *

Под утро девушке волей-неволей пришлось встать, выломать еще несколько веток и укрыться ими вместо одеяла. Стало немного теплее, но заснуть уже не получилось. Так до рассвета и проворочалась, упрямо не открывая глаз. Спать после такого «отдыха» хотелось еще больше, все тело ныло. И в животе урчало. Видно, вчера так предвкушала праздничный стол, что утром желудок первым делом потребовал обещанного.

Милка, не получив обычного ведра мучной болтушки, тоже грустила, нехотя пощипывая редкую лесную травку. Была б дойная, можно было бы хоть молоком позавтракать. Но у скаковой коровы вымя маленькое, только теленка накормить. А Милка к тому же ни разу не телилась, там и капли не выжмешь.

О, у них же репа есть! Не боги весть что, но голод зажевать сгодится. Рыска потянулась за прислоненным к стволу мешком и ахнула: корова, обнаружив ночью знакомую торбу и учуяв лежащее в ней лакомство, теребила холстину зубами, пока не высыпала всю репу на землю. А там что съела, что растоптала.

– У-у, скотина бессовестная! – свирепо погрозила кулаком девушка. Милка не менее выразительно принялась чесать рог о дерево.

Сама торба была цела, но так обслюнявлена, что Рыска не знала, за какой угол ее взять. К вещам не положишь, в руках тоже не понесешь, а просто выбросить хозяйственная весчанская душа не позволяла. Наконец девушка догадалась повесить ее Милке на шею: сама испоганила, сама и неси! Встретится ручей – можно будет постирать.

До города, как Рыска слыхала, полдня пути. Это если на телеге. Тем, кто шел пешком, приходилось выходить засветло, и то не всегда до темноты успевали. Вчера Рыска прошла совсем немного, вешек пять, но места вокруг уже были незнакомые, и это неожиданно подняло девушке настроение. Все, старая жизнь осталась позади и больше не путается в ногах! Рыска расправила плечи, разом ощутив себя свободной и очень взрослой. Ничего, дорога прямая, вдоль нее стоит еще несколько весок, где можно купить хлеба и набрать воды. Погода хорошая – ни облачка, ни ветерка, через три-четыре лучины припекать начнет. В крайнем случае опять в лесу заночуем. Пара пустяков!

Девушка отвязала корову, намотала веревку на руку… и спохватилась, что понятия не имеет, с какой стороны они пришли. Притоптанная трава за ночь выпрямилась, а читать едва заметные знаки на лесной земле Рыска не умела. Дар тоже молчал – впрочем, она так и не научилась его будить, сам проявлялся, когда хотел. Вот если б Рыска пошла не задумываясь, или кто-нибудь ее спросил, где находится город…

– Ну и где же он? – вслух спросила девушка сама у себя, но уловка не сработала.

А если так? Рыска зажмурилась и, раскинув руки, начала крутиться на месте, пока не потеряла исходное направление. «Мне нужно в город, – твердила она про себя. – Я очень хочу туда попасть!»

Девушка остановилась, помедлила и открыла глаза:

– И-и-и-и!

Милка, озадаченная странным поведением хозяйки, подошла вплотную и потянулась к ее лицу губами. Их-то Рыска и увидела: волосатые и слюнявые, а посредине крупные желтые зубы.

– Тьфу ты! – Опомнившись, девушка отпихнула коровью голову и с сомнением поглядела вперед. Там вражеской ратью стояли елочки – сомнительно, чтоб ночью Рыска их не заметила. Хотя… вон там какой-то просвет есть, может, через него и прошла?

Девушка взяла корову на короткую веревку и повела за собой. Сколько они вчера поляну искали? Десять щепок? Двадцать? Пора бы уже появиться дороге!

Через лучину Рыска сдалась и повернула назад. Это не весковые перелески, где всегда можно выйти на опушку и обойти кругом. Дедок рассказывал, будто в этом бору целая сотня ополченцев полгода пряталась, задавая саврянам перцу – даже стоянку найти не могли, не то что поймать.

Прошло две лучины, а поляна сгинула, как тот ополченец. Шла-то Рыска прямо, но постоянно приходилось огибать ямы, выворотни и совсем непролазные кусты. Шажок туда, два сюда – вот вам и разница с четверть вешки.

Взошло солнце, раскинуло в лесу золотые сети. В кронах надрывались птицы, привыкнув к бестолково блуждающим внизу человеку с коровой и уже не обращая на них внимания. Рыска взмокла, ее начала одолевать жажда, слепни и паника. На прогалинках пышно, ароматно цвела земляника, но до первых ягодок было еще далеко. Девушка наткнулась на кочку кислицы и жадно набила ею рот. Потом вспугнула толстую, прыгучую лягушку и долго шла за ней, надеясь, что квакуха приведет ее к роднику или речному берегу, но путь закончился у мелкой, затянутой тиной лужи, из которой даже корова пить побрезговала.

Да что же это такое?! Отродясь в лесу не блуждала, а тут вдруг такая ерунда! Неужели ее дар только на хуторе работает?

И тут Рыска совершенно неожиданно вывалилась из кустов на прямую, ровную, хорошо утоптанную дорогу. Вон даже вешка стоит, совсем новая.

К девушке разом вернулась уверенность. Рыска снисходительно потрепала корову по облепленной паутиной шее. Ей, видунье, все по плечу! Хм… Э… А в какую сторону идти?

* * *

А на хуторе с раннего утра поднялась такая суматоха, будто помер кто-то.

– Лентяи, дармоеды, бездельники! – бушевал Сурок, ворвавшись в каморку и пинками разбудив работников. – Я для чего ворота ставил? Стальной засов на них вешал? Собак заводил? Чтобы у меня батрачки среди ночи коров крали?!

– Может, она просто покататься решила? – наивно предположил дедок. – Праздник же, а бабы ежели не работают, то им всякая блажь в головы лезть начинает…

– А у вас, мужиков, она оттуда даже работой не выгоняется, – зло перебила его обиженная Фесся. – Как же, покататься! Да она второй день только и говорила, что о корове. Гидар увел, вот и ей захотелось.

– Еще бы, – хмыкнул чернобородый батрак. – Девка-то в самом соку и работала не покладая рук. Где ж украла? Свое взяла! Ну и пусть идет счастье искать, другую наймете.

– Так она же скаковую увела! Племенную! Лучшую в стаде! – Ярость Сурка объяснялась не столько коровой, сколько важной сделкой, чуть ли не в четверть имущества хуторянина. Заключать ее без видуньи было боязно, а упускать – жалко.

– Да какая она лучшая, пегая как курица, – снова вступился за Рыску чернобородый, не обращая внимания на багрового хозяина. Сурок сам втайне побаивался его кулачищ и мирного нрава – разозлить трудно, зато уж если получится… – И слишком тихая для скаковой. Небось недоглядели, и ее мамку не Тяпа, а Вертушка из дойных покрыл. Тридцать сребров ей красная цена. Взыщите с родителей пятнадцать, и дело с концом.

Но такой исход хозяина, ясное дело, не устраивал. С Колая медьку стрясти – лаптей на злат собьешь, гоняясь за должником. И голова ничем не поможет, тридцать сребров за восемь лет работы – это Рыску надо ловить, чтоб еще столько же доплатить, а не наоборот.

– Нет уж, – твердо сказал он. – Если батраки повадятся уходить, когда им вздумается, сами себе оплату назначая, то никакого порядка на хуторе не будет. Я девке, между прочим, дядька и никуда ее не отпускал! А ну, живо седлайте коров и в погоню за мерзавкой!

У Фесси прихватило живот от волнения, и вдова под локоть увела ее на кухню. Один батрак побежал в коровник, другие остались совещаться.

– Если девчонка не полная дура, а простая, то поедет прямиком в город, – уверенно заявил Цыка. Умная, по его мнению, вообще бы с места не двинулась, ждала своего счастья с Пасилкой. – В весках ей не спрятаться, мигом выдадут.

– Если в город, то догоним, – поддержал его чернобородый. – Дорога туда одна, далеко девка уехать не могла – без седла небось быстро задницу натерла и спешилась. И как только отважилась сбежать, тихоня ж тихоней была!

– Видунья, – уважительно вздохнул Цыка. – Им яблоки сами в руки падают, только ладони подставляй!

* * *

Рыска остановилась передохнуть, и на нее тут же упала птичья какашка. Девушка подняла голову и увидела сорочье гнездо, на краю которого сидел лоснящийся «стрелок», кося на девушку круглым глазом. «Чего тебе здесь надо, чужачка?» – словно спрашивал он.

Настроение у Рыски снова начало портиться. Если б она не угадала с направлением, то давно вышла бы к хутору, что утешало. Да только веска, где жила тетка Жара, тоже никак не показывалась. Или она в стороне от дороги? Но Рыска пока не встретила ни одной развилки, а селения и тропы – как листья с ветками, одно без другого пропадет. Не по деревьям же местные скачут! Или девушка умудрилась так заплутать в лесу, что обошла веску чащей и снова вышла на дорогу? Но где тогда кормильня, в которую любил заворачивать Сурок – Корова вечно ругалась, что от вернувшегося из города мужа разит свежим перегаром?

А еще Рыску все сильнее мучила совесть за уведенную без спросу Милку. Зря девушка ее все-таки взяла. Пусть бы Сурок ею подавился, жмот бесстыжий! Жалко, конечно, еще два года в батрачках терять, зато все было бы по закону – а Рыска привыкла его уважать.

Сорока решила, что до драгоценного гнезда этой дылде не добраться, вспорхнула и пестрой трещоткой полетела над дорогой. Девушка даже улыбнулась – до того птица напоминала отставшую от свадебного поезда сваху: «Ай-ай-ай, погодите, главного гостя забыли!»

Рыска с Милкой тоже двинулись в путь и почти сразу же – слава Хольге! – обнаружили развилку. В дорогу вливалась травянистая тропка с песчаными проплешинами на дне колей. Даже если она ведет не к веске, а к стоянке лесорубов, там можно купить хлеба и уточнить дорогу!

Но Милке тропа не понравилась. Корова шумно втягивала ноздрями воздух и сопела, показывая, что с ним что-то неладно.

– Пошли-пошли! – потянула за веревку Рыска. – Если за лучину никого не встретим, повернем назад.

Милка подчинилась, но продолжала кочевряжиться: то головой мотнет, то оступится, будто случайно. Переупрямил ее только ручеек, вынырнувший из кустов и набившийся в спутники к тропке. Девушка и корова долго, жадно пили холодную воду. Рыска даже стянула платьице и ополоснулась из ладоней. Облегчение было недолгим – солнце стояло почти в зените, и ветки казались не крышей, а решеткой жаровни. Над головами пролетела еще одна сорока, камнем упала совсем рядом. Теперь уже и Рыска почувствовала какой-то нехороший душок, но это ее не сильно смутило. В веске тоже бытовал обычай выкидывать падаль за ограду, якобы для отпугивания зла (а на деле просто закапывать лень).

Но дорога закончилась не воротами, а большой поляной. «Свадебный пир» был в самом разгаре. В центре лежала большая, полусъеденная волками туша, укрытая сорочьим саваном. Из-под него там-сям торчали клочья темной шерсти.

«Лось», – подумала Рыска, но тут птицы ее заметили, подняли тревогу и всей стаей снялись с пиршественного стола. Понизу улепетывал барсук, высоко подбрасывая жирный сизый задок.

Угощение оказалось нетопырем в полной сбруе. Волки выпотрошили бедного зверя и сожрали самое вкусное – печень, селезенку, сочное мясо с ляжек. Птицы продолжили черное дело, но шкура у нетопыря толстая, мохнатая, клювами долбить тяжело, и передняя половина туши осталась почти нетронутой, только глаза расклевали. Ничего, до завтра либо подгниет и расползется, либо ночью волки вернутся…

Рыска боязливо обошла тушу, но человеческого тела не заметила. Как и стрел в боках нетопыря – если бы на путника напали разбойники, они б для верности утыкали его и зверя, словно ежей. Наверное, нетопырь вырвался от нерадивого слуги, забежал в чащу и попался волкам. Или просто издох в пути… но тогда, пожалуй, путник забрал бы седло. А тут даже торбы при нем висят.

За деревьями на другом конце поляны девушка увидела голубой просвет реки и поняла, что дальше можно не идти. Тропу протоптали не лесорубы, а водовозы – вон и запруда на ручье, у самого устья. Ну, хоть напились… И веска все-таки должна быть где-то рядом, раз им не лень отсюда воду таскать!

Рыска уже собиралась уходить, когда ей показалось, что нетопырь дернул передней лапой. Девушка вздрогнула и подозрительно уставилась на труп. Наверное, просто померещилось… Ой, нет! Снова шевельнулся, аж вьюк вздрогнул! Или что-то в нем?!

Прикасаться к живой мертвечине было противно и страшно. Девушка подобрала обломок сука и осторожно, на вытянутой руке, ткнула мешок, откатив его в сторону.

– Тьфу, гадость! – Рыска выронила сук и отпрыгнула, брезгливо вытирая руку о платье.

Да, нетопырь был мертв. А притороченная к седлу крыса – нет. Навалившийся на нее вьюк спас тварь от падальщиков – но не от жары. Увязанная, как колбаса, придавленная мешком, одуревшая от жажды и трупной вони, тварь вяло мотала башкой и хвостом, уже не соображая, на каком она свете. В приоткрытой пасти слизняком шевелился распухший язык.

Выжидающие на деревьях сороки оживились, спустились пониже. Они-то как раз очень любили мелких, беспомощных зверюшек, так что мучиться крысе осталось недолго. Рыска бросила на нее последний взгляд – и почему всякая мерзость притягивает его сильнее, чем красота? – и неожиданно для самой себя спросила:

– Что же здесь произошло, а?

Голова на миг закружилась, в глазах потемнело. Рыска вскинула руку к макушке – раскаленная! Надо шапку из лопухов сделать, а то напечет до полного обморока.

– Пить…

Нет, это был не голос. То есть голос как будто был, отзвучал и смолк, пустив эхо в Рыскиных мыслях, – но девушка ясно отдавала себе отчет, что ничего не слышала. И вместе с тем понимала, откуда пришел «звук».

– Это ты со мной говоришь? – на всякий случай уточнила она. Может, раненый путник все-таки валяется где-нибудь в кустах, угасающим голосом взывая о помощи, а Рыска, как идиотка, таращится на крысу?!

– Пи-и-ить…

Девушка вспомнила, как глумливо улыбался путник, обращаясь к «спутнице». Будто она поддерживала беседу. Рыска беспомощно огляделась – спросить бы, слышит ли кто-нибудь еще этот писклявый, противный голосок! Но рядом стояла только корова, глядя на Рыску такими кроткими влажными глазами, как будто вот-вот тоже заговорит. Может, даже проповедь «не укради» прочтет, и тогда девушка наконец поймет, что ей самой пора нырять в ручей, лечиться от солнечного удара.

Но Милка молчала. А крыса продолжала мучительно корчиться, и в бедной Рыскиной голове тенями проплывали чужие, бессвязные обрывки слов.

Ну ладно. Сейчас узнаем, кто из нас рехнулся. Девушка принесла пригоршню воды и выплеснула крысе в морду. Тварь судорожно вздрогнула, захрипела и еще шире раззявила пасть, ловя несуществующие капли.

Рыска снова сходила к ручью, на сей раз набрав воду в лист лопуха, и тонкой струйкой вылила крысе прямо в пасть. Тварь захлебывалась, кашляла, пускала носом пузыри, но кое-как глотала. От мокрой шерсти пошла вонь, перебивавшая трупную.

Крыса облизнулась, взгляд стал осмысленным – и Рыску окатило такой волной ненависти, что девушка пошатнулась.

– Будь ты проклята!

– Чего? – растерялась девушка. – А спасибо где?!

– Чтоб тебя разбойники всей бандой отымели за такое спасибо, коза драная!

– Ну и… – задохнулась от возмущения Рыска. – Ну и Саший с тобой, дрянь неблагодарная! Подыхай тут на солнцепеке!

– Пшла вон, быдло!

Рыска действительно пошла, и очень быстро. Успела даже с поляны выйти, молча костеря поганую тварь и свою доброту.

А потом девушку осенило.

Жар как-то сказал, что крыса для путника дороже нетопыря, да Рыска и сама это видела. Даже сидя в седле, путники то и дело посматривали: на месте ли тварь? Жива ли? Наверное, и вознаграждение за ее находку должно быть немалым. Скажем, с корову. Тогда можно вернуть Милку Сурку и жить спокойно!

Две самые нетерпеливые сороки разочарованно вернулись на ветки. Поклевать крысу они не успели, и та встретила Рыску яростным шипением.

Девушка облизнула губы и осторожно протянула руку к пленнице.

– Только посмей! – немедленно оскалилась тварь. Но куда больше Рыску отпугнул ее хвост: серый, чешуйчатый, в желтоватых пятнах. Крыса вильнула им, и девушку чуть не стошнило. Нет, прикоснуться к этой мерзости она не сможет ни за какие деньги!

Рыска походила вокруг, подумала. Денег все-таки хотелось. Да и оставлять живое существо – даже такое отвратительное – на растерзание сорокам было жалко. Пусть хоть путникам пользу принесет.

Выломав в кустах две рогатинки, девушка с их помощью кое-как отцепила тварь от седла и закатила в снятую с Милкиной шеи торбу. Крыса отнюдь не собиралась облегчать ей работу и, хотя едва дышала, умудрялась выворачиваться из-под палок, а очутившись в грязном мешке, обложила девушку совсем уж площадной бранью. Рыска и половины не поняла, в веске так даже пьяницы не ругались. А уж помянуть при девушке то, что ей положено увидеть только в первую брачную ночь… Рыска окончательно утвердилась во мнении, что гнуснее крысы твари не сыскать.

Повесив слабо шевелящуюся торбу обратно на Милку, девушка осмелела и рискнула обыскать вьюк. Денег и еды там не нашлось, зато лежало новенькое огниво и нож в кожаном чехле. «Попользуюсь в дороге и отдам вместе с крысой», – решила довольная Рыска, пряча вещи в мешок с приданым.

– Не злись, дурочка, – снисходительно обратилась она к пленнице. – Я же тебя к хозяину везу.

– Выслужиться надеешься… малолетняя? Погоди-погоди, он и тебя к седлу подвесит!

Одного слова Рыска опять не поняла, но смысл в целом уловила. И решила больше с крысой не разговаривать. Болтайся себе в торбе, как репка, – меньше вони!

Глава 12

Чтобы приручить крысу, нужны немалое терпение, доброе сердце и крепкие рукавицы.

Там же

Зачем путники таскают с собой крыс, никто толком не знал. Одни говорили, что это притягивает удачу, другие – что отпугивает несчастья, третьи вообще заливали, будто путник добывает силу из крысиной крови, как злой колдун из сказки.

Похоже, правы были первые: не прошло и лучины, как лес расступился, давая место домам и полям. Веска оказалась маленькая, всего дворов двадцать вдоль дороги. Кормильни не было – или Рыска представляла ее совсем иначе. Странно. Неужели здесь тетка Жара живет? Девушка несколько раз ее видела, при встрече узнала бы. Замедлив шаг, Рыска прошлась вдоль заборов по одной стороне, потом по другой, вставая на цыпочки и заглядывая в щелки, пока не налетела на сурового мужика в красной рубахе.

– Чего тебе тут надобно, девка? – неприязненно спросил он.

Рыска стушевалась, потупилась и принялась сбивчиво описывать своих знакомых, теребя конец веревки.

– Нет тут таких. И отродясь не было, – отрезал мужик. – Так что нечего тут шастать, вынюхивать.

Девушка и сама с удовольствием задала бы от него стрекача, но уж больно кушать хотелось.

– А лавка у вас где? Мне бы хлебушка, и для коровы…

– И лавки нету. Поди вон в той избе спроси, может, продадут. – Мужик так и остался стоять посреди улицы, не спуская с девушки тяжелого взгляда.

Еду Рыске продали, но с такой неохотой, что девушка не осмелилась узнать ни название вески, ни сколько осталось до города. Робко пискнув: «До свиданья» (хозяева избы многозначительно переглянулись), Рыска поспешила убраться из негостеприимного дома, а там и из поселения.

– Странные они какие-то, – ворчала девушка себе под нос, пытаясь успокоиться. – Как будто впервые пришлого человека видят.

– Такую идиотку – впервые.

– Тебя не спросили!

– Ты иди, иди себе по тропке. – Крысиный голосок стал подозрительно ласковым. – Только не торопись, а то ножки устанут.

Рыске почему-то хотелось совсем другого. А именно – поскорей спрятаться в кустах. Девушка помнила, чем обернулся прошлый сход с дороги, но низ живота заныл так, что выбора у Рыски не осталось. Только она завела корову поглубже и присела на корточки, как со стороны вески показались двое мужиков. У одного на плече лежала рогатина, другой нес кольцо веревки. Шли они молча, быстро и вскоре поравнялись с затаившей дыхание Рыской.

– Ну чего – не видать девки? – неожиданно спросил один.

– Не видать. – Второй разочарованно поправил рогатину. – Небось только играла в пешую, а у самой в кустах седло припрятано было. Я-то сразу подумал: такую корову в поводу только полный дурак вести будет!

– Но до чего ж наглая бабенка! – сплюнул весчанин. – Думает, волосья перекрасила – и за ринтарку сойдет! А глазища-то не спрячешь, как в землю ни тупься!

– Савряне, они такие, – авторитетно подтвердил второй. – Подлые, но глупые. Тетку Харфу ей, видите ли, и Угля какого-то. А сама – зырк, зырк по сторонам!

Рыске стало так обидно, что она чуть не вылезла из кустов, отстаивать свое доброе имя. Принять ее за саврянскую шпионку!

Но тут мужик с сожалением добавил:

– Зря голова ее турнул. Надо было прямо на месте вязать! А теперь ищи-свищи мерзавку. Чего она здесь вынюхивает, интересно?

– Эх, собаку не догадались взять…

– Похоже, поголовное слабоумие – отличительная особенность этих мест.

Рыска чуть не описалась по-настоящему. Но мужики, продолжая негромко ругаться, прошли мимо.

– Тебя что, только я слышу?

Не дождавшись ответа, девушка легонько ткнула в торбу пальцем, и тут же получила яростное:

– В задницу себе его засунь!

– Чего ты такая злющая?

Мешковину проткнули две пары зубов, но Рыска уже отдернула руку. Похоже, добром с этой тварью договориться невозможно. Неудивительно, что путник так с ней обращался!

Голоса ловцов давно стихли вдали, но возвращаться на дорогу девушка побоялась. Двинулась лесом вдоль нее, жадно жуя на ходу кусок хлеба с сыром и прислушиваясь ко всяким шорохам и дару. Осторожность себя оправдала: через две или три лучины мужики пошли обратно, уставшие и раздосадованные. Рыска выждала еще щепок двадцать и наконец выбралась из кустов. Какое облегчение идти по утоптанному! За этот долгий, богатый на приключения день девушка так вымоталась, что, чуть солнце начало клониться к земле, стала присматривать место для ночлега.

На сей раз Рыске посчастливилось найти стоянку погонщиков скота, с обложенным камнями кострищем, шалашом и даже врытой в землю колодой, исправно наполняемой родником. Перевесив торбу с крысой на сук, девушка пустила корову пастись, а сама занялась костром. Собирать хворост пришлось долго – погонщики дочиста вымели окрестный лес, даже нижние ветки обломали, – но до темноты Рыске все-таки удалось наскрести пару охапок.

Огонь разгорелся как раз вовремя: похолодало, снова начал подниматься туман. Поляна ужалась до освещенного круга, из которого звездочками летели в небо искры.

Рыска ближе придвинулась к костру и вспомнила о крысе. Как она там, в торбе, не мерзнет? И голодная, наверное. Жалость преодолела отвращение, и девушка полезла проверять. Так и есть: проклятую тварь колотила крупная болезненная дрожь, хорошо ощутимая даже сквозь грубую ткань.

– О-о-отста-а-ань…

Хоть бы не сдохла к утру. Выковыряв из ободка кострища несколько камней, Рыска сложила что-то вроде высокого гнезда, из которого пленница не смогла бы выкатиться. Подстелила на дно пучок травы и осторожно вытряхнула туда крысу. Тварь упала на спину, и девушка только сейчас обнаружила, что это вовсе даже не крыса, а здоровенный, гадкий, вонючий крысюк! Торбу окончательно загадил…

Зверь тут же выгнулся дугой, насколько путы позволили, и перевернулся. Люто уставился на девушку:

– Что, не привыкла засыпать без мужика в постели?

Да, мысленный голос был отчетливо мужским. Рыска поразилась, как она раньше этого не заметила. Пленник поелозил на ветках, пытаясь устроиться удобнее, но всякий раз заваливаясь на бок. Наконец смирился и затих, глядя в пламя. Из-за отблесков крысиные глаза сами казались раскаленными угольками.

– Ну и мерзкий же ты, – искренне сказала девушка.

– На себя погляди, – тут же откликнулся крыс. – Дура весковая в занюханном платье.

На «занюханное» Рыска почему-то обиделась больше всего. Ну да, потрепанное, простенькое, но еще вполне ноское и, в отличие от крысиного мешка, чистое. К тому же ее любимое.

– Вот получу за тебя награду и куплю новое, – с вызовом пообещала она. – В ромашки, как у купеческой дочки.

– Я же говорю – дура, – презрительно ощерился крыс.

Рыска решила не спорить с вредным животным и, развязав торбу, стала выкладывать из нее поздний ужин. Сырный клин завалился на самый низ и превратился в блин, но так было даже удобнее ломать.

– Ты есть хочешь?

– А дашь? – устало отозвался крыс.

Рыска с готовностью отщипнула кусочек хлеба и протянула твари.

Сам по себе укус был быстрым и почти безболезненным, но кровь хлынула как из перерезанной глотки. Потекло по руке, закапало на траву, а самое мерзкое – в висках звенел глумливый смех, крысиные глазки торжествующе посверкивали.

– Вот дрянь! – Девушка кинулась к роднику, сжимая палец здоровой рукой. В воде крови казалось еще больше, быстрое течение лентой растянуло ее вдоль берега. Прошло несколько минут, прежде чем поток иссяк и Рыске удалось нормально рассмотреть рану. Нижние, игловидные зубы оставили две точки, окруженные пятнышками синевы, зато верхние насквозь пробили и разворотили ноготь. Когда девушка пошевелила пальцем, обломки ногтя больно царапнули друг о друга, и ранка снова начала кровить.

– Зачем ты это сделал?! – обернувшись к крысу, обиженно рявкнула Рыска. – Я же тебе помочь хотела!

– Да неужели? А я-то думал – побоялась, что с голоду сдохну.

Девушка чуть смутилась:

– А это разные вещи?

– Я мечтаю о смерти уже месяц, а ты испоганила такую прекрасную возможность.

– Что ж ты тогда так жалостливо пить просил?

– Я бредил.

– Ну извини, я не поняла, – огрызнулась Рыска.

Нажевав подорожника, девушка обложила им палец и обмотала тряпочкой. Боль уползла вглубь, как змея в нору, выстреливая оттуда при малейшем движении.

Надо все-таки покормить этого подлеца, а то как бы и впрямь не помер. Пришлось наколоть хлеб на палочку, однако крыс презрительно от нее отвернулся.

– Ты же хотел! – удивилась девушка.

– Что я хотел, то уже сделал. – Тварь мстительно облизнулась.

– А как тебя путник кормил?

– Поди у него спроси.

– Ну и спрошу, – неуверенно пригрозила Рыска. – Приеду в город и сразу тебя в Пристань сдам.

– Приедь сначала.

– А что?

Но крыс то ли счел, что и так наговорил лишнего, то ли совсем ослабел и закрыл глаза, оканчивая разговор.

* * *

Под утро Рыске приснился кошмар: та же поляна, только вместо нетопыря на ней лежит огромная, полусьеденная крыса. Девушка пятится, но ноги еле слушаются, а крыса внезапно открывает выклеванные глаза, переворачивается и с булькающим хрипом ползет к Рыске на передних лапах, борона обглоданных ребер царапает землю, а позади красными червями волочатся внутренности… Рядом возникает Цыка, с вилами в руке, и начинает остервенело пырять крысу в голову, шею, бок, а та все ползет, ползет, ползет, хрипит и ухмыляется…

– Убей ее!!! – проснулась девушка от собственного вопля. Сердце невпопад скакало в груди. На поляне было уже светло, сытая и отдохнувшая корова жевала жвачку под деревом.

Рыска повернула голову и ахнула: полудохлый крыс как-то сумел перевалиться через камень и почти доползти до костра. Когда девушка, вскочив, без раздумий схватила тварь за хвост и вздернула на воздух, та завизжала так, словно ее не спасли, а, наоборот, убивают.

– Ты что делаешь?!

Крыс, не отвечая, качнулся на хвосте, пытаясь дотянуться до Рыскиной руки. Ему это вряд ли бы удалось, но девушка с визгом разжала пальцы и отскочила. Пленник упал на траву, и девушка тут же набросила на него мешок, не давая повторить попытку самосожжения.

– Дря-а-ань… – отчаянно простонала тварь. – Паскудная девка…

– Сам ты паскудный! – Рыска закатила крыса обратно в гнездо. Руки здорово тряслись. Пламени в костре уже не было, только раскаленные угли. Испекся бы на них, как картошка, медленно и мучительно.

Пленник больше не пытался дергаться, лежал и тяжело дышал, посвистывая окровавленным носом. Несмотря на боль в опухшем за ночь пальце, разозлиться на него толком не удавалось.

– На, – девушка отщипнула кусочек сыра и кинула крысу под нос, – не дуйся.

Тот оскалился, не прикасаясь к подачке.

– Так и будешь голодать?

Тварь с трудом перевернулась на другой бок, спиной к Рыске.

Девушка поела сама и собралась, все еще переживая страшный сон. Залила костер, хотела снова выломать рогатинки, но осознала, что терять нечего – палец уже укушен. Улучив момент, Рыска цапнула крыса за кончик хвоста и забросила в торбу; тварь только коротко матюгнулась.

Сегодня дорога была куда оживленнее. Чуть ли не раз в лучину Рыску обгоняли или разминались с ней телеги и всадники, один раз даже карета с задернутыми окнами проехала. День Бабы миновал, и люди с облегчением вернулись к работе.

Встречные вели себя по-разному – некоторые словно не замечали девушку с коровой, один расфуфыренный молодец на черной как смоль корове даже махнул на Рыску плеткой, чтобы резвей убиралась с дороги. Другие, особенно пожилые дядьки-возницы, пытались познакомиться и поболтать, но скупые неохотные ответы быстро их остужали. Вообще-то Рыска была не прочь скрасить дорогу, а то и напроситься на телегу, однако после случая в веске связываться с чужаками боялась.

Крыс тоже вел себя подозрительно тихо, и последние две лучины девушка смотрела почти исключительно на неподвижную торбу.

– Эй, Рыжик, ты еще живой? – Рыска, не выдержав, оттянула краешек и заглянула внутрь. Лежащий на боку крыс с отвращением разлепил глаз:

– Не называй меня Рыжиком.

– А как?

– Никак.

– Но должна же я к тебе как-то обращаться!

– Обращайся без имени.

– Мне так неудобно.

– Ну надо же. За хвост ей меня поднимать удобно, а хамить – нет. – В мысленном голосе отчетливо послышался сарказм.

– Ты кусайся побольше, еще не за такое подниму.

Пленник вяло ощерился. Если уж девушке дорога казалась скучной, то болтающемуся в торбе крысу и подавно. Разругаться до гордого молчания обоим не хотелось.

– Может, у тебя уже есть имя? – зашла Рыска с другой стороны.

– Может.

– А какое?

– Не твое дело. Придумай другое.

– Я и придумала!

– Собачью кличку.

– А ты хотел крысиную?

– Нет!

– Придумай тогда сам, если для тебя это так важно. Надо же, – проворчала Рыска, – обычная крыса, а гонору как у путника.

– Я не крыса.

– А кто? – изумилась девушка. – Белка облысевшая?

– Человек. Заколдованный.

Рыска фыркнула. Нашел дурочку!

– Колдовство только в сказках бывают.

– А говорящие крысы?

Девушка задумалась, и ей стало очень не по себе. А вдруг не врет? Про путников такие байки ходят… Правда, некоторые из них Рыска сама сочинила, а большую часть остальных – такие же сказочники-словоплеты. Но ведь в любой сказке есть крупица правды!

– Ты-то сама кто такая? – неожиданно заинтересовался крыс.

– Ну… – Рыска не сразу придумала, что ответить. Ну весчанка семнадцати лет, но это и так понятно. – Батрачка. Бывшая. Вот, забрала свою оплату и в город иду.

– Сама забрала? – Тварь оказалась проницательнее иных людей. Неужели и вправду – человек?

– Не твое дело, – насупилась Рыска. – И вообще, я ее просто одолжила. Вот сменяю тебя на корову, а эту…

– Меня – на корову?!

– Ага. Ну хотя бы на теленка, – поправилась девушка. Пусть не думает, что она какая-то жадина!

В ответ Рыске так ударило в виски смехом, что уши зачесались.

– Дура, я стою гораздо больше коровы! Ты даже не представляешь, насколько. Некоторые путники отдали бы все свое состояние, чтоб завладеть новой «свечой». Но ты не получишь и телячьего хвоста.

– Это еще почему? – насторожилась девушка.

Крыс не ответил. Повозился, попыхтел и совсем другим, вкрадчивым и приторным, «голосом» начал:

– Слушай, девка, давай заключим сделку. Ты отвезешь меня куда скажу, а я тебе дам денег. Много.

– Сколько? – вырвалось у Рыски исключительно от неожиданности. За шальными деньгами она никогда не гналась, а мечты Жара о валящемся с неба богатстве ее вообще пугали: отец, хоть и не настоящий, сумел заразить девушку боязнью авантюр.

– На корову хватит. Даже на десять коров.

– А где ты их возьмешь?

– Покажу, где клад зарыт.

– Пра-а-авда? А ты знаешь?

– Вот дура! – не сдержался крыс. – Не знал бы – не предлагал!

Рыска задумалась уже всерьез. Идти в Пристань, честно признаться, она очень боялась. И вовсе не была уверена, что путник, забрав крысу, не ограничится покровительственным «спасибо, детка».

– Достань меня отсюда! – тем временем потребовал крыс. – Давай поговорим глаза в глаза, как деловые люди.

– Люди?

– Увы, в моем положении снизойдешь и к бабе. Ну?

– Чтоб ты опять меня укусил? – Рыска покосилась на торбу и робко призналась: – И вообще, я тебя боюсь.

– Правильно делаешь. Но если не будешь злить – не укушу.

– В смысле – в руки взять боюсь! Я вообще крыс терпеть не могу, с детства.

– А ты представь, что я маленький пушистый зайчонок, – иронично предложил крыс. – Девушки же любят всякую большеглазую дрянь.

– Тоже мне зайчонок… Песец ты облезлый, – фыркнула Рыска, но все-таки остановилась, сняла торбу и осторожно закатала края. Крыс задрал нос, с жадностью вдыхая свежий воздух.

– Пятьдесят златов, – без околичностей предложил он.

– Ой… – Девушка чуть не уронила крысу на землю. Она отродясь ни одной золотой монеты не видела, Сурок и тот всегда серебром рассчитывался. Не было у них в веске ничего такого, что бы злат стоило. Ну корова разве что. Только копили на нее по медьке, большущий такой мешок на скотное торжище тащили.

– Устроит?

– А куда надо ехать?

– В Мирины Шахты.

– Это где? – озадачилась Рыска.

Крыс зашипел, будто не в силах поверить, что взрослый человек может быть таким невеждой.

– Отсюда примерно в сорока кинтах.

– А в вешках это сколько?

– О Богиня… Ну, скажем, сто пятьдесят.

– Так далеко?! – охнула девушка.

– Всего-то четыре-пять дней пути. Тебе же и надо далеко, дура! В городе тебя хозяин в первую очередь искать будет, а за пару монет у него найдется куча доносчиков из местной шпаны.

– Нужна я ему больно… – неуверенно протянула Рыска. – Чтоб еще за деньги искать….

– О-о-о, еще как нужна! Ты ж у него корову сперла.

– Заработала, – набычилась девушка, крепче сжимая веревку.

– Это соседям по яме объяснять будешь. Они такие байки любят, даже пари заключают, кто круче язык извернет. А знаешь, какие у них ставки?

Рыска промолчала, но крыс все равно злорадно сообщил:

– Победителю ничего не сделают. В эту ночь.

– Ну все, надоело! – Девушка начала откатывать мешковину обратно.

– Эй-эй-эй! – встревожилась тварь. – Я просто хотел, чтобы ты поняла – в город тебе нельзя!

Мимо тяжелым галопом проскакали трое тсецов с мечами у седел, и крыс все-таки очутился на дне торбы, а та – на Рыскином плече, чтобы всадники ничего не заподозрили.

– Что-то не верю я в твои байки, крыса, – искренне сказала девушка. – Ты, похоже, сейчас что угодно сбрешешь, лишь бы пакость мне подстроить. Как вчера с пальцем.

– А чем ты рискуешь? Что я, кроме пары укусов, могу тебе сделать?

– Завести в какую-нибудь глушь и волкам скормить.

– Ты же видунья! Небось почуешь подвох.

– Откуда ты знаешь? – растерялась Рыска.

– У тебя на левой ягодице написано.

– Когда это ты успел ее рассмотреть?!

– Глупые вопросы порождают глупые ответы. Из какой глуши ты вылезла, девка?

– Что ж ты, такой умный, в мешке валяешься? – Девушка для наглядности встряхнула торбу. – И хватит обзывать меня девкой!

– Но ты же обзываешь меня крысой.

– Потому что ты выглядишь как крыса!

– А ты выглядишь как девка. Ну что, договорились?

– Я подумаю, – осторожно сказала Рыска.

Крыс заскрипел зубами, но сдержался:

– Тогда хотя бы развяжи меня, пока думать будешь.

– А вдруг ты убежишь?

– Как?! Я еле лапами шевелю!

– Тогда какая тебе разница?

– Меня мутит, и ремни так затянуты, что еле дышу! Вот сдохну, и вообще ничего не получишь.

– Вы живучие, – неуверенно сказала девушка. За вчера небось не задохнулся. – А как тебя все-таки зовут?

– Альк, – выплюнул-простонал крыс. – Развяжи!

Рыска подумала, вздохнула и потянулась к ремешкам.

– До первого укуса! – предупредила она.

Распутать крыса оказалось нелегкой задачей. Кожаные узлы спеклись так, что пришлось резать, а заскорузлый чехол – с усилием раздирать руками.

Альк не соврал: ему было совсем худо. На тусклой всклокоченной шкуре пропечатались залысины от ремешков, кое-где даже мокли пролежни. Скрюченные лапки едва шевелились, про запах не стоило и упоминать.

– Понятно, отчего тебя мутит, – заметила Рыска, закрывая нос рукавом.

– Поглядел бы я на тебя, если бы ты месяц не мылась, не шевелилась и под себя гадила, – огрызнулся крыс, но уже без прежнего желания как можно сильнее уязвить девушку. Боялся, видно, что опять свяжет и в мешок запихнет.

– Целый месяц?!

Альк не стал отвечать. Потянулся и застонал от блаженства пополам с болью. Рыске на руку вскочила блоха, шмыгнув в складку одежды прежде, чем девушка успела ее придавить.

– А-а-а, гадость какая! Да тебя срочно надо мыть, со щелоком и дегтем!

– Лучше дай мне наконец поесть.

– Наконец?! Ты же сам отказывался!

– Ты просто неправильно предлагала.

* * *

Рыска и подумать не могла, что такой маленький зверек способен столько смолоть. На раздувшихся боках аж шерсть встопорщилась.

– У тебя пузо не треснет? – заволновалась девушка, глядя на эту грушу с хвостом.

– Скорее задница, – сонно пробормотал Альк. – Но это будет еще не скоро. Ты чего делаешь?!

– Не в руках же мне тебя нести!

– Положи за пазуху.

– Такую дрянь?!

– Не переживай, твои немытые подмышки не худшее, что я видел в жизни. И вообще, какого Сашия ты плетешься рядом с коровой? Сядь верхом, а я к тебе на колени. – Альк так мастерски мешал гадости с разговором по делу, что непонятно – то ли ругаться, то ли отвечать.

– Я не умею ездить верхом. И седла у меня нет.

– Накинь корове на спину какую-нибудь тряпку, чтоб обоим удобно было, и влезай. Она у тебя вроде смирная, хлопнешь по крупу, и пойдет.

– А если понесет? С тряпки я вмиг свалюсь!

– С седла ты свалишься через щепку, и, поверь, это будет не лучшая щепка в твоей жизни.

Вообще-то девушка давно хотела прокатиться на Милке, но не решалась. Праздновать же труса перед крысой стало стыдно. В конце концов, это ее корова! И Рыска взрослый самостоятельный человек, вот!

* * *

Сидеть на подвенечном платье было неудобно и душевно, и телесно. Но изредка, чтобы дать передышку ногам, вполне терпимо.

Крыс расслабленно лежал в Рыскином подоле, растопырив лапы и вцепившись в ткань тонкими прозрачными когтями. Только хвостом изредка шевелил. Девушка долго набиралась духу, чтобы его потрогать. Ух ты, тепленький! И шершавый, даже немного бархатистый – возле костра Рыска этого разобрать не успела. А с детства была уверена, что холодный и скользкий, как червяк…

Альк недовольно ерошил загривок, но, помня об уговоре, молчал. Рассматривал округу, изредка приподнимая трясущуюся морду и почти сразу же роняя ее обратно.

– Ты, часом, не больной? – подозрительно спросила девушка.

– Не бойся, не заразишься, – буркнул крыс.

– Я за тебя беспокоюсь!

– Тогда отвези меня в Шахты. Это лучшее, что ты можешь для меня сделать.

– Сначала мне все равно нужно в город. – Рыска слишком поздно поняла, что это прозвучало как согласие. Крыс оживился, зашевелил усами:

– Зачем?

– Найти одного человека.

– Кого?

– Ты его все равно не знаешь.

– Голытьба какая-то?

– Почему? – обиделась за друга Рыска. – Очень даже приличный парень!

– Ах па-а-арень? Ясно. Небось пузо тебе надул, а родители выгнали?

– Нет у меня никакого пуза! – Девушка оскорбленно втянула и без того плоский живот. – И родителям нет до меня никакого дела. А Жар – мой лучший друг, вот! Я к нему в гости еду.

– Жар? Не слыхал. А где он живет?

– Не знаю, – смутилась девушка. – Мы вообще-то давно не виделись…

– А раньше где жил? На какой хоть улице?

– Со мной, на хуторе.

Крыс презрительно фыркнул:

– И как же ты собираешься его искать?

– Ну… похожу, у людей поспрашиваю…

Альк коротко, обидно хохотнул:

– Девка, ты хоть знаешь, сколько в городе человек?

– Тысяча? – неуверенно предположила Рыска.

– А десять тысяч не хочешь?

– Ох… – Девушка была потрясена. Для нее и пятьдесят весчан у молельни были огромной толпой, пока со всеми поздороваешься – две лучины пройдет. – И как они там помещаются?

– На головах друг у друга сидят.

– Правда?! А тем, кто снизу, не тяжело?

– О Хольга, кого ты мне ниспослала! – Крыс устало прикрыл глаза. – Ладно. Поехали в город, дурында. Корову только разверни.

– Зачем?

– Он в другой стороне.

– Не может быть! – ахнула Рыска. – Я же с дороги не сходила! Значит, должна была приехать или в город, или на хутор!

– Можно подумать, это единственная дорога в стране.

– А на нашем хуторе – да! – Девушка тут же поняла, какую глупость сморозила. Конечно, весок в округе много, и от каждой пуповиной тянется тропа. – Раньше сказать не мог?

– Раньше мне это было невыгодно.

– Ты что, вправду хотел умереть? – дрогнувшим голосом спросила Рыска.

– А ты бы хотела так жить? – Альк свернулся клубком, его снова начало знобить.

Девушка неуверенно протянула ладонь, отдернула, снова протянула и все-таки осторожно прикрыла жесткую всклокоченную шерсть. Сначала было противно, потом вроде отпустило.

– Убери лапу, – проворчал крыс, не открывая глаз. Но Рыска замешкалась, а повторять он не стал.

Глава 13

В городах крысы кишат неисчислимыми полчищами, вырастая намного крупнее и злее весковых собратьев.

Там же

Цыка и чернобородый Мих доехали почти до города, но беглянка как сквозь землю провалилась. Не видели ее ни в Вилках, ни в Рыбалкине, хотя скучающих на лавочках бабок в обеих весках было полно.

Ничего не попишешь, пришлось разворачивать коров. В городе девчонку неделю можно искать (если она вообще там!), а Сурок разрешения на такую задержку не давал, на хуторе работы невпроворот. Да и денег на житье с собой не брали.

– И куда ее понесло? – недоумевал Цыка. – Неужели в обратную сторону, к болотам?

– Может, просто не догнали, – без большой уверенности предположил Мих. – Если она еще посреди ночи вышла…

– Так она вышла, а мы выехали! И коров Сурок лучших дал! Не, если б она в эту сторону пошла, настигли б.

– Это ж ты кричал: «В город, в город!», – не без ехидства напомнил чернобородый. – По уму надо было в обе стороны ловцов послать.

– Где ж твой ум до сих пор был? – разозлился Цыка. – Взял бы да сказал это Сурку.

– А мне без разницы, найдем мы ее или нет, – безмятежно признался Мих. – Убежала – значит, припекло. Чего человека неволить?

– Зато мне есть разница! – Возвращаться с пустыми руками было боязно и стыдно: бахвалился же, что еще до вечера девчонку привезет. И, как на грех, скоро им с Фессей расчет брать; как бы обозленный Сурок не удержал часть платы. И налог этот еще…

– Слышь, Мих, а вдруг савряне и впрямь войну мутят?

– Че ж тогда с нас сребры собирают? Пусть бы в Саврию сборщика и засылали.

– Дурак ты! – не оценил шутки Цыка. – Шила ж в мешке не утаишь, небось донесли тсарю, что соседи мечи точат. Вот он и решил к теплому приему подготовиться.

– Да уж, – согласился чернобородый. – Тсарь-то наш старенький, но суровый! А вот сынок его, говорят, тряпка. Смех сказать: тридцать лет, а до сих пор холостой!

– О саврянской тсаревне небось мечтает, – предположил Цыка, и оба снова захохотали: какой нормальный мужик на такое счастье польстится?! Тем более что ей уже за двадцать, и, по слухам, с одного взгляда ясно, почему она так в девках засиделась. Сурок вон из города шутейную картинку на стену привез: такое рыло намалевано, что даже теща начинает красавицей казаться.

– Не, – подумав, сказал Мих. – Пенделя я б какому-нибудь белокосому ввалил знатного, но один на один. А война – ну ее к Сашию! Только обжились заново…

– А если все-таки нападут? Пойдешь в ополчение?

– Кто нас спрашивать-то будет? Погонят… Гляди, идет кто-то! – встрепенулся батрак.

По дороге навстречу всадникам плелся одинокий мужчина – насколько позволяли разобрать лесные сумерки, не бродяга, а просто хорошенько пожеванный Сашием: одежда новая, добротная, но как будто в ней искупались и позволили высохнуть прямо на теле. На ноге сапог с высоким голенищем. На левой. Правую незнакомец обмотал какой-то тряпкой. За спиной висели ножны без меча.

Цыка посмотрел на него с большим сомнением, но все же окликнул:

– Эй, друг, ты девку на корове не видал? Девка черная, корова трехцветная, с утра ищем!

Человек поднял голову, и батраку стало страшно: такие стеклянные, безумные глаза на него уставились.

– Девка! – рыдающим голосом воскликнул странный тип. – Корова! Ха-ха-ха! У меня КРЫСА пропала!

– Тоже мне горе! – беспечно отмахнулся Мих. – Поехали с нами, у нас на хуторе этих крыс – как навоза! Наберешь себе целое лукошко, самых отборных!

Более проницательный Цыка пнул его в ногу и прошипел:

– Ты чего, болван! Это ж, кажись, путник!

Но было поздно.

– А ну, слезай с коровы, шутник вшивый! – подскочив к ним, истерично заорал незнакомец, обращаясь почему-то к Цыке. – Не то с моей помощью свалишься!

Ничего не попишешь, пришлось спешиться.

– Господин, смилуйся! – взмолился батрак, падая на колени. – Она ж не моя, хозяйская!

– В Пристани заберешь!

Путник вскочил в седло, развернул корову обратно к городу и пнул пятками. Животное пошло усталой, тяжелой рысцой, постепенно сходящей на шаг.

Цыка с Михом переглянулись. Первый занес ладонь как бы для затрещины, второй виновато развел руками.

Батраки вдвоем влезли на оставшуюся корову и потрюхали за путником. Если вернуться на хутор пешими, Сурок точно убьет…

* * *

Почти весь день Альк проспал, тяжело сопя и пыша жаром, как печка. Только пил и несколько раз просился по нужде. Тем не менее крысиным духом, казалось, пропиталось все насквозь: и платье, и руки, и корова, и даже вещи в торбе. Рыска давно бы отполоскала крыса в ручье, но в обеих попавшихся по дороге криницах вода была такой студеной, что девушка побоялась, как бы Альк не расхворался окончательно.

К вечеру крыс слегка ожил и соблаговолил еще немного поесть. Веску охотников за «шпионами» Рыска объехала стороной, но по пути встретилась еще одна, большая, где девушку приняли немного приветливей. Удалось купить даже баклажку для воды и шерстяное покрывало, немилосердно коловшееся, зато очень теплое. Узел за пазухой полегчал вдвое, но до города расходов больше не предвиделось.

Альк, к тайной Рыскиной досаде, знал здешние края лучше, чем родившаяся и выросшая тут девушка.

– Налево поверни, – бурчал он, едва удостаивая взглядом очередную развилку.

– Там же сплошные кусты! Наверное, по этой тропе просто бабы за малиной ходят…

– Налево.

И неизменно оказывалось, что в кустах все-таки есть проход, с обрыва не так уж сложно спуститься, а через болотину идет скрытая мхом гать.

– Завтра к обеду будем в Макополе, – пообещал Альк, глядя с покрывала, как Рыска разводит ночлежный костер.

Девушка замешкалась, не сразу сообразив, о чем речь. В веске город называли просто Городом, других-то рядом все равно нету. Еще Столица была, Ринстан. Но она вообще казалась чем-то заоблачным.

– А до Йожыга далеко? – невесть с чего вспомнила Рыска.

– Надо же, – изумился крыс. – Про Мирины Шахты не знает, а это… Далеко. Еще к востоку за Шахтами, маленький приграничный городок.

– Маленький? – Теперь удивилась Рыска. Судя по рассказам дедка, Йожыг был единственным оплотом Ринтара в прошлой войне.

– В четверть Макополя. Фактически крепость, обросшая веской. А сейчас от него вообще одни развалины остались, он же вечно из рук в руки переходит: Йожыг первым сражением берут, а последним сдают.

– Бедные жители, – искренне посочувствовала Рыска йожыгчанам.

– Чего бедные-то? Работа всегда есть, и землянка у каждого в лесу вырыта.

– А война?!

– Не чаще чем во всей стране. Зато сразу отвоевали и успокоились, не надо мучиться ожиданием, когда ж наконец до них докатится.

Такой подход к делу девушку огорошил. Война – это же ужас, конец света, безжалостная стихия, как ураган или лесной пожар! А Альк рассуждает о ней, будто Сурок о поездке на рынок: чуток попотею, зато вернусь с наваром.

– А что тебе в Шахтах нужно?

– У меня там дедушка живет. Бывший путник.

Рыске почему-то сразу представилась седенькая бородатая крыса, опирающаяся на прутик.

– Человек?

– Да. Ему повезло, – со странным выражением подтвердил Альк.

– Он тебя расколдует?

– Возможно, он знает, как это сделать, – уклончиво ответил крыс.

– И что потом?

– Я тебе заплачу, и распрощаемся. При любом исходе.

– Что, и клад там же зарыт?

– Угу. В горшке под нужником.

Рыска насупилась.

– Опять издеваешься?

– Да пошутил я про клад, дурочка. Я из очень знатной семьи, у моих родителей есть даже родовой замок – не говоря уж о фамильных драгоценностях. Получишь ты свои златы, даже в бриллиантах, если пожелаешь.

– В че-о-ом?

– Ясно. Тогда в златах. Или в сребрах. Или в медьках, отольешь из них корову в полный рост и поставишь в палисаднике.

Рыска фыркнула. Если б такая корова монетами доилась, можно было б и отлить!

– Так, может, к тебе на «вы» надо обращаться? Раз ты породистый такой?

– Обращайся, – благосклонно согласился Альк. – И кланяться не забывай, простолюдинка сиволапая.

– Вот еще!

– Ты ж сама предложила.

Крысюк сполз с покрывала и, припадая на все четыре лапы, поволокся к пучку травы. Девушка сердито бросила в костер большой корявый сук. И почему в разговоре с Альком она действительно ощущает себя дурой-девкой?!

* * *

С опушки на город открывался такой вид, что Рыска замерла от робости и восхищения. Конец весны расшил холмы маками, как старательная невеста – свадебное полотенце: густо и с душой. В центре огромным караваем лежал такой же алый город. Крыши смыкались плотно-плотно, словно шляпки опят; отсюда казалось, что они вовсе срослись. Понятно теперь, почему его Макополем кличут!

– Ну, чего застыла? – нетерпеливо окликнул Альк, с утра ехавший на коровьей спине в одиночестве: Рыскина попа решила, что вчерашнего опыта верховой езды с нее достаточно. Крыс же чувствовал себя намного лучше и уверенно держался за подстилку, умудряясь даже вставать на дыбки на ходу.

– Они что – все черепичные?!

– Вот еще. В основном – крашеная солома.

– Все равно красиво, – завистливо вздохнула Рыска. Какой маленькой, тусклой и жалкой казалась ее веска по сравнению с этим великолепием!

– Издалека и с наветренной стороны. Кончай слюни пускать, нас уже телега настигает.

Девушка испуганно оглянулась, но две бабы и мужик простецкого вида, сидящие на груде мешков, были ей незнакомы и выглядели безобидно.

– Ну и что? Пусть обгоняют.

– Надо проехать через городские ворота прямо перед ними.

– Почему?

– Они должны заплатить пошлину за ввоз товара. Стража будет смотреть на них, а не на тебя. Влезай на корову.

– Зачем?

– Для солидности. И ворье не дотянется.

– Я деньги за пазухой держу!

– Да хоть в зад засунь, эти – достанут.

Рыска скептически фыркнула, но все-таки, тихонько поойкивая, оседлала Милку. Альк тут же деловито вскарабкался по платью и, прежде чем девушка поняла, что плечом он ограничиваться не собирается, поддел мордочкой воротник и нырнул за шиворот.

– Ты что делаешь?! – заверещала Рыска, оттягивая ткань с мерзкой, царапающейся и щекочущейся крысой.

– Деньги твои охранять буду.

– Вылазь немедленно! – Не сиди девушка на коровьей спине, наверняка попыталась бы сорвать платье вместе с Альком. О Хольга, у меня за пазухой крыса!!! Ладно еще когда он в подоле лежал, но к голому телу!

– Чтобы меня каждый встречный видел?

– Ну… в торбу спрячься!

– Спасибо, я там уже был. Не понравилось.

– Вот и мне не нравится!

– Ничего, скоро притерпишься. – Альк развернулся и царапаться перестал.

Ощущение все равно было неимоверно гадостное: как будто это чуждое, мелкое и мохнатое вот-вот ей в пупок зубами вопьется.

Телега пронзительно заскрипела за самой спиной, поворачивая оглобли, чтобы объехать помеху. Весчане изумленно таращились на странную девушку, разговаривающую со своим животом. Рыска, спохватившись, хлопнула ладонью по Милкиному крупу, и корова, вздрогнув от неожиданности, припустила с горочки.

– Чтоб те Саший так дороги путал, как ты с этой определиться не можешь! – полетело вслед сердитое. Оглобли снова заскрипели, возвращая колеса в колеи.

Рыске было не до угрызений совести: корова впервые шла под ней галопом, а жалкое подобие узды, сделанное из веревки, могло служить только шатким поручнем. К счастью, возле города дорога выровнялась, и Милка сама перешла на трусцу. Как Альк и предсказывал, двое рослых детин у ворот едва удостоили оробевшую девушку взглядом. Блеющего «в город, к братцу в гости» им хватило. Зато на телегу молодцы набросились, как волки на жирного барашка: один полез по мешкам на самый верх, щупая, во всех ли одно насыпано, другой принялся допытываться, откуда товар и почем собираются торговать.

Очутившись внутри, Рыска мигом забыла и о крысе за пазухой, и о ноющей попе, и даже о поисках Жара. Девушка вертелась на коровьей спине как блоха, впервые в жизни вскочившая на собаку. Сколько вокруг всего! Яркого, шумного, необычного! И все куда-то торопятся, проходят мимо, даже не кивнув друг другу. А торговцы, наоборот, за локти хватают, зазывают в лавки! Весковый-то лавочник даже головы из окошка не высунет; к нему покупатель и так, если надо, зайдет – больше ж некуда. И ни одного дерева! Только ящики с цветами на окнах, длинные душистые плети свешиваются до следующего этажа или земли, а навстречу им, оплетая дома, поднимается несъедобный коровий виноград. А одежда какая! Синяя, красная, зеленая, будто из травы соткана! Некрашеного полотна и шерсти вообще-то гораздо больше, но они как-то теряются, будто в воробьиную стаю залетело несколько малиновок и щеглов и все внимание только им.

– Ой, смотри, какие у этой тетки смешные рукава! Аж по земле метут!

– Ты бы еще пальцем в нее тыкнула, – сварливо одернул Рыску Альк, высунув морду из ворота. – И не ори так, это ж город, а не коровник!

– А как она с ними белье стирать будет? – не унималась девушка. «Тетка», и без пальца заметив неприличное внимание простолюдинки, порозовела и сделала непроницаемое лицо. – А если сзади наступят?

– Темнота ты весковая, это же дочь какого-нибудь судьи или вообще наместника! – не выдержал Альк. – Такие рукава как раз означают, что ей не приходится ни работать, ни толкаться в толпе!

– Да-а-а? Но они, наверное, все равно такие неудобные… А мочанку как в них есть? Обкапаешься же весь!

– Ха-ха-ха! – Крыс представил, как расфуфыренная девица изысканно, с оттопыренным мизинчиком, макает кусок блина в жирную подливку. – Скажи еще – говяжьи мослы обгрызать.

– А если на дороге лужи? – наивно продолжала гадать Рыска, вынудив-таки богатейку ускорить шаг и свернуть в первую попавшуюся улочку. – Гляди, гляди, водичка! Прямо из камня течет!

Девушка благоговейно уставилась на фонтан: грязную струю, бившую изо рта такого обшарпанного, позелененного плесенью изваяния, что создавалось впечатление, будто ему очень, очень худо.

– Будь я человеком, рядом с тобой давно бы от стыда сгорел, – обреченно объявил Альк, разжимая коготки и сползая девушке за пазуху.

* * *

Через лучину опьянение новизной прошло, и Рыска начала понимать, что имел в виду ее спутник. Камнями оказались вымощены далеко не все улицы. На некоторых лежали доски, осклизлые от помоев, на других – только помои. Побелка на домах лупилась большими хлопьями, крашеная солома с изнанки прогнила, и в ней гнездились воробьи. Повсюду сидели нищие, непрестанно кланяясь и бормоча благодарности пополам с проклятиями – в зависимости от щедрости прохожих. Редкие порывы ветра, сдуру залетевшие в переулочную вязь, пахли то едой, то тем, во что она превращается, причем разница между ними порой улавливалась с трудом.

Рыска ойкнула, оглянулась, но щель между двумя домами была так узка и темна, что за три шага от нее уже ничего не удавалось разобрать.

– Кажется, там за кучей мусора труп лежит!

– Может быть, – равнодушно отозвался крыс, даже не пожелав высунуться и проверить.

– Так надо скорее стражу звать!

– Сама найдет.

– А вдруг нет? Я и то случайно заметила, потому что с седла! Он там неделю лежать может!

– По такой жаре – полдня от силы, – цинично заверил Альк.

– Но это же человек! Нельзя бросить его вот так валяться в грязи!

– Это труп, и ему уже на все наплевать. А стражники первым делом обшарят твои карманы и отнимут все мало-мальски ценное.

– За что?!

– А вдруг ты успела обобрать покойника и утаила важные улики?

– Но я бы никогда такого не сделала!

– Если начнешь возражать, заподозрят, что ты его и пристукнула. Подхлестни-ка лучше корову, чтобы убраться отсюда до их появления.

Дальше Рыска ехала такая пришибленная, что ее не впечатлил ни мост с ажурными перилами, изогнувший спину, как трущаяся о ноги кошка, – корова еле по нему взобралась, – ни цветная лепнина на высоком узком доме, похожем на пеструю птицу, застрявшую в жухлом кустарнике. Несколько раз навстречу попадались стражники, один даже гаркнул на Рыску, чтобы проваливала с этой улицы – здесь на коровах не ездят, – но останавливать, вымогая мзду, поленился. Проще к какому-нибудь горожанину прицепиться, те сразу смекалисто лезут за кошелями и жалоб потом наместнику не пишут.

Потом дорогу перегородил пожиратель огня, «обедающий» длинным горящим прутом.

– Есть-то как хочется, – завистливо вздохнула Рыска. Утром они с Альком разделили последнюю корку, и ее было маловато даже для перекуса.

Лицедей рыгнул пламенным облаком, корова испуганно замычала и проскочила вперед, чуть не сбив бранящегося мужика с ног и оставив ему в награду большую пахучую лепешку.

Крыс зашебуршился и снова выглянул из-за пазухи:

– Сверни на следующем повороте… А теперь прямо-прямо-прямо, пока дома не расступятся.

– Это мы наконец на окраину выехали?

– Да сколько там того города… просто улочек много, вот и кажется, что он огромный, когда в центре плутаешь. Нам туда. – Крыс вытянул мордочку к избушке по правой стороне дороги.

У длинной коровязи стояло два воза и скаковая буренка, на крыше, свесив с охлупня хвост и переднюю лапу, дрыхла трехцветная кошка. Стены были побелены, чтобы издалека виднелись ночью, и размалеваны картинками, привлекающими внимание днем. Слева от двери – стая зеленых красноносых роготунов, чокающихся кружками, справа – жареный поросенок на блюде, окруженный разноцветными яблочками.

– Это же кормильня! – перепугалась девушка.

– И что?

– Там мужики варенуху пьют!

– Верно. А еще отдыхают и едят. Девушки в том числе.

– Знаю я, какие там девушки! Они давно и не девушки вовсе!

– Дурында, сейчас же утро. Потаскухи тут только к вечеру появятся, когда отоспятся.

– Ну и я не пойду! – уперлась Рыска. – А то примут еще за… рано проснувшуюся.

– Тебя?! Не обольщайся.

– Почему это? – как-то даже обиделась девушка.

– Да у тебя на лице написано: не тронь – лягнет!

– Те, кто сидят в кормильнях, на это не смотрят! Им лишь бы в юбке!

Крыс досадливо шевельнул усами:

– Слушай, откуда ты столько знаешь про кормильни, если никогда в них не была?

– Хозяйские дочки рассказывали!

– А они сюда заходили?

– Конечно нет! – с возмущением опровергла девушка. – Приличной женщине там делать нечего!

– Тогда почему ты им веришь?

Рыска растерянно потеребила поводья. Маська и Диша действительно любили приврать для красного словца, а то и поиздеваться над наивной служанкой. Сурок-то отзывался о кормильнях с куда большей приязнью. Может, просто не брал туда дочерей, а те с досады всяких глупостей насочиняли?

Корова, совсем запутавшись, чего хочет от нее всадница, остановилась и начала меланхолично объедать придорожный куст.

– А ты был в кормильне? – неуверенно спросила Рыска.

– Сто раз!

– В этой самой?

– И в этой тоже. Вполне приличное заведение… то есть дрянное, конечно, но перекусить здесь можно.

В животе заурчало еще требовательнее.

– Заодно расспросим о твоем дружке, – продолжал соблазнять Альк. – Сплетни стекаются в такие места, как помои в сточную канаву. Или ты так и собираешься разъезжать по городу взад-вперед, вглядываясь в мужиков? Тогда о тебе точно кой-чего подумают.

Пока спорили, кормильня осталась позади, пришлось разворачивать Милку. Стоило ей остановиться у коровязи, как откуда-то выскочил парнишка лет четырнадцати и услужливо придержал скотину, пока девушка слезала.

– Спасибо, – немного растерянно поблагодарила Рыска.

– Заходите, госпожа, я коровку сам привяжу, – кланяясь, пригласил парнишка. Девушка еще шире распахнула глаза: какая из нее госпожа-то? Может, он, бедный, слепенький? – Чистить, кормить надо?

– Нет.

– Почему? – забывшись, спросила Рыска у Алька.

– Дык потная же, – удивился парнишка. – И голодная, наверное.

– Потому что в городской кормильне за это берут втрое больше, чем в придорожной.

– Нет, – поспешно сказала девушка. – То есть ничего не надо, спасибо.

Оставив разочарованного парнишку украдкой крутить пальцем у виска, Рыска с замиранием сердца потянула на себя тяжелую дверь кормильни. Пахнуло спертым воздухом, равно пропитанным запахами еды и потных тел. Гостевая комната оказалась небольшой, половину дома занимала кухня. Ближайший к двери угол был отгорожен стойкой с кружками, кувшинами и пивным бочонком. Дальше двумя рядами стояли шесть столов. Увидев за одним из них степенную пару с ребенком, жадно пьющим из кружки (не варенуху же!), Рыска немного успокоилась. Больше похоже на обычную лавку, чем на злачное место.

– Тебе чего, красавица? – окликнул ее кормилец, выглянув из-за бочонка. – Кваску или покрепче?

– Мне бы покушать, – робко призналась девушка. – У вас есть что-нибудь?

– Что-нибудь – есть. Каша, яйца вареные, хлеб… Супы и мясное, не обессудь, еще не поспели – мы их только в печь поставили, к обеду. Могу мальчишку в погреб послать, нарезки колбасной настругать…

– Нет-нет, спасибо, – торопливо перебила Рыска, – мне и каши с хлебом хватит.

Кормилец уговаривать не стал: весчане всегда заказывали чего подешевле и попроще, даже во время еды свободной рукой прижимая тощий кошель.

– Так садись, щас все подам.

Рыска огляделась. Семья уже ушла, за двумя столами сидело по мужику. Оба нахально глазели на девушку, чавкая, как боровы у корыта. Хорошо бы удрать от них в самый угол и отвернуться спиной… но вдруг тут, как в гостях на свадьбе, не принято занимать пустой стол, если за другими еще есть места?

– А куда?

– Куда хочешь, – ухмыльнулся кормилец. – Что, впервые в городе?

– Ага, – жалобно подтвердила девушка. – А вон за тот можно?

– Можно, если осторожно, – хохотнул мужик.

Что он имеет в виду, Рыска не поняла, но на всякий случай проверила и стол, и стул – не шатаются ли.

Каша оказалась невкусной, переваренной и несоленой. Покрошенный в нее укроп не спасал дело, даже наоборот – навевал грусть по вареной картошечке, к которой пришелся бы куда более кстати. Зато хлеб был только что из печи – пышный, еще теплый, с хрустящей корочкой. Рыска съела оба ломтя, украдкой отправив кусочек за пазуху.

– Отрубной, – презрительно заметил Альк, но из пальцев его мигом выдернул.

Разомлев от сытости, девушка облокотилась на стол и уже спокойнее рассмотрела кормильню. А тут ничего, забавно! Хуторской чердак немножко напоминает, тоже везде пучки душистых трав, плетенки лука и низки сушеных грибов висят. Рыска пригляделась и обнаружила, что грибы эти – мухоморы.

– Они же ядовитые! – возмущенно прошептала она.

– Кто? А, конечно. И лук наверняка прошлогодний, давно сдохший.

– Фу, гадость какая! – сморщила носик девушка, поняв, откуда берется легкий душок гнильцы.

– Хм? А для чего они здесь, по-твоему?

– Ну, наверное, чтобы отрывали и закусывали, – почуяв подвох, неуверенно сказала Рыска.

– Вот из-за таких простофиль и приходится одну дрянь вешать. Иначе всю красоту сожрете.

Рыска вконец смутилась. Весчане тоже украшали избы, но лишь по праздникам, цветами и ветками, а не едой. В косы лук только для удобства сплетали.

Кормилец, заметив, что девушка уже поела и что-то бормочет под нос – не блаженная ли? – подошел к ее столу. Со стороны двери, чтоб не сбежала до расплаты.

– С тебя семь медек, гостьюшка.

– Сколько?! – охнула Рыска. Ну у них в городе и цены!

– Скажи, что больше двух эти помои не стоят.

– Что?

– Семь монет, – повторил кормилец, переставая улыбаться.

Остальные едоки с интересом наблюдали за представлением, наслаждаясь превосходством над наивной весчанкой: уж с них-то тройную цену не слупишь, калачи тертые!

– Давай плати, девка! – усилил нажим мужик, видя испуг на девичьем личике. – Или юбку задирай.

Тут он сглупил: честная Рыска, повздыхав, все-таки отдала бы ему запрошенные деньги. Если добром попросить. Но стоило кормильцу посягнуть на святое, как девушку словно Саший за язык ущипнул.

– Вы, дяденька, лучше не охальничайте, – срывающимся голоском заявила она. – А то как бы вам совсем интерес к юбкам не потерять!

Срезав хама, Рыска полезла за деньгами, наткнулась на Алька и машинально, как путающуюся под рукой вещь, выложила крыса на стол. Следующим был узел с монетами, но кормилец неожиданно затряс головой и руками, попятился, чуть не свалив лавку, и сбежал за стойку.

– Чего это он? – растерянно поинтересовалась у Алька девушка.

– Чего, чего… – Всклокоченный крыс прижался к столу, щурясь от света. – Влипли мы. Путников в кормильнях до второго сребра поят-кормят бесплатно.

– Но я же…

– Скаковая корова, крыса, такая угроза от худосочной девчонки… Что еще он мог подумать?

– Я пойду извинюсь и объясню! – Рыска рванулась перелезть через лавку, но Альк с неожиданной прытью вскочил ей на грудь и повис, уцепившись за ткань.

– Сиди уж, воинствующая невинность. Пусть он тебя лучше за путницу принимает, чем за беглую батрачку.

– А что тогда делать? – Девушка медленно опустилась на место, чувствуя себя просто ужасно. Она же осадить мужика хотела, а не перепугать!

– Заказывай нарезку. Гулять так гулять. – Альк взобрался до ворота и снова скатился за пазуху.

– Да мне сейчас кусок в горло не полезет!

– С собой завернем.

– Нет, я так не могу!

Рыска опять начала вставать, но тут дверь распахнулась и в кормильню уверенно шагнул высокий, щеголевато одетый парень: высокие сапоги, красные штаны, плотно, по городской моде, обтягивающие ноги, зеленый бархатный кафтан и такая же шапка, украшенная посеребренной пряжкой и лихо заломленная набок. К поясу привешены длинные ножны с кинжалом, в полмеча размером, с другой стороны болтается увесистая кожаная сумка. На лицо девушка обратила внимание в последнюю очередь – и то когда парень ахнул и в изумлении хлопнул себя по бедрам:

– Рыска?!

Глава 14

Крысиная стая живет по жестким законам, и каждая крыса в ней знает свое место.

Там же

Жар узнал ее сразу. Рыска почти не изменилась, разве что подросла и чуть-чуть поправилась – ровно настолько, чтобы называться не тощей, а стройной. Все те же яркие глаза, толстые косы до пояса, простенькое платье, облупленный на солнце нос. Только что-то поменялось в лице… и ниже. Жар оставил дома девочку – а встретил девушку, даже, пожалуй, молодую женщину – ведь ей уже вроде бы исполнилось семнадцать? Интересно, что она тут делает? С батраками в город приехала – или с мужем?

Пока парень с изумлением и восторгом таращился на подругу детства, за пазухой у нее что-то зашевелилось и из выреза выглянула маленькая бурая мордочка.

– Это он? – пренебрежительно осведомился крыс, разом скомкав волшебство встречи.

– Она разговаривает?! – Жар чуть не сел мимо лавки.

– Он, – смущенно поправила и одновременно ответила Рыска. Альк взобрался на ее плечо и подался вперед, шевеля растопыренными усами.

– Фу-ты ну-ты, что за красавчик! С какого пьяницы кафтанчик снял?

Девушка сердито смахнула крыса за пазуху, от неожиданности тот даже не успел ее цапнуть.

– Это мой лучший друг, – прошипела она, наклонившись к вороту. – Так что будь добр, веди себя повежливее!

– Он разговаривает? – ошеломленно повторил Жар.

– Да, я уже догадался. Такой же тупой. – Альк вильнул хвостом, зашиваясь поглубже.

– А он-то почему тебя слышит? – Рыска, спохватившись, потыкала в бугорок под платьем.

– Понятия не имею.

Ответ прозвучал неубедительно, но девушке сейчас было не до разборок с крысой.

– Добрая госпожа! – Кормилец, догадливая шельма, приволок нарезку сам, да такое блюдо, что полстола заняло. – Соизвольте откушать!

– И варенуху тащи, – машинально добавил Жар. – Такую встречу надо хорошенько отметить!

– Две кружки, Ко… господин? – Кормилец вовремя спохватился, что далеко не все завсегдатаи любят, когда к ним панибратски обращаются при чужаках. Мало ли какие дела их связывают!

– Еще чего! – свысока поглядел на него парень. – Кувшин!

Рыска сияла как начищенная серебряная монетка.

– Ох, Жар, неужели это ты?! Я тебя так ждала! Так беспокоилась, как ты тут!

Парню, напротив, жутко хотелось провалиться сквозь пол. Ну где этот кормилец с варенухой?! Нет, он тоже был рад видеть Рыску живой-здоровой, но… Девушка была из его прошлой жизни, возврат к которой представлялся с трудом. Первый год в городе Жар действительно мечтал вырвать подругу из лап Сурка, хватался за любую работу: помогал грузчикам, чистил коров, подметал улицы, даже в красильне месяц проработал, а потом… Нет уж, пусть Рыска спокойно живет на хуторе, доит коров и рожает детей, тем более что с ее характером для счастья больше ничего не нужно.

– Да так… помаленьку… – Жар был не в силах смотреть в счастливые глаза девушки. Опустил взгляд чуть ниже – и снова наткнулся на крыса, прямо-таки излучавшего насмешливое презрение. – Ты что – путница?!

– Нет, – поморщилась Рыска. – То есть… в общем, это долго объяснять. Так получилось. А ты? Ишь какой важный! Все-таки сумел к купцу в помощники устроиться?

Жар почему-то смутился и, мешкая с ответом, сцапал с блюда влажный полупрозрачный шматок полендвицы, скатал в трубочку и отправил в рот. Рыска умиленно смотрела, как он жует.

В кормильню зашел еще один мужик – мрачный бородатый тип в серой рваной одежде и на удивление добротных башмаках. Сунулся к хозяину с каким-то вопросом, но тут сам заметил Жара и, махнув кормильцу рукой, подошел к парню. Хлопнул его по плечу, заставив вздрогнуть и обернуться.

– Здорово, Коготь, – злорадно прохрипел мужик. – Вижу, ты сегодня при тележке?

Глядел он при этом почему-то на Рыску. Нехорошо так, с сальной ухмылочкой.

– Коготь? – хихикнула девушка, но Жару было не до смеха.

– Отползем, – поспешно сказал он, вставая и оттесняя странного знакомого в дальний темный угол.

Мужик все-таки успел чмокнуть Рыске губами и показать какой-то непонятный жест, указательным пальцем снизу вверх.

– Он что, тоже принял меня за Жарову невесту? – шепотом спросила девушка у Алька.

– Не беспокойся. Это последнее, что пришло бы ему в голову. Дай колбаски!

– А что пришло первым?

Но крыс занялся поданным куском и умолк. До стола наконец добрался кувшин с пресловутой варенухой. Рыска глядела на него, глядела, потом не удержалась, наклонила и воровато понюхала. Пахло странно и, пожалуй, вкусно – как забродившее варенье, в которое добавили корицы. На хуторе таким не баловались, пили просто вино, обычное и ледяное.[14]

Собеседники тем временем распалялись все больше. До Рыски начали доноситься обрывки слов, а потом и фраз:

– …чего не знаю! – У Жара голос был громче и резче.

– …а Серый…

– …когда-нибудь язык отсохнет…

– …Хольга заповедала….

– …портянку размотать?!

– …беспокоится…

– Еще угрожать мне будешь?!

– …ер…

– Промеж досок я его видел!

– …ать?

– Так и передай!

Жар вернулся за стол, ухватил кувшин и жадно отхлебнул прямо из горлышка.

– Кто это? – удивленно спросила Рыска. – Что он хотел?

– Да так… по работе… – Друг зло проводил взглядом идущего к двери мужика. – Ты надолго в Макополь?

Рыска растерянно заморгала. Она-то была уверена, что Жар сразу все поймет и примет ее с распростертыми объятиями.

– Я вообще-то… к тебе. Насовсем.

Парень раскашлялся, чуть не уронив кувшин.

– Насовсем?! – прохрипел он. – Ну, то есть… я жутко рад, просто… неожиданно очень. А чего это ты вдруг?

Теперь смутилась Рыска. Альк гнусно подхихикивал, откровенно наслаждаясь сценой.

– Да, понимаешь… – промямлила девушка. – Ушла я от Сурка. Замуж хочу и своим домом жить.

– А жених у тебя уже есть? – со слабой надеждой спросил парень.

Рыска весело помотала головой: мол, не бойся, я тут одна!

Жар загрустил еще больше:

– Понимаешь, Рысь, тут такое дело… Мне, похоже, самому пора отсюда нитку прясть, и поскорее.

Подруга с трудом, но поняла, что он имеет в виду.

– Почему?!

– Ай, – парень досадливо махнул рукой, – коты взбесились, мышеловок во все норы навтыкали. Никакого житья не стало, а тут еще Пес докапываться начал…

– Чего? – растерялась девушка. Город так разительно отличался от вески, что Рыска готова была поверить, что здешние кошки брезгуют лично гоняться за мышами, а собаки командуют хозяевами.

– Прости, – в свою очередь смутился Жар. – Местный жаргон. Ну это… стража на ночных ополчилась, выходы из города перекрыла и груши околачивает… то есть обыскивает всех.

– А мы-то тут при чем? – удивилась девушка.

Друг виновато опустил глаза, потеребил себя за кончик носа:

– Ну, я как бы… немного при том.

– То есть? Ты стражник? – Рыска уважительно поглядела на богатое одеяние друга, не замечая, что бархат на сгибах изрядно потерт, да и в плечах кафтан сидит как-то кривовато, будто не на Жара шит.

– Э-э-э… не совсем… знаешь, Рысь.

– Да вор он, вор, – безжалостно подсказал Альк. – Чего тут гадать-то, по морде ж все видно.

– ВОР?! – Рыска аж вскочила.

– Зато один из лучших, – поспешил заверить ее Жар. – Чего ты так распушилась-то? Не было у меня другого выхода, понимаешь? В городе чужаку честным трудом не прокормиться, ну и пришлось… крутиться.

– Воровать?!

– Тихо ты! – Друг встревоженно дернул ее за рукав, заставив сесть. В этой кормильне, правда, приличных людей отродясь не водилось, только беднота и мелкое жулье, – но не то у вора ремесло, чтоб им на весь свет хвастаться. Сам Жар забрел сюда узнать последние новости, ну и кое-что «уронить» нечистому на руку кормильцу. – Я сейчас все тебе объясню…

– Хорош глаза закатывать, – поддержал вора крыс. – Ты ж сама третьего дня корову свела.

– Что, правда? – оживился Жар.

– Нет! – Рыска снова рванулась с места, но друг не спешил разжимать пальцы. – Это моя оплата!

– Только хозяин об этом не знает.

У девушки задрожали губы. Родители, а потом и Фесся с женкой с детства вдалбливали ей, что лучше помереть с голоду, чем воровать. И вот теперь лучший Рыскин друг – вор, и сама она, похоже, ничем не лучше!

– Ты не сопли распускай, а думай, как вину загладить. Раз твой дружок из города улепетывает, нам тут тоже рассиживаться нечего.

– Эй, – внезапно осенило Рыску, – а ты случайно не в сторону Мириных Шахт едешь?

– Может быть, – осторожно ответил Жар. Куда податься, он сам еще толком не знал. Можно и впрямь поближе к Саврии, там летом попрохладнее. – А что?

– Я крысу пообещала туда отвезти, – доверчиво призналась Рыска. – За пятьдесят златов, представляешь?!

– Ну-ну, поди еще на всю улицу покричи! – возмутился Альк, но было поздно.

Когда дело дошло до денег, Жар оказался куда практичнее девушки. На лице у вора появилось незнакомое Рыске хищное и оценивающее выражение.

– А задаток ты у него взяла? – вкрадчиво поинтересовался он.

– Нет, – растерялась девушка. – А надо было?

Друг обидно расхохотался:

– Конечно! Тут не каждому человеку верить можно, не то что крысе! Где у нее кошель-то? Изоткудова она деньги вынимать будет?

– Задаток вам нужен? – презрительно взъерошился Альк. – Пожалуйста. Пять златов устроит?

Рыска охнула. Конечно, обещанные пятьдесят тоже впечатляли – как далекая, наполовину сказочная мечта. Но получить такую кучу деньжищ прямо сейчас, в руки!

– Хотя бы десять положить надо, – небрежно возразил Жар.

– Обойдетесь. Вам, нищебродам, и пять дай – нет уверенности, что не сбежите.

– Обижаешь, животное, – важно сказал парень. – Мы – люди солидные, у нас как в тсарской казне.

– Ага – по меркам помойки. – Крыс уже привычно шмыгнул к Рыске за пазуху. – Пошли.

– Куда?

– За твоими деньгами, маленькая алчная весчанка. – В вороте мелькнул хвост, щекотнув Рыске подбородок, и показалась мордочка.

– Я поняла, но куда надо идти?!

– Тут недалеко, – зловеще пообещал крыс. – Твой дружок как раз успеет допить варенуху.

– Эй-эй! – Жар тоже вскочил. – Я с вами.

– Ты нам только помешаешь.

– Нет уж, – уперся вор. – Идем вместе, а то мало ли куда ты ее заведешь!

– О да, – глумливо подтвердил Альк. – Я умею заводить женщин. Что ж, иди – но я предупреждал!

Рассчитавшись с кормильцем (тот не только не стал брать с гостей денег, но и без спора уплатил Жару назначенную сумму за содержимое его сумки), компания вышла во двор. Милку парнишка все-таки почистил и накормил, безмерно удивившись брошенной Жаром монете, – видать, хозяин приказал обслужить скотину «путницы» бесплатно. Но забирать корову гости пока не стали.

– Молельню видишь, с колоколом под аркой? Иди к ней. Та-а-ак… Теперь налево.

– В эту щель?!

– Бывают и уже, – успокоил ее Жар, первым заходя в узенький проулок. – Здесь хоть боком протискиваться не надо.

Но Рыске даже такой ход напоминал крысоловку: две доски на распорке, а сверху лежит камень. Чуть тронешь приманку, схлопнутся и раздавят в лепешку. Девушка рвалась поскорее проскочить неприятное место, но у самого выхода крыс жестко ее осадил:

– Стоп! Сначала я все объясню, а потом выйдем. Нам нужна вон та дверь, где крылечко с железными перилами.

– Опа, – удивился Жар. – Это ж купца Василюги дом, мы его на прошлой неделе чистили!

– В уборщики нанимались? – наивно уточнила Рыска.

– Ага, – смутился друг. – Того… пять узлов мусора вынесли.

Альк расхохотался:

– Поди еще оплату за свой труд попроси.

Жар насупился, а крыс снова обратился к Рыске:

– Постучишь, и если откроет важный такой мужик, с плешью сердечком, сделаешь жалобный вид и скажешь: «Милсдарь купец, Альк Хаскиль бьет вам челом и напоминает о зимнем долге, прося вспомоществовать им на благое дело, сообща начатое в кормильне «Под семью елками». Запомнила?

Переулок показался девушке намного уютнее.

– А может, мы все-таки вместе с Жаром пойдем? Он ведь уже этого Василюгу знает…

– Нет-нет, – резко сменил мнение друг. – И вправду – лучше ты одна. Не бойся, я здесь подожду!

– Иди, девка, стучись, – неумолимо велел крыс. – Ты же любишь блестящие, гладенькие, звонкие денежки?

– Не люблю, – проворчала Рыска, но все-таки пересекла улицу, поднялась по ступенькам и робко брякнула кольцом. Звук получился сухой, будто старческое перханье, и быстро угас.

– Стучи-стучи, – подбодрил ее Альк. – Он после обеда вздремнуть любит.

– Ой… так, может, не стоит его беспокоить? Я могу и до вечера подождать!

– Ничего, ему много дрыхнуть вредно. Да брось ты кольцо, подолби кулаком!

– Это неприлично!

– Неприлично с козой в сарае запираться.

Что тут неприличного (во время дойки мать всегда замыкалась изнутри на крюк, чтобы вредное животное не выскочило во двор), Рыска спросить не успела: дверь все-таки открылась. На пороге стоял унылого вида толстяк в домотканых штанах и наброшенном на голое тело кафтане, из распаха которого любопытно выглядывало бледное волосатое пузо.

– Чего тебе, девица? – сонно и тоскливо спросил купец.

– А… Альк Хаскиль бьет вас… – (на бородатом лице появилось легкое изумление), – то есть вам челом, напоминает о зимнем долге и просит восщи… воспмомщи… – (брови купца ползли все выше, Рыска краснела и путалась все сильнее). – Воспомощить им на благое дело. – Дальше Рыска оттарабанила без запинки и с облегчением вдохнула.

Купец перевел взгляд на ее живот. Альк сидел над самым поясом, еще и раскорячился зачем-то, платье заметно оттопыривалось.

Василюга мрачно засопел, скривился, но полез в нагрудный кошель, с которым, похоже, не расставался даже во время сна.

– Вот, держи, – сказал он, небрежно, будто горох, бросая Рыске (девушка еле подол подставить успела) пригоршню увесистых золотых монет. – Только никому ни гугу! А этому крысьему сыну передай, что в следующий раз я лучше сразу в бочке с ледяным вином утоплюсь, чем с ним за стол сяду.

– Хорошо, – растерянно пообещала девушка.

Купец выглянул на улицу, с подозрением осмотрелся, словно проверяя, не было ли свидетелей этому чем-то постыдному разговору, и захлопнул дверь.

Рыска поспешила назад в переулок, крепко сжимая подол.

Монеты были непривычно большими, толстыми и тяжелыми. Четыре тусклые, а пятая новенькая, блестящая, как солнышко. Жар попробовал ее на зуб и сам засиял, словно ложку меда съел.

– Ну, это совсем другое дело! Прячь, Рысь, да поглубже, а то у нас в городе такие умельцы есть…

– Конкуренты проклятые?

Альк хвостом вперед сидел на Рыскином плече, делая вид, что презренный металл его не интересует.

– А что вы все-таки в той кормильне под елками делали? – спросила девушка, которой не давал покоя странный взгляд купца.

– Как положено. Пили, ели, девок тискали. Таких же чернуль, а у Василюги плохая память на лица.

Рыска задохнулась от возмущения:

– Так что, он подумал… что я… о Хольга, какой позор! – Девушка уткнулась лицом в ладони.

– Да ничего, переживет купчина, – «утешил» ее Альк. – Главное, чтоб жена не узнала.

– А я?!

– Ты хотела денег? Ты их получила. А теперь в путь!

– Но-но, не так быстро! – Жар отвернулся от «убранного» дома, снова обрел уверенность и начал командовать: – Сначала ко мне заедем, вещи соберем.

– Надеешься примазаться к золотишку? – окатил его презрением Альк.

– Просто составлю Рыске компанию, – возмутился парень. – С друзей только последний сводник деньги брать станет!

– Я лучше Жару половину отдам, чем в такую даль в одиночку ехать! – одновременно возразила Рыска.

– Ладно, разбирайтесь сами, – махнул хвостом крыс. – Но учтите: сверх уговоренного и медьки не получите.

– А на дорожные расходы? – попытался торговаться Жар, но подруга смущенно на него шикнула: с таким кушем крохобориться стыдно, даже этих пяти златов с лихвой хватит на дорогу туда и обратно.

– У тебя корова-то хоть есть? – с большим сомнением спросил Альк, когда Жар взялся отвязывать Милку.

– Найдем, – уверенно пообещал парень.

– Верно, зачем прерывать традицию? Пусть вторая корова тоже будет краденой.

– Почему сразу краденой? – обиделся Жар. – Больно надо мне на какой-то буренке засыпаться, я только по-крупному работаю!

– То есть ты украдешь целого быка?

– Вот же ж язык поганый! У друзей одолжу. У меня, в отличие от крыс, их много, – съязвил парень.

– Ну посмотрим… – зловеще прошипел крыс, прячась на место, и парню почему-то стало не по себе.

* * *

– Ой, какой хорошенький! – умилилась Рыска.

На самом деле жилье в этой части города ценилось невысоко – дома старые, узкие, еще с тех времен, когда брали налог за ширину здания. Поперек комнаты даже кровать не поставишь. Но местечко было тихое, чистенькое, изобилующее старушками и, соответственно, цветами на окошках. Одну стену дома вообще целиком обвивал виноград, надежно укрывая ее изъяны. На крыше бдительно покручивался на одной ноге петушок-флюгер.

– Ты еще внутри не видала! – напыжился парень, доставая из кармана две связки – ключей и каких-то непонятных загогулин. Впрочем, вторую он поспешил запихнуть обратно.

Жар снимал комнату на третьем этаже, под самой крышей, приятно напоминавшей ему о хуторском чердаке. Только обставил он ее с куда большим шиком: мебель из медного дерева, ковер по щиколотку, чтобы, хм, в особых случаях не ограничиваться кроватью, на стене даже картина висит. Подлинник, скупщик за нее три злата пять сребров предлагал, но парню уж больно понравилась цветущая яблоня под закатным солнцем. К тому же с ее обсуждения начиналась добрая половина бесед, заканчиваясь заказом на другие произведения искусства.

Парень горделиво распахнул перед Рыской дверь, но в следующий миг отпихнул девушку в сторону и ворвался в комнату первым:

– Что за…

По чердаку словно ураган пронесся – в больших грязных сапогах, чьи отпечатки остались даже на стене, когда ее пинали от злости, что не застали хозяина дома. Ковер устилала перьевая требуха подушек, там же валялись выдернутые из комода ящики и вытряхнутые из них вещи. На светлом квадрате, оставшемся от картины, большими корявыми буквами было намалевано: «Ни па панятиям!»

– Что это значит? – прочитала, но не поняла Рыска.

Жар не прочитал – выучиться грамоте он так и не сподобился, – но понял.

– Да, – безжалостно подтвердил Альк. – Друзей у тебя много.

– Заткнись, скотина хвостатая! – Парень бросился проверять тайник под половицей и облегченно вздохнул: заначка была на месте.

Рыска удивленно подняла двумя пальцами что-то длинное, полупрозрачное, узорчатое, похожее на сброшенную змеиную шкуру:

– А это чего?

– Варежка, – гаденько захихикал Альк.

– А почему такая тонкая? – Девушка натянула находку на руку, померить. Ого… это ж на какую дылду-то! До плеча достала, и все тянется.

– Летняя.

– А палец где?

Быстренько набив сумку какими-то свертками, мешочками и парой подобранных с пола вещей, Жар развернулся на выход. Увидев Рыску с шелковым чулком на руке, парень смачно обругал крыса и какую-то цыпочку, содрал «варежку», скомкал и бросил на пол.

– Это… знакомая одна забыла, – скривившись, пояснил он.

– И с чем же таким интересным она знакомилась?

– Пошли, – не отвечая, велел Жар. Рыска, струхнув, послушно сбежала за ним по лестнице. Парень запер дом, а потом запихнул ключи в щель под дверью: пусть хозяйка спокойно сдает квартиру другому жильцу. Здесь они, по правде говоря, менялись довольно часто.

– Может, стражников позвать? – неуверенно предложила девушка, помня, как нелестно отзывался о них Альк. Но ведь тут трупа нет, подозревать хозяина комнаты не в чем.

Жар нервно хохотнул, представив, как развеселится стража, если знаменитый вор прибежит к ней жаловаться на ограбление.

– А чем они помогут? След от сапога перерисуют и со всеми сличать будут?

– Хотя бы соседей расспросят, вдруг те что-нибудь видели?

Парень не сомневался, что видели, – как и в том, что тут же старательно все позабыли. Кому захочется ссориться с громилами Пса?!

– Пошли, – повторил он. – Не было дома, и это не дом. А комнату я себе где угодно сниму, еще лучше.

* * *

Корову Жару действительно удалось раздобыть, и относительно честно. Щуплый подслеповатый мужичок косился на «друга» с явной боязнью, но все-таки вывел из коровника костлявого, кривоного одра с обломанными рогами и клешнятыми копытами. У седла на его спине был такой вид, будто его покупал еще прадед друга, да так в нем и помер.

– Это что за мечта живодера? – возмутился парень. – Получше не нашлось?

– Понимаешь, Коготь, уж больно ты время неудачное выбрал, – замямлил мужичок. – Про войну же слушок пошел, вот всех и разобрали… Подходи завтра, а? Закупщик обещал новое стадо подогнать.

Жар на всякий случай заглянул в коровник и удостоверился, что вариантов нет.

– Саший с тобой, возьму эту… Хотя бы еще одно седло дай!

Дальше друзья двинулись верхом. Рыска с тяжелым вздохом спрятала в торбу подвенечное платье, облепленное шерстью и пожелтевшее от коровьего пота.

– Ничего, – утешал ее Жар, – на Макополе свет клином не сошелся. Сплавим крысу и поселимся в самой столице – там, говорят, улицы мрамором вымощены и дома о пяти этажах… Эх, давненько я не путешествовал! Чистый воздух, тишина, картошечка на костре – красота!

Сам парень тем не менее непрестанно озирался и вздрагивал, обознавшись.

На одном из перекрестков друзья разминулись с путником – уже пожилым, почти сплошь седым, но богато одетым и на нетопыре. Видун равнодушно скользнул по ним взглядом (у Рыски екнуло сердце, и она трусливо прижала затаившуюся крысу ладонью) и проехал мимо.

– Останови корову, – неожиданно подал «голос» Альк. – Хотя нет, лучше заведи вон в тот глухой переулочек, где можно потолковать без помех. Планы меняются. Эй, щеголь, ты действительно такой ловкий вор или просто перед девушкой хвост распускаешь?

– Да Когтя тут каждая собака знает! – оскорбился Жар.

– Это с равной вероятностью может означать, что ты трепло, которое любит погулять в кормильне за чужой счет и подсаживается за все столы подряд. – Крыс выскочил из-за пазухи, пробежался по коровьей шее и сел столбиком между рогами. Милка недовольно мотнула головой, вразнобой пряданула ушами. – Но если не врешь, то у меня к тебе деловое предложение. По специальности.

– Ну… – замялся парень. – А что нужно украсть?

– Путника.

Глава 15

Крысы хитры и изобретательны, они без стеснения пользуются любыми средствами, чтобы достичь намеченной цели.

Там же

Предложение было таким неожиданным и диким, что его даже не сразу поняли.

– Ты имеешь в виду – обокрасть? – неуверенно уточнил Жар.

– Нет, я имею в виду – целиком.

– Что, умыкнуть в мешке, как барашка? А он поцелует тебя под хвост, и злые чары падут? – Пока друзья ходили за коровой, Рыска рассказала другу, что связывает ее с «говорящей крысой». – Ха-ха-ха!

Альк спокойно переждал это нервное веселье, обрезав его всего двумя «словами»:

– Сто златов.

– Да хоть тысяча! Нам разбойных денег не надо! – запальчиво возразила Рыска. – Верно, Жар?

– У него нет крысы.

– И что? – не поняла девушка.

Зато парень сразу прекратил издевательски насвистывать и крутить пальцем у виска. Это весчане суеверно боятся путников, а в городе народ более скептичный и рисковый. Особенно «ночной[15]». Видуна в полном вооружении, на нетопыре и с крысой надо, разумеется, обходить за три улицы. Пешего или на корове опытному вору можно попробовать «пощипать» – это либо молодой-неопытный, либо неудачник (по меркам путников, конечно). Если он вдобавок без крысы – на дело посылают учеников, более-менее поднаторевших в ремесле. А уж пьяного в канаве обобрать – одно удовольствие, тут любой бродяга справится.

Тем не менее парень с отвращением возразил:

– Я вор, а не убийца. Одно дело – забрать у человека избыток денег и совсем другое – жизнь!

– Мне всего лишь нужно с ним поговорить. А тебе – надежно его на это время скрутить.

– А просто отозвать в сторонку никак нельзя?

– Боюсь, в таком случае он будет не слишком… – Альк оскалился, – …откровенным.

– Это твой хозяин? – предположила Рыска.

– Нет. Один из управителей Пристани. Не этой, из другого города.

– Большая шишка, – уважительно заметил Жар. – А почему тогда без крысы?

– Она ему не нужна.

– Такой могучий?

– Он наставник, а не воин. Если крыса понадобится ему для обучения молодых видунов, он одолжит ее у кого-нибудь из практикующих коллег. А сейчас, похоже, он просто приехал в гости к любимой тете. Посидит часок-другой, попьет чайку и тронется в обратный путь.

– Откуда ты все это знаешь?!

Вместо ответа Альк обратился к Рыске:

– Не трусь, детка. Путники – самые обычные люди. Они точно так же пьют, едят, гадят, таскаются по девкам и умирают. Никакого сверхчутья или сверхума у них и в помине нет, все это сказки, которые сама община и распространяет.

– Ага, и сверхвыбор тоже выдумка? – саркастически уточнил Жар.

– Нет, – признал Альк. – Но это все, на что они способны. К ним можно подкрасться, их можно оглушить, отравить, обмануть – путник не будет постоянно заглядывать вперед по всякой ерунде: не заболит ли у меня живот от этого пива? Справить нужду под ближайший куст или перейти на другую сторону дороги? Купить черные башмаки или серые? Так же свихнуться недолго! К тому же это запрещено кодексом, дар истощается. Поэтому путники применяют его только для работы либо в трудные моменты жизни: бой, опасная дорога, какие-то подозрения…

– Украсть его неподозрительно будет трудновато, – заметил вор. Вроде бы с иронией, но Рыска заметила, как изменилось выражение его глаз, став задумчиво-азартным, как будто Жару подкинули интересную задачку.

– Значит, надо провернуть дело так, чтобы он до последнего момента ни о чем не догадывался, – подхватил Альк.

– Но он же все равно почувствует беду! Даже я это умею! – возмутилась Рыска.

– И что? Его жизни наша встреча не грозит, а значит, легкой тревогой можно пренебречь. Ведь путник не знает, что именно произойдет – вдруг дар просто предупреждает его о надвигающейся грозе? Не отказываться же из-за нее от поездки. К тому же проблемы зачастую оказываются решаемыми: тех мужиков, от которых ты пряталась в кустах, путник просто развесил бы по елкам.

– Ага, а вдруг и нас развесит? – вроде как пошутил Жар, но зрачки у него заметно расширились.

– Ну так не дай ему такого шанса, – жестко отрезал Альк. – Неужели тебе ни разу не приходилось оглушать топором беззащитную бабульку, цепляющуюся жадными ручонками за кошелку с последними сбережениями?

– Топором – нет! – оскорбленно вскинулся парень и тут же понял, что прокололся. – И бабулек тоже! А в драке всякое бывало…

– Вот и применишь к нему свои «боевые» навыки. Хотя нет… – Крыс призадумался, шевеля усами. – Темные городские переулки – одно из тех мест, где путник всегда настороже, а в светлых слишком много свидетелей. Да и где потом его допрашивать? Нет, надо устроить похищение в лесу за городом. И днем. А там со спины, увы, не подкрадешься… Ты сможешь добыть парочку арбалетов? Или хотя бы луков?

– Мы еще не согласились! – поспешила напомнить Рыска.

– Вы уже не отказались. – Альк смотрел только на Жара. – Прикинетесь обычными грабителями, нацелите ему в лоб стрелы и велите спешиться, а потом привяжете к дереву и отойдете в сторонку.

– И как только он освободится, то кинется к городской страже и подробненько нас опишет!

– А вы переоденьтесь и спрячьте лица под масками.

– И будем выглядеть полными идиотами!

– Какая разница, что он о вас подумает? Вы же его красть будете, а не замуж звать. Главное, чтобы потом не узнал.

– Никого я красть не буду! – повысила голос Рыска, а то у девушки появилось ощущение, будто ее здесь вовсе нет.

– Испугалась?

– Я против совести идти не желаю! Чем тебя уже не устраивают Мирины Шахты?

– Потерей времени. Оно для меня ценнее денег.

– А для меня – нет!

– Слышь, Рысь… – Жар смущенно оттопырил нижнюю губу. – Давай ты нас где-нибудь в леске подождешь, а? Мы быстренько это дельце обстряпаем и вернемся…

– Ты что, с ума сошел?! – охнула девушка.

– Сто блестяшек! – проникновенно прошептал парень, косясь по сторонам. – Да этого путника за двадцатку вообще заказать можно! У нас один даже за пятнадцать взялся, и то с рук сошло!

– Куда заказать? – не поняла Рыска. – В веску вызвать?

– Точно, там и прикопать, чтоб концы в воду.

– Мы же не сделаем ему ничего плохого! – поспешно принялся убеждать девушку уже Жар. – По крайней мере, с бедными зверюшками видуны обходятся куда хуже! Это, если подумать, не кража выходит, а возмездие!

Рыска растерялась. В таком свете идея с похищением выглядела совсем иначе: почти невинно и словно бы даже справедливо. Действительно, не убудет же со злодея-путника часок простоять у дерева! «Бедная зверюшка», как нарочно, сидела к девушке самым облезлым и исполосованным рубцами боком. Правда, глаза как-то подозрительно щурила, но, может, они у нее просто от слабости закрывались?

– Ну не зна-а-аю… – промямлила Рыска. От ее выбора еще никогда не зависело нечто настолько серьезное. Даже когда она Жара спасать бежала – тогда девушка рисковала только собой, а тут и закон преступить придется, и с путником как-то некрасиво получается…

– Пожалуйста, – с непривычной мольбой в голосе попросил Альк, – помоги мне.

– Но ты точно ему ничего не сделаешь?!

– Ничего непоправимого.

– Я прослежу, – заверил подругу Жар. – В конце концов, это всего лишь крыса!

– Пока, – ощерился Альк и, быстро перебирая лапками, вернулся к Рыске под платье.

* * *

Тетя Нилуня была как свежий мед: на кончике ложечки восхитителен, но от выпитого залпом стакана все кишки слипнутся. Поэтому наставник Берек предпочитал принимать ее в небольших дозах, неизменно отказываясь от ночлега. Сегодня же тетушка оказалась особенно невыносима: ее любимый внучек, которого путник втайне терпеть не мог, отчудил такое, что по Пристаням еще год анекдоты ходить будут. Нилуня рыдала, сморкалась в платок и плечо племянника, и даже пирожки у нее – невероятно! – подгорели. Берек расплывчато пообещал что-нибудь сделать (может, даже и сделает), но сейчас думать об этом не хотелось. Тетушка была лишь поводом вырваться из тесных стен Пристани, отдохнуть от глупости учеников и склочности коллег. Путник нарочно растягивал удовольствие, позволяя нетопырю плестись шагом. До темноты как раз довезет до придорожной кормильни с лучшей варенухой в округе.

А еще Берека преследовало предвкушение чего-то приятного, забавного и полезного. «Кошель на дороге найду?» – от нечего делать начал гадать он. Близко, но не то. «Или встречу прекрасную девушку?» Еще теплее…

Нетопырь всхрапнул и прижался к обочине. Задумавшийся путник поднял голову и, вздрогнув, выронил недоеденный пирожок, щедро умащенный тетушкиными слезами: навстречу ему шли две закутанные в дешевые холщовые плащи фигуры. На головах у них красовались холщовые же торбы со свисающими до поясов лямками. В криво прорезанных дырках дико посверкивали глаза.

Жертва и похитители в звенящей тишине поравнялись и… разошлись, неотрывно таращась друг на друга. Путник чуть с нетопыря не свалился, выворачивая шею им вслед. Пройдя еще шагов тридцать, странные типы неожиданно подскочили и опрометью кинулись в придорожные кусты, хрустя ветками. Один – кажется, женщина – тоненько подвывал на бегу, размахивая арбалетом, как сковородкой.

Берек натянул поводья. Что за бред?!

* * *

Жар катался по земле, зажимая рот руками, чтобы не хохотать на весь лес.

– Бесстрашные разбойники, – безжалостно комментировал Альк, сидящий на сорванной Рыской торбе. – Гроза дорог и путников! Вы бы с ним хоть поздоровались, что ли. Хорошего пути пожелали.

Рыска чуть не плакала от стыда. Это у нее внезапно сдали нервы, заставив броситься наутек и сдернуть за собой друга. Жар тоже оплошал: так и не отважился заступить путнику дорогу и наставить спрятанный под плащом арбалет.

– Но как он на нас смотрел! – наконец смог выдавить вор, цветом лица почти сравнявшийся с закатным небом. – Честное слово, мне за такой спектакль и сребра не жалко!

– И что нам теперь, догонять его? – жалобно спросила Рыска.

Вся подготовка, все шесть лучин ожидания насмарку! Как Альк и предсказывал, путник появился на старом тракте вечером, когда основная часть купцов и путешественников давно проехала, – в дорогу пускались обычно с утра, на крайняк после обеда. Ни свидетелей не было, ни помех, а она так опозорилась!

– Бесполезно. На коровах за нетопырем не угнаться. – Крыс сосредоточенно о чем-то размышлял. – И врасплох его уже не застать.

Жар осторожно вытащил из арбалета болт и спустил курок. Тетива сухо, разочарованно щелкнула. Рыскин разрядился еще на бегу, от тряски. Куда ушла стрела, беглецы даже не заметили.

– А если другого подкараулить? Или тебе именно этот нужен?

– Рыска, ты что-нибудь чувствуешь?

– Хорош издеваться, – шмыгнула носом девушка. – Да, мне очень стыдно! Доволен?

– А страшно?

– Чего? – растерялась Рыска. – А должно?

– Не знаю. Это-то мне и не нравится. Подойди поближе.

Девушка присела на корточки возле торбы, протянула руку. Альк подался вперед, едва коснувшись ее усами, – и Рыска вскрикнула, словно ожегшись, а в живот хлынула знакомая леденящая волна дурного предчувствия.

Чем оно вызвано, долго гадать не пришлось. Кусты негрозно зашуршали, и на полянку выбрался путник.

– Ага, – бегло осмотревшись, сказал он, и по худощавому лицу растеклось мрачное удовлетворение. – Кого я вижу!

Крыс зашипел. Поток исходящей от него ненависти был так силен, что даже в слова не оформился.

Рыска вскочила. Путник перевел взгляд на нее, и девушке почудилось, будто ее рассматривает стрекоза: сотни мелких-мелких отражений в глазах-сотах, каждое из которых неуловимо отличается друг от друга. Хотя глаза у мужчины были совершенно нормальные, карие.

– Ты не путница, – задумчиво заключил он. – Просто видунья. Шальная, необученная… глупая. Где ты взяла крысу?

– Нашла. – Рыска попятилась, почуяв, как от путника волной расползается и крепчает злой холод. Жар, напротив, выступил вперед, загораживая подругу и отчаянно жалея, что успел разрядить арбалет.

– Нашла… вот так просто шла-шла и на дорожке нашла?

– На полянке. Нетопыря волки задрали, ну я и… – неловко пояснила девушка.

– А что это был за спектакль с торбами?

– Мы, – Рыска снова зарделась, – хотели вас… привлечь ваше внимание.

– Привлекли, – согласился путник, не только заметив ее заминку, но и, увы, правильно ее истолковав. – И зачем же я вам понадобился? Решили вернуть мне собственность общины?

– Он не ваша собственность, – чуть слышно прошептала девушка. Чувство опасности стало таким сильным, что покалывало в пятках. Пару ему составляла твердая, безжалостная уверенность: бежать поздно и некуда. Терять тоже нечего. – Расскажите нам, как его расколдовать!

– Да они совсем идиоты, – пробормотал Берек, ничуть не смущаясь, что все его прекрасно слышат. Потом снова поглядел на крыса и, догадавшись, от души расхохотался: – Ты им не сказал? Ну конечно нет! Иначе трусливые весчане подбросили бы тебя к порогу ближайшей Пристани и задали стрекача, не постучавшись. И что же ты им наплел? Что ты сын заморского тсаря, похищенный из отчего дворца злым путником? Или волшебная говорящая зверюшка, которую обманом пленили и истязают жестокие люди?

Угрюмо сгорбившийся Альк ничего не ответил. По крайней мере, слышимого Рыске и Жару.

– Ну тогда я скажу. – Берек развернулся к весчанам и с удовольствием сообщил: – Он тоже путник. Такой же, как я. Просто ему чуть-чуть не повезло с жеребьевкой, и теперь он пытается ее переиграть. За ваш счет.

– Неправда. За свой собственный.

– Все, пора кончать эту комедию. – Путник повелительно протянул к Альку руку: – Иди сюда.

Крыс ощерился. Рыска не могла понять, почему он не убегает. С наглым и, как оказалось, подлым нравом Алька это никак не вязалось.

– Не глупи. Ты сам на это подписался.

– Не на это.

– Предпочитаешь прожить вольную крысиную жизнь и сдохнуть в зубах у кошки? Но ведь когда ты просился в Пристань, то наверняка пел по-другому! «Если мне повезет, я понесу людям свой дар, если нет – отдам его достойнейшему». А? И втайне конечно же был уверен: повезет. Потому что талантливый, сильный и умный. Потому что крысой себя не представлял, а вот путником – очень даже. И вдруг такая незадача! Смирись, гордец. Кто-то должен быть «свечой», а кто-то путником, иначе дороги утонут во тьме.

Альк молчал, по-прежнему не двигаясь с места. Но и раскаяния в его взгляде не было, только животная ярость загнанной в угол крысы. Которые, как известно, пребольно кусаются.

Берек понял, что дальнейшая говорильня бесполезна – его уже не слушают. Потянулся к горлу, чтобы расстегнуть плащ и обмотать им руку, но спохватился, что оставил его при седле. Рукава же рубашки слишком коротки и тонки, чтобы безнаказанно изловить острозубую тварь. Путник почесал еще не укушенное, но прозорливо зудящее запястье и велел девушке:

– Поймай этого лжеца.

– Как?! Я его тоже боюсь! – вырвалось у Рыски искренне. Сейчас Альк как никогда напоминал чудище из ее детских кошмаров, она бы даже под страхом смерти к нему шагу не сделала.

Путник оценивающе поглядел на девушку, потом на крыса и, кажется, поверил.

– Что ж… – Меч выскользнул из ножен, как змея из старой шкуры: плавно, неспешно, взблескивая на солнце стальным телом. Насечки-чешуйки на рукояти еще больше усиливали сходство. – Тогда вы мне уже не нужны.

Берек ловко пригнулся, пропуская над головой крутящийся, натужно режущий воздух арбалет. Поморщился, с укоризной глядя на раздосадованного Жара:

– Смело, но глупо. Даже ребенок бы увернулся.

Больше путник разговаривать не собирался, и задержало его только неохотное, с омерзением выдавленное:

– Отпусти их.

– Надо же, – приятно изумился Берек. – Выходит, это не случайные дурачки?

– Случайные и дурачки. Они ни в чем не виноваты.

– А это уж мне решать. Впрочем… – Путник чуть отвел клинок. – Может, ты все-таки подойдешь ко мне, дружочек?

Меч снова начал подниматься, когда Альк все-таки принял окончательное решение и… пополз.

Зрелище было жалкое и жуткое. Стало ясно, почему крыс не пытался удрать: задние лапы у него отнялись и бессильно волочились по траве. Путник и шагу ему навстречу не сделал, наблюдал, склонив голову к плечу. Но не забывал посматривать и на «грабителей», по-прежнему держа их на прицеле клинка.

Альк дотащился до путничьего башмака и тряпкой распластался по земле. Берек наклонился, чтобы сцапать крыса поперек спины, – но тот внезапно ожил и, зловеще сверкнув глазами, пружиной стрельнул ему в штанину.

– Твою!..

Меч упал на траву.

– Ах ты!.. – На сей раз в вопле преобладало не изумление, а боль.

Жар ухватил Рыску за руку, сдергивая с места, – иначе девушка так бы и осталась таращиться на приплясывающего путника, как овца у чудом распахнувшихся ворот живодерни.

Замелькали деревья, застегали по ногам кусты и высокая трава – как позже выяснилось, крапива, но сейчас Рыска ее укусов не чувствовала. Бежали, покуда легкие к горлу не подступили, а потом долго отдыхивались в каком-то рве, с трудом сглатывая горькую слюну.

– Ты деньги не растеряла? – утерев мокрый лоб, спросил Жар.

– Нет, – всхлипнула девушка, не понимая, как он может беспокоиться о такой ерунде.

– Вот и славно. – Друг неожиданно ухмыльнулся. – Ладно, пять златов за лучину позора – вполне пристойная цена. Лишь бы путник страже не наябедничал.

– А что, может?!

Жар пожал плечами. Бегство от разгневанного видуна не показалось ему чем-то особенным, доводилось и от десятка стражи драпать – причем те вначале стреляли, а потом грозились.

– Саший его знает. Хотя, если подумать, мы ему ничего не сделали, это он невесть с чего мечом размахался.

– Ага, «невесть»! – Рыску, напротив, колотило. Жизнь казалась конченой: все, теперь на них объявят охоту, выследят, бросят в тюрьму и публично повесят на площади, а веревку распродадут на талисманы. – Мы ж его почти похитили!

– Пусть сперва докажет! – нахально заявил вор. – Я даже «руки вверх!» сказать не успел. Не, вряд ли он в стражу пойдет… главное, самим с ним не столкнуться. Айда назад!

– Зачем?!

– А коровы?

– А вдруг там засада?!

Жар на миг задумался, потом отмахнулся.

– Вряд ли. Больно надо путнику ради нас комаров кормить, пугнул и дальше поехал. Мы вот что, кружным путем двинемся. Как раз и стемнеет получше.

Рыска послушно поплелась за другом. Она привыкла подчиняться старшим, да и внутренний голос вроде не возражал. Хотя перед появлением путника он вел себя как-то странно, но девушка списала это на неудачное покушение, которым были заняты все ее мысли.

На поляне их действительно никто не ждал. Коров, привязанных чуть подальше, путник не нашел – а скорее, просто не стал искать, заполучив гораздо более ценного зверя. Зато валяющиеся на виду арбалеты забрал.

– У-у-у, ворюга! – погрозил Жар кустам. – Они по пять сребров стоили!

– Я тебе отдам, – торопливо сказала девушка, суя руку за пазуху. Там было непривычно пусто и холодно, только два узелка – с медью и золотом – сиротливо болтались.

– Да ну, я ж за них не платил, – самодовольно ухмыльнулся Жар. – Ладно, главное, коровы целы. Покуда вконец не стемнело, проберемся лесом до столичного тракта, переночуем у обочины и с утра поедем в Свистополье, на скотный рынок. Там спихнем наших буренок, а то уж больно приметные, и купим двух пегих, поплоше твоей и поживее моей. На них через три-четыре дня до столицы доберемся и заживе-о-ом!

– А… Альк?

Парень изумленно уставился на подругу:

– Чего – Альк?

– Мы что, так просто его бросим? – не поверила девушка.

– Ты чего, не поняла?! – возмутился такой наивности Жар. – Нас пытались втянуть в какие-то внутренние разборки общины, и хвала Хольге, что не успели!

– Но путник опять его свяжет и будет мучить!

– Это законный владелец крысы, пусть делает с ней, что хочет.

– А мог бы и с нами, если б Альк нас не спас!

– Ага, а вначале втравил в эту историю!

– Мы сами согласились, – с упреком напомнила девушка, благородно умалчивая, кто именно соглашался. – За деньги.

– Детка, у нас такое называется «подстава», – сердито бросил вор. – Если этот хвостатый мерзавец снова нам попадется, я сам его замучаю!

– Я тебе не детка, – надулась Рыска. Не хватало еще от Жара это обидное словцо терпеть!

– И что ты предлагаешь? Штурмом Пристань брать? Из-за какой-то крысы, которая нас чуть под меч не подвела?

– Нет, – вздохнула девушка. – Но… нехорошо как-то получилось. Знаешь, Жар, я, пожалуй, на хутор вернусь.

– Что?! – Щепку назад парень был уверен, что сильнее его удивить подруга уже не сможет. – Почему?!

– Не могу я так, – обреченно призналась девушка. – Все какое-то неправильное, деньги нечестные, корова ворованная…

– Заработанная!

– Ничего, я еще молодая, заработаю другую. А эту Сурку верну и деньгами повинюсь.

– А он не облезет?! Ничего себе – пять златов за неделю проката скотины!

– Два с половиной. Остальные твои.

– Я же сказал, что не возьму с тебя денег!

– За дорогу в Шахты. Но, получается, Альк нам их за путника дал… – Рыска всхлипнула, а потом и вовсе с рыданиями уткнулась другу в плечо.

Глава 16

Несмотря на всю свою дружбу и взаимовыручку, крысы часто проявляют к соплеменникам жестокость – пожирают больных или слабых, а порой и молодых.

Там же

Отговорить Рыску от этого дурацкого решения Жар так и не сумел, они даже поссорились.

Самоедство подруги достигло таких размеров, что она пожелала вернуться непременно через город. Мол, если я виновна, то пусть хватают и судят! Парень в сердцах обозвал ее дурой, но все равно увязался следом. Без него-то точно схватят, и хорошо, если стража.

К счастью, на северных воротах сегодня дежурил знакомый Жара, который без помех выпустил друзей из города – а сейчас впустил.

– Чего, не по Когтям цыпочка оказалась? – с ухмылкой подмигнул он вору. Тот лишь отмахнулся. Угрюмый вид возвращенцев и впрямь наводил на определенные мысли, но разубеждать стражника не было настроения.

– А кто нынче на южных? – только и спросил парень, спешиваясь, – ехать по городским колдобинам во тьме было коровоубийством.

– До полуночи Рябой, а потом вроде как сам Короед заступить грозился. Убийцу-то гонца так и не нашли, начальство каждое утро дрына дает.

Жар поморщился. Надо поскорее пересечь город, уж больно не хочется сталкиваться с грозным десятником. И не то чтоб он такой неподкупный, но нужную сумму мало кто наскребет. А если до него еще слушок дошел…

– Слышь, Коготь, а это не ты его? – крикнул стражник вслед и тут же расхохотался: весь «ночной народ» слыхал историю, как известный вор бегал к дружку-«таракану[16]», чтобы тот свернул шею украденному гусю. Даже вроде три медьки ему заплатил (или убийца приврал для пущего смеха). А гонца зарезали профессионально, со спины под лопатку.

Жару шутка смешной не показалась. Не оглядываясь, он согнул руку в неприличном (не самом, со стражей ссориться негоже) жесте, чем развеселил знакомого еще больше.

Ночной город выглядел совсем иначе. Красные крыши стали черными, величавых дам в пышных платьях сменили прыткие, жмущиеся к домам тени. Кое-где горели настенные факелы, но Жар старался такие места обходить. И зачем-то все время насвистывал, гаденький такой мотивчик из трех нот. Теням он нравился не больше, чем Рыске, распугивая их по подворотням.

А деревья в Макополе все-таки росли, да какие! Девушка таких отродясь не видела – высоченные, с короткими пышными ветками и гладкими, будто отполированными стволами.

– Это городской парк, – шепотом пояснил Жар, подлизываясь к подружке. – Тут богатенькие днем гуляют. Ну а ночью всем можно…

Рыска не ответила, но в следующий миг сдавленно ахнула и спряталась другу за спину. Впереди на полянке неподвижно стоял здоровенный, с две коровы, зверь. На фоне лунного неба отчетливо выделялись огромные, стоящие торчком уши.

– Ты чего? – удивился, а потом ухмыльнулся вор. – А, это! Это куст. Не бойся, их тут много. Гляди, слева какая лисичка, а вон там лежащий кабан будет…

Девушка зачарованно обошла вокруг диковинного растения, сплошь усыпанного мелкими пахучими цветками с удивительно знакомым запахом.

– Жалко, семечек еще нет, – посетовала она.

Жар захихикал:

– Что ты, глупенькая… Это ж обычный боярышник, просто его каждую неделю подстригают. Выбери в огороде куст смородины попышнее, возьми ножницы, и у тебя такой зайчик будет.

Рыска с разочарованием отвернулась от куста. Город этот – сплошная обманка! Скорей бы вернуться в веску, там хоть и неказисто, зато все по-честному.

– А вон там что за домина? С красным огоньком на башне?

– Пристань, – помрачнел парень. – У нее, правда, глухая ограда и вход с другой стороны, но Саший этих путников знает… Давай-ка лучше на другую дорожку свернем, чтоб мимо окон не проходить.

Жар, не заморачиваясь, повел корову прямо по траве. Заметь это сторож, вредителю здорово бы влетело, но ночью собственная шкура важнее городских клумб. Поэтому, когда впереди показались два человека, парень даже не сразу насторожился. Ну идут, разговаривают, железом не бряцают – значит, не стража. Потом Жар расслышал, что не разговаривают, а ругаются, присмотрелся-прислушался и позеленел.

– Ложись!!! – отчаянно прошипел он, условным воровским знаком сдвоенно хлопая Рыску по плечу, а пуще того – подавая убедительный пример.

Оказывается, недокраденный видун не продолжил путь, как они думали, а зачем-то вернулся в город. И вот теперь шлялся туда-сюда по парку в компании собрата: дошли до «зайчика», остановились, потоптались, развернулись, сделали несколько десятков шагов, снова встали… Похоже, вышли из Пристани, чтобы обсудить какое-то дело на свежем воздухе. Незаметно было, чтоб он их охлаждал: страсти кипели все сильнее. Точнее, ругался один, «старый знакомый», а второй, моложе и выше, виновато оттявкивался.

– …И что это за история с весчанами? Зачем ты отобрал у них корову?

– Ну… устал. Взял до Пристани подъехать. Да они рады-радешеньки были, что вообще вернул, даже благодарили!

– Это сразу. А потом успокоятся, посоветуются со знающими людьми и жалобу наместнику настрочат.

– Побоятся, – неуверенно возразил молодой.

– Да? А когда ты в прошлом году девку обесчестил – тоже побоялись?

– Дядь, так то ж девка, а это скотина какая-то!

– Девка как раз ерунда, встряхнулась и пошла, а если б корова под тобой пала?

– Ну, заплатил бы им…

– Нет, – резко перебил Берек. – Это бабка твоя бы заплатила. Или я. А ты только транжирить и умеешь!

– Неправда, – оскорбился молодой. – Я как раз с денежного заказа ехал…

– И недоехал, – саркастически напомнил дядя.

– Он нетопыря укусил! Тот – на дыбы…

– Укусил? А кожаная подкладка на что?

– Ну, он ее все время грыз-грыз… Я думал – надоест…

– Альку?

– А он проел-таки дыру, выждал момент и тяпнул…

– Полагаю, момент – это когда ты напился в хлам и рядом не было никого, чтоб помочь изловить нетопыря?

– Да я всего-то кружку пива выпил! Так… придремал…

– Молодец.

– Дядь, ну издеваться-то зачем?! Самому стыдно…

– Я про Алька. – Берек вскользь глянул на Милку, сосредоточенно отъедающую у «зайчика» хвост, но о ее сговоре с похитителями не догадался. – Благодаря моим связям тебе оказали большую честь, молокосос. Ты получил лучшую крысу Пристани. Тетя… Бабушка продала один из доходных домов, чтобы купить тебе нетопыря. А ты, вместо того чтобы показать себя достойным этих даров, тут же пустился в загул, угробив одно животное и просвистев второе.

– Но я думал, что он уже… Ведь прошел почти месяц…

– Судя по тому, что я сегодня видел, его хватит еще на один. Альк всегда сопротивлялся до последнего. Прирожденный боец, умный, хитрый и бесстрашный. В отличие от тебя.

– Тем не менее путником стал я, – криво усмехнулся племянник.

– Увы, совершенством в этом мире может позволить себе быть только Хольга, вздохнул Берек. – Пошел вон.

– Но… дядя… Я думал, что…

– Я просто сказал, что нашел твою потерю, – а значит, ее место тебе не грозит. Но кому ее теперь отдать, пусть решают наставники вашей Пристани.

– Да они меня терпеть не могут!

– С чего бы это? – иронично спросил дядя. – Уж не путают ли они тебя с молодым выскочкой, вечно выезжающим из сточной канавы на горбу влиятельных родственников?

– Хотя бы устрой перевод дела в свою Пристань! Меня же вообще могут лишить права на «свечу»!

– Ну и хвала Хольге. – Просьбу Берек как будто не расслышал. – Ты молод и еще сможешь найти себе другое занятие. А путник из тебя все равно был паршивый.

– Лучше убей меня! – Племянник забежал вперед и рухнул на колени, обхватив дядины ноги и уставившись на него умоляющим собачьим взглядом.

Дядя презрительно отпихнул его, высвободился и пошел дальше.

– Привыкай сам отвечать за свои поступки, недоросль. Пойди да прыгни с моста, если жизнь не мила, а меня в это впутывать не надо. Таких родителей опозорил, эх…

– Тогда… – Молодой сцепил зубы, и на лице его возникло совсем другое выражение, усугубленное глубоко пролегшими тенями. – Тогда я тебя убью!

Мечи скрестились с глухим звоном – Берек успел-таки выхватить свой. Отбил неловко, чуть не сломав клинок, но уже следующий выпад принял как положено, легко спустив вражеское лезвие по своему.

Путники сошлись в короткой яростной схватке. Опытный фехтовальщик понял бы, что пожилой только парирует, давая племяннику шанс одуматься, но Рыска с писком вжала лицо в землю.

Молодого такое снисхождение только разозлило. Он отпрянул и закружил вокруг дяди, как подпесок возле матерого котяры с рваными ушами.

– Не дури, – презрительно бросил Берек, не двигаясь с места. – А то я ведь и разозлиться могу.

– Отдай мне крысу!

– Нет.

Снова замелькало, зазвенело, прыснуло искрами. Племянник вскрикнул, прижал ладонь к плечу.

– Дождешься – вообще руку отсеку, – пригрозил Берек, слегка покачивая мечом, как кот хвостом.

– Я не отступлюсь!

– А я и не проверяю твою отвагу. Главное испытание ты провалил, и мое решение не изменится.

– Н-на! – Молодой с яростью хакнул мечом наотмашь. – Получай, старый козел!

– Ах ты крысеныш… – изумленно выдохнул Берек. Удар он, конечно, отбил, и Жар не сразу понял, отчего же тогда путник сгибается пополам и, выронив меч, боком валится на траву. Использовать метательные ножи в битве с равным считалось низостью, допустимой только при сшибке с разбойниками или иной, не достойной благородного боя, швалью. Но вогнать его в родного дядю…

– У меня не было выбора. – Молодого начало колотить – он наконец осознал, что натворил, но вместо раскаяния пришло остервенение. Будьте вы все прокляты – и подлец-дядя, и строптивая крыса, и даже сволочная Хольга, соткавшая ему такую судьбу! Это все ваша вина!

– Я же говорил, – влажно закашлялся Берек, – ты никудышный путник… Даже на своей дороге перекрестков не видишь, а рвешься чужие править.

Племянник с рычанием занес меч, но вогнать его умирающему в глотку не успел.

Нож попал в колено. Нога подломилась, и убийца, не успев вскрикнуть, упал на спину, звучно хряпнувшись затылком о каменную опояску клумбы.

Больше он парковую тишину не нарушал.

– Не у одного тебя… – Берек, не договорив, содрогнулся и потерял сознание – а то и жизнь.

Жар из осторожности выждал щепку-другую и, пригнувшись, двинулся к месту поединка.

– Ты куда?!

Вор только отмахнулся. Чего добру пропадать? До утра на трупы сто раз успеют наткнуться «ночные», а чем Жар хуже их? До сапог, положим, птицы его полета не снисходят, с путничьим оружием запросто влететь можно, зато в карманах пошарить… На деньгах-то не написано, чьи они. О, и один арбалетик к хозяину вернулся! Под плащом за спиной почти незаметен. Ах ты мой хороший…

Жар замешкался, прикидывая, взять ли кое-что еще, и решил рискнуть.

– На, – вернувшись, презрительно сказал он и сунул Рыске в руки печально знакомый сверток с хвостом. – Держи свою цацку. Может, хоть это тебя переубедит!

* * *

Снова увидев друзей у северных ворот, стражник ухватился за копье, чтоб не рухнуть от смеха:

– Вы чего, так всю ночь и будете туда-сюда мотаться?

– Это в последний раз, – клятвенно пообещал Жар, покосившись на Рыску. Но девушка была поглощена другой бедой: крыс тряпкой лежал у нее за пазухой, прямо в мешочке – распутывать его в городе было слишком опрометчиво. Рыска постоянно окликала Алька, но ответа так и не добилась. Только чувствовала, как он иногда вздрагивает и вяло шевелит хвостом.

Немного покочевряжившись, знакомый все-таки открыл ворота:

– Ох, доскачешься, Коготь! Гляди, расскажу Короеду…

– Про саврянский обоз? – прикинулся дурачком Жар. Тогда и ему за наводку перепало, и стражничья жена в рысью шубу приоделась.

– Иди уж, прохвост, – качнул копьем знакомый. Сдавать «ночного» – себе дороже, воровская дружба пасует перед пыточными клещами. За щепку передышки кого угодно заложит. – Скажи спасибо, что я сегодня без напарника!

– А где он, кстати? – насторожил уши Жар.

– Облава на Веселой улице, – сплюнул стражник. Он бы тоже не отказался навести шороху в тсарстве духов, кружев и девиц на все вкусы. Та-а-акое иногда удавалось застать! – Цыпочек потрошат. Надеются, что у них колечки всплывут.

Вор пренебрежительно хмыкнул:

– Только полный идиот станет рассчитываться с потаскухами крашеными[17] бубенчиками,[18] да еще на горячей неделе.[19]

– А он умный – гонца резать?

Жар пожал плечами:

– Ясно же, что заказ. Лучше б «тараканов» пощупали. Ладно, извини, ехать пора.

– Клянутся, что не брались… Ну, бывай! – Стражник в третий раз закрыл за ними ворота.

За городом, как ни странно, оказалось светлее. Факелы только мешали глазам приноровиться к темноте, а крыши обрезали лунные лучи, сейчас свободно льющиеся на дорогу. Впереди, правда, черной кляксой лежал лес, но пересекать его впотьмах Жар и не собирался.

Пока ехали, Рыска наконец распутала Алька, но понять, что с ним не так, не смогла. Крыс безвольно лежал в ее ладонях, даже не делая попыток приподнять голову. Приоткрытые глаза безразлично смотрели в пустоту, по вытянувшемуся тельцу то и дело пробегала судорога.

– Может, его путник придавил, когда упал?

– Не, он на другой бок хряпнулся, – равнодушно отмахнулся Жар. Крыса интересовала его только как способ отвлечь Рыску от хутора. Сдохнет так сдохнет. Может, к тому времени подруга успокоится и одумается. – Я труп не переворачивал, сверху от пояса отцепил.

– А он точно мертвый был? Совсем?

Жар надеялся, что да. Судя по разговору, путник еще не успел сообщить в общину о своей находке и заведшихся у дороги «разбойниках».

– Похоже на то. Какая разница-то? Главное, что не расскажет, кто его карманы обчистил.

– Как это какая?! – изумилась Рыска, на щепку отвлекшись от крыса. – Вдруг ему еще помочь можно было?

Вор застонал. Человеческая жизнь ценилась у «ночных» немногим дороже крысиной, Жара даже «теленком» дразнили за нежелание лишний раз вытащить нож. Но рядом с Рыской он чувствовал себя прямо-таки быком-убийцей.

– Кто б нам помог, – сердито бросил он. Вроде как и стыдно за такую черствость, но иначе в этом мире просто не выжить! Эх, надо было соврать, что «совсем»… Меньше хлопот.

Несмотря на любовь к путешествиям, о которой Жар так распинался днем, к походу он оказался подготовлен еще хуже Рыски. Из полезных в странствии вещей у парня имелся только нож да хорошие башмаки. Ни покрывала, ни корма для коровы он взять не догадался.

– Я думал, в кормильнях будем ночевать, – смущенно оправдывался он, чиркая над клочками трут-травы одолженным у подруги огнивом.

Рыску это как раз волновало меньше всего.

– А вдруг он умрет? – чуть не плакала она, пальцем поглаживая взъерошенный крысиный бок. Тот был горячим, и это немного успокаивало. Доходящие цыплята и поросята, с которыми девушка возилась на хуторе, перед смертью обычно становились холодными, как камушки.

– Вряд ли, – буркнул Жар, осторожно подкладывая на огненный язычок щепки, а потом и сухие еловые веточки. – Путнику дохлая крыса не нужна. Наверное, просто проучил ее как следует.

– А почему он ничего не говорит?

– Может, ему стыдно? – злорадно предположил вор. – Еще посмотрим, чего он нам расскажет. Вдруг придется его с извинениями путникам возвращать?

Альк дернулся, чуть слышно пискнул.

– Ага, соображает, – обрадовался Жар. – Да отстань ты от него! Отлежится и оклемается. Запихни назад в мешок, чтоб не удрал, и давай спать. Чуть рассветет, тронемся в путь. Надо отъехать подальше от города, прежде чем нас хватятся. То есть если хватятся, – коряво поправился он. – Ну, на всякий случай.

Девушка кивнула, но так и осталась сидеть с крысом в подоле. Даже когда Жар, убедившись, что хотя бы костру безвременная кончина не грозит, начал шумно ломать ветки для постели. Принес он и на Рыскину долю; долго думал, общий лежак делать или раздельные, потом просто бросил половину кучей возле девушки – пусть сама решает.

Через четверть лучины парень уже безмятежно храпел. Рыске тоже очень хотелось спать, но она боялась. Альк даже пить не мог, вода пузырилась в приоткрытой пасти, а внутрь не шла. Как же ему помочь?!

В лесу заорал петух. Не в лесу, конечно, а в какой-нибудь пригородной весочке.

– Ку-ка-ре… – Крик внезапно оборвался. Не то горластая птица ночевала в избе и разбуженный хозяин запустил в нее лаптем, не то в курятник пробралась лиса.

Лиса.

А ведь даже путник признал Рыску видуньей!

С девушки мигом слетела дремота. Рыска села поудобнее, подсунула под крыса ладони и изо всех сил попыталась воскресить то ощущение ворота на перекрестке дорог.

Сосредоточиться оказалось очень трудно. Дорог казалось то три, то четыре, причем их привлекательность постоянно менялась. Хоть бы Хольга указатель какой воткнула! Когда же Рыске наконец удавалось определиться и налечь на воображаемый рычаг, ее словно что-то отбрасывало, сбивая мысли, и приходилось начинать все заново.

После лучины безуспешных попыток девушка совсем запуталась, устала и опять начала клевать носом.

И вот тогда-то, на границе сна и яви, перед Рыской предельно ясно возникла развилка. Единственная. Одна дорога в обход леса, вторая насквозь, и впереди уже виднеется опушка. Тут и выбирать-то нечего, нам прямо. Даже ворота нет – простая калитка, легко качнувшаяся на петле…

Альк забился в конвульсиях, и его начало жестоко рвать какой-то гадостью, черной и вязкой. Рыска, встрепенувшись, едва успела наклонить крыса мордой вниз, чтобы не захлебнулся.

Когда приступ наконец закончился, глаза у Алька совсем остекленели. Рыска, как смогла, очистила ему мордочку мокрым уголком платка, ругая себя последними словами (и даже одно из Альковых непонятных вспомнила). Видунья, называется! Только во сне дороги выбирать и умеет.

Голова тем не менее болела. Девушка на всякий случай потрогала под носом, но кровь не шла. Значит, все-таки приснилось… Надо, пожалуй, идти спать, пока еще больше не напортачила.

Рыска одной рукой разровняла ветки, второй продолжая бережно прижимать к себе крыса, а улегшись, положила его на грудь, под покрывало. Из-под кромки жалко выглядывал розовый нос.

«Не переворачиваться!» – строго приказала себе девушка и, еще немного послушав тяжелое, но ровное дыхание Алька, заснула уже без всяких дорог и калиток.

Глава 17

Наблюдать за ручной крысой очень забавно.

Там же

Разбудило Рыску колючее прикосновение к подбородку. Девушка приоткрыла левый глаз – и увидела пытливо заглядывающую в него усатую морду.

Еще неделю назад Рыска завизжала и забрыкалась бы как резаная, сбросив одеяло в костер. Теперь же только вздрогнула и нахмурилась:

– Доброе утро, господин путник. Как спалось?

Альк убрал передние лапки с ее лица и попятился обратно на грудь. Глаза-бусинки настороженно посверкивали, уши жались к голове.

– Ну хорошо, – нехотя признался он, – я вам наврал.

– Ничего хорошего я тут не вижу, – проворчала Рыска, тоже покривив душой: видеть ожившего крыса было очень даже приятно.

– Я боялся, что иначе вы не захотите мне помогать.

Девушка повернулась, и крыс кульком соскользнул ей под бок: лапы плохо его слушались, как в первый день их знакомства.

– Чего это с тобой? Вчера вообще как будто концы отдавал!

– Снадобьем опоили, чтоб поменьше дергался, – иначе ж крысу в мешке не удержать. – Альк с трудом перевернулся на живот и брезгливо облизнулся. – Хорошо хоть стошнило, а то бы я еще неделю полутрупом лежал. Оно долго всасывается – но и долго действует.

Жар, разбуженный голосом подруги, сладко потянулся и повернулся к ней:

– Что, оклемался крысюк? Я ж тебе говорил!

– У тебя-то ножки не болят, зайчик? Вчера так драпал, что трава сгибаться не успевала!

– А что, надо было помочь путнику тебя ловить? – огрызнулся парень.

– Мог бы догадаться его оглушить.

Жар смутился. Момент был действительно подходящий, но тогда парень думал только о спасении их с Рыской шкур.

– Почему он тебя слышит? – повторила девушка вчерашний вопрос.

– Меня слышат те, кому ты позволяешь, – нехотя признался крыс.

– Чего?!

– «Свеча» принадлежит путнику», – мрачно процитировал Альк устав общины. – Даже такой необученной дурочке, как ты.

– Да я вроде не позволяла ничего, – растерялась девушка. – Мы просто заговорили, и все.

– Но и не запрещала. Ты же относишься ко мне как к человеку, а не как к вещи… в отличие от настоящего путника.

– Потому ты от него и не убежал, да? Не можешь ослушаться хозяина?

– Еще как могу, – оскалился крыс. – Почему, думаешь, нас опоенными и связанными при седлах таскают? И убежать, и укусить, и горло перегрызть…

– Врешь небось, – боязливо сказала Рыска, отодвигаясь на другой край постели.

Альк презрительно щелкнул зубами:

– Я же предупреждал, что ты не получишь с общины и телячьего хвоста. Зачем платить, если можно взять даром, а весковую дурочку прикопать у дороги, навсегда заткнув ей рот? Как только я бы удрал, он бы вас убил.

– И тебе стало нас жалко? – недоверчиво уточнила девушка.

– Нет, своей чести. Может, я и обманщик, но не подлец.

– Признавайся, – строго велела Рыска, – что ты собирался сделать с путником?

– Просто поговорить. Честное слово. Он был одним из тех, кто сделал меня… таким, и наверняка знает, как отыграть все обратно.

– И ты действительно поблагодарил бы его и отпустил? – хмыкнул Жар. – Даже не попытавшись отомстить?

– Это можно устроить и позже. Без вашего участия.

– Больше мы тебе путников ловить не станем! – торопливо предупредила Рыска.

– Что ж, тогда остаются Мирины Шахты и пятьдесят златов, – не стал спорить крыс.

– Сто, – твердо поправил вор.

– Вымогатель!

– Лжец!

Альк и Жар с одинаковым прищуром уставились друг на друга. Крыс вздыбил загривок, а парень спросонья и так был изрядно лохмат.

– Риск удвоился, крыска, – не отступал вор. – Значит, и плата тоже.

– Ладно, – сдался Альк. Рыске даже показалось, будто он возражал просто для вида – иначе весчане решат, что могут слупить с него и двести. – Но это – конечная цена.

– Если больше никакой гнили не будет, – уточнил Жар. – А ну, рассказывай нам все и по порядку!

– Иначе с места не тронемся! – воинственно поддержала девушка.

– Не, давай лучше тронемся, – спохватился вор. – А то что-то заспались мы, вон уже как светло! Пусть по пути распевает.

– Угу, только рифмы подберу, – огрызнулся Альк. – «Всё» им! Да вы, босяки, и половины не поймете.

– А это уж твоя задача – объяснить. – Жар плюнул в кострище. Шипения не последовало, но парень все равно потоптался по углям сапогом, не оставляя пожару шансов. – И если мне твои песенки не понравятся, раскручу за хвост и запущу вить гнездо на елке, понял?

– Гляди, как бы тебя самого с нее снимать не пришлось, – зашипел крыс, пятясь от потянувшейся к нему руки. Впрочем, Жар помнил о судьбе путника и тянулся не слишком ретиво.

– Эй, кончайте ссориться! – вмешалась Рыска, подхватывая Алька и запихивая за пазуху, чтоб без помех сложить покрывало. – Вон уже по дороге кто-то едет.

– Пропустим – и за ними, – решил вор.

Крыс закопошился, пытаясь взобраться к вороту, но не сумел и затих.

– Дурак. Это воловья упряжка, она еле тащится, и через пол-лучины нам все равно придется ее обгонять.

– Сам дурак! Если мы выскочим из леса перед их носами, они нас точно запомнят!

– И что с того?

– А вдруг за нами погоня? И эти типы расскажут, куда мы направились?

– Ты собираешься так и ехать по тракту? Вдвойне идиот.

Рыске снова пришлось вклиниться между спорщиками.

– А ты что предлагаешь?

– Свернуть на ближайшей развилке. Тем более что тракт все равно делает крюк, заходя в Зайцеград. День, а то и два потеряем.

– Зато дорога хорошая, – настаивал Жар, не желая признаваться, что другой попросту не знает. – Мы тут за час больше проедем, чем тропами за полдня.

– Погоня тоже, – саркастически напомнил Альк. – Кстати, откуда она возьмется-то? Берек ни с кем, кроме племянника, поговорить не успел.

– Ну мало ли, – смутился вор. – Может… может, ее Сурок за Рыской выслал!

– Ой!

– Не пугай девку! – Крыс сердито заелозил под Рыскиной рукой, в испуге прижатой к груди. – Никто за ней через всю страну не помчится.

– Но ты же сам говорил…

В просвете между деревьями показалась телега. Ее действительно тянули четыре вола, и, судя по труду, с которым они переставляли копыта, в мешках на возу лежала соль.

– В любом случае – мы ее пропускаем, – торжествующе заметил Жар.

– Слушай, чернуля, тебе действительно хочется делиться с этим жульем златами? Пусть уматывает вместе со своей погоней, а мы спокойно доберемся до Шахт.

– Действительно, – отрезала Рыска. – И давайте уже поедем хоть куда-нибудь, а то как бы снова здесь не заночевать!

* * *

– Направо, – привычно скомандовал Альк.

Тропа напоминала нитку, выдернутую из полотна дороги, измятую и тонкую. Если б не крыс, на нее б даже не обратили внимания.

– Вот еще, – заупрямился Жар. – Доедем хотя бы до нормального перекрестка.

– На нем же тебя и повесят другим татям в назидание.

– Ты что, все стежки в Ринтаре знаешь? – удивилась Рыска.

– Вот еще. Я знаю, куда мне надо, а остальное – дело дара.

– Так ты действительно путник?

– Видун, – хмуро поправил Альк.

– А какая разница? – В веске говорили и так, и эдак, «видун» считалось более просторечным и даже чуток оскорбительным – в лицо путника так никогда не называли.

– Сама не догадываешься? Видун видит, а путник ходит. Сворачивай давай, пока никого нет.

– Как он ее вообще заметил? – проворчал Жар, направляя корову вслед за Рыскиной. И, снова поравнявшись с подругой, возмущенно ахнул: – Вот паразит!

Рыска опустила глаза и обнаружила, что Альк с удобством любуется окрестностями через прогрызенную в платье дыру. Снаружи казалось, будто он выглядывает у девушки из живота.

– Ты что наделал?! – Рыска схватилась за ткань. На расправленном дырка оказалась вдвое больше, с измочаленными краями – такое уже не заштопаешь, заплату на полживота класть надо.

– Этой ветоши все равно давно пора на помойку.

– Но другого платья у меня нет!

– А то, из беленого полотна?

– Оно подвенечное!

– Ты б еще саван с собой таскала.

– Зачем?!

– А подвенечное зачем?

– Так ведь до свадьбы куда ближе!

– Ты уверена?

От такого заявленьица Рыска потеряла дар речи. Пальцы у нее разжались, и крыс снова высунул морду в «окошко».

– Если ты и по веске в этом мешке расхаживала, то понятно, почему подвенечное до сих пор не пригодилось. Неужели ты, ворюга, не мог украсть для своей подружки что-нибудь поприличнее? Титьки-то у нее ничего, да только покуда товар на прилавок не выложишь – не продашь!

Рыску бросило в жар. До нее внезапно дошло, что Альк не просто человек, а еще и мужчина, который сейчас бесстыдно пялится на ее грудь. Причем вытряхивать его оттуда поздно: все, что мог, уже увидел.

– Кончай зубы заговаривать, – обозлился друг. – Давай рассказывай, почему тебя в крысу запихнули!

– Два путника – полпутника. – Крыс вильнул хвостом, и Рыска поежилась от щекотки.

– Это ты к чему?

– Охотиться на удачу можно только в одиночку, иначе она улетит без оглядки, как вспугнутая птица. В присутствии других путников наш дар резко уменьшается.

– А я-то все думал – почему путники отрядами не ездят? – присвистнул Жар. – Казалось бы – какая силища! Одну сотню против всей саврянской рати выставить можно.

Альк презрительно фыркнул:

– Думаешь, Пристани есть только в Ринтаре, а такая светлая идея еще никому не приходила в голову? Будь путники настолько судьбоносны, на тронах только они бы и сидели.

– Интере-е-есно… – Жар прищурился, как кот. Очень, очень полезное знание! Значит, двух путников, идущих рядышком, можно не избегать как чумы, а совсем даже наоборот… – Теперь понятно, почему дядюшке с племянником так не повезло.

– Да. Трое путников пригасили дар друг друга.

– Ты тоже считаешься? Даже в виде крысы?

– Рыска.

– Но я же простая видунья! – опешила девушка. – Сам путник это сказал!

– Он не видел тебя в деле. И подумать не мог, что необученная весковая девка на что-то способна.

– А я способна?!

Рыске показалось, что Альк поморщился.

– Да. Хотя убей – не понимаю почему. Обычно в твоем возрасте дар только начинает проявляться, у тебя же он очень развит, пусть и хаотичен из-за отсутствия целенаправленных занятий. Когда ты впервые обнаружила, что можешь менять дороги?

– Ой… давно, – призадумалась Рыска. Сколько ей тогда было – девять, десять? – У нас в веске жил бывший путник…

– А, тогда все ясно, – перебил ее Альк. – Дальше можешь не рассказывать. Так вот, есть только один способ создать связку из двух путников. Заключить одного из них в тело крысы.

– Тогда дары складываются?

– Умножаются.

– А если двух крыс взять?

– Опять-таки – гасятся.

– А какое-нибудь другое животное? Того же нетопыря.

– Не получается. Увы, – Альк иронично фыркнул, – к крысам мы ближе всего.

– То есть, – начал вслух размышлять Жар, – вначале вы учитесь в Пристани на путников, а потом бросаете жребий? Кто кем будет?

– Что-то в этом роде, – помедлив, согласился Альк. Мол, на самом деле все намного сложнее, но вам, простакам, и такого объяснения хватит.

– А как это делается? – с замиранием спросила Рыска. Загривок пощипывало от сладкой жути. Всамделишное колдовство! Может, и жабоптицы где-нибудь живут? И коровы летающие?

– Очень просто. Глотаешь живую крысу, а она изнутри глотает тебя.

– Фе-е! – перекосило девушку.

– Слушай ты его больше, – с досадой сказал вор. – Опять небось врет.

– А ты попробуй – вдруг получится?

– Нашел дурака!

Корова споткнулась, чуть не выкинув Жара из седла.

– Эй, – рявкнул он, оправившись от испуга. – Я тебя самого щас как тряхну!

– Увы, я тут ни при чем, – огрызнулся Альк. – «Свеча» не может влиять на дорогу, эта часть дара полностью переходит к путнику. Иначе ты б у меня давно вверх тормашками полетел!

– Но это же ты нас заставил сюда свернуть!

– Я выбрал наилучший вариант пути. И если он подразумевает твою сломанную шею, все претензии к Хольге.

– Так выбери похуже, но чтобы все целы остались! – возмутилась Рыска, натягивая поводья. – Если с моим другом что-нибудь случится, одна я тебя никуда не повезу!

– Ну пошутил я, пошутил, – неохотно признался Альк. – Там вообще-то обе дороги паршивые были. Но эта чуть веселее показалась.

– Да уж, обхохочешься, – проворчал Жар, озираясь. Тропа заводила во все большую глушь: с виду те же елки, не очень даже густые, но воздух пах совсем по-другому, по-чащобному. – И сколько нам по ней до ближайшей кормильни ехать?

– Дня два.

– Как?! – подпрыгнул в седле вор, чуть снова из него не вывалившись. – А что мы есть будем?

– Меня все еще мутит. Я лучше посплю.

– Но мы-то голодные!

– Пожуйте вон тех листиков.

– Они съедобные? – подозрительно уточнила Рыска, разглядывая пушистый кустик, усыпанный глянцевой листвой.

– Нет. Так что вам тоже надолго аппетит отобьет.

Пока Жар наклонялся, чтобы дать тумака наглой усатой морде, крыс успел широко, сладко зевнуть и втянуть ее в дыру.

– Главное, никуда не сворачивайте.

Вору пришлось хлопнуть по колену самого себя, чтобы хоть немного отвести душу.

– Вот же ж тварь! Дождется – будем завтракать печеной крысой!

– Еды можно просто в веске купить, – пробормотала Рыска, стыдясь взглянуть на друга. – Я так и делала. Уж веска-то нам до вечера непременно встретится…

– Ты что, его защищаешь?! – одновременно возмутился и растерялся друг.

– Ну, с дорогами он еще ни разу не ошибся. – По правде говоря, девушка была даже рада, что не придется заезжать в кормильню. Все-таки неприятное это место. А молец вон по неделе, бывает, постится – и ничего, только здоровеет.

Но Жару, успевшему привыкнуть к сытному городскому житью, отсутствие заведений казалось трагедией. Только-только он в люди, то есть воры, выбился, научился разбираться в дорогом вине и отличать тушеную деликатесную ворону от паршивого рябчика, как вдруг его всего этого лишили! И кто – облезлая крыса!

– Это же всего на неделю, – примиряюще сказала Рыска.

– Человек может прожить без еды месяц, – ехидно поддакнул Альк. – Зато без воздуха – от силы четверть лучины. Кто тут у нас больше всех погони боится?

– Да, но я не понимаю, почему эту неделю мы должны прикидываться бродягами! Почему бы не выдать себя за, скажем, купеческих посыльных, которые вполне могут есть и ночевать в кормильнях?

– Потому что бродяга может выглядеть как угодно, а у посыльных должен быть приличный вид.

– Чем тебе мой кафтан не нравится?!

– Жуликом, который в него обряжен. Вот отъедем на тридцать—сорок кинтов, и притворяйся хоть тсарем. Такой роже все равно не поверят, зато вреда не будет.

– Лучше лицедеем с ручной крысой. Будешь у нас по веревочке бегать, на задних лапках ходить и бумажки с гаданиями из шапки вытаскивать, пока обещанные сто златов не отработаешь, – зловеще пообещал парень. – Медленно, зато верно, и у дедушки денег просить не придется. Или ты такой же «дядюшкин племянничек», как тот путник?

– Хватит! – не выдержала девушка. – Оба хороши – вот оба и замолчите!

Альк умолк сразу – то ли сработал колдовской запрет, то ли ему самому надоело ругаться, – а Жар еще долго ворчал и пофыркивал, как пес, прогнавший со двора чужака, но продолжающий переживать это событие.

Сегодня ехать было легче – поспокойнее, попривычнее. Тропа, при всей неказистости, хлопот путешественникам не доставляла: ползла да ползла через леса и луга, то расширяясь почти до дороги, то снова слипаясь в звериную стежку. Навстречу никто не попадался, сзади тоже не догоняли.

Через лучину Жар забыл обиду – он вообще был человеком отходчивым – и начал расспрашивать подругу, что там да как на хуторе. Крыс свернулся клубком и затих, грея Рыске живот. Если и не спал, то в разговор не вмешивался.

Первую половину дня есть как-то не особо и хотелось. Но потом жара пошла на спад, языки устали, и животы снова напомнили о себе.

– Хорошо коровам, – уныло сказал Жар. – Один раз пощипал травку, а потом срыгивай и жуй весь день.

– Не, – скривилась Рыска. – Я лучше один раз – и все!

– Так им же, наверное, вкусно.

– А может, просто выбора нет?

– Будто у нас он есть, – вздохнул парень. – Что это вообще за дорога такая – ни жилья, ни развилок? У меня ощущение, что мы по кругу ходим!

– Да вроде нет, – не очень уверенно сказала девушка. – Зачем бы Альку нас разыгрывать?

– А может, ему на ходу спится лучше? Как в люльке?

– Ну-у-у… О, мимо вот этого корча мы точно не проезжали, я б запомнила! – обрадовалась Рыска. Жар же вздохнул еще мрачнее.

Солнце уже скрылось за макушками деревьев, когда друзья выехали на перекресток. Дорога, которую им предстояло пересечь, была широкая, укатанная, желтенькая, как свежее маслице. На вешечном столбе даже указатель висел.

– «Пе-ре-сы-пы», – по складам прочитала Рыска – писец уснастил буквы таким количеством завитушек, что девушка с трудом их узнавала.

– О! Веска! – обрадовался Жар. – Поехали туда.

– Ты что, – испугалась девушка, – Альк же сказал – никуда не сворачивать!

– Мы только хлеба купим и вернемся, – с горячностью помирающего от голода начал убеждать ее друг. – Ну потеряем лучину-другую, так ведь одна Хольга знает, когда нам следующее жилье попадется!

– Давай все-таки Алька спросим, – заколебалась Рыска.

– Ты что, теперь у него на каждый чих разрешение клянчить станешь? – принялся насмешничать Жар. – Да он проснуться не успеет, как мы обернемся!

Будить болезного было жаль, к тому же снова обижать друга не хотелось. Пусть хоть ненадолго почувствует себя главным, большой беды в том не будет… наверное.

* * *

Новая дорога очень скоро вывела из леса в не пойми что: то ли вырубка трех-четырехлетней давности, затянутая молодым сосняком, тонким и сизым, как паутина, то ли просто плохая земля, на которой ничего мощнее не растет. Прямо возле обочин стали попадаться какие-то ямы – одни маленькие, словно собака порылась, в других целый воз спрятать можно. Под тонким пластом дерна залегал белый песок, прослоенный глиной, как пшеничный пирог – вареньем из шиповника. Или как картофельная бабка – обжаренной морковью, нынче все мысли у Рыски были о еде.

– Ну и где твоя веска? – ворчала девушка. – Мы, наверное, вешек десять уже проехали!

– Ничего-ничего, – подбадривал ее Жар. – Скоро покажется.

– Смотри, как стемнело! Я уже не уверена, что смогу нашу тропу найти!

– Невелика беда – заночуем в веске.

– С Альком сам будешь объясняться!

– Вот еще, объясняться с ним! Захотели – и свернули! Пусть знает свое место, крыса вонючая.

Дело спасла именно темнота: справа, на холме, желтело несколько огонечков. Будь немного посветлее, друзья их вряд ли заметили бы.

– Это, наверное, не Пересыпы, – усомнилась Рыска. – Уж больно далеко от дороги.

– Да какая разница? Поехали туда!

У девушки засосало под ложечкой, но определить, каким страхом это вызвано – перед веской или ожидаемым гневом Алька, – видунья не смогла и потому промолчала.

Впрочем, эта веска устроила бы даже беглого каторжника: на отшибе от дороги, без общей ограды, и всего-то пять дворов. Когда-то было больше, из бурьяна там-сям торчали пообломанные печные трубы, как памятники сгнившим (сгоревшим?) избам. А вокруг холма, во все стороны – сосняк, сосняк, сосняк, в котором оброненную корзинку месяц можно искать.

Стучать отправился Жар, вначале околотив шапкой пыль с кафтана (а заодно и с самой шапки) и пригладив волосы – они у него были не шибко пышные, зато волнистые и до плеч, как городские девки любят. Рыска боязливо ожидала поодаль, держа поводья обеих коров.

Дверь открыла седенькая горбатенькая бабка, точь-в-точь из сказки про лесную людоедиху. Только алмазных зубов у нее не было – как и обычных.

– Што, милки, – ничуть не удивившись, прошамкала она, – припошнилишь?

– Эй, красавица, ты гостей на постой пускаешь? – приосанившись, громко и весело спросил Жар.

– Шаходите, шего уш там, – захихикав, посторонилась старушка. – Коровок вон шам, у колодша, привяшать мошно!

В единственной комнате было пустовато, но чистенько. Горшки и чашки на полке стояли строго по размеру, так же висели полотенца: для рук, для лица и прихватка. Наверное, даже тараканы под печью по росту выстроились.

– Ешть будете? – Бабка, не дожидаясь ответа, выставила на стол огромную миску творога под тряпочкой. – Вот, только што оттопила! Ишшо тепленький…

Дважды звать не пришлось – особенно когда на творог плюхнулась большущая ложка сметаны, густой и желтой, а рядом легли два толстых ломтя хлеба.

Старуха уселась напротив, подперла ладошкой щеку, с умилением наблюдая, как гости наворачивают угощение. Рыске аж пояс начал давить, и она украдкой его ослабила.

– Ну и глушь эти ваши Пересыпы! – искренне сказал Жар, облизывая ложку. – Мы уж думали, никогда до вески не дойдем, пошутил кто-то с указателем.

Бабка затряслась от мелкого куриного смеха:

– Шынок, так Перешыпы-то это не вешка, а пешшаник. Шуда гоншары со вшей округи за пешком ешдят – видали, школько ям набили? А вешка вовше даше Шошенка!

– Сосенка? – переспросил Жар.

– Да нет же, Шошенка!

– Зозенка?

– Шошенка! – рассердилась старушка, решив, что ее дразнят. – Глухой, што ли?

– Ладно, Шошенка, – смирился вор. – А почему у вас тут народу так мало?

– А с шего ему тут водитша? – пригорюнилась бабка и тоже зачерпнула творожку. – Шам ше шкашал – глушь! На пешках шадов не рашведешь, паштбишш хороших тоше нет. Как в войну шавряне вешку пожгли, так и не штроились, рашбрелись по родишам… Ношью опять ше штрашновато… ну да мы, шошеншане, привышные.

Рыска хотела спросить, почему страшновато-то, но тут в избу гурьбой ввалились трое подвыпивших мужиков.

– Опа! – остановился и осадил остальных средний. – Да у нас гости!

– Здравствуйте, – пугливо пролепетала девушка. Жар, напротив, поглядел на весчан свысока: обычная пьянь, шумная, но трусоватая. Если нарочно не задирать, первой в драку не полезет.

– Ты, шынок, шегодня у друшей переношуй, а? – засуетилась бабка. – Я вам шейшас ушелок шоберу…

Мужик подозрительно уставился на незнакомцев.

– Че-то не похожи вы на гончаров, – напрямую заявил он. – Охотники, что ли?

Девушке показалось, что против последних весчанин что-то имеет, и поспешила помотать головой:

– Нет, мы так, проездом.

– Первый раз в наших краях? – чуть приветливее уточнил мужик.

– Ага… Хотели вот хлеба купить или даже переночевать.

– Или? – как-то странно хмыкнул бабкин сын, со значением переглянувшись с дружками.

И все бы ничего, да Рыска слишком сильно распустила пояс. Узелок с монетами выпал, один злат выкатился, призывно зазвенел на полу. Мужики разом уставились на него, как три голодных петуха на бобовое зерно. Девушка поспешила подобрать свое добро, но что-то успело непоправимо измениться.

– В общем, это… – прокашлялся хозяин избы, старательно отводя взгляд от златоносной Рыскиной груди – и неуклонно к ней возвращаясь. – Хлеба продам, а спать вы лучше в лесок идите.

– Почему? – удивилась девушка. – Мы заплатим.

Жар тоже не понимал, что на них нашло. Явно из-за златов, но нормальный человек, наоборот, постарался б залучить к себе денежных постояльцев. А если убить-ограбить задумали, то это опять-таки лучше в избе сделать, да там же под порогом и зарыть. Парень оглянулся на бабку, но та как в подпол провалилась. Хотя нет, за печкой шуршит, перебирает что-то.

– Нам тут вдвоем с матерью еле места хватает, и храплю я – ужас. Эй, Хвасек, может, к тебе?

– Не-не-не! – затряс головой второй мужичок. – У меня жена на той неделе родила, дите всю ночь орет, никакого сладу нет.

– А если к вам? – Рыска повернулась к третьему весчанину.

– Не-не-не! У меня… у меня… – Тот беспомощно оглянулся на друзей. – Куры мрут, во!

– Так не люди же, – удивился вор.

– А кто его знает – сегодня куры, завтра люди. Хвори-то нынче коварные! – Мужик старательно, с надрывом заперхал в горсть.

Рыска, смирившись, дернула Жара за рукав: по какой бы причине их ни выпроваживали, настаивать некрасиво. Бабка из-за печи так больше и не показалась, еду и зерно для коров отмерял ее сын. За все он запросил только пять медек, а когда вор из торгового азарта предложил одну сбросить, сразу согласился.

– Странные они какие-то, – прошептала девушка, выходя во двор. – Зря мы сюда заехали.

– Почему? – Парень взвесил на руке мешок и одобрительно крякнул. – Может, они нас за разбойников приняли и испугались.

– Какие ж мы разбойники? У нас даже оружия нет!

– У седла арбалет висит.

– Думаешь, они его в темноте разглядели?

Друзья спустились с холма и снова утонули в сосняке. Дорога из белого песка, просыпавшегося с телег, серебрилась под луной, как ручей.

– А зачем сюда охотники ездят? – продолжала беспокоиться Рыска.

Корова споткнулась обо что-то длинное, тяжелое и обиженно замычала. Жар натянул поводья и слез посмотреть, не поранила ли она ногу.

– Опа, – только и сказал парень, поворачиваясь к подруге.

В руке он держал длинный узкий меч.

Глава 18

Крысы – ночные животные и оживляются с темнотой.

Там же

– Идиоты.

– И это все? – не поверила Рыска, ожидавшая от Алька куда большего вдохновения и красноречия.

– Все, – рассеянно подтвердил крыс, осматриваясь из ее ладоней. В свете луны корявые деревца здорово смахивали на бурьян, заставляя людей чувствовать себя карликами верхом на кошках. – Надевай наконец свое подвенечное, будешь хоть в гробу прилично выглядеть.

– А чего бояться-то надо?

– Смерти, – огрызнулся Альк. – Внезапной и жуткой. Ты что, сама не чувствуешь?

– Не-а, – испуганно затрясла головой девушка. Может, весь ее «дар» – сплошные совпадения?!

– Верно, – неожиданно спокойно согласился крыс. – Дорога еще не определена.

– А как же ты?..

– Я умный и ученый. Но второе, за недостатком первого, тебе не грозит, поэтому поверь мне на слово.

– Так давайте поскорей отсюда уберемся, – сердито сказал Жар, полагая, что ради этого Альк их и запугивает.

– Нет, – огорошил их крыс. – Это еще опаснее.

– Куда уж больше!

– Поверь: есть куда. Так два из трех, а иначе – пять из шести, что вы трупы.

– Так ведь два из трех лучше, – не поняла девушка.

Крыс обдал ее ледяным презрением:

– Действительно, откуда весковой девке разбираться в дробях.

– Вовсе даже разбираюсь! – обиделась Рыска. – Если блин на три части поделить, это большие кусочки будут, а если на шесть – то маленькие. Значит, и опасность меньше.

– Вот потому вам, бабам, только у печи и место. – Альк спрыгнул на землю прямо с седла. Похоже, его отравление полностью прошло.

– Так что тогда делать? – Жар тоже спешился и, мужественно сдерживая стоны от боли в отсиженном заду, помог слезть подруге.

– Садимся – и ждем.

– Чего?!

– Я уже ответил.

– Вот так просто сидеть сложа лапки? Костер хоть разжечь можно?

– Нет.

– А веток для лежаков наломать?

– Нет.

Жар уже готов был напуститься на вконец охамевшую крысу с площадной бранью, но тут Альк добавил:

– Впрочем, хворост можешь пособирать. Только далеко не отходи и не топай. Чем тише мы будем себя вести, тем выше вероятность дожить до утра.

– Давайте назад в веску попросимся! – не выдержала этой неопределенности Рыска. – Лучше уж среди дохлых кур спать, чем здесь!

– Не пустят.

– Почему?

– Потому что их трое волов, а вас один теленок с тележкой. – Альк тоже неплохо разбирался в воровском жаргоне.

– Зато у нас – во! – Жар победоносно потряс найденным мечом, второй рукой хлопнув по ремню висящего за спиной арбалета.

– Против трех оглобель и своры цепных псов?

Парень разочарованно бросил меч на снятые с коров вьюки. Крыс тут же с любопытством пробежался вдоль лезвия.

– Тсецкий, – презрительно заключил он.

– Здесь что, войско проходило? – не поняла Рыска.

– В смысле – средней паршивости. С такими все подряд ездят: и небогатые наемники, и тсарская рать.

– Это как же надо было упиться, чтобы потерять меч! – фыркнул Жар.

– Или в какой панике драпать.

Девушке стало совсем нехорошо. В сосняке было тепло и душновато, непривычно сухая земля грела, как печка. Если б Альк не взялся пророчествовать по-черному, место показалось бы Рыске очень уютным. А так – словно крошеный мухомор в блюдце с молоком, «гостеприимно» выставленный на стол для насекомых.

Пустить коров пастись крыс тоже не позволил, пришлось насыпать им зерна. Животные-то не возражали, но чем теперь подкармливать их днем, когда нет времени нормально пощипать травку?

– Весь день не ели, – ворчал парень, – теперь еще всю ночь не спать…

– Почему? Спи себе на здоровье. Может, даже проснуться не успеешь.

– Ну и буду! – с вызовом пообещал Жар. Постель, впрочем, он собрал почти бесшумно: если совет был несложен в исполнении, то вор предпочитал не пренебрегать оным. Мало ли. В его ремесле всякая мелочь важна. – Сдается мне, крысюк, что ты над нами попросту издеваешься!

– Проверь. – Альк, сгорбившись, глядел на вора с Рыскиного плеча, и вид у него был исключительно недобрый.

Жар никак не мог привыкнуть, что подруга терпит рядом с собой эту тварь. Вот и сейчас: протянула руку, запросто схватила поперек туловища и ссадила на вьюк. Только парень заметил, как злобно Альк в этот момент ощерился, – еще неизвестно, кто кого терпит.

Прошла лучина. Другая. Жар с Рыской лежали бок о бок, натянув до подбородка единственное покрывало, и слушали кузнечьи песни: больше тишину ничто не нарушало. Спать хотелось все сильнее, тем более что сам Альк безмятежно свернулся клубочком на Рыскиной груди, мерно поднимаясь и опускаясь вместе с ней. Но Жару чудилось, что крыс то и дело чуток приоткрывает глаз: ну что? Уснули уже эти простаки? Можно начинать задуманную подлянку?

– Говорят, – вор нервно облизнул губы, – что крыса может шмыгнуть спящему человеку в горло и так изгрызть кишки, что он будет три дня умирать в жутких мучениях…

– И не только в горло, – безжалостно прокомментировал Альк.

Рыска поспешно зажала рот ладонью и захрюкала уже в нее. Сдавленно посоветовала:

– А ты перед сном подвяжи челюсть платком, чтобы не разевалась.

Крыс зевнул, облизнулся:

– Да-да, и задницу тоже шишкой заткни.

– Да ну вас к Сашию! – Вор сердито повернулся к ним спиной. Рыска виновато, но все еще трясясь от смеха, погладила друга по плечу. Жар сердито им дернул.

Альк тем временем решил, что достаточно выспался днем, и принялся изучать полянку. По-крысиному: сделает короткую вылазку, и обратно. Туда почти на животе ползет, жадно принюхиваясь, а назад стремглав мчится, будто гонится за ним кто. Друзья каждый раз вздрагивали, хотя крысиный топоток был едва слышен.

Наконец Альк угомонился, но покоя все равно не наступило: крыс пристроился к одной из веток лежака и принялся грызть ее с алчностью бобра. Звук был тихий, но исключительно противный. К тому же Рыска с детства его ненавидела.

– Что ты делаешь?! – не выдержала она.

– Зубы стачиваю.

– Зачем?

– Пища слишком мягкая. Растут быстрее, чем стираются.

– Так жрал бы зерно, – буркнул Жар. – Вон еще полторбы для коров осталось.

– Я лучше поточу.

– А с утра никак? – жалобно спросила Рыска.

Крыс не ответил, но хруст прекратился. Чем Альку так насолили сосняки, до сих пор оставалось загадкой. Сам-то он, похоже, ничуть не боялся и не таился. Может, действительно – издевается? Хочет проучить их за ослушание?

Успокоенная этой мыслью, Рыска закрыла глаза, но не прошло и пяти щепок, как в ухо льдинкой ткнулся крысиный нос.

– Что?! – вскинулась девушка, растревожив и Жара.

– Я пить хочу.

– Так вон баклага, на вьюке лежит, – не сразу сообразила Рыска.

– Если я ее прокушу – ты не станешь возмущаться?

– О Божиня… – Девушка вылезла из-под покрывала, дотянулась до баклажки и, вытащив пробку, налила немножко воды в ладонь. – На.

Крыс не двинулся с места.

– Руку сначала помой.

Возмущенная Рыска выплеснула воду на Алька, но тот успел увернуться.

– Значит, не больно-то тебя жажда мучает!

– Не настолько, чтобы пить из лужи.

– Так ведь не из лужи!

– Ты лучину назад в носу ковырялась. И Саший знает где еще, пока я спал.

– Засунь его в баклагу целиком, – зло посоветовал Жар. – И чистой воды нахлебается, и спесь смоет!

Но девушке так хотелось спать, что проще было уступить вздорной твари. Альк неспешно, со вкусом напился из пущенной на землю струйки. Как Рыска ни старалась делать ее потоньше, в баклаге осталось меньше трети. Жар, отчаявшись вразумить подругу, отвернулся от этого безобразия и натянул покрывало по самые уши.

– Хлеба дать? – на всякий случай спросила девушка, втыкая пробку на место.

– Захочу – попрошу. – Крыс тщательно вытер лапками мокрые усы и мордочку. Стоило Рыске улечься, как он вспрыгнул ей на живот и по-хозяйски устроился во впадине лона, будто Хольга ее специально для него сотворила.

«Как же ты мне надоел!» – тоскливо подумала девушка. Богиня свидетель, если б Альк вот прямо сейчас превратился в человека и оставил их в покое, Рыска б сама ему приплатила!

Девушка представила, как, повинуясь взмаху волшебного пучка колосьев (или чем там настоящие чаровники машут), крыса поднимается на дыбки и начинает расти. Лапки превращаются в руки-ноги, морда – в лицо, хвост… мм… пропадает, а шерсть на голове вытягивается в черные, а лучше с рыжиной или вовсе медовые локоны. Рыска видала такие у некоторых горожан – красотища! Особенно если чистые и по-благородному уложенные лесенкой. В общем, становится перед девушкой писаный молодец и (кто знает, вдруг дурной Альков нрав – тоже результат злого колдовства?) начинает велеречиво благодарить ее за избавление от чар…

Последняя часть мечтаний была такой сладостной, что девушка повторяла ее снова и снова, на разные лады. То Альк падал перед ней на колени и просил прощения за свое недостойное поведение. То Рыска гордо отказывалась от горы золота, и Альк, потрясенный ее бескорыстием, предлагал уже руку и сердце, а она снова отказывалась…

Мысли у девушки начали путаться, четким осталось только желание: вот бы вместо крысы…

…в кончиках пальцев знакомо защипало, и Рыска машинально их сжала.

Ворот пошел туго. Очень туго. Сосредотачиваться на нем было неимоверно трудно – так и норовит выскользнуть, раствориться. К тому же девушка сама не понимала, что пытается сделать: лишь бы попасть во-о-он на ту, неведомо чем приглянувшуюся дорогу.

В крысиной шерсти сверкнула золотая искорка, и в тот же миг ворот вырвался у Рыски из рук и исчез. Нащупывать его заново не стоило и пытаться, девушка чувствовала себя так, словно крутила настоящий, рудничный, выложившись подчистую.

Ничего не произошло. Только сон смело, как мучную пыль с мельничного жернова, – но она тут же начала оседать обратно.

«Напугал бы меня кто-нибудь, что ли, – с досадой подумала Рыска. – Как тогда, с лисой».

– Альк, – шепотом позвала она, приподнявшись на локте, – а у тебя какого цвета волосы были?

Крыс поежился и свернулся еще плотнее.

Девушка вздохнула и тоже закрыла глаза.

* * *

– Вставай, девка.

– Ы-ы-ы… – простонала Рыска, не в силах разлепить веки. Самое подлое время для побудки – когда ты только-только заснул. Все равно что выгнать из-за праздничного стола не евшего с утра гостя, который едва успел взять в руки вилку. – Ну чего тебе еще надо?!

– Вставай.

Тон Алька оказался действеннее слов. Похоже, на этот раз крыс не выкобенивался.

– И этого разбуди.

Рыска села, толкнула друга в бок.

– Просто открути ему голову, – пробормотал вор, пытаясь свить глухой кокон из покрывала, но девушка затрясла его еще настойчивее.

– Просыпайся, здесь что-то происходит!

Встревожился не только крыс. Коровы беспокойно переступали на месте, а более пугливая Жарова сдыхоть еще и мотала головой, пытаясь стряхнуть с рогов веревку. Сосенка гнулась и потрескивала.

– Сидите на месте.

– Так она же сейчас вырвется! – Парень привстал, но было поздно: петля слетела. Милка рванулась за подружкой, но Рыска привязала ее куда добросовестнее. – А чтоб тебя приподняло да хлопнуло!

Корова отбежала недалеко, шагов на сто, и остановилась, прекрасно освещенная луной. Видно, там ей показалось еще страшнее, потому что скотина неуверенно оглянулась на людей и громко, жалобно замычала. Раз, другой, словно надеясь, что на помощь ей примчится родное стадо.

– Вот дура! – выругался Жар. – Пойду попробую ее поймать.

– Сиди! – Теперь пробрало и Рыску. Внутри как будто вибрировала толстая струна, и кто-то назойливый все поддевал и поддевал ее пальцем. Вскоре у девушка даже зубы заклацали. – Альк, что со мной такое? И вообще – что?!

– Мы вышли с перекрестка. Дальше – только прямо.

– И?

– И на этой дороге нам не понравится.

– Кончай загадками говорить! – не выдержал Жар. – Какая еще, к Сашию, дорога? Лес же кругом!

– Вот-вот, примерно к Сашию она и ведет.

Больше ничего сказать Альк не успел (да, похоже, и не собирался).

Под брюхом беглянки фонтаном брызнул песок, из которого высунулась огромная волосатая клешня, схватила корову за глотку и воткнула башкой в землю, по самые лопатки. Задние ноги отчаянно брыкали воздух, хвост извивался и хлестал, как змеиный. Земля приглушила двухголосый рев, но ее дрожь ощущалась даже сквозь хворост лежанки.

– Значит, приподняло да хлопнуло?

Ноги дрыгнули в последний раз и вытянулись, закостенели. Коровья туша осталась нелепо торчать из песка, еще немного в него погрузившись. Рыска никак не могла понять: то ли это ее колотит, то ли обведенный луной круп слегка покачивается.

– Как, говорите, та веска называлась? – Голос у Алька был возмутительно спокоен и вкрадчив. Еще бы: ему-то бояться нечего, взбежал на сосенку – и спасен. Человека же ни одно из здешних деревьев не выдержит.

– Ш-ш-шошенка, – прощелкал зубами Жар. – Ну или что-то вроде того, бабка шипела, как гадюка.

– Мо-лод-цы, – раздельно сказал Альк. – Вот скажите: если б вас в Гибельную Топь, Урочище Скелетов или Лес Голодных Челюстей ночевать отправили, вы б пошли?

– Вот еще! Мы что, идиоты-герои из Рыскиных сказочек?

– А какого ляда вас тогда к шошам понесло?!

Друзья дружно раззявили рты. Про «подземных волков» они, конечно, слыхали, но были уверены, что эти твари водятся только на юге, возле моря. И уж точно не подозревали, что веска названа в их честь!

– Ну мало ли, – начал неловко оправдываться Жар. – У меня вон дружок из Медвежьей Тропы – так это же не значит, что там медведи по улицам ходят!

– Здесь не улицы. Здесь песчаник. Идеальное место для шошовой паутины. Так их норы называются, – раздраженно пояснил Альк, глянув на совсем уж очумевшие лица спутников. – Много-много подземных ходов у самой поверхности. Шош бродит по ним всю ночь, и когда слышит шаги, то пробивает тонкий слой земли, как ледок, и набрасывается на жертву.

– Откуда ты это знаешь?

– Знакомый охотник рассказывал. Завалить такого зверя – большая удача. У него красивая шкура, очень густая и теплая, а в желудке порой попадаются безоары, которые ценятся на вес золота.

– А как на них охотятся?

– Судя по твоему мечу – безуспешно. Но все-таки держи его наготове.

– Думаешь, коровы ему не хватит?

– Этому – может, и хватит.

Парень неуверенно, чуть не выронив, поднял клинок. Дружки учили его махаться, вроде даже неплохо получалось, но одно дело – сцепиться с человеком, и совсем другое – с подземной тварью, с легкостью опрокинувшей корову.

Рыска сидела на лежаке ни жива ни мертва.

– А они нас не слышат?

– Если не орать – то нет. Главное, не двигайтесь.

Девушка теперь понимала, что чувствовала несчастная корова. Сердце колотится, как бешеное, побуждая ноги сорваться в бег, и рассудок еле-еле их сдерживает. Милка оказалась поумнее, или ее просто столбняк хватил – стояла как вкопанная, вытаращив глаза и раздувая ноздри.

Альк осторожно спустился по веточкам лежака, припал ухом к земле.

– Ну как? – шепотом спросил Жар.

– Сам послушай.

– Не-е, – тряхнул головой вор. – А вдруг он как раз в этот момент…

Вьюки подлетели вверх, словно выплюнутые из трубки горошины. Людей осыпало песком и комочками глины, и сквозь этот колючий дождь проступило нечто огромное, лохматое, клыкастое.

Рыска завизжала: чего уж теперь крепиться! Шош наполовину высунулся из норы, лег на грудь, дав в подробностях рассмотреть мощное, крепко сбитое тело с короткими когтистыми лапами, напоминающее кротовье. Только шерсть длиннее и пасть больше похожа на волчью, оскалена до десен.

Но Рыске с Жаром хватило одного взгляда. Скатившись с лежака, они бросились наутек, даже не помышляя о сопротивлении. К тому же меч парень выронил почти сразу.

Хищник нырнул обратно под землю, пошел за беглецами под ней.

– Петляйте, придурки!

Рыска рванулась вправо, Жар – влево, а слегка опешивший шош снова пробил землю, надеясь ухватить хоть кого-нибудь, но поговорка «за двумя зайцами погонишься» не на пустом месте родилась.

– Спасите! – пискнула девушка, моргая запорошенными песком глазами. Драпать поодиночке оказалось еще страшнее, и друзья снова сбежались, схватились за руки. Рыска споткнулась, задержав обоих, и зверь, успевший их опередить, снова промахнулся с броском.

– Прячьтесь за корову. – Альк был по-прежнему холодно расчетлив. – Может, она его отвлечет.

Милке идея принять удар на себя совсем не понравилась. Она заскакала вокруг сосны как бешеная, не подпуская людей близко.

– Сам отвлекай! – заорал Жар, чуть не получив копытом в лоб. – А не всякую дурь советуй!

Тут Рыска была с ним полностью согласна. Крысе от шошевых зубов увернуться куда проще, хоть бы за нос его цапнул!

– Дуракам какой совет ни дай…

Альк неожиданно замолчал, а Рыска с Жаром споткнулись уже одновременно и бок о бок растянулись на редкой траве. Земля под ними гудела: шош, описав широкий круг и не прельстившись свирепой коровой, возвращался.

Друзья закопошились, как упавшие в борозду жуки, чувствуя себя ужасно медлительными и неуклюжими. Кое-как поднялись на четвереньки – да так и замерли.

В нескольких шагах, спиной к ним, стоял человек, высокий худой мужчина, полностью обнаженный. Он поднял руку, медленно растопырил пальцы, словно впервые их увидел, – а в следующий миг уже катился по траве. Сам ли кувырком пустился, или шош под ноги толкнул, непонятно, – но встал мужчина уже с мечом. Не глядя перебросил из руки в руку, оценивая вес и баланс, оставил в левой и замер. Только ветерок слегка шевелил длинные прямые волосы, как болотные камыши.

– Альк?! – недоверчиво прошептала Рыска.

Мужчина не шелохнулся, сосредоточенно глядя на землю перед собой. На плечах едва заметно играли выступающие мышцы. Полщепки напускного равнодушия, молниеносный замах, такой же удар – и клинок воткнулся в песок почти до рукояти.

Земля отозвалась утробным воем и песчаным смерчем, скрывшим человека с головой. Рыске померещился крик, но песок осыпался, а мужчина стоял на том же месте, сгорбившись над мечом и снова как будто окаменев. По поляне далеко разносилось его тяжелое дыхание. Под ногами еще ворчало, всхлипывало, затухающе ворочалось, пошатывая ближайшие деревца. Но бояться было уже нечего.

Мужчина медленно повернул голову, упавшая на лицо прядь пересекла его, как шрам. Застарелый, белесый. Блеснули желтью прищуренные глаза.

– Ты… – Девушка попятилась.

…Первой начала меняться тень: съежилась, будто комок пуха, залетевший в свечное пламя. Мужчина еще успел перевести на нее взгляд – и Рыска даже не смогла поймать момент, когда человека не стало.

На крестовине меча, судорожно цепляясь за скользкий металл и балансируя хвостом, сидела всклокоченная ощеренная крыса с горящими глазами.

– Почему, – девушка хватанула воздуха, поперхнулась, – почему ты не сказал мне, что ты саврянин?!

– Уах-ха-ха-ха-ха!

Альк потерял-таки равновесие и шмякнулся в траву под мечом.

– Это все, что тебя сейчас волнует?!

– Ты должен был мне сказать! – Рыску передернуло от омерзения: крысиный «голос» снова поменялся, оброс гортанным саврянским карканьем.

– А что бы это изменило?

– Я ненавижу саврян!

– Ты и крыс ненавидишь. И путников. И мужчин. Так какая разница, за что ты на меня ополчишься?

Крыс заскакал в высокой траве, как набитый ветками пружинника мячик, с прицелом привычно вскарабкаться по Рыскиной ноге. Но девушка в панике шарахнулась, спряталась за Жара.

– Неправда! К некоторым мужчинам я очень даже хорошо отношусь, просто ты к ним не относишься!

– И сама, кстати, наполовину саврянка.

– Потому что подобная тебе тварь надругалась над моей матерью!

– Хочешь сказать, доставила лучинку удовольствия?

– Убирайся от меня, подонок! – завизжала Рыска, зажимая уши ладонями. – Видеть тебя не хочу! И слышать тоже! Никуда я тебя не повезу, лгун паршивый! Проваливай в свою Саврию, пусть тебя там и расколдовывают!

– Остынь, девка. – Альк тем не менее остановился. – Я тебя спас, между прочим.

– Не больно-то и хотелось! – запальчиво выкрикнула девушка.

– Ну так побегай еще по соснячку, поверещи, как хрюшка на скотобойне. Небось живо со своими хотениями определишься.

Крыс развернулся, вильнул хвостом и исчез в траве.

* * *

Когда звезды начали гаснуть, а небо сереть, Жар снова задремал. Друзья рассудили, что лучше остаться здесь, чем брести по лесу, рискуя нарваться на еще одного шоша. Но так всю ночь и просидели на лежаке, прижавшись друг к другу и вздрагивая от каждого шороха.

Тьма отступала, выплевывая сосенку за сосенкой, но измученная Рыска продолжала упрямо нести караул, хотя ее уже подташнивало от недосыпа. Поляна напоминала огород, где долго и упорно искали клад: все в ямах и засыпано свежей землей, из которой торчат корешки травы и сосен. Один вьюк лежал на прежнем месте, второй отлетел шагов на двадцать. Из неплотно завязанной торбы торчала крысиная задница. Судя по азартно вздрагивающему хвосту, тряпица с хлебом лежала сверху.

Почуяв Рыскин взгляд, Альк высунул морду, облизнулся.

– Ты, жертва войны, – снисходительно бросил он, – я старше тебя всего лет на семь-восемь.

– Ну и что? – проворчала девушка, поджимая колени к груди и обхватывая их руками. – Ты саврянин… вы все подлецы, убийцы и насильники. Вы напали на нашу страну…

– Во-первых, Саврия и Ринтар атаковали друг друга одновременно. Они несколько лет собирали рати и спустили их с цепей по малейшему поводу.

– Но это вы его подали!

– Во-вторых, в Саврии даже дети знают, что то нападение на заставу инсценировал Ринтар.

– Это ложь!

– В-третьих, – невозмутимо продолжал Альк, – последние бои шли уже на саврянской территории, и полукровок там теперь тоже немерено.

Рыска слишком устала, чтобы на него орать, да и Жара жалко было будить, поэтому девушка ограничилась злобным шепотом:

– Все ты врешь! Наши тсецы совсем другие! Они бы нипочем не стали убивать беззащитных детей и мучить женщин!

– Н-да? И стража у вас по улицам ходит просто для красоты, купцы никогда не обсчитывают, а потаскухи дают исключительно по любви? С чего бы армиям отличаться друг от друга, если люди везде одинаковы?

– Не одинаковы! Ты саврянин!

– И что?

Вопрос поставил Рыску в тупик. Как это – что?! Саврянин же! Какие еще объяснения нужны?

– О Божиня, что я делаю… – пробормотала девушка. – Сижу и спорю с саврянской крысой!

– О Божиня, что я делаю! Пытаюсь разъяснить тонкости политики глупой весковой девке.

Крыс снова нырнул в торбу, на сей раз целиком. Затянуть бы завязки покрепче и зашвырнуть подальше в кусты! Рыска даже подалась вперед, но копошение прекратилось, и в голове раздался издевательский голос:

– Мешка-то не жалко? Тебе ж зашивать придется.

– И акцент у тебя омерзительный! – с досады брякнула девушка.

– Это у тебя.

– Чего?

– Ты слышишь меня не ушами, а даром. Говори я даже на чистом саврянском, ты бы все равно меня понимала – мыслим-то и чувствуем мы одинаково. Все остальное – твое воображение. Ты уверена, что савряне говорят с омерзительным акцентом, вот он тебе и мерещится.

– А Жару?

– Если он не заморачивается по этому поводу, то слышит чистый ринтарский. Что, кстати, соответствует истине. У меня была ринтарская нянька, отец хотел, чтобы я знал оба языка как родные.

– Чтобы воевать удобнее было – пленных там допрашивать, приказы им отдавать? – с отвращением уточнила девушка.

– Тьфу, опять ты за свое! – Акцент волшебным образом исчез, теперь Рыска слышала уже знакомый писклявый шепоток. Выходит, так, по ее мнению, должны говорить крысы? А если бы путник превратил Алька в корову, он бы басом раскатывал «у-у-у»?! – Ты вообще такое слово знаешь – «образование»?

– Это когда у коровы гуля на морде вскакивает? – неуверенно предположила Рыска, слышавшая что-то похожее от скотского лекаря.

– Ага, и я даже знаю, как эту корову зовут! Родители надеялись, что я стану послом, а все серьезные переговоры проходят без толмачей. Да и не только с тсарями говорить приходится – кого-то подкупить, кому-то польстить… Без языка никуда.

– Что ж не стал-то?

– Не твое дело. Ложись спать, а то днем из седла выпадешь. На свету шоши не охотятся.

– Я же сказала: саврянину мы помогать не станем, – неуверенно возразила Рыска. – Тем более ты и сам научился в человека превращаться.

– Ха-ха. Если б я еще знал, как это вышло и почему так ненадолго.

– Что, совсем ничего не почувствовал?

– Нет. Даже не сразу понял. Так что кончай дурить мне голову своим непроходимым патриотизмом, через три лучины я вас разбужу и двинемся дальше.

Рыска подумала и коварно поинтересовалась:

– А если начнется новая война, ты за кого будешь?

Из мешка донесся сдавленный кашель.

– Ударный крысиный отряд?

– Ты знаешь, что я имею в виду!

Судя по звуку, крыс сосредоточенно поскреб за ухом.

– За Саврию, разумеется.

– Почему? – растерялась девушка, уверенная, что Альк ответит «ни за кого», пытаясь к ней подлизаться.

– Потому что я саврянин, детка. Подлый убийца, только и думающий, как бы задрать юбку вражеской весчанке.

– Ты это назло мне, да?!

– И потому, что я не могу допустить, чтобы какой-нибудь похотливый ублюдок с ржавым мечом, завербованный за три сребра в ринтарской веске, разложил по полу мою сестру или мать. Что бы я ни думал о «священной битве» и «долге перед Родиной».

– А что ты о них думаешь?

– Что сидящие на тронах кретины ничем не лучше двух псов, дерущихся из-за найденной в помойке кости. В то время как куда интереснее и эффективнее создать такие условия, что один сам ее уступит.

– Это как? – совсем запуталась Рыска.

– Есть такое слово – «дипломатия». Но коровы ею не болеют, не бойся.

Глава 19

Самцы крыс неряшливы, драчливы и злопамятны.

Там же

Разбудил их собачий лай.

Две крупные брыластые дворняги, различающиеся только формой пятен на грязно-белой шкуре, суетились у торчащего из земли меча, то упоенно копая песок, то свирепо тявкая в немелкую уже яму.

При виде поднявшегося Жара собаки развернулись и зарычали.

– А ну кыш отсюда! – Парень выдернул из лежака ветку, грозно ею свистнул. Псы поджали хвосты и попятились, но щериться не перестали.

Тут как раз и их хозяева подоспели.

Сегодня мужички были трезвы и сосредоточенны, каждый нес по пустому мешку и короткой, обожженной на концах рогатине – удобно песок ворошить. Валяющуюся на краю поляны торбу они увидели раньше, чем ее хозяев, и с радостными возгласами бросились к ней.

– Эй, куда?! – возмущенно заорал Жар, хватая арбалет. Тетиву он взвел еще с ночи, и пролежавшее так оружие наверняка здорово подпортилось, но выглядело устрашающе. Рыска тоже вскочила на ноги.

Бабкин сын, успевший первым запустить руку в торбу, выронил подвенечное платье. Мужики уставились на друзей, словно на Сашия с Хольгой, облюбовавших эту полянку для любовных утех. Даже собаки, видя такое дело, примолкли.

– Что, голубчики, за вещами? – иронично осведомился Альк. Когда он успел залезть ей за пазуху, девушка не заметила, обнаружила только сейчас.

Весчане вздрогнули, заозирались, один повертел пальцем в ухе.

– За вещами, говорю? – повторил Жар, а Рыска поспешно пожелала, чтобы едкие крысиные речи до шошинцев больше не доходили.

Мужики чуток расслабились, но изумление с помятых рож так и не сошло.

– А вы тута… чего? – наконец откашлялся бабкин сын.

– А вы? – Впрочем, с Альковой подачи Жар уже догадался, зачем местные пожаловали: золото интересует только людей, шош отрыгнул бы его вместе с одеждой и костями.

– А мы… это… За маслятами! – Мужик махнул мешком в доказательство. Остальные согласно забурчали, затрясли бородами.

– Не рановато ли? – усомнился вор.

– Так мы покуда так, разведать. – Весчанин обвел взглядом перекопанную полянку, словно надеясь обнаружить на ней неурочный грибок, и снова застыл орясиной. С места, где он стоял, был хорошо виден кусок сизой шерсти на дне вырытой собаками ямы.

Жар подошел поближе, тоже глянул и поежился. Меч пробил шошу глаз, из раны выступила темная свернувшаяся кровь и что-то белое, студенистое. Это надо ж было так попасть! Полпальца в сторону, и клинок, скорей всего, соскользнул бы по кости, порвав только шкуру.

– Что ж вы нас о таких вот грибах не предупредили? – Парень укоризненно ткнул пальцем в яму.

– А мы думали, вы знаете, – принялся неловко оправдываться мужик. – Если б сказали, что шошей боитесь, так мы б, конечно, вам местечко выделили – не в избе, так под стеной. Холм-то каменный, зверю туда хода нет…

– Врут.

– Врете, – машинально повторила Рыска. Зря она это, весчанин тут же оскорбленно вскинулся:

– Мы люди честные, грехов не творим! А вот вы что за птицы, еще неизвестно. Не охотники они, вишь… а шоша прямо сквозь землю утюкали. Может, из той шайки, что тсецы по весне разогнали? Или шпиёнии саврянские?

Мужик неожиданно умолк, уставился на что-то мимо правого Рыскиного уха, и девушка, повернув голову, обнаружила, что Альк сидит у нее на плече.

– Чего вы с этими трупоедами треплетесь? Или убивайте, или гоните к Сашию.

Но весчане и сами быстренько подстроились под изменившийся ветер.

– Ловко вы его, гада подземного, госпожа путница, – залебезил мужик, пятясь. Дружки отступали вместе с ним, по-жабьи растянув губы в неискренних улыбках. – Здоровьечка вам и счастливо оставаться!

– Опять ты из меня пугало сделал! – шепотом напустилась Рыска на Алька.

– Я? Ты давно в ручей смотрелась, «шпиёния»? Тебя уже на огороде вкапывать пора, в этих дырявых обносках.

– А из-за кого они дырявые?!

Девушка подняла подвенечное платье и горестно вздохнула. Посредине красовался след босой ноги с растопыренными, чудно пропечатавшимися пальцами.

– Добереглась, – безжалостно подковырнул Альк.

– Ничего, я его постираю! – Рыска упрямо скатала платье в валик и запихнула обратно в торбу.

– В придорожной канаве?

– Нет, дома! В кадушке со щелоком! А в канаву ты, саврянин, отправишься! – Девушка решительно оторвала Алька от плеча и бросила на песчаную кучу. Осторожно, правда, и с небольшой высоты, дав благополучно приземлиться на все лапы.

– Надо же, вспомнила! – притворно сокрушился крыс, встряхиваясь. – Я-то надеялся – к утру эта дурь из тебя выветрится.

– Еще чего! Жар, а ты что скажешь? Везти нам его дальше или здесь бросим?

Друг тоже не любил саврян, но был куда практичнее: золото оставалось золотом, чей бы профиль ни украшал монету. Воровать у саврян, конечно, приятнее, зато по их указке – выгоднее (чужакам приходилось надбавлять, дабы «понравиться» местному ловкачу). Однажды Жару даже довелось работать в паре с желтоглазым, а потом пить с ним за успех, причем после пятой кружки «Ночной ветер» и «Криточча по крайкен» прекрасно пелись дуэтом на один мотив. В общем, гады они, савряне, и морды у них противные, но дело с ними иметь можно.

Однако тут парень решил поддержать подругу.

– И правда, что это за котенок в пирожке? – сурово вопросил он. – Сто двадцать!

– А во сколько ты оцениваешь свою шкуру?! Десять, пятнадцать?

– Ха! В тридцать, не меньше! – задрал нос вор.

– Ну так вычти их и успокойся, – издевательски посоветовал Альк.

– Я и вычел! Из полутораста.

– Да я вовсе не это имела в виду! – возмутилась Рыска. – Нельзя же требовать с него золото из-за того, что он саврянин!

– Почему? – удивился вор.

– Потому что дело не в деньгах! Либо мы ему помогаем, либо нет, а за двадцать златов чистой совести не купить!

Альк с Жаром озадаченно переглянулись. Оба они знали уйму случаев, когда этот товар обходился много дешевле.

– Хорошо, и чего же ты тогда хочешь? – саркастически поинтересовался крыс.

– Да, – почесал в затылке вор, – я тоже как-то запутался.

– Пусть извинится! – выпалила девушка.

– За цвет волос?! – Альк возмутился больше, чем когда с него требовали денег. – Да ты, девка, совсем очумела! Может, еще за отсутствие сисек у тебя прощения просить? Или за наличие…

– Эгей! А наши-то мужички недалеко отбежали, – спохватился Жар. – Гляди, подсматривают за нами издали. Шушукаются.

– Шмальни в них стрелой, – раздраженно посоветовал крыс. – Хотя… Знаешь, зови-ка их назад!

– Зачем?!

– Пусть принесут лопаты и выкопают тушу.

– Ага, разбежались они нам копать. – Жар всмотрелся в кусты и презрительно сморкнулся. Весчане поспешили получше прикрыться ветками.

– Пообещай за труды шкуру. Тогда они никому о нас не расскажут – мол, сами собрались и упокоили зверюгу, храбрецы-удальцы. А иначе раззвонят на всю округу.

Парень скривился – ему совсем не хотелось иметь дело с этими подлецами, да еще одаривать их. Но уж больно завистливые и досадливые у них рожи, такие вмиг заложат.

– Эй, ребята! – с отвращением окликнул вор. – Подзаработать не хотите?

Весчане вернулись быстрее, чем если бы за ними гнался шош. Из промыслов у них в Шошенке только мародерство и было.

Выслушав дело, мужики радостно закивали. Один побежал в веску за лопатами, а двое сразу принялись за работу, пока рогатинами и руками. Собаки увивались рядом, помогая лапами; иногда увлекались, начинали теребить шоша за шкуру, но мигом огребали пинка и сочной ругани. Свое ж уже, жалко!

Друзья тем временем собрали разбросанное добро и навьючили на корову.

– Везучая ты скотина! – Жар подвесил печальной Милке торбу с зерном. Останки его коровы продолжали торчать из земли, как невиданное дерево с пегим бочкообразным стволом и пятью ветками.

– Поди хоть говядины из нее нарежь.

– На кой? По такой жаре далеко не увезем… если она уже не завонялась.

– Подкопти над костром. Нам все равно ждать, пока мужики шоша не обдерут.

– Зачем?

– А безоары?

– Да ну их, пусть тоже забирают, – отмахнулась Рыска, которой не терпелось отсюда убраться.

– Жирно им будет!

По мнению Жара, хуже упущенной выгоды была только выгода, ушедшая к врагу. Вор, не трогая поясного кинжала, вытащил откуда-то «пырку», короткий широкий нож с обоюдоострым лезвием, и неуверенно подступил к туше. Разделывать коров парню давненько не приходилось, но где находится самое сочное мясо, он помнил.

Ночь выдалась прохладной, и стухнуть корова не успела. Цвету, правда, все равно была неаппетитного, темно-багрового с толстыми жилами. Парень выискал в сосняке одинокий ореховый куст, обстругал пяток веток попрямее и, длинными полосами нанизав на них мясо, подвесил над разведенным Рыской костром.

Мужики, сглатывая слюни, вдвое азартнее налегли на принесенные лопаты. Небось и корову до последней жилочки оприходуют, как только опасные гости уберутся восвояси.

Наконец тушу, обвязанную веревкой, выволокли из ямы. Шош оказался величиной с медведя, разве что тело подлинней, а лапы покороче. И когтищи такие же, черно-желтые, с Рыскину ладонь. А уж зу-у-убы!

– Вырви себе на память.

– Не-е, – поежилась девушка. Эдакую гадость с собой таскать!

Зверя ободрали быстро, чулком, только с головой возникла заминка – там шкура приросла крепко, каждым волокном. Но мужики, не растерявшись, перерубили шею лопатой и торжественно поволокли «добычу» в веску.

Мясо хищника выглядело еще противнее старой говядины, почти черное.

– Давай, потроши, – невозмутимо поторопил Альк.

– Как хоть эти безоары выглядят? – Жар снова вытащил «пырку» и, подпиливая, вспорол шошу брюхо от паха до грудины. В разрез выпятился какой-то орган, раздутый и синюшный. Вор недоверчиво ткнул в него кончиком ножа, и желудок в тот же миг лопнул, обдав друзей брызгами и жутким зловонием. Содержимое кашей вытекло наружу и расползлось по земле, оставив посередке островок из полупереваренной человеческой кисти.

– Чтоб тебя! – Жар выронил нож и шарахнулся, Рыска поспешно закрылась рукавом.

– Вот почему он так вяло нападал. На полный-то живот.

– Вяло?! – Вор подобрал ветвистый сук и спихнул страшную находку в яму, с глаз долой.

– Мне говорили, что обычно жертва даже не успевает вскрикнуть. Шош хватает ее за голову, мгновенно прокусывая череп.

– Если б там голова лежала, я б, наверное, точно в обморок хлопнулась, – пробормотала девушка, продолжая завороженно таращиться на тушу.

– Целую голову шошу не проглотить, – заверил Альк. – От силы – кусок черепа с глазом. Или челюсть. Поковыряйся-ка там хорошенько…

Подсомлевшее тело глухо ударилось задом о землю.

– Я, пожалуй, посижу немножко, – еле выговорил вор. Запах жарящейся говядины теперь вызывал прямо противоположные чувства.

Ковыряться пришлось Рыске (впрочем, ей это было намного привычнее – на хуторе постоянно приходилось то птицу потрошить, то свиные и говяжьи кишки для колбас перемывать). Костей, к счастью, больше не попалось – видно, шош заглотил кисть первым куском, с голодухи. Безоары же оказались плоскими ноздреватыми камушками, будто слепленными из зеленого песка. Два размером со сливу и один поменьше.

– И что с ними теперь делать? – Девушка с отвращением поглядела на окровавленную (и добро б только окровавленную!) по локоть руку.

– Вымыть и продать в первой же лекарской лавке.

Рыска сунулась к торбе с баклагой – и застонала, вспомнив, что из-за привередливой крысы воды там осталось на донышке. Пришлось кое-как обтереть руку об траву, а последние капли извести на безоары. Приглядней они не стали, на засохшие какашки похожи.

– Сколько еще до нее, той лавки? – вздохнул Жар, наконец собравшись с силами и поднявшись.

– Лучин семь-восемь. Если опять какую-нибудь глупость не спорете.

– А до ручья? – жалобно спросила Рыска.

– В веске и помоешься.

– Ты что! – испугалась девушка. – Как я на люди-то в таком виде покажусь?

– Не переживай, людям будет очень приятно на тебя смотреть. «Какое счастье, что я и то выгляжу лучше этой мурзатой бродяжки»! – подумает самый распоследний бедняк и будет счастлив до вечера.

Но Рыска всполошилась еще больше.

– Нет уж, пусть несчастным ходит! И вообще, мы с тобой еще не договорили насчет…

– Ладно, будет тебе ручей по дороге, – нехотя согласился Альк. – Только начни ее наконец!

* * *

С одной коровой дело двигалось куда медленнее и муторнее.

Раньше друзья то подъезжали, то спешивались, а теперь кому-то все равно приходилось идти. Под двумя всадниками Милка быстро выдыхалась, высовывала язык и начинала укоризненно бурчать брюхом, как будто сейчас возьмет да лопнет. За три лучины едва прошли пять вешек.

Альк, больше не доверяя благоразумию спутников, пристально следил за дорогой.

– Ненавижу весчан, – неожиданно сказал он. – Тупое, жадное, трусливое быдло. Самим убивать – нет, что ты, грех! Хольга на макушку плюнет! А в лес с шошами вытолкать – пусть там подыхают – запросто. Корову из-за них потеряли. Ненавижу.

– А что мы с Жаром весчане – тебя не смущает? – обиженно спросила Рыска.

Альку полагалось бы ответить что-нибудь вроде «так вы же совсем другие!», но он промолчал. То ли не привык извиняться, то ли не желал врать.

– Мне, значит, к саврянским мужчинам плохо относиться нельзя, а тебе к ринтарским весчанам – можно? – настаивала девушка.

– Саврянские – такие же недоумки. И я никого не прошу меня любить. Можешь ненавидеть, на здоровье. Только в Мирины Шахты отвези, и я тоже сдержу свое обещание.

– Тогда вылезай у меня из-за пазухи! – Рыска быстро, размашисто шагала по дороге рядом с коровой, но крысу тряска ничуть не мешала: он продолжал невозмутимо сновать под платьем, ловко цепляясь коготками за ткань.

– С какой стати?

– А на кой мне там ненавистная крыса?

– Так, по крайней мере, ты меня не видишь. И я тебя тоже.

– Ты царапаешься!

– Что, уже и лапы размять нельзя?

– А по травке, по кочечкам поскакать не хочешь? – вкрадчиво предложила девушка, уже отбившая все пятки. На дне торбы лежали лапти, но Рыска берегла их для города – по камням ходить еще больнее.

– Спасибо, у меня и тут кочечки есть.

– Ай! – взвизгнула Рыска, хватаясь за левую грудь.

– Что? – перепугался Жар, роняя поводья.

– Он меня лижет!

– Где?

– Там!!!

Парень соскочил с коровы и, пылая праведным гневом, без раздумий запустил руку в Рыскин ворот, но тут же с воплем ее выдернул:

– Он меня укусил!

– Лапы прочь от девичьей чести, хам!

– Рыска, честное слово, я… – опомнился Жар, пряча окровавленную руку за спину.

– Сейчас я эту честь! – Девушка попыталась изловить Алька сама, но тут же заверещала еще громче: крыс, немилосердно щекочась, протиснулся под пояс и вывалился из-под подола. Невозмутимо встряхнулся, в несколько скачков нагнал корову, взбежал по ее ноге и затесался меж поклажи. Чтобы его достать, пришлось бы полностью развьючить Милку. Наверное, Жара бы это не остановило – уж больно палец болел, – но тут впереди показался простенький мостик из пяти уложенных рядком бревен. От раскатывания в стороны их удерживали четыре вбитых в землю кола – два на том берегу, два на этом.

Отложив расправу, друзья спустились по довольно-таки крутому бережку, густо заросшему ветляником. Судя по тинному запаху, внизу текла скорее речка, чем ручеек, хотя с разбега ее запросто можно было перепрыгнуть. Но Рыска обрадовалась и такой воде. Нащипав длинных узких листьев, девушка долго, остервенело оттирала ими перепачканную шошем руку.

– Теперь она у тебя зеленоватая, – ехидно заметил Альк, наблюдая за ней с седла.

– А ты не хочешь искупаться? – Рыска умыла лицо, а руки отряхнула на крыса. Тот брезгливо сжался за вьюком.

– В этой канаве?

– Можно подумать, тебе всегда подогретую воду с мылом подавали!

– Представь себе. А иногда даже с цветочными лепестками.

– Хочешь, клевера в речку накидаю? – съехидничала девушка.

– Дура, – неожиданно обозлился Альк. – Если сама родом из свинарника, то хоть не хрюкай на лебедей, не позорься.

– Ну, раз ты у нас лебедь, – Жар вернулся к корове за баклажкой, но в последний миг отдернул от нее руку и подло сцапал крыса за спину, – то иди-ка, голубчик, поплавай!

Альк камнем бултыхнулся в воду. Испугаться за него Рыска не успела – крыс почти сразу вынырнул и, чихая, поплыл поперек течения. Забавно так: столбиком в воде стоит, перебирая только задними лапами и руля хвостом.

– Вы!..!.. и…!

– Что? Спинку потереть? – глумливо крикнул парень с мостика. – Или кипяточку подлить?

По шею измазавшись в прибрежной тине, «лебедь» выкарабкался на сушу. Злобно глянул на ухохатывающихся людей, откашлянул еще одно ругательство и, напоминая шустрого болотного ежика с колючками слипшейся шерсти, побежал обратно к корове.

Жар, закатав штанины, зашел на середину потока, где вода почище, и наполнил баклажку. Рыска оторвала от уже пощипанного платка еще один лоскут и перевязала ему укушенный палец. Теперь друзья напоминали членов тайного общества с условными знаками: крыс умудрился тяпнуть их в одно и то же место.

Остатком тряпки девушка хотела вытереть Алька, но тот сердито увернулся.

– Ты первый начал, – беззлобно упрекнула Рыска. Мокрая крыса выглядела и воняла еще хуже сухой. – Дай хоть ранки промокну, щиплет же, наверное!

– Где ты их видишь? – Тон у Алька был сварливый, но выяснять отношения он не стал.

– Уже зажили? – Девушка подпихнула крыса ладонью, заставляя повернуться и показать другой бок. – Ой, как будто вообще исчезли!

– Когда обратно превратился, – нехотя сознался Альк. Рыска все-таки накрыла его платком, немножко потерла, прежде чем крыс снова выкрутился. – И с человеком то же самое было. Мы стали такими же, как в момент обряда. Даже приноравливаться к изменившемуся телу не пришлось…

– Мы?

– Я и крыса.

– А я думала, тебя в нее превратили, – удивилась девушка.

– Нет. Объединили. – Альк перепрыгнул ей на плечо, целясь в ворот, но Рыска успела стянуть его руками.

– Нет уж, сюда ты больше не ходок! Тем более мокрый!

– Как скажешь, – смиренно согласился крыс, сполз пониже и шмыгнул в дырку на животе.

Глава 20

Матерые крысы могут несколько часов присматриваться к приманке, прежде чем отважатся ее попробовать. Травятся только молодые и неопытные.

Там же

– Ну и где твоя лавка?!

Была Рыскина очередь ехать на Милке, и Жар, беспрекословно уступив подруге место, изливал возмущение бесконечной дороге, деревьям, раскаленному добела солнцу, а в особенности – крысу, так вальяжно развалившемуся на колене у девушки, что по бокам только белых мышек с опахалами не хватало.

– Вы бы еще на четвереньках ползли, – хмуро отозвался Альк. Его такое положение дел тоже не радовало, к тому же надвигающуюся грозу можно было учуять безо всякого дара.

– Так корова-то одна, ее беречь надо!

– Значит, купите вторую.

Однако девушка оказалась не готова так легко расстаться с деньгами. Корову полагалось выбирать долго, тщательно, у проверенных людей, а лучше договориться на теленочка еще до того, как корову поведут к быку. И приезжать за рогатой кормилицей всей семьей, включая лежачего дедушку, который ну никак не может пропустить такое важное событие в жизни семьи – даже если испустит дух по дороге обратно.

Покупать же корову в дороге, у незнакомого барыги, без трехдневного ритуального торга… Это… Это как замуж выйти, схватив под локоть первого встречного!

– Может, лучше потихоньку поедем, а? – робко спросила Рыска. – Мы ж никуда не спешим…

Тут возмутился Жар. В городе из него быстро выдуло весчанскую обстоятельность – у «ночного народа» вещи переходили из рук в руки быстрее, чем в детской игре «каленый камень». В обед человек мог ездить по улицам на одной корове, вечером на другой, а утром его вешали за кражу третьей. Поэтому Жар старался не связываться со скотом – уж больно приметная и шумная добыча, в сумке не спрячешь, а хозяин опознает любимую буренку по едва заметному сколу рога. У денег же ни особых отметин, ни голоса нету.

Но ради такого дела вор был готов поступиться принципами.

– Верно, зачем на всякую ерунду тратиться? – «поддержал» он подругу. – Сведем где-нибудь, и все дела.

– Украсть?!

Жар вздохнул. Наверное, таким тоном Хольга встречала все нечестивые начинания Сашия.

– Одолжить, – поправил он. – Как Милку.

– Милка не краденая! Она… ну…

– Залог, – иронично подсказал Альк.

– Точно! За те деньги, что Сурок мне должен!

– Ну хочешь, я хозяевам шапку в залог оставлю?

– Да сколько она стоит, твоя шапка!

– Э-э-э, не скажи! Мне ее сам Щучье Рыло подарил, наставник мой. – Парень стащил с головы изрядно пропыленный бархатный блин, покрутил на кулаке, любовно поправил пряжку.

– Это тебе она дорога, а обокраденные люди пожмут плечами и выкинут ее в мусор!

– Что ж, – не огорчился вор, – тогда мы сможем с чистой совестью оставить коров у себя.

– Нет, – решительно сказала девушка, – никаких краж!

– А пешком я идти не хочу!

– Давай поменяемся! – Рыска, не дожидаясь, когда Милка остановится, сползла по ее боку.

– Покупать жалко, воровать стыдно. Значит, остается ждать, пока корова сама с неба не свалится, – подытожил Альк, невинно глядя на подбирающиеся с севера тучи. Похоже, стравливать друзей доставляло крысу изощренное удовольствие.

– Нет! Купим, просто…

Милка тряхнула ушами, вытянула шею и громко замычала. Жар поморщился, не расслышав последних слов подруги, и хотел попросить ее повторить, но сбоку раздалось ответное мычание и из придорожных кустов гуськом выбрались две коровы – одна черная с белыми пятнами, другая белая с черными. Обе оседланные, с уздечками, но без всякой поклажи. Только на шеях какие-то дощечки болтаются, вроде написано на них чего-то.

Друзья насторожились, ожидая, что за животными покажутся их владельцы, но кусты сомкнулись, и не слышно было, чтоб сквозь них кто-нибудь продирался. Одна корова принялась ощипывать малинник, другая подошла к Милке обнюхаться. Кажется, их никто не гнал, сами гуляли и успели соскучиться по людям.

– Опа! – потер руки вор. – На ловца и зверь бежит!

– Так ведь они тоже чьи-нибудь! Наверное, отвязались или… – Рыска прочитала накорябанные углем буквы, осеклась и повторила вслух: – «Бе-ри-те кто хо-ти-те».

– Не понял, – растерянно сказал Жар, отдергивая руку от соблазнительно побрякивающей уздечки. – Что за шуточки?!

– Хотели? Ну так берите. – Крыс казался ничуть не удивленным. Вот только морда стала еще пакостней.

– А нам за них бока не намнут?

– Наоборот – спасибо скажут.

– Почему?!

– Какая разница?

– Ты что-то знаешь, – настаивала Рыска, – расскажи и нам!

– Я ручаюсь, что никто их искать не будет, – раздраженно повторил Альк. – Тебе этого недостаточно?

– Может, они больные? – продолжал сомневаться Жар. – Вот хозяин их и выгнал из стада.

– С уздечками и седлами? Бери, говорю, пока Саший дает!

– Да вроде здоровые. – За годы жизни на хуторе девушка успела насмотреться на коровьи болячки. Эти же животные выглядели прекрасно, упитанные и чистые. Разве что не очень молодые, но два-три годика еще проскрипят. Однако с дарами Сашия – а почему, кстати, Альк не Богиню помянул? – надо быть крайне осторожным!

Громыхнуло. Тучи уже висели над самыми головами, предгрозовое затишье сменилось шквальным ветром, завивающим дорожную пыль на шпильки вихрей.

– Ладно, – решилась Рыска, – давай подъедем на них до вески. Но там непременно расспросим, чьи они!

* * *

Ливень накрыл их в чистом поле, коварно дождавшись, когда путешественники подальше отъедут от опушки. Только-только показавшиеся на горизонте домики скрылись за серой шумной стеной. Знаменитая шапка Жара обвисла ему на уши, как выползшее из квашни тесто. Рыска спряталась под распяленной на руках накидкой и все равно вымокла до нитки в первую же щепку. Но так хотя бы капли по голове не долбили.

Непогода зарядила надолго. Друзья доехали-доплыли до ворот только через полторы лучины, а тучам все конца-краю не было. Приятный запах мокрой земли и травы сменился простой сыростью, щекочущей в носу, гром рычал то ближе, то дальше.

Открывать гостям не спешили, хоть Жар и орал, и долбил кулаком. Рыска, нахохлившись, сидела на корове. Под порывами ветра казалось, что одежда на спине обледеневает. Живот грели деньги и Альк, тоже сырой и недовольно почихивающий.

– Это город, да?

– Поселок. Иначе бы над воротами герб приколотили.

– Он у каждого города есть?

– У каждого наместника, который им управляет.

– Перелезу через забор и открою, – решил обозленный парень, снова забираясь на черно-белую и подгоняя ее вплотную к воротам.

– Ой, не надо! – струсила Рыска. – Вдруг ругаться будут?

– Кто? Они небось до конца дождя из-под крыш носа не покажут. – Жар, придерживаясь за бревна, встал на седло и подпрыгнул. Хуторской батрак сделал бы это с оханьем и матерком, пошатнув весь забор, но бывалый вор взлетел на воротину ловко и беззвучно, как тень.

Почти в тот же миг створка приоткрылась, пихнув корову в бок, и в щели показался лысый толстячок, держащий над головой маленькое перевернутое корытце.

– О, – обрадовался он, увидев Рыску, – я ж говорил – стучит кто-то! А жена: гром, гром…

Плюхнуло. Толстяк недоуменно заглянул за край двери и обнаружил сидящего в луже Жара, со стоном потирающего левую ногу.

– Поскользнулся, – хмуро пояснил парень. – От кого заперлись-то?

– Да эти ворота вообще редко открывают, народ больше с запада на восток и обратно проезжает. Хорошо еще, что я услышал, а то пришлось бы вам вдоль забора идти.

– Но дорога-то вроде нахоженная, – заметил Жар и, прихрамывая, пошел ловить корову.

– Так ходят, ходят, только больше по осени, когда дровами запасаются. Там же жилья никакого, одни леса да песчаники с шошами. – Толстяк посторонился, пропуская гостей в поселок. – Впрочем, это вы и сами знаете, раз оттуда приехали.

– Уже знаем, – с горечью подтвердил вор. – Слышь, друг, а где тут у вас перекусить можно, ну и дождь переждать?

– А прямо у меня и можете. – Толстяк махнул рукой на ближайшую избу с вывеской-рыбкой над дверью. – Лучшая кормильня в Песиках!

– Единственная, что ли?

Кормилец растерянно заморгал, пытаясь понять, откуда доносится голос. Не у этой же застенчивой девушки из живота!

– Нет, – неуверенно ответил он. – Еще одна есть, у западных ворот. Но там вам обед в два раза дороже обойдется и по залу прям средь бела дня крысы бегают.

– А у тебя, судя по ценам, их в кулебяках подают?

Рыска, спохватившись, мысленно велела Альку заткнуться, пока кормилец не решил, что такие странные и наглые гости ему не нужны.

– Нам бы вначале переодеться и обсушиться, – повысил голос Жар, чтобы его не спутали с хвостатым поганцем.

– Да-да, конечно… – Толстяк, по-прежнему очень озадаченный, повел друзей к крыльцу, время от времени потряхивая головой, словно не был уверен в ее здравии.

Жена кормильца поджидала у порога. Рыске она немного напомнила Муху – такая же сухопарая, в простом платье и длинном белом переднике с уже невыводимыми пятнами.

– Вот, милочка, – заискивающе сказал толстяк, – новые постояльцы. Проводи их в каморку с одеждой, пусть выберут подходящую.

Тетка скользнула по гостям хитрым лисьим взглядом, уверовала в их платежеспособность и натянула на лицо подхалимскую, поистрепавшуюся за годы работы в заведении улыбку.

– Ах вы бедняги, – заворковала хозяйка, – угораздило ж под такой ливень попасть! Ну ничего, в зале камин растоплен, сейчас в сухое переоденетесь, муж вам варенухи приготовит…

– Мне лучше молока горячего, – пискнула Рыска, но Жар за ее спиной сделал тетке знак: мол, готовьте, а употчевать – моя забота.

Еще больше девушка растерялась, когда тетка распахнула перед ними дверь в комнатку, набитую одеждой. Что получше и подороже, в три слоя висело на стенах, белье и рванье кучами лежало прямо на полу.

– Ой, откуда ее столько?

– Да в залог вечно оставляют, – позабавила тетку такая наивность. – А что не выкупают – сюда сносим. Меряйте, вон и корыто с водой стоит…

Такая роскошь сразила Рыску наповал. Жар, небрежно покопавшись в висящем, на глазок отобрал штаны и рубашку, а девушка все стояла столбом. Столько одежды даже у Сурка с женой не было, если все сундуки выпотрошить!

Хозяйка, чтобы не смущать гостей, вышла.

– Ну, решайся скорее! – поторопил Жар. – А то варенуха остынет.

Рыска привычно потянулась к грубому серому полотну, но Альк чувствительно прихватил ее зубами за бок:

– Менять одну тряпку на другую? Погляди вон то, зеленое.

– Оно же господское! – испугалась девушка. Цветную одежду в их веске носили только голова да Суркова семья. Ну еще лавочник с мельником по праздникам.

– Глупости, в городе так слуги одеваются.

Жар кивнул. В Макополе одежда знати и челяди отличалась только изношенностью. Хозяин неделю пощеголял – дворецкому пожаловал. Тот через месяц – кучеру, через полгода – коровнюху, а там и до роющихся в мусоре бродяг очередь дойдет.

Рыска неуверенно сняла с крючка эту красотищу и удивилась еще больше:

– Но это же рубашка!

– Конечно. В штанах-то воротника не бывает.

– Нет, мне бы платье! – Рыска поспешно повесила рубашку обратно.

– В платьях как раз-таки только господа путешествуют, дура. На телегах или в каретах, где ноги раздвигать не надо. Перед коровой, во всяком случае.

– Какое путешествовать? – опешила девушка. – Я думала просто посидеть в нем, пока мое у камина не высохнет!

– А в варенуху просто язык обмакнуть, пока не захмелеешь?

– Верно, Рысь, давай меряй, – с неохотой поддержал Алька вор. – А то платье у тебя действительно… того. Не дорожное.

Друга Рыска послушалась, хотя про себя продолжала терзаться сомнениями. Ни одной девушки в штанах она пока не видела (на самом деле ей просто в голову не приходило, что всадники в излишне кружевных костюмах и кокетливых шляпках – одного с ней пола) и опасалась, что люди будут тыкать в нее пальцами и хихикать, а бабки так и плеваться вслед.

Ткань оказалась мягкой-мягкой, девушка аж зажмурилась от удовольствия. Жар деликатно отвернулся к стене, пока подруга путалась в непривычных ей пуговицах, а крыс, напротив, перебрался на подоконник, чтобы лучше видеть.

– Ну-ка, повернись ко мне спиной… Да, ничего такая.

– Не пузырится? – Рыска повела плечами, привыкая к новым ощущениям.

– Я про твою голую задницу. А рубашка как рубашка, сойдет. Штаны теперь ищи.

Девушка подскочила как ужаленная в это самое и успела заметить, что Жар тоже подглядывает. Впрочем, друг отвернулся быстрее, чем его уличили.

Штаны Рыска выбрала и натянула куда проворнее. Коричневые, замшевые, они были ей чуток тесноваты, но Жар заверил, что так принято и вообще они быстро растянутся.

– О, совсем другое дело! – восхитился он, притворившись, будто впервые увидел подругу в обновках. Мужская одежда только подчеркивала женственность Рыскиной фигуры. Там свисает, тут излишне обтягивает, но смотрится – будто так и задумано.

Девушка неуверенно потеребила манжет, рассматривая себя в корыто.

– А она мне правда идет?

– Как корове седло, – искренне заверил Жар. – Надо тебе еще сапоги заказать, чтобы точно по ноге. Ну хотя бы лапти пока надень. Несолидно в такой одеже – и босой.

Вернулась хозяйка.

– Три сребра, – с ходу оценила она.

– Ой! – Девушка снова потянулась к пуговицам.

– У тебя пять золотых за пазухой, жадоба, – презрительно напомнил Альк. – И безоаров еще на два.

Жар небрежно кивнул тетке, а Рыске на ухо шепнул:

– Считай, задаром.

В иное время парень вкрадчиво поинтересовался бы у хозяйки, отчего такая дешевизна, но ответ, скорее всего, заставил бы впечатлительную подругу с визгом сорвать с себя обновы. В Макополе тоже бытовал обычай раздавать нищим одежду покойного богача – при этом прилично одетых нищих там отродясь не видывали, да им по ремеслу и не положено. Халява немедленно пропивалась в ближайшей кормильне за упокой души.

Был еще вариант, когда одежду приносили ночью, неумело застиранную в луже, но тут хозяева вряд ли признаются.

Одной золотой монетой пришлось пожертвовать. Хозяйка подобрела еще больше. Может, удастся так угодить гостям, что обойдется без сдачи?

Но кутить друзья не собирались. Одежда – она для дела, а перекусить и чем-нибудь поскромнее можно. Рыска заказала творожник со сметаной и медом, Жар – бараний бок с кашей. Кувшин с варенухой уже стоял на столе, как и пара высоких узких кружек с толстыми стенками.

– А мне – жареной колбасы, сухариков с чесноком и пива, – высокомерно заявил Альк, но передавать это кормильцу никто, разумеется, не стал.

– Жмоты. – Крыс высунул мордочку между пуговицами новой Рыскиной рубахи, принюхался.

– Вот станешь человеком, тогда и заказывай, чего хочется. И вообще, кончай нас перед людьми позорить! – прикрыла его ладонью девушка.

– Ты о чем? – Альк взобрался повыше и выглянул там.

– Зачем ты с теми мужиками на песчаниках задираться стал?

– Разве это люди?

– А кормилец?

– Прохвост. С ним так и надо.

– Хамить?!

– Сразу ставить на место. А то будет как в Макополе.

– Он же совсем другой, добрый! – пылко вступилась за толстяка Рыска. – Под дождем к нам вышел, ворота отпер…

– Это его работа, детка, – за вешку деньги чуять. Иначе давно бы прогорел с этой берлогой.

Кормильня действительно была не ахти, хуже чем в городе. Пол земляной, лавки рассохшиеся, скрипучие. По стенам развешаны сети, в которых запутались грубо вылепленные глиняные рыбки, – Жар подозревал, что если приподнять это украшение, то во все стороны побегут тараканы, а может, и мыши. Остальные столы пустовали, у стойки никто не опохмелялся. Странно – затяжной дождь был лучшим зазывалой для заведений, битком набивая даже самые паршивые.

Жар разлил по кружкам горячую, с тонкой пенкой варенуху.

– Ты что, – попыталась остановить его Рыска. – Я столько не выпью!

– Давай-давай, – подбодрил друг, подавая пример, – мы так озябли, что хмеля даже не почувствуем!

Девушка тоскливо поглядела на возящуюся у очага хозяйку, но о молоке тетка, видимо, забыла. Пришлось двумя руками брать тяжелую, мигом нагревшуюся кружку и делать вид, что отхлебывает.

– Тихо тут у вас, – заметил парень кормильцу, принесшему поднос с тарелками.

– Так приезжие обычно в «Сырной корке» останавливаются. – Толстяк поморщился, словно название заведения-соперника кислило на языке. – Местечко у них выгодное, возле главных ворот. А местные после праздника отсыпаются.

– До сих пор отсыпаются? – удивился Жар. – День Бабы-то когда был, третьего дня или четвертого?

– Да нет, – с пренебрежением возразил кормилец, расставляя еду по столу, – мы День Бабы не отмечаем. Так, поздравим ночью по-быстренькому, и лады. Хлопот меньше. А вчера у нас Изгнание было.

– Это как?

– О-о-о! – разулыбался толстяк. – Тут такое творилось! Песни, пляски, костры до неба! За неделю готовиться начали. Бабы пряников напекли, девки венков наплели, все двери украсили. С каждого двора скинулись, купили двух коровенок – вот как ваши, старенькие, но бодренькие, – посадили на одну Болезнь, на другую Смерть и выгнали за ворота. Берите кто хотите, нам такого добра не надо!

Рыска хлебнула по-настоящему, побагровела и раскашлялась. Варенуха оказалась такой ядреной, будто до сих пор кипела.

– Ой, а мы не знали, – пролепетала девушка. – У нас такого праздника нет, вот и…

– Давай-давай, скажи ему, что привезла их имущество обратно. Он очень обрадуется.

Кормилец вопросительно глядел на девушку, ожидая конца фразы, и Рыска сбивчиво закончила:

– Жалко, что мы его пропустили!

– Ничего, – попытался утешить гостью толстяк, – вечером тут снова веселье будет, если останетесь, то даже гусляра послушаете…

– Нет, спасибо, мы спешим, – резковато ответил Жар, глядя на Рыскину рубаху, оттопыренную в неположенном месте. – Вот тучи разойдутся – и сразу в путь.

Кормилец не понял, что так огорчило гостей, но решил не навязываться и отошел.

– Альк!!!

– Ну и отбросы. – Крыс, нацелившийся на торчащую с краю баранью косточку, сморщился и отпрянул. Перебежал к Рыскиной миске.

– Кто нас этих коров уговорил взять, а?!

– Местные забобоны. Не обращайте внимания. – Альк уже деловито напихивался творожником.

– Ну да, целый поселок обращает, а мы – нет?!

– А сколько еще чужих праздников, обычаев и примет вы не знаете? В Саврии, например, пить без тоста – уступать его Сашию. А от него добрых пожеланий редко дождешься.

Рыска испуганно отставила кружку – и когда только успела выхлебать больше половины?

– Правда?!

– Если и так, дожила же ты как-то до сих пор.

– А может, именно оттого все мои беды!

– А может, оттого, что ты поутру не чешешь левой рукой правую пятку, как принято в каком-нибудь Мышином Углу? Успокойтесь. Я же обещал вам, что этих коров никто не хватится. И нам от них никакого вреда не будет, уверяю.

Жар, все еще ворча, придвинул отвергнутое крысой блюдо. Вид у него был заманчивый, а вот запах – вчерашний. Наверное, остатки праздничного угощения. Впрочем, парню доводилась едать «яства» и похуже, молодой здоровый желудок все перемалывал.

– Надо скорей отсюда убираться. А то дождь закончится, народ выползет на улицу, и кто-нибудь наверняка узнает этих проклятых коров.

Рыска, напротив, с непривычки осоловела от варенухи. И почему подвыпившие мужики начинают веселиться, петь песни, громко орать, а то и драться? Прикорнуть бы где-нибудь в уголочке на часок-другой…

Но друг был не на шутку встревожен и, торопливо дожевав мясо, подозвал хозяйку. Та с грустью отсчитала им шестнадцать сребров и несколько медек, которые парень великодушно оставил на столе – за расторопность.

– Может, господам плащи нужны? – с надеждой поинтересовался кормилец.

– Тащи, – благосклонно кивнул Жар, досадуя, что сам о них не подумал.

Пришлось расстаться еще с четырьмя сребрами: длинные темно-синие накидки с капюшонами выглядели простенько, но были пошиты из «щучьей кожи», насквозь промокающей только при стирке.

Пока собирались, дождь почти закончился – точнее, убежал вперед, за миновавшими поселок тучами по-прежнему тянулся серый занавес с прожилками молний.

– Знать бы еще, на какой что, – проворчал Жар, взбираясь на черно-белую корову.

– Я платье забыла! – спохватилась Рыска, оборачиваясь. Но вылезать из седла, в которое она только что с таким трудом забралась – и какой дурак придумал варить вино с травой?! – очень не хотелось.

– Так подхлестни корову, пока хозяева его не заметили и не принесли. – Альк нашел новое уютное местечко, на Рыскином плече под крышей капюшона. – Не придется позориться, признаваясь, что оно твое.

Девушка тронула поводья, но вовсе не в угоду крысу. Она и сама понимала, что платью пришел конец, вот только… Надо было хоть лоскуток оторвать на память о прежней жизни. Но возвращаться за этим уж точно стыдно.

Поселок друзья покинули через те же ворота, чтобы не ехать по улицам. Луг блестел лужами как заболоченный, в дорожных колеях весело журчали ручьи. Впрочем, они быстро обмелели, а под солнцем и высохли.

Сидеть на корове в штанах оказалось куда удобнее. К тому же теперь не приходилось так часто спешиваться, животные без труда везли по одному всаднику, иногда переходя на рысь, а то и галоп. Поклажу оставили на Милке, которую длинной веревкой привязали к седлу Жара. Корова, чувствуя непривычную легкость, весело трусила по обочине, постоянно вырываясь вперед.

До вечера друзья проехали больше, чем вчера за день. Дорога становилась все шире и люднее, вдоль нее попадались и кормильни, и вески, однако нужды в них пока не было. Разве что безоары продать, но в одном селении лекарь куда-то отлучился, а во втором вообще помер, изрядно пошатнув веру в свое мастерство. Местные рассказали, что в случае нужды ездят в город дальше по дороге, но до темноты друзья туда не успели.

– Отлично, – скупо похвалил Альк. – Если так и дальше пойдет, за два дня до Шахт доберемся.

Жар пробурчал что-то невнятное, кутаясь в плащ. У Рыски тоже болела голова, и она в который раз дала себе зарок не пить ничего крепче кваса.

– Говядины хочешь? – Девушка подозрительно понюхала подкопченное мясо, но оно держалось молодцом. Даже избалованный Альк снизошел до кусочка.

Друг помотал головой:

– Не, спать лягу. Растрясло меня чего-то.

Ночевать в лесу стало для Рыски таким привычным делом, что после ужина она мгновенно уснула, не обращая внимания ни на скрип деревьев, ни на совиное уханье. Даже пробежавший по покрывалу крыс едва заставил ее поежиться и перевернуться на другой бок.

Но посреди ночи девушка все-таки проснулась и рывком села. Костер почти потух, а из ближайших кустов доносились какие-то странные звуки: не то стоны, не то всхлипы с покашливанием.

– Эй, кто там?! – тонко выкрикнула девушка, не столько надеясь на ответ, сколько привлекая внимание спутников.

– Кажется, – прохрипели кусты (Рыска даже не сразу сообразила, что голосом Жара – до того его исказило страдание), – это все-таки были не просто суеверия…

Глава 21

Из крысиного хвоста получается отменное рвотное: надо высушить его, истолочь в ступке, развести тремя частями воды и дать больному выпить, а потом сказать, что это было.

Там же

Ночка выдалась – саврянам не пожелаешь. Жара рвало каждые четверть лучины, хотя вроде бы уже нечем. Под конец он так ослабел, что даже встать не мог – голова кружилась и в глазах темнело. Рыска, подпалив еловый сук, обшарила пол-леса в поисках ручья (в баклаге вода быстро закончилась). К счастью, нашла, иначе пришлось бы совсем худо.

– Проклятые коровы! – Жар сделал глоток и сразу же выдал его обратно. – Лучше б мы их украли!

– Давай утром поменяемся, – предложила девушка. Парень кинул на нее убийственный взгляд, и Рыска сообразила, кто «сидит» на ее корове, если друг заболел.

– Совсем не обязательно, – рассудительно возразил Альк. – Возможно, это у него смерть так начинается.

– Ты же в это не веришь! – опешила Рыска.

– Зато вы верите, и это очень забавно. – Крыс зловредно захихикал.

– Забавно?! У меня сейчас все кишки наизнанку вывернутся! – прохрипел вор, чувствуя, как к горлу заново подступает тошнота.

– А нечего жрать что ни попадя, – безжалостно припечатал крыс. – Я же тебя предупреждал: ту овцу не забивали, а нашли дохлой, и то не сразу.

– Ты говорил: «отбросы»!

– Ну да. Свежее-то мясо выбрасывать не станут.

– Надо было человеческим языком сказать: «Не ешь – отравишься!»

– Надо было мне пиво заказать.

– Так ты из-за пива готов человека убить, да? Подсунул нам этих коров…

– Видимо, посельчане тайком закинули на них еще и глупость.

– Я имела в виду, пусть Жар сядет на Милку! – с трудом пробилась сквозь их свару Рыска. – Она-то нормальная!

– Ни на кого я не сяду! – простонал парень, снова хватаясь за живот и начиная пыхтеть, как роженица на потугах. – Окочурюсь к утру, тут и прикопаете…

Девушка вздохнула. С одной стороны, она сама жутко трусила из-за злосчастных коров, горько жалея, что сразу не согласилась их купить, с другой – знала, какими нытиками становятся мужчины во время болезни. Ее отца даже вывих пальца укладывал в постель на несколько дней, вынуждая мать тянуть на себе все хозяйство да еще суетиться вокруг страдальца. А Сурок так норовил пошпынять домочадцев «напоследок», что ему втихомолку начинали желать настоящей смерти.

– Они все нормальные. Просто этот придурок наелся тухлятины.

– Помолчал бы ты, а?! – взмолилась Рыска. Но сознательно затыкать Алька не стала: слышать только стоны «умирающего» было хуже, чем терпеть злые крысиные шутки. – А еще лучше – подсказал, что делать!

– Ехать дальше. Скоро уже заря займется.

– А как же Жар? Он в седле не удержится!

– Привяжем. Очухается по дороге.

– Я этой крысе не верю! – простонал парень. – Он только и мечтает, как бы от меня избавиться!

– Неправда, он вовсе… – попыталась защитить Алька девушка, но тот жестко возразил:

– Правда. Но твои похороны задержат девку еще на два дня, а мне это невыгодно.

Жара опять скрючило спазмами. Усаживать его на корову не стоило и пытаться, однако крыс все-таки подсказал девушке решение. Раз здесь им никто помочь не может, надо ехать в город, к лекарю!

Рыска уже начала седлать корову, но тут на дороге показался ранний обоз. На кинувшуюся наперерез девушку возницы поглядели очень неласково. Они спешили на рынок, нарочно выехали затемно, чтобы занять лучшее место в рядах, и не желали останавливать коров даже на пол-лучины.

Рыска, не раздумывая, выхватила золотую монету:

– Ну пожалуйста!

Это мигом изменило дело. Мужики стали улыбчивы и сострадательны, даже на руках отнесли Жара на последний, полупустой воз и взбили соломку. Парень, страдальчески морщась, поманил к себе подругу. Вид у него был такой, будто перед ликом смерти он решил сообщить Рыске великую тайну или покаяться во грехах.

Девушка поспешно наклонилась и услышала:

– Зачем ты им столько дала? И сребра бы хватило!

– Мне для тебя ничего не жалко!

– Как трогательно, – саркастично сказал Альк. – Копим-копим на черный день, а чуть припечет, начинаем швыряться горстями. Памятник из зеленого мрамора, похоронный стол на триста человек… Лучше б на коров деньги потратила.

– Ага, так дело все-таки в них! – поймал его на слове Жар.

– Нет. Просто наглядно объясняю этой дурочке, что постоянно скупиться так же глупо, как шиковать. Есть вещи, на которых не экономят, сколько бы они ни стоили, – потом все равно потеряешь больше. А ты не отвлекайся, умирай, раз обещал! – Крыс полез осматривать телегу и на вялую ругань Жара больше не отвечал.

* * *

Через две лучины возницы сгрузили больного возле дома на отшибе и, пожелав скорейшего выздоровления, погнали коров дальше, к рыночной площади.

Дом у лекаря был небольшой, но добротный: понизу каменная кладка, крыша черепичная, в палисадничке цветет что-то пахучее. Несмотря на позднее (раннее?) время, одно из окошек ярко светилось: на подоконнике стояла лампа.

Рыска задержала руку над колотушкой – за дверью слышались легкая возня, всхлипы и бормотание. А вдруг лекарь там роды принимает? Или рану штопает? Отвлечется, рука дрогнет…

Жар застонал особенно душераздирающе, и девушка торопливо надавила на ручку, вообще забыв постучаться.

Лекарь действительно был занят: он вешался. Веревка была уже крепко привязана к балке, а стоящий на стуле мужчина все никак не мог соорудить скользящую петлю на другом конце.

– Простите… – робко окликнула девушка.

Лекарь вздрогнул, оглянулся и грохнулся на пол вместе со стулом. Рыска кинулась поднимать – сначала стул, потом хозяина.

– Простите, – еще более жалко повторила она, безуспешно пытаясь усадить второе на первое (удалось только прислонить), – но нам очень нужна ваша помощь!

Самоубийца заморгал, то ли не понимая, чего от него хотят, то ли не веря, что кто-то смеет мешать ему в такую лучину.

– Прием окончен, – наконец поведал он, дыхнув на Рыску такими ядреными парами, что девушка сама на миг захмелела, и трагично взвыл: – Навсегда!

– Почему?! – Девушка, сморщившись, помахала ладонью возле лица. Рыска почему-то считала, что все лекари – люди преклонных годов, степенные и белобородые. Хотя, если подумать, не рождаются же они с бородами… Этому было лет сорок, и брился он не позднее вчерашнего утра.

– Потому что… – Мужчина сдвинул брови, пытаясь распутать клубок захмелевших мыслей, и застонал на зависть Жару. – Потому что мой светик! Любовь моя, Веришечка! Эликсир мой бесценный! Бросила меня!!!

Судя по стоящей на столе посуде, красное вино не утолило столь глубокой скорби и лекарь перешел на напиток собственного, через витую трубку, изготовления.

– И правильно сделала.

К счастью, лекарь был в таком состоянии, что бесхозный голос не показался ему чем-то необычным.

– Да! – с готовностью подхватил он. – Я жалкое никчемное существо, и мне нет смысла топтать земные дороги!

– Вот бы все никчемные существа так считали. – Альк выразительно поглядел на Жара.

Лекарь тем временем вспомнил, от чего его отвлекли, и снова полез на стул.

– А нам-то что делать? – Рыска упрямо вцепилась ему в штанину – просторную, резко пахнущую снадобьями.

– С чем?

– С моим другом! Он отравился! Ему плохо!

– Мне тоже… – всхлипнул самоубийца, плечом вытирая слезу. Руки продолжали сражаться с непослушным узлом.

– Вы же лекарь! Вы должны помогать людям!

– Брось, – презрительно одернул ее Альк. – Какой он лекарь, небось перекупил дело у предыдущего хозяина и втюхивает всем подряд порошки из крапивы.

– Что вы себе позволяете?! – возмутился самоубийца, на миг отвлекшись от петли. – Да я у самого Надея Златорукого учился! У меня благодарственная грамота от наместника имеется!

– За умор тещи? Если он даже не знает, как простое отравление лечить…

– Знаю! – Лекарь опасно пошатнулся, но в последний миг ухватился за веревку и устоял на стуле. – Первым делом надо хорошенько прочистить больному желудок.

– Уже, – простонал Жар. – Дальше что?!

– Ну, пить побольше. – Мужчина икнул и покосился на стол. – Черники, а лучше травок целебных заварить.

– А у вас они есть?

– Были где-то… – Лекарь машинально слез, передвинул стул к стене и принялся перебирать бесчисленные мешочки на полках. Потом опомнился: – Чего вы ко мне прицепились?! Идите вон к бабке Рамане на Кошачью улицу. Или к Мукею Исцелителю… шарлатану проклятому!

– Но мой друг умирает!

– Это я умираю! – огрызнулся самоубийца. Стул вернулся на место. – А у него всего лишь несварение желудка!

– А я что говорил?!

– Откуда вы знаете? Вы его даже не осмотрели!

– Девушка, – от возмущения лекарь слегка протрезвел, – я пытаюсь свести счеты с жизнью, а вы пристаете ко мне с какой-то ерундой!

– Со своей жизнью сводите что хотите, только сначала спасите моего друга!

– А потом девка поможет вам завязать веревку.

Лекарь понял, что добром от докучливых посетителей не избавиться. Проще обслужить. Изрыгая ругательства вперемешку со стенаниями и страстными воззваниями к жестокосердной Верише, он прощупал парню живот, подбросил в печку кусок угля и вскипятил на нем воду в маленьком, странного вида горшке с ручкой. Заваренные травы смердели так тошнотворно, что даже у Рыски к горлу подкатило, однако Жарову рвоту они остановили на раз. Теперь осталось только отпаивать парня черничным взваром на меду – его готовила уже девушка, выпросив у лекаря все необходимое. Умаявшийся самоубийца присел за стол, да так там и остался – накатило похмелье.

После третьего ковша Жар запросил пощады и уснул. Лекарю тоже стало получше. Утренний свет и компания охладили его вешательный пыл, и теперь несчастный влюбленный тихо страдал над полупустой кружкой пива.

– Представляешь, до чего допился? – жалобно обратился он к Рыске. – С крысой разговариваю!

Альк, перед которым стояло блюдечко с желтой пенной жидкостью, утвердительно рыгнул.

– Так вот, – снова повернулся лекарь к хвостатому собутыльнику, – я же за ней ухаживал как за тсаревной! Розы корзинами носил, всех городских цветочниц осчастливил!

– А она? – Крыс сделал вылазку к блюдцу с сухариками, придирчиво выбрал поподжаристей.

– Брала… – тяжко вздохнул страдалец, – и розы… и коврижки с орехами… и притирания всякие – тоже. Даже из жемчуга обещал сделать…

– А дала хоть раз?

Лекарь вздохнул еще горестней, безнадежно махнул рукой:

– Она девушка приличная… в богатом доме служит.

– Приличная или не брала бы, или давала. Сдается мне, мужик, что она тебя попросту доила.

– Нет, что ты! – Мужчина со стуком поставил кружку на стол. – Она такая… такая… – Лекарь поводил руками в воздухе, словно ловя подходящее словцо.

– Грудастая?

– Возвышенная! Ну да, и грудастая… Но это вторично!

Рыска поглядела на это дело и рассудила, что в ее помощи по завязыванию узлов пока не нуждаются. А значит, можно прикорнуть рядом с другом.

* * *

– Именем закона, откройте!

Грохот стоял такой, что спросонья Рыске показалось – рушится крыша. Но это всего лишь лупили колотушкой.

– Открывай, кому говорят, ворюга! Мы тебя в окно видим!

Жар, после сна чуток порозовевший, снова покрылся мертвенной бледностью и натянул одеяло до самого носа. Лекарь продолжал безмятежно дрыхнуть на столе, положив голову на сложенные руки. В пустом блюдце клубком свернулся Альк – этот зашевелился, лапка за лапкой потянулся и недовольно уставился на гремящую дверь.

– Открой им наконец, что ли. А то словно по башке лупят, ох… – Крыс заметил капельку пива и жадно ее слизнул.

Девушка сползла с кровати, боязливо подкралась к порогу и отодвинула щеколду. Хорошо, что дверь открывалась наружу, Рыска и так еле успела отпрыгнуть. В дом ворвались трое стражников: один толстый, матерый, явно главный, и двое молодых, грозно вращающих глазами.

Увидев сонную перепуганную весчанку, стража чуть поумерила прыть. Тем более что сопротивления властям не предвиделось.

– А, вон он, голубчик! – радостно воскликнул толстый.

Жар зажмурился и притворился мертвым.

– На столе спит, – продолжил стражник и, перевернув копье, потыкал лекаря тупым концом. – Вставай, злодей!

– А? Чего? – подхватился тот, щурясь и моргая.

– Того! – Толстяк ухватил лекаря за шиворот и заставил встать. Молодые стражники удивленно изучали свисающую с балки веревку, даже по очереди за нее подергали, словно надеясь, что в ответ на них свалится что-нибудь интересное. – Это кто такие?

Лекарь послушно повернул голову, долго всматривался в Рыску с Жаром.

– Клиенты… девочка друга больного ночью привезла… – наконец вспомнил он.

Стражники тоже подозрительно на них уставились, но к Жару было не подкопаться.

– Обыскать дом, – велел толстый, теряя интерес к юной парочке.

– Гля! Крыса!! – Молодой стражник цапнул первый подвернувшийся предмет – веник у порога – и запустил им в наглую тварь, прилюдно харчующуюся на столе. Та, к изумлению стражи, не шелохнулась, хотя веник просвистел совсем рядышком, сметя на пол кружку. И лишь потом с достоинством развернулась, спрыгнула со стола и неспешно забежала под кровать.

– Наверное, отравы нажралась, – заключил толстяк. – Ишь как брюхо раздуло, еле лапами шевелит.

– На свое посмотри.

– Ты, патлатый! – оскорбился стражник. – Будешь вякать – не погляжу, что хворый!

«Труп» окоченел под одеялом.

– Он бредит, господин, – пискнула Рыска, сама ни жива ни мертва от страха. – Понимаете, мы вчера поужинали в кормильне, я заказала творожник, а мой друг мясо, но оно, наверное, было не очень свежим, и вот…

Толстяк раздраженным жестом велел ей заткнуться и не путаться под ногами. Рыска присела на кровать, и друзья безмолвно, испуганно наблюдали, как стража обшаривает дом, безжалостно вываливая на пол содержимое ящиков и сундуков.

– А что вы ищете, господа? – осмелился подать голос лекарь. – Может, я вам подсказать смогу?

– Подскажи, подскажи, – стражник хорошенько его тряхнул, одобряя эту идею, – куда ты ожерелье госпожи Лестены запрятал?

– Это такое серебряное, с жемчужинами? – оживился лекарь. – Розовые, черные и персиковая в кулоне?

– Да-да, именно оно! – Стражники приостановили разгром, ожидая, что преступник сам выдаст им украденное – в надежде смягчить приговор. – Где?!

– У госпожи Лестены, полагаю, – недоуменно пожал плечами «злодей». – Вчера утром, по крайней мере, висело у нее на шее.

– А ночью ты его спер! – рявкнул разочарованный толстяк.

– Я?! Да как вы могли такое подумать! – оскорбился лекарь и попытался сбросить тяжелую руку закона, но огреб ею по затылку.

– Госпожа и слуги подтвердили, что ты бурно им восхищался, даже в дутое стекло разглядывал, – свирепо напомнил стражник.

– Да, но…

– И сказал, что давно мечтаешь заполучить хоть пару таких жемчужин для какого-то редкостного зелья! – неумолимо продолжал толстяк. – Дескать, бабы за одну баночку по пять золотых платить будут!

– Ну сказал, – раздосадованно признался лекарь. – Но это же не означает, что я немедленно кинулся его красть! Я осмотрел жемчуг, высказал госпоже свое восхищение и сразу ушел.

– Но поздно вечером тебя видели в ее саду, прячущимся за деревом.

– Это… это личное! – смутился лекарь.

– Толку искать, – разочарованно сказал один из молодцев, вытряхивая из очередной коробочки остатки какого-то серого порошка, – он небось давно их размолол или растворил. Вон бутыльков сколько.

– Оправа должна быть остаться.

– Смял да переплавил, делов-то…

– Тем более. – Толстяк пихнул жертву в руки подручным, вытянул из стоящей в углу утвари короткую кочергу и принялся шуровать ею в остывшей печке.

– Жара домашней печи недостаточно для расплавления серебра, – не удержался от снисходительного замечания лекарь. – Нужны кузнечные мехи, закрытый тигель…

– Такой умник, как ты, наверняка что-нибудь придумал. – Стражник тюкнул по последнему подозрительному углю и выпрямился. Бросил кочергу на пол, брезгливо отер руки о Жаров плащ, висящий возле печи.

Рыска едва удержалась от крика: ей в штанину юркнула крыса, взобралась до колена и затихла, плотно прижатая тканью.

– Отойди-ка, девица, – почти в ту же щепку цыкнул толстяк. Рыска послушно вскочила. Стражник, кряхтя, нагнулся и заглянул под кровать. Потом бесцеремонно отбросил одеяло, прощупал тюфяк, подушку – Жар еле успевал пододвигаться.

– Надо бы и девку обыскать, – ухмыльнулся один из молодых. Лекарю уже связали руки за спиной, и тот обреченно глядел, как толстяк потрошит ящик с травами. – А ну, милая, поди сюда… Уж больно подозрительно у тебя рубаха топорщится!

Рыска и подумать не могла, что он имеет в виду вовсе не узлы с деньгами. Девушка обхватила себя руками и отчаянно помотала головой. Отберут ведь, как Альк пугал!

– Ишь, какая стеснительная, – загоготали стражники. – А ты знаешь, что полагается за сопротивление властям? Тридцать плетей на площади!

Но тут их начальник случайно заглянул в кадушку, просиял и, не закатав рукава, сунул руку в воду.

– Ага!!! – На ладони толстяка лежал, капая, тусклый комочек металла. – Ишь куда запрятал! Все, теперь не отвертишься…

– Да этому куску три года! – возопил лекарь, но его уже никто не слушал: подхватили под локотки и поволокли к двери. – Я на нем воду для снадобий настаиваю, они целебней делаются!

– Палачу будешь рассказывать! – Стражник бережно завернул находку в платок и спрятал в кармашек при поясе.

– Нет! Это чудовищная ошибка! Я ничего не брал!

Толстяк обернулся от порога, погрозил Жару с Рыской:

– Видали? С ворьем в нашем городе разговор короткий!

Дверь захлопнулась.

– Я не хочу на виселицу-у-у-у… – затихло вдали.

– И что бы им не зайти десятью лучинами раньше? – Крыс выбрался из штанины и тут же взбежал по ней вверх, сел у Рыски на плече. – Он бы впереди них помчался. Эй, коровья жертва, ты долго будешь в постели валяться? Мы уже полдня из-за тебя потеряли.

– Что ты, он еще слишком слаб! – возмутилась девушка.

Но Жар уже откинул одеяло:

– Валим отсюда!

Рыска поспешно подставила ему плечо:

– Ты уверен?

– В окуренном логове оставаться?! Ну уж нет!

Пока парень медленно, путаясь в рукавах и штанинах, одевался, Рыска спохватилась, что вчера совсем забыла о коровах. Девушка выскочила на крыльцо и с облегчением увидела их у коровязи, голодных и печальных. За ночь животин непременно бы свели, но ко времени приезда друзей все воры уже отправились спать, а при дневном свете постеснялись. Повезло.

Рыска насыпала коровам зерна и вернулась в дом за водой:

– Жар! Что ты делаешь?!

– Башмаки ищу, – неубедительно соврал парень, роющийся в рассыпанных по полу вещах.

– Вон они, возле кровати стоят. А у лекаря ничего брать не смей! – сурово приказала девушка.

– Какая ему разница? – с досадой буркнул вор. – Все равно он сюда не вернется.

– Разница не ему, а тебе! Это мерзко! Мы же не падальщики!

– Когда я путников обшаривал, ты не возражала, – надулся Жар.

– А ты и у них что-то взял?! Кроме Алька? – Рыска была поражена до глубины души.

– Конечно – свой арбалет, – честно признался парень: арбалет он забрал тоже.

– Ну, свой можно, – успокоилась девушка. Однако осталась стоять в дверях, пока друг, кряхтя, не натянул башмаки и не вышел вместе с ней.

Жар с большим сомнением поглядел на черно-белую Болезнь, но все-таки забрался в седло:

– А ты лучше сядь на Милку, так спокойнее.

– Может, сам на нее сядешь?

– За тебя я боюсь больше.

– Ну за вчера же со мной ничего не случилось.

– Короче, пусть Милка и дальше поклажу везет, – невежливо перебил их Альк. – А если девка все-таки окочурится, то и спора не будет.

Друзья переглянулись, и Рыска принялась торопливо развьючивать трехцветку.

* * *

Про злосчастного лекаря вспомнили уже за городом, когда собственные страхи остались позади.

– Надо же, – огорченно сказала девушка, – с виду такой хороший человек, а драгоценности ворует…

– Это не он.

– А кто?!

– Мне-то откуда знать? Ошиблись, оговорили, подставили… – В «голосе» Алька мелькнула горечь. – Другие хорошие люди. Обычное дело.

Корова остановилась так резко, что крыс чуть не слетел с Рыскиного плеча.

– Но ведь тогда надо что-то делать! – с непоколебимой уверенностью заявила девушка.

Глава 22

Цвету крыса бывает черного либо рыжего. Вторые более крупные, злобные и прожорливые – оттуда, где они поселяются, уходят даже их черные собратья.

Там же

Спор длился уже больше лучины, но без малейшего успеха. Рыска стояла на своем, как статуя Хольги на пьедестале: под известкой, которой строители замазали щели, оказался цемент алмазной твердости. Проще разбить, чем сдвинуть.

Альк, наверное, сто раз проклял свою болтливость. Ну что ему стоило поддакнуть: «Да-да, как обманчива внешность!»?

– Каждый день в каком-нибудь городе вешают кого-нибудь невиновного. Ты не можешь спасти всех.

– Но я могу спасти хоть одного! – не давала сбить себя с толку Рыска. – А других кто-нибудь другой спасет, и всем будет счастье. Надо помогать людям, тогда и они тебе потом помогут!

– Весчанская привычка. Не одолжишь соседу топор – он тебе не одолжит борону, вот и приходится подлизываться к противному мужику. Деваться-то все равно некуда, вокруг лесов на пять кинтов. А здешнего лекаря ты больше никогда не увидишь, так что нечего ради него и стараться.

– А может, он вылечит кого-нибудь, кто поможет мне!

Жар даже не вмешивался: слишком хорошо знал этот тон и взгляд. Пусть лучше такка сожрет, чем совесть. Поняв, что это еще надолго, парень спешился и разлегся в высокой траве, забросив одну ногу на колено другой и сунув в зубы клеверную былинку. Чувствовал он себя на удивление бодрым, хоть и слабым. Пожрать бы уже чего…

– А может, того, кто тебе навредит?

Рыска спохватилась, что разговор зашел куда-то не туда, в корысть какую-то.

– Ну и пусть! Главное, чтобы правда победила!

– И лекарь смог повеситься со всеми удобствами, дома?

– Он же передумал!

– А завтра снова передумает?

– Нет, он уже протрезвел, испугался и поумнел!

– А завтра снова напьется, расхрабрится и поглупеет.

Коровы меланхолично щипали траву, бряцая удилами. Проезжие удивленно оглядывались на девушку, ругающуюся в пустоту.

– Зато это будет его выбор! Ты вон тоже почему-то не хочешь быть крысой, хотя учился на путника.

– Вот именно – на путника.

– Но ведь ими становится только половина видунов!

– Десятая часть. В лучшем случае. Крысы быстро дохнут, и им нужна замена. Да, я знал, на что иду. И был готов рискнуть.

– Что ж ты теперь возмущаешься?

– Наставники лгали нам. Они обещали, что путниками станут лучшие ученики. ЛУЧШИЕ, – выразительно повторил Альк.

– А…

– Конечно, – Жар сплюнул изжеванную былинку, – кто ж согласится семь лет горбатиться над книгами, если за усердие из тебя сделают подвеску к седлу! Молодцы, ловко придумали.

– Так мы едем? – воспользовался замешательством девушки крыс.

– Да. Назад в город! – Рыска натянула поводья, заставив Милку отвлечься от кормежки.

– Ты совсем идиотка, да?! – Альк набычился и так встопорщил шерсть, что казался вдвое больше своего размера. – Чем ты сможешь ему помочь? Пойдешь к дознавателю и скажешь, что о невиновности лекаря тебе крыса нашептала? На суде даже показания путников в расчет не принимаются, разве что если совсем уж мутное дело.

– Почему?

– Дар – слишком капризная штука, может и подвести.

– Но ты же в своем уверен!

– В данном случае – семнадцать к одному. Но один остается всегда. О, а давай ты на себя вину возьмешь? – продолжал издеваться крыс. – Мол, украла и в озере утопила? Или продала, а деньги прокутила?

Жар побледнел: Рыска это могла, да.

К счастью, подруге в голову пришла более привлекательная идея.

– Нам надо найти настоящего вора!

Альк оскалился и зашипел от злости:

– Давай тогда сдадим вот этого. Он небось уже на десять виселиц украл, так что справедливость наконец восторжествует. И невинного заодно спасем, все как ты хочешь.

– Я имею в виду того, кто украл ожерелье!

Милка недовольно встряхнулась – и не едут, и поесть не дают! Плащ из скользкой ткани, переброшенный через седло, с шуршанием уполз на землю, взволнованная девушка не успела его подхватить.

– То есть друзьям воровать можно, а остальные пусть висят, не жалко?

– Но я же знаю, что на самом деле Жар хороший!

– Да – только ворует. И однажды из-за него тоже кого-нибудь вздернут.

– Он еще может раскаяться и исправиться! – Рыска слезла за плащом.

– Все они так обещают. Но почему-то берутся за дело только по пути к эшафоту.

Жар ничего не обещал, и вообще ему этот разговор очень не нравился, но перепалка стала такой бурной, что парень опасался вмешиваться.

– Хорошо, а лекарь этот тебе кто – друг, родич?

– Он человек, которому нужна помощь! – Рыска отодрала крыса от плеча и показушно ссадила на землю, чтобы тоже раскаялся и исправился. – Сиди и жди нас здесь, если так против!

Тот не двинулся с места.

– Выходит, раз я не человек, то мне она не нужна?

– Ты и подождать можешь, а его завтра повесят!

– Не могу.

– Поче… Ой, мамочки! – Девушка прижала ладони ко рту. Жар вскочил на ноги.

Тогда, в первый раз, Рыска видела Алька только мельком, да и то в лунном свете, искажающем черты. Теперь же саврянин неподвижно стоял напротив, и солнце высвечивало каждую жилочку на бледной, как у выпущенного из подземелья узника, коже. Он чуть сутулился – не из-за высокого роста или привычки, а как хищный, настороженно сгорбившийся зверь, – но все равно был на голову выше Рыски. Жилистое угловатое тело, длинные, до пояса, спутанные волосы того холодного серебристого оттенка, какого не бывает даже у приграничных жителей – его дает только чистая саврянская кровь. Узкое, скорее некрасивое, но чем-то притягательное лицо с тонким носом и бледными губами. И глаза: ярко-желтые, из-за хищного разлета бровей еще более чуждые, чем у Рыски.

Первым тишину нарушил Альк.

– Что, нравлюсь? – хрипло, как после долгого сна, спросил он. Саврянин прихвастнул, акцент у него все-таки был. Но такой легкий, что сразу даже не поймешь какой.

– Нет! – вырвалось у Рыски от всей души. Девушка потупилась и судорожно сцепила пальцы, не зная, куда их девать – жутко не хватало веревочной опояски платья, которую можно комкать.

– Ну и дура. – Альк пошевелил плечами, понял, что на сей раз возвращение в крысу запаздывает, и отвернулся к корове.

Рыска отважилась снова поднять глаза. Мышцы на спине у саврянина были прорисованы так же четко, как и спереди. И… ниже тоже. Голые мужчины обычно выглядят глупо и жалко, как ощипанные петухи, но Альк скорее напоминал кота, которому одежда вовсе ни к чему.

Саврянин тем временем по-свойски потрошил котомку с вещами, выкидывая ненужное прямо на землю. За ночь одежда Жара высохла, и он снова переоделся в красно-зеленое, отложив новые штаны до лучших времен. Альк брезгливо фыркнул, но особенно смущавшая Рыску часть тела наконец скрылась под тканью.

– А рубашка где?

– Кажется, у лекаря забыли. – Вор укоризненно поглядел на подругу: вот если бы не твои оскорбительные подозрения, собрались бы как положено.

Но Альк уже выволок со дна котомки другую, аккуратно сложенную и ни разу не надеванную.

– Не трожь! Она для моего жениха! – возмутилась девушка, но саврянин бестрепетно сунул голову в ворот:

– Появится – отдам. Если не сгниет к тому времени.

– Сними немедленно!

Альк подергал за подол, пытаясь натянуть его до нужной длины.

– Ты любишь толстых коротышек?

Девушка поняла, что слегка промахнулась с размером: мерила-то по себе, а у мужчин туловище немного длиннее. Грудь же, наоборот, переоценила.

– Это просто ты – жердь портняжная! Отдай! – Рыска чуть не заплакала от бессильной злости. – Она же свадебная! Я ее три месяца вышивала!

– Ты имеешь в виду этих кошмарных зайцев со щучьими мордами?

– Это собачки! Они оберегами служат!

– От вшей?

– От зла!

– По-твоему, вши – добро?

– Жар!!! – обернулась к другу доведенная до предела Рыска. – Ну сделай что-нибудь! Скажи ему!

«Сделай» и «скажи» были разными вещами. Увидев искаженное лицо подруги с полными слез глазами, парень, не дослушав, размахнулся и заехал саврянину кулаком в наглую рожу. Точнее, попытался. Альк ушел от удара, как подхваченное ветром перо, а в следующий миг Жар уже летел на землю, не успев понять, что произошло. Саврянин подмял его, как волкодав дворняжку, и начал трепать. Именно что трепать, а не драться: заломил руку за спину, ухватил за волосы и ткнул лицом в землю. Выпустил, дал перевернуться и снова обездвижил каким-то хитрым приемом, заставив выть от боли – не то чтобы дикой, но заставляющей остро чувствовать свою беспомощность. Все попытки сопротивления саврянин гасил на корню, награждая Жара новыми пенделями. Казалось, Альк даже радуется упорству вора, не мстя за нападение, а спуская скопившуюся злость.

Рыска бестолково прыгала вокруг, не зная, что делать.

– Да подавись ты этой рубашкой, скотина! – с ненавистью и отчаянием прокричала она. – Только отпусти его!

Саврянин и сам уже разжал руки, поднялся. Жар остался лежать на траве, красный от борьбы и унижения.

– Сволочь, – простонал он, языком щупая зубы.

– Дурак, – не глядя огрызнулся Альк. – Нечего было нарываться.

– А что, молча стоять и глядеть, как ты мою подругу обижаешь?

– В следующий раз не полезешь.

– Полезу! – Жар с кряхтеньем поднялся, снова стиснул кулаки, хотя его пошатывало. – Ну, давай!

– Пошел ты… – Саврянин, похоже, начал жалеть о своей вспышке. Поморщился, прижал запястье ко лбу, словно борясь с приступом головной боли. С горечью бросил: – Да что вы вообще понимаете!

– Что ты либо конченый мерзавец, либо чокнутый!

Альк вздрогнул, отнял руку ото лба.

– Я. Не. Чокнутый, – резко изменившимся голосом сказал он.

– Значит, мерзавец! – в запале подхватила Рыска.

– А это ваши проблемы, а не мои.

– Тогда мы… мы… – Девушка лихорадочно поискала, чем его осадить, – и поняла, что только одним, уже до того затрепанным, что повторять стыдно: – Мы тебя дальше не повезем!

– Тогда я вам с лекарем помогать не буду. – Было видно, что Альку безумно хочется ее придушить, оседлать корову и поскакать в Шахты. Но он прекрасно отдавал себе отчет, что обратное превращение может произойти в любую щепку, и уж тут-то ему не поздоровится.

– А иначе будешь? – изумилась девушка.

– Да. Но не голышом же.

– Нет, он точно чокнутый, – убежденно сказал Жар, натягивая шапку. Девушка заботливо похлопала его по кафтану, сбивая пыль. – То спорит до хрипоты, то на людей кидается – а потом соглашается как ни в чем не бывало.

– Еще какой-то вор будет меня поучать, как себя вести. – Альк вскочил на Смерть, так стиснув ее коленями, что коровенка выпучила глаза и встала как сказочный «лист перед травой». Шпорой тронь – в полет сорвется. – Ну, поехали, нечего время терять. Неизвестно, сколько его у меня…

* * *

Разницу Рыска почувствовала уже на въезде в город. Стражники, которые три лучины назад поленились даже встать с бревнышка (на ночь им закладывали дорогу), при виде саврянина сразу насторожились, подхватили прислоненные к стене копья и наставили их на коров.

– А это еще кто с вами?

– Знакомый, по дороге встретили, – неуверенно соврала девушка.

– И откуда же у вас такие знакомства? – почуял какой-то подвох стражник. Жар поморщился. По-хорошему надо было не нарываться на допрос, а взять стражника под локоток, отвести в сторонку и умильно попросить: мол, мы люди подневольные и своего господина сами терпеть не можем, но впустите его, пожалуйста, а то он на нас отыграется.

Однако вор еще злился на саврянина и не собирался его выгораживать. Тем более господином называть.

У ворот с обеих сторон постепенно собралась небольшая очередь, роптавшая все громче. Разумеется, в поддержку стражи, ибо «этих желтоглазых и так в городе что крыс, гоните его к Сашию, не задерживайте честных людей».

Самому Альку было чхать на эту суету. Он даже не спешился, свысока поглядывал на толпу, чем злил ее еще больше. И только когда стражник начал совсем уж бессовестно вымогать у девушки пошлину – и плевать, что из города они «просто коров размять выехали», – саврянин свесился с седла и что-то прошептал на ухо его напарнику. Тот вздрогнул, недоверчиво пригляделся к Альку и опустил копье:

– Проезжайте, господин Хаскиль.

Первый стражник подбежал ко второму, собираясь учинить ему хорошенький втык, но был точно так же срезан парой слов шепотом.

Озадаченная толпа притихла, расступилась. Рыска ежилась под недобрыми взглядами, стараясь смотреть только прямо, на спину Алька.

– Что ты ему сказал? – подавив неприязнь, обратился Жар к саврянину.

– Представился.

– Наместником Сашия?

– Почти. Судебным дознавателем.

– Чего?! – Вор схватился за голову: столь вопиющей наглостью впечатлилась даже шапка и начала сползать в обмороке. – Да ты знаешь, что бывает за присвоение такого чина?

– Присвоение? – изогнул бровь Альк. – Мы же и собираемся заниматься дознанием.

– Незаконным!

– С каких пор тебя это волнует? Неужто проникся пламенными речами подружки и начал новую жизнь?

– Как стражник вообще тебе поверил? – Жару тоже захотелось побольнее уязвить саврянина. – Приехало какое-то пугало, босое и лохматое, и всех взгрело.

– Главное не кто говорит, – самодовольно ухмыльнулся Альк, – а как. На благородном господине даже лохмотья кажутся капризом моды, вас же во что ни обряди…

– Мы делать что-нибудь будем? – вмешалась Рыска. – Или только языками молоть?

– Не посреди ж улицы. Сейчас засядем в какое-нибудь тихое местечко и спокойно поговорим.

– С тобой – спокойно? – проворчал Жар, но тут улица сузилась и пришлось снова выстроиться в цепочку. Не перекрикиваться ж через две коровы (зад Смерти, Милка и перед Болезни), развлекая зевак.

* * *

Альк понюхал пиво и выплеснул его через плечо. Кивнул ошарашенной хозяйке заведения:

– Повтори. Только неразбавленным.

Жар уткнул нос в свою кружку:

– Пиво как пиво, средней паршивости, чего ты выкрысиваешься?

Альк молчал, пока перед ним не поставили новую кружку. Толкнул ее к Жару:

– Сравни.

Вор отхлебнул, округлил глаза и прищелкнул языком. Ну хозяйка, ну пройдоха!

– Допивай, – равнодушно разрешил саврянин.

– Стоило ту выливать, если пить не хочешь? – удивился парень.

Лужу хозяйка уже вытерла, но запах стоял, как на пивоварне. Мокрая древесина покраснела, и казалось, будто на этом месте кого-то прирезали.

– Хочу. Закажи мне другую, я подожду. – И, когда Жар успел выцедить половину, добавил: – К тому же в нее наверняка плюнули.

– Все, я больше не могу! – вспылил вор, вскакивая с лавки. – Когда он наконец в крысу превратится, а?! Я его еще и в сортире искупаю!

– Может, уже никогда? – с надеждой предположила Рыска. Вот бы Альк действительно взял корову да убрался. Одни хлопоты от него. – Вон сколько времени прошло…

– Нет. Она по-прежнему здесь. – Альк согнутым пальцем постучал по лбу. – Я постоянно ее чувствую.

– Вместо мозгов? – зло уточнил Жар.

– Сядь… – Саврянин носком подцепил под столом ногу вора и дернул, заставив его плюхнуться обратно. – Вон тебе супчик несут, похлебай.

– Сначала свое хлебало затыкать научись! – Жар саданул кулаком по столу. Кружки подпрыгнули, забренчали.

– Ну пожалуйста, не ссорьтесь! – Теперь уже вскочила Рыска. Напуганная хозяйка с тарелками замерла посреди зала, не решаясь подходить к скандальным гостям. – Человека повесить хотят, а вы ведете себя как мальчи… Ой!

– Сядь… – Саврянин повторил прием. «Зараза длинноногая, достает на любом конце стола!» – фыркнула Рыска.

Хозяйка торопливо, как цепным псам, покидала на стол тарелки и навострилась сбежать за стойку, но Альк сцапал ее за подол и спокойно, но неумолимо подтянул обратно.

– Ты ведь знаешь некую госпожу Лестену, верно?

– Не знаю, – не слишком вежливо ответила женщина, стряхивая руку саврянина, переползшую с юбки на бедро. – Подите у стражи спросите.

«Может, она вас и заберет», – читалось в тревожно блестящих глазах.

Альк не огорчился. Макнул палец в подливу, вдумчиво его облизнул и поинтересовался:

– А вышибала у тебя, хозяюшка, есть? Ну если вдруг кто из гостей кружки начнет бить, лавки ломать, драться, тебя обижать?

Женщина побледнела. Вышибала-то у нее был, но по иронии судьбы именно сегодня отпросился на похороны.

– Ах да, есть же такая Лестена Два Дубка, – «вспомнила» она. – На Вишневой улице живет, в особняке с садом. Большие такие ворота кованые.

– И что ты нам про нее плохого расскажешь?

– Плохого? – растерялась хозяйка.

– Так ведь оно гораздо интереснее хорошего. Разнообразнее.

– Э-э-э… – Женщина затравленно оглянулась, но Альк не зря выбирал тихое местечко. – Богатая она. Вдовица.

– Отравила или прирезала?

– Божиня с вами, господин! – Хозяйка суеверно коснулась губ. – Грудная жаба задушила. Уж лет пять как.

– Ладно, иди, – разрешил саврянин. В кормильню как раз вошли двое парней простецкого вида, и женщина поспешила им навстречу, на ходу поправляя юбку. – Подробнее на месте разузнаем.

– И зачем надо было ее пугать? – укоризненно прошептала девушка.

– Ты о чем? Может, я просто наняться хотел. Ну нет так нет… – Альк принялся за еду.

Обед прошел в хмурой тишине. Жар к пиву больше не притронулся. Рыске почему-то жутко хотелось варенухи, но девушка постыдилась в этом признаться.

Пока ждали сдачу, Альк по саврянскому обычаю заплел волосы в две косы, до самых кончиков толщиной в нитку, чтобы держались без лент, и откинул их за спину.

– Ты нарочно? – недовольно поинтересовалась Рыска.

– А?

– Выпячиваешь, что ты из Саврии?

– Детка, «впятить» это я не смогу при всем желании. – Альк был прав, такого типичного саврянина еще поискать надо. Высокий, худой, с острым подбородком и колючими желтыми глазами, он выделялся из моря толпы, как акулий плавник. – Если в первый миг ринтарцы и обманутся, то затем обозлятся вдвое. А поскольку между нашими странами пока что перемирие, никто не запрещает мне ходить здесь хоть в национальной одежде, размахивая саврянским флагом.

– Не запрещает – до первой темной подворотни, – скептически поддержал подругу Жар.

– В подворотнях уже вам надо бояться. – Альк встал. – Вперед, господа дознаватели. Утопим этот вшивый городишко в законе и справедливости.

Глава 23

При вторжении чужака во владения стаи крысы принимают угрожающие позы, шерсть у них становится дыбом.

Там же

Дорогу к Вишневой улице узнали у словоохотливой бабки, торгующей на углу семечками.

– А ты не можешь просто нас туда отвести? – удивленно спросила Рыска у Алька, пока Жар уточнял, куда сворачивать после арки.

– Могу. Но плутать больше придется. Это не лес, тут слишком много людей и других путников. Вероятность правильного выбора уменьшается втрое-вчетверо.

– А в Макополе как же вел?

– Я там бывал несколько раз. И чем точнее путник представляет цель, тем увереннее к ней идет.

Какой-то оборванец, подслушав разговор, вызвался проводить их всего за медьку, но под тяжелым взглядом саврянина осекся и юркнул обратно в проулок. У Рыски этот тип тоже доверия не вызвал, такой за сребр с добычи в трущобы к душегубам заведет, а за злат сам прирежет.

Впрочем, когда на полдороге Жар окончательно запутался в бабкиных лево-право-лавка-склад, Альк вполне уверенно подхватил нить пути. Вишневая улица оказалась длинной, начинаясь от центра города и упираясь в южные ворота. Дома на ней стояли самые разные: и каменные в три этажа, и лачуги, на которые как будто наступил великан, полусмяв и вдавив в землю. Особняков с садиками тоже было немало.

– Богатенькие, – с завистью заметил Жар, сплевывая шелуху (хотя Рыска не заметила, чтобы друг рассчитывался с торговкой семечками). – Тут кусок земли о-го-го сколько стоит, а они деревья сажают. Ну, где наша ограбленная живет?

Альк задумчиво скользнул взглядом вдоль улицы, отсекая дома один за другим, но остановиться на каком-либо не успел: в саврянина со спины врезалась девица с корзинкой.

– Ой, простите! – звонко и весело крикнула она, рыбкой огибая Алька и снова прибавляя шагу. – Не заметила, что за ночь здесь столб врыли!

Девица была молоденькая, румяная и рыжая, как белка. Злиться на ее лукавую конопатую мордашку было совершенно невозможно, даже саврянин усмехнулся.

– Эй, красавица! – окликнул Жар, питавший слабость к огненным девчонкам. – Скажи, где тут дом госпожи Лестены Два Дубка?

– А зачем он вам? – остановилась и мигом насторожилась конопатая. Вор сообразил, что именно там она и служит.

– Не, нам не он, а третий от него вниз по горке, – мигом нашелся он. – Сказали, у Лестены самый приметный, по нему искать…

– А то! – с гордостью отозвалась девица, сразу потеплев к чужаку. – Вон тот, с деревьями на крыше!

«Деревья» оказались флюгером в виде пресловутых двух дубков, сплетшихся ветвями. На ветру они скрипели и трещали как настоящие.

Но дом Жара уже не интересовал. Конопатая оказалась из бойких и, подпустив красивого парня на доступное для ухаживаний расстояние, благосклонно приняла горсть семечек.

– Слыхал, вас недавно ограбили?

– Ой, да, ужас-то такой! – округлила ярко-голубые глаза служанка. – И знаешь кто? Лекарь! Который уже полгода нашу госпожу пользует! Ни за что бы не догадалась, он ведь за мной даже ухаживал, цветы дарил… Правильно сделала, что ему отказала!

Друзья и Альк многозначительно переглянулись. Саврянин повторил жест того странного мужика из макопольской кормильни, пальцем снизу верх. Но Жар и сам знал, что делать.

– Ну, за такой красавицей грех не поухаживать! – зябликом разлился он. – А я, между прочим, волшебник! Хочешь, твое имя угадаю?

– Да ну тебя! – Конопатая зашлась грубым, хрипловатым смехом простолюдинки, который, как ни странно, только добавлял ей очарования. – Шутишь.

– Щас увидишь! – Жар нарочито нахмурился и поводил растопыренными пятернями перед лицом служанки, словно читая имя на ощупь. – Ну-ка, ну-ка… О! Вериша!

– Ой! – Пораженная девица машинально взяла вора за подставленный локоть. – А что ты еще умеешь?

– Погуляешь со мной – покажу, – загадочно подмигнул ей парень.

– Ты же к кому-то шел? – спохватилась Вериша.

– Ничего, мои друзья одни управятся. – Жар махнул им рукой: мол, идите, не мозольте глаза.

– Отлично, ближайшую пару лучин наш пройдоха при деле, – заключил саврянин, когда оживленно болтающая парочка отошла на сотню шагов. – А мы пока на рынок сходим.

– Зачем? – насторожилась Рыска.

– У капризов моды тоже должны быть пределы. – Альк задрал пятку, нащупал и выдернул из нее какую-то колючку.

– А-а-а… может, ты сам? – перетрухнула девушка. Идти куда-то с этим… саврянином! Крыса – совсем другое дело, она мелкая. Если начнет зарываться, можно за хвост дернуть или рукой прижать. А этот вон какой здоровенный! Даже Жара отмутузил. И с ним же, наверное, о чем-то по дороге говорить надо? Да Рыска ему в лицо прямо посмотреть не может, особенно когда он эдак гаденько ухмыляется!

– И если что, бежать к тебе крысой через полгорода? Нет уж, идем вместе.

– А коровы? – уцепилась Рыска за последнюю возможность отвертеться. – Неудобно с тремя в толкучке-то…

– Оставим при какой-нибудь кормильне. Мы вроде недавно проходили мимо одной.

Девушка тоскливо вздохнула, но согласилась.

* * *

Народу на рынке было немного – основные торги приходились на первую половину дня, и продавцы уже потихоньку начинали собираться. Скотные ряды вообще опустели, только с краю какой-то мужик торговал овцой, старой и облезлой, надеясь, что в отсутствие выбора удастся сбыть и такую.

Альк, к огромному облегчению Рыски, шел молча и на нее не глядел. Но девушке даже такое количество людей казалось огромным, и она волей-неволей жалась к саврянину, чтобы не потеряться.

Остановились у прилавка, сплошь уставленного готовой обувью. Были тут и высокие щегольские сапоги со шнуровкой вдоль голенища, и остроносые женские башмачки, и совсем крохотная обувочка, густо расшитая бисером, как на собачку или новорожденного – но зачем она тем и другим?! В углу стояла колодка, лежала куча обрезков: можно и на заказ сделать, точно по ноге.

– Сколько просишь? – равнодушно спросил Альк, повертев на руке один из башмаков.

– Два сребра. Но, может, господин выберет что-то получше? – предложил сапожник, алчно глядя на вытащенный Рыской узелок. – Гляньте, такие же с вышивкой есть, с заклепками, как раз к вашей рубашечке… Всего за пять!

Саврянин примерил выбранные, покачался с пятки на носок:

– Нет. По этим хотя бы сразу видно, что кожа паршивая. А платить за цветную шелуху я не собираюсь.

Продавец обиженно поджал губы:

– Это маххатский олень, господин!

– А я тогда саврянский баран. – Альк повернулся к спутнице и надменно велел: – Дай ему полтора сребра, девка.

– Полтора? – в один голос изумились Рыска и сапожник.

– Будем лучину торговаться или мне в другую лавку идти?

Сапожник страдальчески пожевал губами, махнул рукой и протянул ее за монетами.

– А госпожа себе башмачки подобрать не хочет? – обратился он к Рыске.

– Нет, – смутилась девушка, отводя глаза от желто-коричневой, удобной даже на вид пары. – Потом как-нибудь.

– Госпожа скупая и глупая, – снисходительно пояснил Альк. – Ее так в лаптях и похоронят.

– Неправда!

– И вместо гроба в мешковину завернут – а то он ведь тоже немалых денег стоит.

– Просто те, что мне нравятся, малы будут! – попыталась оправдаться девушка.

– А ты примерь. – Саврянин безошибочно снял с прилавка желто-коричневые башмаки и уронил их перед Рыской.

Девушка покраснела еще больше. Ноги у нее, хоть и в лаптях, были того, не шибко чистые.

– Давай надевай, – поторопил Альк, и Рыска поспешно, чтоб никто не успел разглядеть, переобулась. – Ну как?

– Странно, – честно сказала девушка. Лапти были жесткие и низкие, а эти стягивались ремешком выше щиколотки, плотно и в то же время мягко облегая стопу.

– Но не жмут?

– Да вроде бы…

– Вот в них и иди.

– Так ведь у меня пока лапти есть!

– И мешковина.

Пришлось расстаться еще с двумя сребрами. Теперь Рыска, с одной стороны, чувствовала себя дурой, что повелась на издевки саврянина и растранжирилась, а с другой – у Маськи и то таких башмаков не было!

Девушка повеселела и смелее заозиралась по сторонам:

– Ой, гляди, крысу продают!

Альк нехотя подошел к прилавку вслед за Рыской, глянул. В изящной деревянной, больше подходящей для щегла, клетке сидела крупная насупившаяся крыса. Было видно, что от резьбы по дереву ее удерживает только пристальное человеческое внимание, но ночью она запросто управится с прутьями.

– Это, госпожа, крысиный волк, – начал с готовностью объяснять продавец, надеясь, что девушка заинтересуется и купит. – Лучший способ избавить дом от этих тварей! Вот послушайте: я ловлю двести крыс, сажаю их в клетки попарно и не кормлю. Когда одна из них загрызет и сожрет вторую, опять собираю уцелевших в пары, и так несколько раз. В конце остается самая сильная и свирепая, и она так привыкает к мясу сородичей, что ничем другим кормиться уже не может. И даже если выпустить ее на свободу…

Рыске стало жутко. От голода и безысходности есть себе подобных, пока не останешься в одиночестве… Дедок рассказывал, что в какой-то год Крысы подобное случилось в маленькой болотной веске, отрезанной от мира снегом в человеческий рост. Мужик съел всю семью, начал с родителей и закончил детьми. А когда дороги наконец очистились и в веску добрался обоз, повесился.

– Угу, а еще можно сразу рассадить эти две сотни крыс по клеточкам и каждую продать за волка, – поддакнул Альк. – Пошли, девка. Нам и одной крысы хватает.

– Ты чего себя позволяешь, саврянская морда? – с досадой напустился на него торгаш, поняв, что барыши уплыли из-под носа. – Честного человека лжецом клеймишь?! Эх, мало мы вас, гадов, били!

– Хочешь продолжить? – уточнил Альк, чуть склонив голову набок.

Но крикун верно оценил выправку белокосого и из-за прилавка вылезать не спешил. Только бранился, привлекая внимание соседей и прохожих.

– Альк, а давай тебе еще и рубашку купим? – Рыска, позабыв о стеснительности, ухватила саврянина за локоть и попыталась увести дальше по ряду.

– Можно… – рассеянно согласился Альк, делая быстрое, почти неуловимое движение второй рукой назад и в сторону.

Раздался громкий треск и почти сразу же – жуткий вопль.

– А-а-а-а-а, урод желтоглазый, ты мне руку сломал!!! – голосил оборванец лет пятнадцати, неприятно напомнивший Рыске Жара – такой же патлатый и хитроглазый. Его правая кисть была неестественно вывернута, неподвижна и опухала на глазах.

– Надеюсь, теперь ты понял, что воровать – плохо? – проникновенно поинтересовался Альк.

– Покле-о-оп! – продолжал верещать и приплясывать от боли патлатый, придерживая сломанную руку здоровой.

– А это что? – Саврянин наклонился и что-то подобрал. Отдал Рыске, и та с изумлением узнала свой узел с деньгами. Но как?! Она же всего на щепочку руку от груди отняла!

– Са-а-ами уронили-и-и! – Оборванец все-таки предпочел от греха подальше затесаться в толпу, жалостливо подвывая, чтобы уступали дорогу.

А народу вокруг уже собралось порядочно.

– Во, видали, что делается? – торжествующе завопил крысиный торгаш, поймав общее настроение. – Савряне средь бела дня добрых людей ни за что ни про что обижают и калечат! И куда только стража смотрит?

– А зачем нам стража? – Из толпы выдвинулся рослый щербатый детина того толка, что вечно лезут на подмостки бродячих цирков, дабы на спор схватиться с гнущим подковы силачом. – Ща мы сами его вежливости обучим!

И, пока Альк смахивал Рыскину руку, без околичностей ухватил белокосого за грудки, собираясь приподнять и хорошенько тряхнуть.

Но еле смётанная свадебная рубаха не выдержала такого издевательства. Она даже не порвалась – слетела с саврянина одним куском, почти без треска. На Альке остался только левый рукав.

Щербатый знал, что савряне подлы и коварны, но чтобы настолько?! И пока он, оцепенев, таращился на расшитую тряпку…

– Моя рубашка!!! – дурным голосом взвыла Рыска, подлетая к детине с таким видом, будто тот покусился на ее дитя. Вцепилась с другой стороны, дернула – и тряпок стало две.

Альк тем временем сорвал рукав, скомкал и метко запустил ожившему детине в глаз. Кто-то попробовал накинуться на саврянина сзади, но получил пяткой в пах и передумал. Двое кинувшихся с боков при незначительной помощи столкнулись лбами, а в них врезался щербатый, с ревом поперший на белокосого. Еще один драчун с воплем ужаса и изумления взмыл над толпой и в нее же рухнул. Обратно полетела курица, выпорхнувшая из разбитого ящика. Рыску оттеснили, затерли, и единственное, о чем девушке удавалось думать, – как бы не упасть, чтоб не затоптали. Судя по выкрикам, бить саврянина собирались до смерти. Судя по звукам – получалось плохо.

– Мужики!!! – внезапно осенило кого-то, крепко приложившегося головой к столбу. – Да он, кажись, путник!

Драка разом увяла.

– Че, правда? – боязливо поинтересовался щербатый, застыв с задранным над головой обломком доски.

– Нет, – ответил-оскалился Альк. Судя по ширящемуся вокруг него кругу – неубедительно.

Детина опустил доску и тоже попятился.

– Ладно, – пробасил он, – поразмялись, и будет. А то мне сегодня еще в кузнице работать…

Срочные дела нашлись почти у всех. В ряду остались только любопытные мальчишки да продавцы, которым деваться было некуда. Крикун-крысолов горестно охнул: «волк», воспользовавшись суматохой, перегрыз один из прутьев и был таков.

– Жаль. – Саврянин слизнул кровь с костяшек – оказалось, чужую. – Только во вкус вошел…

Рыска молча смотрела на него, прижимая к груди ворох грязных тряпок. А потом швырнула его Альку под ноги и громко зарыдала.

* * *

– Она все равно слишком короткая была.

…

– До свадьбы ты еще пять штук успеешь вышить. И порты в пару, с этими, как их, собачками. Пусть оберегают. Там нужнее.

…

– Или закажешь портному, как все приличные люди.

Зареванная девушка не отвечала, только носом то и дело шмыгала.

– Да высморкай ты его наконец! – не выдержал Альк.

– В твою косу? – буркнула Рыска.

Саврянин сунул руку между прутьями ближайшего палисадника и сорвал большой бархатистый лист. Девушка сердито в него протрубила, по-прежнему не глядя на Алька.

– Я-то тут при чем? – досадливо спросил саврянин. – Он же первым на меня кинулся.

– А ты первым того воришку покалечил! – возмутилась такому нахальству Рыска.

– А он первым украл.

– Но сломать человеку руку?! – не укладывалось в голове у девушки. – За такой пустяк?

– За все твои деньги, между прочим. И не сломать, а вывихнуть. Кто-нибудь из дружков вправит.

– Мог бы просто за нее схватить и кликнуть стражу!

– Чтобы ее вообще отрубили?

Рыска озадаченно примолкла.

– Можно было его отругать, – подумав, неуверенно предложила она. – На первый раз.

– Первый?! – Саврянин хохотнул. – Этот крысеныш незаметно вытащил узел у тебя из-за пазухи, и ты полагаешь, что он новичок в воровском ремесле? А если бы на нашем месте была вдова с малыми детишками? Или старик, или калека? Ну, тебе все еще его жалко?

Девушка насупилась. Рассуждения Алька опять поставили ее в тупик. Да, жалко. И вдову с калекой жалко. Но если добро начнет ломать злу руки, то чем они будут различаться?!

За разговором дошли до кормильни, где оставляли коров. Пока Альк проверял, все ли с ними в порядке, Рыска умылась из колоды и немного успокоилась.

– А как нам теперь Жара найти? Мы же не договорились, где встречаться будем! – спохватилась девушка.

– Там, где разошлись, – успокоил ее Альк. – Или он сам догадается сюда подойти.

– Почему?

– Так принято. Скрашивать ожидание удобнее всего кружкой-другой пива. Кстати, можно и пойти взять, а то что-то у меня в горле пересохло.

– А как ты определяешь, разбавленное оно или нет? – вспомнила Рыска. В пиве она не разбиралась, но догадывалась, что на вкус могли повлиять и кривые руки пивовара.

– Кто ж саврянину хорошего нальет, – иронично фыркнул Альк.

Девушке внезапно подумалось, что и торгаш не стал бы задираться с ринтарцем – ну подумаешь, не купили у него крысу, другой простак найдется. И воришка предпочел бы удрать подобру-поздорову…

– Извини, – покраснев, пробормотала она.

– За что? – изумился Альк. – У нас с заезжими ринтарцами обходятся ничуть не лучше. Я ж тебе говорил: люди везде одинаковы. И потом, я семь лет прожил в Ринтаре и давно привык к такому отношению. Даже научился себе на благо использовать.

– Семь лет? – опешила Рыска. – Ты не говорил!

– Я здесь на путника учился.

– А почему не в Саврии?

Но Альково приподнятое после драки настроение, когда с ним можно было поговорить, как с нормальным человеком, резко схлынуло.

– А вон и наш ворюга идет. Ишь светится, будто ему дали в трех позах! – И, чтобы не отставать, нахально прихватил Рыску за попу.

Девушка отпрянула, вся залившись краской. Нравы на хуторе были строгие: если б Сурок застал незамужних дочерей строящими глазки парням, самолично выдрал бы распутниц хворостиной. Приличной девушке полагалось беречь честь до первой супружеской ночи, на гульбище без матери или брата не ходить, а на непристойный намек без раздумий отвечать пощечиной. Батраки, правда, бегали к весковым девкам, похваляясь друг перед другом своими «подвигами», но это только отвернуло Рыску от подобных игрищ. Оказывается, за глаза парни отзывались об уступчивых девчонках как о глупых курицах, которым им удалось задурить голову. Цыка штук пять сменил, прежде чем на Фессе женился.

А у Рыски даже подруг не было, чтобы посплетничать об этом. Поэтому Альковы похабные шуточки и намеки каждый раз вызывали у нее острое чувство паники и беспомощности. Она понятия не имела, как на это отвечать, – и хотя чуть погодя ответ придумывался, колкий и умный, девушка знала, что нипочем не сумеет произнести его Альку в лицо. Вот так же смутится, запутается в словах и будет выглядеть очень жалко. А если и сумеет, то саврянин мигом «срежет» ее заново, еще хлеще.

– Чего вы такие взъерошенные? – сразу заметил Жар. – Убегали от кого? А рубашка где?

– Девка твоя порвала, – невозмутимо сказал Альк. – В порыве страсти.

– Все он врет! – Рыска поспешила укрыться у дружеского бока.

– Скажешь, не рвала?

– Это из-за тебя!

– Точно. Как закричала, как бросилась!

– Жар, не слушай его!

– И не собирался. – Вор обнял подругу за талию, обещая защиту. – Давай сядем где-нибудь, а то меня уже ноги не держат. Эта рыжая скакала как коза, я за ней еле успевал. То в одну лавку, то в другую… потом еще короб с углем подносить пришлось, через полгорода.

– Узнал хоть что дельное?

– Угу. Но сначала – стул и пиво!

* * *

– На воровку она не похожа, – докладывал парень пол-лучины спустя. – Но бочка без пробки… в смысле дура дурой! Пока гуляли, успела выболтать мне и сколько ожерелье стоило, и где хранилось, и что еще у ее госпожи ценного имеется.

– А значит, могла рассказать это кому угодно, – заключил Альк. На полу за его стулом подсыхало большое пятно. Кормилец глядел волком. – Гнать такую служанку поганой метлой.

– Нет, госпожа ее очень любит. – Жар взял с большого общего блюда ломтик жареной рыбки, обмакнул в горчицу. После ночной прочистки он впервые отважился на чего-то посущественнее супа. – Девчонка ей и в спальне прислуживает, и на выезды таскается. К тому же сама Лестена трепло то еще, обожает хвастаться своими цацками. Напяливает даже на прогулку по саду. Пару раз ее уже грабили, срывали цепочку или ожерелье и убегали, но глупую курицу это ничему не научило.

– Погоди-погоди! – поднял руку Альк, продолжая задумчиво глядеть в кружку. – Какие там у нее еще драгоценности есть?

– Куча цветных ошейников с бубенцами, сосульки… Тьфу, несколько ожерелий, золотых и серебряных с драгоценными камнями, кольца, серьги, браслеты, шпильки, броши, даже бриллиантовый венец.

– И все они лежат вместе?

– Веришка сказала – валяются по всему дому. Хотя в спальне есть тайник.

– Тогда почему вор взял именно жемчуг на серебре? – удивился саврянин. – На мой взгляд, венец куда более интересная добыча.

– Его так просто не сбудешь. Либо пилить, либо перекупщику за осьмушку цены отдавать.

– Жемчуг тоже. Он же какой-то особенный был, даже поштучно сбывать опасно.

– Мог работать под заказ. – Жар как раз не видел в краже ничего необычного. Его однажды наняли вынести из дома вазочку размером с кулак, не трогая ничего остального. Заказчик, по его словам, был страстным коллекционером, «но не вором», а продавать безделушку владелец отказывался.

– А вдруг ожерелье взял кто-нибудь из слуг? – после долгого раздумья вступила в разговор Рыска.

– Присутствовавших при разговоре с лекарем, – подхватил Альк. – Когда тот восхищался жемчужинами. Надо было у рыжей спросить…

– Я спросил. – Жар с торжеством глянул на саврянина: мол, не считай меня таким уж дурачком! – Говорит, что они были в комнате втроем – лекарь, служанка и госпожа.

– Может, кто-нибудь под дверью подслушивал?

– То есть ты думаешь, что эту заваруху устроили ради того, чтобы отправить лекаря на виселицу? – поморщился Жар. – Из ревности к Верише, что ли?

– Но она ему отказала, – напомнила Рыска.

– Вор мог этого не знать, – заметил Альк.

– Или никого он не ревновал, а просто воспользовался случаем свалить кражу на другого. – Жар потер подбородок, щекоча пальцы трехдневной щетиной. – Надо бы дом получше рассмотреть, как там у него с охраной. Только когда стемнеет, а то опять с рыжей столкнемся, она туда-сюда по хозяйским поручениям носится. Да и соседи зарисовать могут.

Саврянин кивнул и заказал еще пива.

Глава 24

Способность крыс просачиваться в мельчайшие щелки воистину удивительна!

Там же

Воздух понемногу густел от сладости: на клумбах раскрывала лепестки мышкина травка – меленькие, хрупкие цветочки на паутинных ножках. Прямых солнечных лучей они не любили, поэтому садовники частенько сажали травку под кустами роз или гортензий – и земля не пустует, не плесневеет, и аромат до утра.

Альк сдавленно чихнул в ладонь. Запах ему не нравился: слишком приторный, от него как будто даже мысли слипаются. Жар, напротив, только что не облизывался. Так пахли почти все богатые ринтарские дома, которые ему доводилось «убирать». Рыска осталась в кормильне. Друг сказал ей, чтобы не ждала, ложилась спать, но знал – дождется. Хотя было бы чего переживать, они просто разведают обстановку, и назад.

Прислуги в доме было мало, светилось только пять окон на первом этаже. Стена высокая, каменная, разглядеть, что творится внутри, можно лишь от ворот. Вокруг дома бегал огромный пес, светло-серый с темной мордой и лапами. Издалека в темноте было видно только безголовое тело, брр. «Дознавателей» он засек сразу и, приближаясь к стене, всякий раз глухо рычал. На крыльцо каждые десять—пятнадцать щепок выходил старичок с выправкой дворецкого, посматривал сквозь решетчатые ворота на дорогу и наконец дождался. Бросился открывать.

К дому подкатила запряженная двумя черными коровами карета, и Альк с Жаром впервые увидели хозяйку дома.

– О Божиня, – вырвалось у вора. – От чего лекарь ее лечил?

– Полагаю, от истощения, – съязвил саврянин, наблюдая, как госпожа Лестена грациозной поступью свиноматки движется по дорожке к дому. На шее и пальцах толстухи посверкивали очередные украшения, наполовину теряясь в складках жира.

– Как она в дверь-то протискивается?!

Лестена поднялась на крыльцо и в последний момент ловко повернулась боком, ответив на вопрос Жара. Послышался щебет встречающей хозяйку Вериши, и дверь захлопнулась. Карета заехала в сарай на задворках, дворецкий медленно, обстоятельно навесил на ворота огромный замок, приласкал пса и вернулся в дом.

– Ну, что скажешь, мастер? – криво ухмыльнулся Альк.

– Выглядит внушительно, – признал Жар. – Новичков и бродяг должно отпугнуть. Это либо кто-то из домашних, либо заказ.

Три из нижних окон погасли, зато засветилось одно наверху. Похоже, утомленная госпожа сразу прошла в спальню, и слуги последовали ее примеру.

– Стража! – Вор безошибочно опознал эти размеренные громкие шаги. Пришлось поспешно отступать за угол стены и пережидать.

Стражники никуда не торопились. Остановилась перед воротами, посвистели псу. Тот приветливо вильнул хвостом, но подбегать не стал.

– Мой дядька себе тоже щенка завел, посадил на цепь – подвалившее добро сторожить.

– Крупного?

– Ага. Надеюсь, вырастет – сожрет его! – Стражник зло сплюнул.

– Все судитесь?

– Если бы! Тянет и тянет, то сердце у него прихватило, то какую-то бумагу из Ринстана привезти должны… Ждет, поганец, когда война начнется, тогда вообще не до судов будет, а потом поди чего докажи.

Пустой треп затянулся на пол-лучины. Когда Жар с Альком наконец смогли выбраться из тени, ни в одном из окон свет не горел.

– И во сколько бы ты такой заказ оценил? – поинтересовался саврянин, напоследок заглядевшись на дом.

– Ну… за десяток золотых взялся бы, наверное, – прикинул вор. – Плюс четверть от стоимости, если найду.

– Всего?!

– Да, дело-то несложное.

– А пес?

– Пес… – Жар сунул руку в сумку – как у любого порядочного вора, мелкие вещицы там не валялись в куче, а были тщательно рассованы по многочисленным кармашкам – и достал черный кожаный мешочек, а из него – влажный тряпичный сверток.

Парень осторожно, ногтями за краешки, расправил тряпку. Внутри лежал комок чего-то коричневого, липкого, напоминающего пчелиный клей или кое-что менее целебное. Запах у него был резкий, не сказать чтобы противный, но очень странный, несъедобный.

– Так он тебе и будет жрать отраву, – недоверчиво хмыкнул Альк.

– Это не отрава.

Вор отщипнул кусочек, скатал в шарик. Взглянул на пса и добавил еще полстолька.

– Фьють, фьють, иди сюда, дружок!

Шарик упал в траву в трех-четырех шагах от собачьей морды. Жар запросто мог попасть и в кончик носа, но побоялся, что пес поймает «цыпу» на лету и сожрет. Было у него уже такое, сглотнул и снова гавкает.

Серый неторопливо поднялся и подошел к приманке. Вид у него был очень скептический: «Да-да, дорогие грабители, меня натаскали не брать подачек от чужих. Но на всякий случай проверю, что за гадость вы нам подбросили».

Пес опустил морду, принюхался (глазами продолжая жечь чужаков) и внезапно взъерошился от загривка до кончика хвоста. Уши встали как каменные, а задние лапы, напротив, неудержимо заплясали. Серый тоненько заскулил, обежал ими три круга, словно привязанный за нос, потом с размаху плюхнулся на бок и начал червяком извиваться в траве, сладострастно урча.

– Порядок, – довольно сказал Жар. – Путь свободен.

Альк с сомнением поглядел на спятившего пса:

– Он не опомнится, когда мы окажемся во дворе?

Вор снисходительно ухмыльнулся:

– А ты бы слез с бабы, когда она уже кричит: «Да, ДА-А-А, возьми меня, животное!!!»?

– Смотря что кричит ее муж.

Жар хохотнул, оценив шутку. Наедине мужчины ладили друг с другом намного лучше, чем при Рыске. Впрочем, это уже давным-давно заметили капитаны, настрого заказав женщинам путь на палубу.

– Ну давай проверим. – Вор коротко (что вовсе не значит небрежно, глаз у него был ого-го как наметан) осмотрелся и ящерицей полез по стене. По воротам было бы проще, но они уж слишком на виду.

«Грабители» спрыгнули во двор одновременно, замерли и настороженно уставились на пса. Тот продолжал кататься, дрыгать лапами и пускать слюни, не замечая ничего вокруг.

– Надолго его хватит?

– Лучина где-то. Если не управимся, придется новый шарик кидать. Или пес так умается, что ему будет уже все равно. Безотказное средство! – Вор, крадучись, обошел дом вдоль стены.

– А с суками что делать?

– Их мало кто держит. Суки они суки и есть. Больше хлопот от местных кобелей, чем от воров. Вон то окошко видишь? Приоткрыто. Запросто можно залезть.

– По голой стене? – не поверил Альк.

– По веревке. – Жар снова открыл сумку. – Люблю я эти выступающие коньки! Даже «кошки» не надо.

В отличие от лекаря, вор сумел бы завязать скользящий узел даже спросонья на ощупь. И с первого раза накинуть петлю хоть на шишку под макушкой елки, как обучал Щучье Рыло (тогда-то Жара и пожаловали шапкой).

– Смог бы по такой забраться? – поинтересовался он, проверив крепость веревки.

– Запросто. – Альк не стал плевать на ладони, как рисующийся новичок, а просто подпрыгнул и полез.

Веревка была тонкой и скользкой, но выручали навязанные через каждую ладонь узлы. Поднявшись до уровня окна, саврянин качнулся маятником и со второго раза поставил ногу на подоконник. Подтянулся, выпустил распрямившуюся веревку.

Жар, чтобы не уронить воровской чести, полез следом. Медленнее, чем Альк, зато веревка почти не раскачивалась, не привлекая лишнего внимания. И приподоконился он совершенно бесшумно.

Саврянин уже был внутри, но от окна не отходил, подозрительно щурясь и прислушиваясь. Воровское же зрение мало уступало совиному, и Жар с ходу определил, что комната пуста.

– Хозяйская спальня, – прошептал он. – Удачненько мы попали!

– А где тогда сама толстуха?

В доме было тихо-тихо, только откуда-то снизу доносился храп да сонно курлыкали под крышей дикие голуби.

– Ты только погляди на это! – восхитился Жар, поднимая с маленького прикроватного столика тяжелую, металлически побрякивающую гроздь. – И впрямь где попало валяются.

– Положи и уходим отсюда. – Альк решительно поставил ногу на подоконник.

– В общем, – заключил вор, с сожалением роняя ожерелье обратно, – было бы желание. А обокрасть – раз плюнуть.

И тут дверь распахнулась.

Вначале Жару показалось, что на пороге стоит беспокойник в широко развевающемся саване. Потом – что какой-то шутник заткнул проем белым тюфяком.

Но это оказалась всего лишь ночная рубаха госпожи Два Дубка. И собственно госпожа в оной.

Очевидно, хозяйка дома решила немножко подкрепиться под покровом темноты, но это шло вразрез с лекарскими заветами. Поэтому толстуха не стала звать служанку, которая непременно ее заложит, а на цыпочках спустилась в кухню и нагребла на тарелку всяких лакомств, колбаса вперемешку с липкими пирожными. За полгода лечения Лестена наловчилась делать это бесшумно, как кошка, умудрившись застать врасплох даже вора.

Целую щепку они ошеломленно таращились друг на друга, потом Жар оглянулся на Алька, надеясь, что этот всегда найдет что сказать – самому вору что-то ничего в голову не лезло, – но саврянина в комнате уже не было.

«Сбежал, крыса, подельника в мышеловке бросил!» – с ненавистью подумал Жар, сжимая кулаки.

Но тут из-за тучи выглянула луна, швырнула горсть лучей в окошко, и вор увидел лежащие на полу штаны.

* * *

Альк длинно и смачно выругался, но без Рыски его никто не услышал. Злился он больше на себя: увлекся, как мальчишка, и проморгал появление хозяйки. Впрочем, крыс и сейчас не чувствовал особой опасности. Разве что патлатый недоумок потеряет голову и сиганет в окно без веревки, но вероятность этого очень и очень мала.

Выбравшись из-под штанов, Альк побежал было к Жару, держась тени под стеной, но ощутил, что упускает что-то очень важное. Крыс встал на дыбки, пошевелил усами, пытаясь понять, что подсказывает дар. Где-то рядом… что-то нужное…

Под кроватью что-то шевельнулось. Клок пыли? Нет, у них не бывает блестящих глаз-смородинок и цокающих по полу коготков…

Альк ощетинился, задрал голову и оскалил зубы. Он понятия не имел, как общаются крысы, но тело само облекало его намерения в подходящую форму. Более того – накатило муторное ощущение, что Альк тут вообще не нужен, пусть подвинется, уйдет, уступит власть…

Да только удастся ли вернуться?

Альк упрямо сгорбился, превозмогая жгучее желание броситься на чужую крысу и клубком покатиться с ней по полу, яростно кусая за что ни попадя. Нет. Я здесь главный. Сам разберусь. Пусть хуже, пусть больнее, но лучше проиграть бой этой твари, чем той.

Однако крыса не собиралась на него нападать. Напротив – заискивающе попятилась, развернулась и шмыгнула обратно в нору, словно приглашая за собой. Альк расслабился и задумчиво поскреб за ухом задней лапой. Чувство зова усилилось. Знать бы еще, кому дар обещает выгоду – человеку или крысе? Чем дальше, тем больше Альк начинал их путать, и это не на шутку его пугало.

Нет, вроде бы – человеку. Альк покосился на вора и хозяйку, фыркнул, услышав, о чем они говорят, и шмыгнул под кровать. Крысы там уже не было, но черное пятнышко в стене не оставляло сомнений, куда она юркнула.

«Я хоть туда протиснусь? Маленькая какая…» – Альк тем не менее даже не приостановился. Голова пролезла, передние лапки одна за другой скользнули вдоль шеи, а остальное затекло в нору, как струйка ртути.

Внутри оказалось посвободнее. Стена была внутренняя, и крысы выгрызли в ней целый лабиринт. Альк чуял их присутствие со всех сторон. Штук пять-шесть, не меньше, а где-то еще и гнездо с новорожденными детенышами. Одна тварь – похоже, та самая, что звала его в гости, – подкралась сзади, наступив на хвост, но когда Альк прыжком развернулся, с писком опрокинулась на спину, как нашкодивший щенок. Запахло свежей мочой.

Альк брезгливо попятился. Опять навалилось чужое, звериное, щекотнуло в паху. Крыс злобно встряхнулся, как от облепивших шерсть мух. «Надо все-таки отсюда убираться».

Он сделал еще шаг и вместо трухи и какашек ощутил под лапой что-то холодное и твердое.

* * *

– Караул! – почему-то шепотом воззвала госпожа Два Дубка. – Грабят!!!

– Нет-нет, что вы! – Жар лихорадочно прикидывал, что лучше: кинуться наутек и пусть вопит ему вслед, или попытаться как-то успокоить толстуху. – Я вовсе не…

– Тогда, наверное, – голос Лестены упал еще на полтона, став совсем трагичным, – вы хотите надругаться над бедной женщиной?!

Теперь в горле пересохло у вора. Примерно то же самое чувствовал бы застигнутый в сарае свинокрад, принятый за скотоложца.

Госпожа Лестена приняла его молчание за согласие, а выпученные глаза – за признак страсти.

– А если я буду покорна, – с придыханием вопросила она, отшвыривая тарелку прочь, – то вы будете нежны?

Не успел Жар подумать, что вопить при побеге придется ему самому, как под ногами раздались какие-то странные звуки.

Вор и «жертва» одновременно опустили глаза – и увидели хвостатую тень, которая целеустремленно волокла за собой длинную звенящую бороду.

– Кры-ы-ы-са-а-а-а!!! – завизжала госпожа Лестена, бабочкой вспархивая на столик. Пухлым таким мотыльком на мышкину травку.

На свету (после норы он показался Альку почти дневным) стало видно, что крысы здорово испоганили жемчужины, обточив их зубами до вида ольховых шишечек. Но состояние ожерелья беспокоило Алька меньше всего. Под жуткий треск рассыпающегося столика Жар метнулся к окну. Крыс, выпустив добычу, поскакал за вором, в последний миг успев вспрыгнуть ему на штанину. Пол содрогнулся, на первом этаже кто-то заверещал зайцем.

– Мои вещи забери, дубина!

Увы, крысиный голос остался для вора простым писком. Да и не до того Жару было. Чуть не промахнувшись мимо веревки, он все-таки сумел уцепиться за нее одной рукой и, едва не выдернув ее из сустава, соскользнул на землю. Ободранная узлами ладонь горела, в окнах один за другим вспыхивали огоньки. Забросив сумку за спину, вор кинулся к ограде. Пес еще валялся на траве, вывалив язык, но все-таки нашел в себе силы брехнуть. На гребень стены Жара подбросило как катапультой, и, когда на крыльцо выскочил кучер с арбалетом, в саду было уже пусто.

* * *

За завтраком Рыска непрерывно зевала, без аппетита расковыривая поданную кормильцем яичницу. Вчера девушка действительно ждала до победного, даже постель не расстилала. Жар вернулся чуток навеселе и на лучину позже, чем мог бы, на вопрос о причине возлияния нервно передернувшись. Не успела девушка побеспокоиться об Альке, как вор за хвост выволок его из кармана и торжественно вручил «хозяйке». Крыс был зол, взъерошен и поносил Жара последними словами, тоже не объясняя, что, собственно, произошло. Рыска даже украдкой его понюхала, но, кажется, свою дневную угрозу друг не выполнил. Все, чего удалось от них добиться, – что ожерелье найдено и лекарь вне подозрений. Зато у них самих появились какие-то проблемы, и виноват в этом Альк. Или Жар – смотря в чьем изложении.

Отдохнувшие коровы охотно дали себя оседлать, и вскоре троица уже трусила по мостовой, рассекая утренние лужи помоев.

– Эй, волшебник!

Жар обернулся. По соседней улице шла Вериша под ручку с лекарем, оба счастливые до невозможности: девушка сосала большой малиновый леденец, ухажер не сводил с нее глупых влюбленных глаз.

– Ой, вас уже освободили? – обрадовалась Рыска.

Лекарь едва успел кивнуть, как его подружка белкой затрещала:

– Да-да-да, хозяйка с самого утра велела заложить карету и поехала к начальнику стражи! Представляете, это, оказывается, крысы ожерелье стащили! А я так и знала, что мой котик ни в чем не виноват!

– Да что ты говоришь! – Альк по-прежнему был в препоганом настроении, из-за него Жар уже схлопотал оплеуху от потасканной «цыпочки[20]», по поводу которой крыс отпустил саркастическое замечание. Так что теперь Алька слышали только свои, привычные. Но он упрямо продолжал злоехидничать из-за Рыскиной пазухи.

– Так что в итоге оно мне на снадобья и досталось, – лекарь с усмешкой вынул из сумки изгрызенное ожерелье, показал, – все равно его уже не носить.

– Наверное, хозяйка опять ночью колбасу в постели трескала, – безжалостно сообщила Вериша. – А потом ожерелье сняла, захватала жирными руками, крысы его и уволокли с голодухи.

– Госпожа Лестена очень передо мной извинялась, – вступился за толстуху более тактичный лекарь. – Просила не держать на нее зла. Какое счастье, что в этом мире все-таки существует справедливость!

– Тебе достался единственный экземпляр, и тот проездом.

– А первая баночка крема – моя! – Служанка, сияя, покрепче вцепилась в локоть спутника.

– Лучше б он повесился, – мрачно заключил Альк.

– А еще, – Вериша хихикнула, лизнула леденец, – представляешь, убираю я утром постель госпожи, а у нее – вот умора! – под подушкой мужские штаны лежат. Я спрашиваю: «А это чего?» А она только вздыхает так мечтательно и в окно смотрит…

– Наверное, не теряет надежды, что Жар за ними вернется.

– Извини, но нам уже пора ехать, – покраснев, пробормотал вор.

– Всего хорошего! – жизнерадостно крикнула Вериша.

Лекарь тоже дружески махнул на прощанье, не догадываясь, чем обязан случайным знакомым.

– Ну по крайней мере мы не в розыске, – смягчился Альк. – А у госпожи Два Дубка появилась маленькая пикантная тайна. Может, когда ты в следующий раз сюда приедешь…

– Никогда, – выразительно отрезал вор, подхлестывая корову.

* * *

Как назло, стражники у ворот были те же. И за минувшее время успели выяснить, что никакого саврянского дознавателя в городе не ждали.

– Эй, вы! – остановил друзей сердитый окрик. – А этот ваш где, белокосый?

Судя по тону стражника, начальству об Альке не донесли, опасаясь схлопотать по шапке за то, что от растерянности не спросили у него бумагу о чине. Но не без оснований полагали, что подозрительный саврянин может натворить в городе немало шороху, и тогда впустившие его остолопы шапками не отделаются.

– Понятия не имею, уважаемый, – весьма достоверно развел руками Жар. – Мы с ним почти сразу разошлись.

– Вы ж говорили – знакомый ваш!

– Ну да, нанимали его пару раз – сортиры чистить. – Вор мстительно поглядел на живот подруги. – Больше-то он ни к чему не пригоден, с детства на голову больной: то путником себя воображает, то вон дознавателем. Да вы не бойтесь, он смирный! Главное, пива ему не наливать – крысеет…

Рыска, еле сдерживая смех, вовремя приглушила ответное мнение Алька о Жаре и оней заодно.

– Тьфу, придурки, – в сердцах сплюнул стражник. – А мы-то уже… Проезжайте!

Глава 25

Если крыса надолго покинет стаю, то по возвращении ее могут не принять обратно и даже загрызть.

Там же

Толком проснуться удалось лишь после полудня, когда облачная пелена раскрошилась на отдельные облачка, белые и пушистые, словно давно не стриженные овечки. Больше всего их было впереди, у горизонта – на макушках леса паслось целое стадо. На севере дожди шли чаще, и это уже начинало чувствоваться: трава выше и гуще, деревья толще и раскидистее, особенно дубы и ели.

– Слушай, Жар… – Рыска, закусив губу, уставилась на друга с таким смущенным и отчаянным видом, что парень аж испугался. – А ты когда-нибудь у вдов воровал?

– Чего? – растерялся тот. – Откуда мне знать, вдова она или нет? Они ж в трауре только полгода ходят, а потом почище девиц веселятся…

– А у сирот?

– Я сам сирота, – огрызнулся Жар. – У бедняков я не краду, если ты об этом.

– Конечно – чего с них взять-то, – поддакнул Альк с Рыскиного плеча.

– И вообще, – повысил голос парень, – я давно уже только по домам работаю. В некоторые как залезешь – сразу вспоминаешь Хольгину заповедь, что делиться надо.

– То есть работа у тебя нужная и богоугодная?

– А раньше ты бы меня обокрал? – продолжала допытываться подруга. – Ну, если б мы незнакомы были?

Жар сердито засопел. Вот привязалась! Вообще-то обокрал бы, наверное. Одета хорошо, вон даже в башмаках новых, при корове, личико свеженькое, наивное. Такую грех не пощипать.

– На себя погляди, путничек. – Отвечать Альку было проще, у него самого рыльце в пушку. Даже в шерсти. – Ты ж тоже ничего не создаешь, только делишь в пользу тех, кто больше заплатит. Вон один такой перевел тучи на нашу веску, а соседняя сгорела.

– Купцы тоже наживаются на перепродаже товара, но без них никак. А вот без воров – запросто.

– Без путников тоже! – запальчиво возразил Жар. – Ну подумаешь, шло бы все своим чередом. Мольцы только рады были бы.

– У нашего дара полно иных применений. Можно стать умелым воином. Можно – успешным торгашом. Можно – проницательным советником. Можно – удачливым скотоводом.

– Чего мелочиться-то? Иди уж сразу в великие тсари! – предложил Жар, плохо скрывая досаду.

– Надорвусь, – спокойно возразил Альк. – Слишком много судеб на кону, такое только Хольге ворочать. А что еще умеешь ты?

Рыска уже жалела, что затеяла этот разговор. Надо было поговорить с другом спокойно, наедине, потому что крыс его сейчас только разозлит и все опять переругаются. Ведь девушке придется принять чью-то сторону, а Жар друг, но Альк прав. Девушка вспомнила, как Фесся стыдила задирающихся батраков, и выпалила:

– Вы еще отойдите и померяйтесь!

Спорщики так на нее глянули, что у Рыски возникло страшное подозрение, будто служанка имела в виду вовсе не кулачный бой. Хотя батраки иногда действительно отходили, возвращаясь разукрашенные синяками.

– Он все равно проиграет.

– Ты же сейчас крыса, – презрительно смерил его взглядом Жар.

– Я это учел.

– Ой, смотрите! – На этот раз девушка не пыталась отвлечь внимание, воскликнула искренне. – Озеро!

Впереди и чуть справа из земли на горизонте словно выломали кусок, и на его место затекло небо. Обман выдавали только камышовые островки, о которые сминались отражения облаков. Над ними снежинками кружились белые птицы с черными кончиками крыльев, кричавшие пронзительнее ворон и тоскливей такки.

– Река, – поправил Альк.

– Такая большая? – Рыска привыкла, что через русло Камышовой Змеи можно запросто перебросить камень. А тут разве что с островка на островок. – Это что, уже Рыбка?!

– Нет. Рыбка в двух кинтах к северу от Шахт, а там мы будем только завтра вечером. Наверное, один из ее притоков. – Крыс жадно принюхивался, так подавшись вперед, что каждый коровий шаг заставлял его опасно балансировать.

– Ух ты! – Рыска представила, какова же тогда сама граничная река. Как только войска через нее переправляются – на лодках? Или по длиннющему мосту?

– На самом деле она не намного шире, – разочаровал ее Альк. – Большая часть воды остается в Плотинном озере.

– Это которое еще древние выкопали? – щегольнул знаниями Жар.

– Не выкопали, а запрудили Рыбку в среднем течении, где река проходила через долину. Вот ее и затопило до краев. Там берегов вообще не видно, будто на море.

– Посмотреть бы… – мечтательно вздохнула девушка.

– А кто тебе мешает? – удивился Альк. – Лишних шесть лучин пути – и ты там. Хоть вообще на берегу поселись.

Эта неожиданная идея Рыске так понравилась, что девушка долго ехала в тишине, с мечтательной поволокой в глазах. Почему бы и нет? Выйти замуж за рыбака, домик на сваях построить, а то и меленку. Озеро не лес, оно и зимой и летом прокормит: десяток окуньков в горшок, и готова юшка. Дети никогда голодать не будут…

Жар, напротив, готов был удавить крысу. Какое озеро?! Сырая, провонявшая рыбой веска вдоль берега, все друг друга знают, ничего не спереть. А жить там придется несколько месяцев – приличные девушки с ходу замуж не выскакивают, к жениху хорошенько присмотреться надо, да и себя достойной показать. Бросить же подругу среди чужих людей вору совесть не позволяла.

Альк тоже молчал, и мысли у него были еще более черные, чем у Жара.

* * *

Ближе к вечеру проехали через очередной поселок. Заметив придорожную вывеску – без надписи, но красноречиво вырезанную в форме рубахи и «расшитую» красками, – Рыска сама предложила зайти в лавку. А то Альк в следующий раз сподобится ее подвенечное платье натянуть!

За прилавком стояла загорелая чернокосая девица, Рыскина ровесница или чуть младше. Они даже похожи были – особенно когда встретились глазами, яркими, желто-зелеными, как молодые тополиные листья. Только смотрела торговка открыто, насмешливо: мол, если не подберу чего хотите – то уговорю на что есть! Рыска же по привычке сразу потупилась. Ну да, здесь, вблизи границы, саврянские войска хозяйничали дольше…

– Какую одежду госпожа желает? Домашнюю, праздничную, просто на выход? Лен или шерсть? Беленую, крашеную? С вышивкой?

– Штаны и рубашку, самые обычные, – торопливо сказала Рыска, пожалев, что оставила крыса на седле. Но этот паршивец не столько выбирать, сколько ерничать будет! – Ну не совсем уж плохонькие, в дорогу надеть, на время.

– На него? – Торговка показала глазами на Жара, оставшегося при коровах. В окошко было видно, как он, спешившись, с наслаждением чешет между ног.

– Нет, надо подлиннее… вот на столько… – Рыска неловко отмерила ладонью у себя над головой.

– А тощий или толстый?

– Такой же, как тот, только в плечах пошире. А штаны… – девушка смутилась, замялась, – штаны вверху… ну, тут вот… наверное, чуть поуже будут.

Торговка понимающе подмигнула и выложила на прилавок несколько одежек. Пока Рыска их перебирала, а девица неумолчно расхваливала каждую вещь, задняя дверь лавки открылась и вошел… саврянин. Немолодой уже мужчина, с коротко, как принято в Ринтаре, остриженными волосами. Только тоненькую косичку у виска на память оставил.

– Помочь? – с акцентом посильнее Алькового спросил он, улыбаясь одновременно обеим девушкам.

– Не, пап, я сама! – не оборачиваясь, отозвалась торговка. – Они готовое хотят.

Папа?! Это что, выходит, по доброй воле?!

Саврянин глянул на Рыскино лицо, тут же погасил улыбку и вышел, чтобы не смущать покупательницу.

– Вот эти. – Девушка схватила какие попало, расплатилась и выскочила на улицу, пылая от стыда.

– Чего? – тут же осведомился Альк. – Там не лавка, а мужская баня, и ты сгребла ближайшее тряпье и поспешила удрать?

Рыска молча, комом запихала вещи в торбу. Ох, как некрасиво получилось… Что же портной про нее подумал? Небось решил, что она из тех, кто пиво разбавляет. Но что делать, если при виде саврян ее по-прежнему перекашивает?! Разве что к Альку кое-как притерпелась, и то крысой он намного приятнее. Если б знала, кто хозяин лавки, то нипочем бы не зашла – лучше купила бы подороже, зато у ринтарца.

– А башмаки?

– Пойди у госпожи Лестены забери, – посоветовал Жар и гнусно захихикал.

– Она ж по тебе сохнет.

– В ее положении выбирать не приходится.

– Да расскажите мне наконец, что там у вас ночью стряслось! – нервно потребовала Рыска.

Подельники еще немного поотнекивались, но потом все-таки начали каяться, безбожно очерняя друг друга, и через осьмушку лучины девушка хохотала до слез, представляя лица всех участников сцены.

* * *

– Все, последняя лесная ночевка! – с наслаждением объявил Жар, растягиваясь на постели из веток и поглаживая сытый живот.

– А назад? – не поняла Рыска.

– Назад – только под крышей! Мы ведь уже не будем никуда спешить, верно? Можем в каждом городе по два-три денька прожить, чтоб ты выбрала, какой больше глянется.

– А озеро? – робко заикнулась девушка.

– И на озеро тоже съездим, – скрепя сердце пообещал Жар. – Но надо же все разведать, вдруг тебе в столице больше понравится?

Рыска в этом очень сомневалась, ей даже в Макополе неуютно было. И где там корову держать? Но спорить с Жаром она не стала. Вдруг озеро так его очарует, что он сам предложит остаться?

– Альк, а Мирины Шахты – это город или поселок?

– Теперь – город. Раньше медный рудник был, потом истощился.

– И там твой родовой замок?

– Ты вначале подумай, чего спрашиваешь, – сварливо буркнул крыс. – Как родовой саврянский замок может стоять в Ринтаре? Он по другую сторону границы, в нем мои родители живут.

– А дедушка?

– У него скит возле реки.

– Ски-и-ит?! – Жар приподнялся на локте и насмешливо уточнил: – Он чего – молец?

– Нет. Просто отшельник.

– А в чем разница? – Рыска полагала святым, глубоко верующим народом и тех, и других.

– Молец еще пытается в чем-то убедить людей, а отшельник уже понял, что это бесполезно.

– Что ж вас всех так в Ринтар тянет? Дома скитов и общин не хватает? – Вор откровенно нарывался, но Альк был на удивление несловоохотлив.

– Чужие дураки раздражают меньше своих. – И крыс калачиком свернулся на котомке у Рыски в ногах, игнорируя дальнейшие расспросы.

Девушка вздохнула и уставилась на небо. Звезд на нем сегодня было – будто Хольга с дырявым мешком прошла. А вот луна куда-то пропала, хоть и не новолуние. Жалко. Рыска к ней уже привыкла, как к лучине в избе.

Жар вскоре начал посапывать, потом похрапывать, подруга его даже разок в бок ткнула. Самой девушке было что-то неспокойно. И не то чтобы страшно или там подвох чудится, а как-то… зябко. Словно первый седой волос в косе заметила: вроде и молодая еще, и сил полно, а ощущение, что дорога уже пошла с горки.

Рыска перевернулась на другой бок, но гадкое ощущение не отступало. Может, это из-за Мириных Шахт? Не стоит туда ездить? Девушка прикинула так и эдак. Нет, дар не возражал. Скорее даже подталкивал.

Альк тоже не спал. Рыска знала это, хоть и видела, что глаза у него закрыты. Наверное, думает, как будет объясняться с дедушкой. Хоть бы бедного старичка удар не хватил, когда он узнает, что эта крыса – его внук. Еще откачивать придется им с Жаром. Ой, ведь Альков дедушка, конечно, тоже саврянин! Опять Рыска будет стоять, потеть и в пол как дура таращиться… И не отвертишься: без нее крыса не услышат. Хотя если дед был путником…

Ворочалась Рыска, ворочалась, вздыхала и тихонько постанывала, представляя грядущее унижение, да так и уснула.

* * *

Рыскины опасения не оправдались. Когда она открыла глаза, разбуженная возобновившимся потрескиванием пламени, Альк, уже одетый и заплетенный, сидел на корточках у костра, держа наперевес кривой, обугленный с одного конца сук. Лицо у саврянина было усталое, осунувшееся.

– Пора вставать, – негромко сказал он, заметив Рыскин взгляд.

– Боишься? – так же шепотом спросила девушка.

Если б она издевалась, Альк нашел бы, что ответить. А так – молча подкинул в огонь еще одну ветку:

– Репа вот-вот испечется.

– А твой дедушка – он какой? – Рыска села, завернулась в покрывало. Холодный рассветный воздух щекотал нос, траву высеребрило крупной росой.

– Я семь лет его не видел.

– А раньше? Вы не дружили?

– Мы… гордились, – нехотя признался Альк. – Он – внуком, я – дедом. Я был уверен, что он знает и может все.

– И поэтому ты тоже захотел стать путником?

Саврянин снова промолчал, и Рыска задала следующий вопрос:

– Почему он ушел в отшельники?

– Состарился и утратил право на крысу. А наставником быть отказался.

– И после этого ты его не видел?

– Нет, он несколько раз приезжал. В этой своей дурацкой рясе. Рассказывал, как Хольга нас любит и почему Саший тоже важен для гармонии этого мира… – Альк машинально обдирал кору с сука, бросал в огонь. – А потом у меня прорезался дар, и я ушел в Пристань.

– Наверное, дедушка очень обрадовался, – завистливо сказала девушка. Она тоже любила своего деда по матери. Он ее и рыбу удить научил, и свистульки из ветлы делать… Рыска порой думала, что, если бы дедушка не ушел на небесные дороги, когда ей было шесть лет, все могло сложиться совсем по-другому. Как это здорово, когда ты кому-то не безразличен!

Саврянин поковырялся суком в углях, выкатил одну репку. Обугленная шкурка треснула, обнажив желтую душистую мякоть.

– Готова. Буди этого своего…

Жар уже и сам просыпался, смачно потягивался. Разговор оборвался, но Рыска поняла, что Альк так и не простил деду «дурацкой рясы».

* * *

Пахло дождем. Тревожно, навязчиво, хотя тучи не казались грозовыми. Ветер метался по полю, как шаловливая собачонка, наскакивая то слева, то справа и норовя лизнуть холодным языком в щеку.

На последнем привале ни у кого кусок в горло не лез. Вдали уже виднелся шпиль городской башни, копьем пронзающей небо. Из «раны» тек закат, слоями раскладываясь по горизонту: красный, оранжевый, золотой, багряный.

Альк, впрочем, и за обедом к еде почти не притронулся. А сейчас сидел, положив на колени меч, оценивающе трогал пальцем кромку и морщился.

– У тебя оселок есть? – хмуро обратился он к развалившемуся под дубом вору.

– Только для ножа, короткий.

– Давай.

Жар вытащил из сумки молочно-белый осколок камня, бросил Альку. Тот не глядя поймал.

– С кем ты сражаться-то собрался?

– Просто неуютно без оружия. – Саврянин зачиркал оселком вдоль лезвия, быстро и умело. Искры звездной пылью посыпались в траву. – Жалко, что девка свое рубище в кормильне бросила.

– Почему? – удивилась Рыска.

– Пустил бы мечу на обмотку. А так придется… – Альк не успел договорить, как девушка была уже на ногах, с распростертыми руками загораживая навьюченную корову.

– Платье не дам!!!

– А что дашь?

– Ну… носок могу, – решила пожертвовать малым Рыска. Не доверяя саврянину, девушка сама полезла в котомку и вытащила тот, что без пары.

– О Божиня, и тут собачки. Чтоб ноги меньше прели? – Но осмотр носка Алька, в общем, устроил. Длинный, связанный из толстых шерстяных ниток, он вполне мог надеваться вместо валенка, особенно если под лапоть.

– Я вот только одного не понимаю. – Жар сощипнул чахлую ромашку и безжалостно обдирал ей лепестки, на что-то гадая. – Чего бы вам, путникам, не меняться? Полгода один крысой побудет, полгода другой, чтоб никому не обидно было.

Альк угрюмо хмыкнул:

– «Свеча» обычно сходит с ума уже через несколько недель.

– А ты сколько ею пробыл?

– Месяц… может, чуть больше.

– То есть несколько недель всяко прошло? – уточнил Жар.

– Я в порядке, – огрызнулся саврянин. Снова проверил кромку и поморщился, на сей раз удовлетворенно.

– Да-да, мы и не сомневались, – заверил вор, не слишком стараясь казаться убедительным. – Слушай – просто на всякий случай! – а как проявляется это безумие?

– Я в порядке, – упрямо повторил Альк.

– Тогда чего ты такой злющий вечно? – Жар щелкнул в саврянина останками ромашки и легкомысленно добавил: – Ну побыл немножко крысой, всего-то горя…

– Всего-то? – тихим нехорошим голосом переспросил Альк. Оселок выпал, Рыска обмерла, увидев, как резко побелели сжатые на рукояти пальцы. – Всего-то немножко побыл?!

– Ну да, – сдуру подтвердил Жар. – Ты ж сам сказал, что месяц. Я вот как-то в «мышеловке» целых четыре месяца…

– Ты, вор, сравниваешь свою заслуженную отсидку с этим? – Кончик меча уткнулся запоздало вскочившему Жару в горло, тот судорожно сглотнул и попятился, но клинок последовал за ним, покалывая еще отчетливее. – Ты вообще представляешь, что это такое?! Когда из тебя делают полного идиота, а потом превращают в вещь, которую любой может взять за хвост и поволочь куда ему захочется?! – Теперь Альк почти орал. Отступать вору стало некуда – уперся спиной в толстый дубовый ствол, и острие все глубже вдавливалось в ямку между ключицами, вот-вот кожу проколет. – Когда тебе приходится каждый миг бороться за свой рассудок, зная, что помощи ждать неоткуда?!

– Но ведь ты сам собирался кого-то в нее превратить!

Саврянин резко обернулся, но в Рыску, хвала богам, мечом тыкать не стал.

– Я собирался принять участие в честной борьбе. И без возражений смирился бы с ее исходом.

– А может, она была нечестной только с твоей точки зрения?

Альк метнулся взглядом к Жару, но того под клинком уже не было – вор успел отползти на другую сторону ствола, откуда пугливой белочкой поглядывал на саврянина: погонится вокруг дуба или нет?

Саврянин плюнул и опустил меч. Вернулся к костру, подобрал носок и пихнул туда клинок. Острие тут же пробило вязку и вылезло с другой стороны, но примерно половина лезвия оказалась спрятана, можно спокойно засунуть за пояс.

– Поехали, – сказал Альк, и от его ровного голоса Рыску пробрал мороз. – Я хочу поговорить с дедом до темноты.

Спустя четверть лучины они цепочкой ехали по узкой луговой тропе, больше не обменявшись ни словом. Под закатным солнцем волосы и рубашка Алька казались окровавленными. Саврянин, напружинившись, смотрел вперед, и Рыске почему-то вспомнилась крыса в деревянной клетке – с голодным, тяжелым взглядом.

«Даже если выпустить ее на свободу…»

Шпиль постепенно приближался.

* * *

Если бы Рыска с Жаром просто проезжали мимо, то нипочем не догадались бы, что это – скит. Их же обычно в виде пещер или землянок представляют, в безлюдной глуши. А тут – добротный домик в виду города, с резными наличниками и черепичной крышей. Только огорода нет, как и забора, а на единственной вскопанной полоске земли растет несколько кустов роз. Непонятно еще, каких, одни зеленые бутоны. От высокого крыльца ведут две тропки – пошире, к городу, и спуск к реке.

Отшельник уже стоял на пороге, скрестив руки на груди. Высокий статный старец с бородой до пояса, «ряса» куда приличнее Рыскиного платья. Издалека волосы казались такими же серебряными, как у Алька, но вблизи стало видно, что седина все-таки потусклее и посерее. Глаза с возрастом выцвели до блекло-желтого, однако живости и цепкости не потеряли. Святостью от отшельника не веяло, но умиротворением – пожалуй.

Альк осадил корову задолго до крыльца. Спешился, поискал, куда бы ее привязать, но в конце концов просто бросил поводья и пошел к избе. Место на верхней ступеньке было только для одного, и Альк остановился сбоку, возле перил. Савряне уставились друг на друга: дед оценивающе, внук с вызовом.

– Быстро ты, – заметил отшельник вместо приветствия.

– Ждал? – не слишком удивился Альк.

– Гончая из общины прибежала всего три лучины назад.

– И что пишут?

– Сбежал, искусал старшего наставника, заморочил головы каким-то весчанам. Это они?

Внук промолчал, не желая подтверждать очевидное.

– Девчонка видунья? – Старик присмотрелся к Рыске. Внимание было какое-то неприятное, как у сытого и слегка разочарованного из-за этого хищника.

– Нам нужно поговорить. – Альк чуть подвинулся, заслоняя девушку.

– Так мы вроде и не молчим, – усмехнулся отшельник, прекрасно понимая, что имеет в виду внук. – Что ж, заходи. Поговорим.

Весчан он с собой не звал, и Рыска вздохнула с облегчением. Не тут-то было! Стоило двери закрыться, как Жар тут же соскользнул с Болезни и беззвучно шмыгнул к дому. Прижался спиной к стене возле окна, прислушиваясь, а при случае и кося в него глазом. Девушка тоже не выдержала, присоединилась.

* * *

– Неплохо ты тут устроился. – Альк присел на стул, осмотрелся. Ничего лишнего, единственная роскошь – старинный письменный стол из черного дерева, знакомый с детства. Не удержался дед, перевез из замка. Вся остальная мебель сколочена из толстых березовых досок, на постели домотканое белье. – Сам хозяйничаешь?

– Женщина из Шахт через день приходит. – Старец подошел к навесному шкафчику, открыл. Внутри оказалось несколько кувшинов и мисок, накрытых чистыми платками. – Хлеба, творога, квасу? Вина, увы, не держу. Нарушает ясность мыслей.

– Я не голоден.

– А твои друзья?

– Они мне не друзья.

– Что ж так? Вы вроде неплохо спелись.

– Я больше не верю в дружбу. А в хоре каждый все равно ведет отдельную партию.

– Ну, как знаешь. – Отшельник закрыл дверцы, обошел вокруг стола и сел напротив внука. Сцепил пальцы над столешницей. – Меня, полагаю, ты тоже навестил не из уважения к старости?

– Нет.

– Хотя бы не врешь, – одобрительно заметил старец. – Признаться, я удивлен. Думал, ты заявишься сюда в несколько ином виде.

– Это временно. Мне нужна твоя помощь. Скажи, можно ли как-нибудь разрушить связку?

Но бывший путник не спешил расставаться с секретами общины.

– А помнишь, – задумчиво сказал он, глядя мимо внука на реку за окном, – как я отговаривал тебя идти в Пристань? Как мать рыдала? Разом на пять лет постарела, я ее даже не сразу узнал, родную-то дочь…

– Я не жалею о своем решении, – огрызнулся Альк. – Если думаешь, что я стану каяться и проклинать юношескую глупость, то вынужден тебя разочаровать. Моей единственной ошибкой было излишнее доверие к наставникам. Это не повторится.

– А твой отец так мечтал, что ты займешь его место, – словно не слыша, продолжал дед. – Столько сил и денег в твое обучение вложил. История, фехтование, риторика, дипломатия, три языка… Месяц добивался у тсаря аудиенции, чтобы похлопотать за сына, пристроить на свое место – даже если это означало его уступить.

Альк поморщился:

– Лучше бы он спросил, о чем мечтал я.

– И как, ты этого добился? – с мягкой иронией поинтересовался отшельник.

– Если б это зависело только от меня…

– Оно и зависело от тебя, – уверенно перебил дед. – Если наставники решили, что ты годишься только в крысы, то это твоя, а не их вина.

– Да я был лучшим среди тамошних видунов! – Альк вскочил.

– Лучшим не значит хорошим. – Дед тоже поднялся, спокойно и непреклонно глядя внуку в лицо. – В любом случае теперь это не имеет значения. Ты ведешь себя как беспокойник, который уже месяц как умер, но не желает с этим смириться, продолжая тревожить живых людей. Ты ведь и сам чувствуешь это, правда? – понизил голос отшельник. – Может, человеком чуть слабее, реже, но оно никуда не исчезает. Ты изменяешься. От тебя уже веет безумием, а дальше станет еще хуже. Возвращайся в Пристань, Альк. Это лучшее, что ты можешь сделать для себя и других.

– Все мы изменяемся, – искривил губы Альк. – Честные крадут, верные предают, сильные напяливают серые тряпки, надеясь спрятаться под ними от гнева Хольги.

– Я ни от кого не прячусь, – с достоинством возразил отшельник. – И пришел к Богине не из страха, а желая приобщиться к ее мудрости.

– Взамен приобщив ее к человеческой глупости?

– Я сделал свой выбор, – повысил голос старец.

– А я – свой!

– Вот и подчинись ему, упрямец! – хлопнул по столу отшельник. – Кончай это бесполезное барахтанье. Безумие – твое спасение, а не кара. Уступи ему, и боль пройдет, а «свеча» еще долго будет служить людям.

– То есть ты не станешь мне помогать? – уточнил Альк, и Рыске захотелось бежать отсюда без оглядки.

– Нет. – Слово упало, как палаческий топор. – Я очень любил тебя, внук, – живого. Но есть вещи, которые мы не в силах изменить. Только принять.

– Тогда…

Рыске почудилось, что она это уже видела. Особенно когда Альк рывком выхватил клинок и нацелил его деду в горло.

– Если, – прошипел он, – ты не откроешь мне тайну обряда…

Отшельник побледнел, и хотя выражение его лица не изменилось, Жар увидел, как у старика задрожали кончики пальцев. Друзья уже подглядывали в открытую, савряне сейчас не заметили бы и пролетающей за окном жабоптицы. Рыска от страха закусила ноготь. Вмешаться, вступиться за беззащитного старика? Чтобы взбешенный мужчина зарезал всех троих?!

Альк по-крысиному скрипнул зубами – и внезапно отдернул клинок от дедовой шеи. Отступил на шаг и, захлебываясь от злости и горечи, начал говорить. Быстро-быстро, по-саврянски, и мало кто из толмачей взялся бы перевести это Рыске. Ведь правильно воспитанные внуки хотят, чтобы их любимые старики жили долго и счастливо, не страдая ни обычными хворями, ни срамными, и желать это дедушкам обычно не принято.

– Все? – спокойно осведомился отшельник, когда Альк выдохся.

– Нет. – Саврянин подчеркнуто аккуратно убрал клинок в носок и за пояс. – Отдай мои деньги.

– Что? – Наверное, если б разгневанный внук все-таки его рубанул, старик не был бы так удивлен.

– Мое наследство, – жестко повторил Альк. – Ты же вечно хвастался, что перед уходом в скит отложил для каждого из внуков по сотне золотых и мы получим их после того, как вступим во владение замком, заключим брак или на кого-нибудь выучимся.

– Зачем крысе деньги? – Краска потихоньку возвращалась на лицо отшельника.

– А зачем они святому старцу? – Два последних слова искорежила издевка.

– Мало ли добрых дел, на которые можно их потратить? Сиротские приюты, больницы, нищие…

– Не беспокойся: нищим они и достанутся. Кончай юлить, дед. Я выучился? Выучился. Отдавай.

– Думаешь, я их прямо тут под половицей держу? – проворчал старик, снова присаживаясь. – Сейчас расписку дам, к купцу Матюхе из Зайцеграда. Устроит?

– Взламывать твои полы у меня все равно нет времени.

– Куда-то спешишь? – Отшельник неторопливо расчистил место для письма, положил чистый лист бумаги, поставил чернильницу. Придирчиво изучил перо, прежде чем обмакнуть.

– Подальше отсюда. Ты ведь уже послал гончую в общину, верно?

– Мой внук, – вздохнул отшельник. Почерк у него оказался мелкий, убористый, весь текст вместился в три строчки с подписью. – Ничего не скрыть. На, держи свою расписку, вымогатель.

Альк бегло просмотрел бумагу, кивнул, но положил обратно на стол:

– Дай перо.

Старик поглядел, что он дописывает на обороте, и одобрительно хмыкнул:

– На предъявителя, а не лично тебе в руки? Разумно.

– Твой внук. И здесь тоже заверь, на всякий случай.

Альк выдернул лист у деда из-под пальцев и, не дожидаясь, когда чернила высохнут, пошел к двери.

– Спасибо, – язвительно бросил он.

Перо сломалось, потом скомкалось и упало в мусор.

– Прощай, внук.

– Прощай, дед. – Саврянин оглянулся, но безо всякой сентиментальности. Словно проверял, не летит ли что-нибудь ему в спину, и рука отшельника, зачем-то сунутая в ящик стола, так там и осталась. – Но ты ошибаешься. Я еще жив.

* * *

За порогом Альк так жадно глотнул свежего воздуха, словно внутри его вообще не было. С оттяжкой саданул дверью о косяк. В доме что-то упало, сдержанно выругался отшельник, нарушив Хольгину заповедь о смирении. Впрочем, ему еще много чего предстояло отмаливать.

– На, – саврянин сунул Рыске выданную дедом бумажку, – заработала…

– Но это же все твои деньги! – растерялась девушка. – И пять задатка ты нам уже заплатил…

– Зачем крысе золото? – Лицо Алька исказила такая страшная улыбка, что Рыска попятилась. – Забирай, кому говорят! – Саврянин с неожиданной яростью метнулся к ней, поймал за руку. Девушка пискнула, испуганно заслонилась локтем, подогнула ноги. Альк грубо сунул бумажку ей за пазуху. – Выделывается она еще… д-д-девка.

Отпущенная Рыска шлепнулась попой на землю, а саврянин, не оглядываясь, почти бегом пошел к коровам. Вскочил на Смерть, ткнул ее шпорами и поскакал вдоль реки, быстро затерявшись в ивняке.

– Альк, погоди! Куда ты?!

Жар, зло глядя саврянину вслед, помог Рыске подняться.

– Вот ведь крыса! Правильно ему старик помогать не стал.

– Правильно?! А если он сейчас вниз головой с обрыва кинется, после такой-то отповеди?

– Этот – не кинется, – неуверенно возразил вор. – И вообще, у нас тут чего – тайная община спасения самоубийц?

Но Рыска уже спешила к Милке. Жар, вспомнив о посланной в общину гончей, – тоже.

* * *

Смерть нашли, когда уже почти стемнело. Корова мирно щипала траву на прибрежной полянке, отмахивая хвостом комаров.

Всадника на ней не было.

Рыска горестно охнула – не успели! – но Жар почти сразу ткнул ее ногу своей и показал на еще одно светлое пятно.

Альк сидел на самом краю берега – какой там обрыв, разве что лоб расшибить, – свесив одну ногу и положив руку на согнутое колено другой. Вдалеке остался еще кусочек заката, как последний уголь затухающего костра. На него-то саврянин и глядел.

Рыска потопталась у него за спиной, не зная, что сказать. Потом просто села рядом, обхватила колени и нахохлилась.

Саврянин нашарил в траве маленький плоский камушек, размахнулся и жабкой запустил по воде. Шлеп… шлеп… шлеп… Вода поежилась и выровнялась.

– Надо было ему все-таки врезать, – неловко посоветовал Жар, садясь с другой стороны. – Хотя б кулаком по морде.

– За что? – помедлив, откликнулся саврянин. – Он прав. И я, думаю, тоже. Но мы выбрали дороги, которые не могут сойтись. Если бы дед помог мне, то нарушил бы данную общине клятву. А он по-прежнему путник до мозга костей, хоть и в рясе… Нет. Он скорее дал бы себя убить.

– Альк… Но почему ты этого не почувствовал?! – спохватилась Рыска. – Ты же так уверенно вел нас через лес! По городу! Предостерегал об опасности! Ведь путник всегда знает, где его ждет удача!

– Я почувствовал. – Альк покосился на растерянное лицо девушки и не удержался от усмешки. – Было семьдесят шесть к одному, что дед пошлет меня к Сашию.

У Рыски отвисла челюсть.

– Но…

– А если бы мы все-таки смогли украсть путника? – вмешался Жар.

– Восемьдесят три к одному.

– Тогда почему ты так рвался в эти Шахты?! – Вор аж осип от праведного возмущения. – Зачем подбивал нас на это дурацкое похищение, если знал, что все равно ничего не выйдет?

– Потому что один шанс все-таки был.

– Но такой крохотный! – не укладывалось в голове у Жара.

– А иначе не было бы ни одного. – Альк снова отвернулся к реке. Шлеп… шлеп… шлеп… шлеп… Этот проскакал дальше, но все равно бесследно канул под водой.

– И что теперь? – шепотом спросила Рыска. Небо угасало прямо на глазах – желтое, белое, светло-голубое…

– Не знаю, – сказал саврянин так просто и спокойно, что лучше бы снова ругался, ерничал, кидался на всех с кулаками. Это означало бы, что спустит пар и начнет действовать. А тут – все. Конец.

– Ну и ладно, – грубо сказал Жар. – Туда тебе и дорога. А что насчет наших денег?

– Чего? – Альк недоуменно уставился на вора. – Я же отдал девке расписку!

– Толку нам с той бумажки, – презрительно фыркнул парень. – Может, там вовсе написано: «Схватить этих жуликов и вздернуть на первом же суку!»

– Пусть подружка тебе прочитает.

– Не могу, – честно сказала Рыска. – Она же на саврянском! И буковки такие ма-а-ахонькие…

– Нет уж, – отрезал вор. – Договаривались на золото – вот золото и гони! А то ишь хитренький: наобещал с три короба, зная, что с того света все равно не достанем!

Небо выцвело окончательно, до синеватой черноты. Комары, не преуспев с коровами, набросились на людей. У Рыски уже все ноги зудели, но она боялась шевельнуться, чтобы не спугнуть момент.

Альк встал.

– Ладно, – проворчал он, не поднимая головы, – съезжу с вами в Зайцеград. И дернул меня Саший связаться с такими олухами…

Жар с Рыской переглянулись за его спиной, и вор с довольной ухмылкой показал девушке оттопыренный палец.

notes

Примечания

1

Серебряная монета. – Здесь и далее примеч. авт.

2

Медная монета.

3

Мера длины, примерно 1 км.

4

До зари.

5

На заре.

6

Побег с цветами/семенами.

7

Время горения щепки, примерно 15 секунд.

8

Тсец – воин на тсарской службе.

9

Время горения одной лучины, примерно 30 минут.

10

В полночь.

11

Рогатые, вечно хихикающие бесплотные твари, спьяну созданные Сашием из собственной тени, когда ему понадобились собутыльники. Считается, что если перебрать лишку, то они являются и к людям. Роготунами также называют любителей выпить на дармовщинку; эти сбегаются после слов «всех угощаю!».

12

вороватого.

13

бревно с желобом, венчающее крышу.

14

Крепкий спиртной напиток, получаемый вымораживанием вина.

15

«Ночной народ» – воры, бродяги, нищие; короче, всякая шваль, оживляющаяся с темнотой.

16

наемный убийца.

17

испачканными в крови, снятыми с убитого.

18

драгоценности.

19

неделя после убийства.

20

продажная женщина.

Содержание

Ольга Громыко Год крысы. Видунья

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20