Annotation

Константин Обнаров – великолепный актер, разбивший миллионы женских сердец, не боящийся самых дерзких творческих экспериментов, известный ловелас, забияка и скандалист, не сходящий со страниц «желтой прессы». Не в пример сыгранным киногероям, к женщинам Обнаров относится потребительски, цинично, помня только об их «горизонтальной сущности». Он не желает ничего менять, но вдруг встречает незнакомку, и понимает, что влюбился, как мальчишка, с первого взгляда…

- Наталья Троицкая

- Глава 1. Тая

- Глава 2. Костя

- Глава 3. Вместе

- Глава 4. В горе и в радости

- Глава 5. «…И нет ничего нового под солнцем» [53]

- Глава 6. Горечь полыни

- Глава 7. Мужская компания

- Глава 8. Амазонка

- Глава 9. Равновесие

Наталья Троицкая

Обнаров

Все действующие лица и события этого романа – вымышленные. Любые совпадения не имеют под собой реальной биографической основы и являются случайными.

Автор

Глава 1. Тая

Дверь в кабинет директора детского дома Анфисы Павловны Голосовой была приоткрыта. Притихшая в коридоре ребятня ловила каждое слово.

– Так, Ковалева! Объясни мне, только быстро и внятно, как получилось, что Слава Потапов госпитализирован с сотрясением мозга?

– Там нечему сотрясаться, Анфиса Павловна. У него нет мозга.

– Соплячка паршивая! – директриса отвесила девушке звонкую пощечину. – Дерзить она мне будет, дрянь! Без роду, без племени, а все туда же: старших учить! – голос Анфисы Павловны громовыми раскатами летел по темным коридорам детского дома. – Значит, вы между собою жратву после отбоя делите, а меня милиция на допросы таскает, методы воспитания мои проверяет. Сегодня следователь, настырный, наглый такой, говорит мне: «Забили мальчика. Сотрясение мозга. Измываетесь над сиротами!» Под статью меня подвести хочешь?! Я тебя последний раз спрашиваю, Ковалева, что у вас с Потаповым произошло?

Девушка смотрела директрисе в глаза спокойно и прямо и молчала.

– Ну, не гадина, а?! Честное слово, гадина!

Голосова нецензурно выругалась, потянулась к лежавшей на столе пачке сигарет, дрожащей рукой выбрала одну, сунула в рот, наружу фильтром, щелкнула зажигалкой и, сделав глубокий вдох, тут же зашлась в остром приступе кашля.

– Я теб… Я тебе устрою! – хрипела она. – Я тебе, соплячке… Вонючей соплячке… Я тебе «волчью» характеристику дам! И заслуги твои в драмкружке не помогут! До пенсии будешь помнить!

– «Ветер за стенами дома бесился, как старый, озябший голый дьявол. В его реве слышались стоны, визг и дикий смех… Ветер забирался в пустые комнаты и в печные воющие трубы, и старый дом, весь расшатанный, дырявый, полуразвалившийся, вдруг оживлялся странными звуками, к которым я прислушивался с невольной тревогой. Вот точно вздохнуло что-то в белой зале, вздохнуло глубоко, прерывисто, печально. Вот заходили и заскрипели где-то далеко высохшие гнилые половицы под чьими-то тяжелыми и бесшумными шагами…» – она глубоко вздохнула, подтянула поближе к груди колени, обняла их руками, чтобы стало хоть чуточку теплей. – Ничего, Крыса Павловна, полмесяца тебе осталось. Четырнадцать дней. А потом – прощай, детский дом!

В тесной коморке было сыро, холодно и абсолютно темно. Где-то в углу, под столом, на котором сидела Таисия, возились крысы, доедая то, что удалось стащить из находившегося наверху пищеблока. Их тоненькие, писклявые голоса и мерзкая возня то и дело неприятно резали слух.

– Тупо и казенно как-то выходит! – нарочито громко сказала она. – Начало должно звучать как воспоминание. Немного ностальгии, немного горечи. В конце щепотка тревоги. Стоп! Еще раз: «Ветер за стенами дома бесился, как старый, озябший голый дьявол. В его реве слышались стоны, визг и дикий смех… Ветер забирался в пустые комнаты и в печные воющие трубы, и старый дом, весь расшатанный, дырявый, полуразвалившийся, вдруг оживлялся странными звуками, к которым я прислушивался с невольной тревогой…»

Она довольно поерзала на столе.

– Уже лучше. А дальше? Что у нас дальше? «…Вот точно вздохнуло что-то в белой зале, вздохнуло глубоко, прерывисто, печально. Вот заходили и заскрипели где-то далеко высохшие гнилые половицы под чьими-то тяжелыми и бесшумными шагами…» Стоп-стоп-стоп-стоп!

Таисия запустила пальцы в распущенные длинные пепельные волосы, замерла.

– Как? Как это почувствовать? Почувствовать…

Она закрыла глаза.

– «…Вздохнуло что-то в белой зале, вздохнуло глубоко, прерывисто, печально…»

Печально… Печально…

«…Заходили, заскрипели… высохшие гнилые половицы…»

Скрип половиц… Скрип… Скрип… Тоска… Безысходность… Безысходность борется с надеждой. Да! Вдруг эти бесшумные шаги вовсе не кажутся? Вдруг! И читать это нужно так – на грани. Балансируя между безысходностью и надеждой. Да!!! И немного страха.

Таисия зябко передернула плечами, дыханием попыталась согреть замерзшие пальцы. Потом упрямо тряхнула головой.

– Ничего, Крыса Павловна. Я живучая. Так… О чем это я? Страх? Именно! Он боится. Одинаково боится как того, что шаги – лишь блеф, и никто в эту дверь не войдет, так и того, что сейчас дверь распахнется, и войдет она. Тогда ему нечего будет больше ожидать, о чем грезить. А финал надо сделать динамичным. Финал у нас бесшабашный вихрь облегчения, точно его уставшая, мятежная душа, наконец, вырвалась из плена на свободу. Еще раз: «Вот точно вздохнуло что-то в белой зале, вздохнуло глубоко, прерывисто, печально. Вот заходили и заскрипели где-то далеко высохшие гнилые половицы под чьими-то тяжелыми и бесшумными шагами. Чудится мне затем, что рядом с моей комнатой, в коридоре, кто-то осторожно и настойчиво нажимает на дверную ручку и потом, внезапно разъярившись, мчится по всему дому, бешено потрясая всеми ставнями и дверями…»

– Тайка! Тайка! Ковалева! Ты здесь?

Шепот доносился откуда-то сверху.

Девушка встала на стол, на цыпочках подтянулась к форточке, на ощупь нашла ее, открыла пошире.

– Здесь я, Зойка. Чего не спишь?

– Я тебе кофту принесла. Держи!

– Спасибо. Я бы здесь к утру околела.

– Есть хочешь?

– Нет.

– Если хочешь, я к пацанам схожу. У них отмычка от столовки есть.

– Не надо, Зойка. Нормально все. Иди спать.

– Вот гадина Анфиска! Заперла тебя. Но ты не переживай. Мы с девчонками решили: утром тебя не отпустит – объявим голодовку.

– И что? Приедет ее сынок, опять нагрузит целый багажник продуктов, которые вы не съели, и домой повезет. Вы уж лучше ешьте.

– Мы как-нибудь сами решим. Ты лучше скажи, почему директрисе все не рассказала?

– Зачем? Чтобы завтра на линейке весь родной детский дом узнал, что придурок Потапов ущипнул за грудь недотрогу Ковалеву?

– Тась, а ты чем его?

– Указкой. Это же в классе было, я класс мыла.

– Ты молодец! Наконец-то он получил! Только указку жалко, пополам раскололась.

Зойка захихикала наверху.

– Иди спать. Не мерзни. Спасибо тебе.

– Тась, а ты сейчас про какой дом говорила? Про наш? Там еще бегал кто-то?

– Это отрывок из Александра Куприна, его повести «Олеся».

– Наизусть?! Нам же не задавали.

– Крыс пугаю. Все, Зойка, пока дежурный воспитатель не застукал, спать иди.

Несмотря на распахнутые настежь окна, в аудитории № 24 было душно и жарко. Июльский тополиный пух кружил над длинным, накрытым зеленым сукном столом приемной комиссии, невесомыми пушистыми сугробами оседал на поставленные этажеркой, один на другой, вдоль стен аудитории студенческие столы, мягкими валиками катался по импровизированной сцене в центре аудитории и кружил, кружил, кружил в воздухе, точно сказочная метель.

Разморенные зноем члены приемной комиссии актерского факультета устало и апатично смотрели и слушали последнюю на сегодня десятку претендентов первого тура.

– Алексей Петрович, вы – человек великодушный, но от манер и вида этой особы у меня начинает болеть голова, – склонившись к уху художественного руководителя актерского факультета народного артиста СССР Алексея Петровича Преображенского, произнесла сидевшая слева от него заведующая кафедрой актерского мастерства профессор Виолетта Ильинична Заславская.

– Поддерживаю. Помилосердствуйте. Только гóтов нам в театральном вузе и не хватает! – обмахивая себя журналом, точно веером, шептала сидевшая справа от Преображенского заведующая кафедрой сценической речи профессор Жанна Семеновна Вильк. – Взгляните на ее раскрашенное лицо… Еще эти черные тряпки… Мороз по коже!

Преображенский взглянул на Обнарова.

– Константин Сергеевич, в своей актерской мастерской представляете сие дарование?

Ответить Обнаров не успел. Абитуриентка подошла к нему, облокотилась о стол.

– Во писк! Обнаров. Живой! У меня, честно, зенки на лоб. Слушайте, Константин, вы такой фартовый. Улёт!

– Благодарю вас, – холодно сказал Обнаров.

– Да все пучком! Сдачи не надо. Ты скажи этим тормозам, я же зачетная телка! Мне все говорят, что я в профиль на Мэрилин Монро похожа. Соображай, я – не те примитивные чухонки, что под вашей дверью тусуются!

– Наглость какая! – возмутилась Заславская.

– Вы послушайте речь. Речь! – призвала завкафедрой сценической речи Вильк. – Это же просто ужас!

– Ты права, тётя. Ужас, когда вы при бабках, а я – по нулям. Не-е, я пищу! Живой Обнаров! Ради этого стоило притащить сюда свою задницу. Константин, вы, когда живой, такой клёвый, такой прикольный! Пацаны не всосут. Вау! Можно мне вас потрогать? – видимо, от полноты нахлынувших чувств абитуриентка выплюнула жевательную резинку прямо на пол.

– Басня в вашем исполнении, признаюсь, произвела на меня впечатление. Только этот вульгарный вариант больше нигде не воспроизводите. Побьют. В стихотворении вы запутались так, что у меня дух захватило. Может быть, стихи и басни сложны для вас? Прочтите нам что-нибудь из прозы. Только на литературном русском языке, – невозмутимо предложил Обнаров. – Типа, сперва заценю, потом «потрогать».

– Проза? Не-е, ты не въезжаешь. Я внешность свою продаю.

– Так вам же не к нам… – не сдержал улыбки Обнаров.

Едва дверь за абитуриенткой закрылась, дамы взмолились.

– Слава богу! Ушла, нахалка.

– И это – наша молодежь! Куда мир катится? Господи, спаси от таких студентов!

– Нечего с ними либеральничать!

– Жанна Семеновна права. Абзац из прозы, четверостишье из басни…

– Не выучил, плохо прочел – до свидания! – горячилась Виолетта Ильинична, обмахивая себя, как веером, раскрытым паспортом.

Вильк и Заславская еще какое-то время горячо обсуждали недостатки молодого поколения, наконец Преображенский не выдержал. Посасывая мундштук набитой табаком курительной трубки, с оттенком едва скрываемого раздражения он сказал:

– Милые дамы, я принял к сведению ваши жалобы и предложения. Давайте пойдем дальше по списку. Мне курить до чертиков охота, а драгоценное время уходит.

Но дамы не унимались.

– Хамка какая! Пристала к Константину. Дай, говорит, потрогаю… Вы, Виолетта Ильинична, хотели бы, чтобы вас «потрогали»?

– А-а-ай!!! – громко вскрикнула та, точно вдруг увидела перед собою змею, и брезгливо бросила на стол паспорт. – Это чудовище еще и свой паспорт забыло.

– Что ж, следует ждать возвращения, – сказал Преображенский.

Он поправил массивные, в толстой роговой оправе очки, указательным пальцем заскользил вниз по столбцу фамилий.

– «Ковалева Таисия Андреевна», – чуть растягивая слова, прочел он. – Мужайтесь, коллеги. Еще одна Ковалева.

– Вчера было трое Смирновых, – сказала Жанна Семеновна.

– У нас на факультете одних Ивановых – семь душ, – уточнила Виолетта Ильинична.

– Тимур, – обратился Преображенский к ожидавшему команды студенту-третьекурснику, – пригласите-ка к нам госпожу Ковалеву. Приготовиться Ро… Не выговоришь. Ро-ма-ги-ной, – прочел он по слогам.

– Константин Сергеевич, держись! – Жанна Семеновна сжала руку Обнарова. – Если в прошлый раз тебя не потрогали, то сейчас…

– Сейчас, Жанна Семеновна, откроется дверь, и войдет очередная, не говорящая по-русски Мэрилин Монро. Я даже текст выучил: «Когда вы живой, Константин, вы такой клёвый, такой прикольный!» Жаль, что роскошные формы часто не имеют достойного содержания.

– Константин Сергеевич, ты прав, как всегда. Кстати, ты не опоздаешь?

– Костенька, без четверти двенадцать, – пропела Жанна Семеновна.

– Ёлки-палки! Мне же еще в Царицыно добираться! Англичане не понимают и не принимают опозданий.

Обнаров проворно выбрался из-за стола.

– Что снимаете сегодня? – уточнила Виолетта Ильинична

– Придворный бал, будь он неладен!

– Что так?

– Танцевать с обворожительной женщиной и не обнять, не прижать ее к себе, это просто извращение какое-то!

– Что делать? Англия начала двадцатого века. О времена, о нравы! – вздохнул Преображенский.

– До свидания, Виолетта Ильинична. До свидания, Жанна Семеновна, – с обворожительной улыбкой Обнаров расцеловал дамам руки. – Вашему вкусу, Алексей Петрович, я доверяю всецело. Протокол, с вашего позволения, подпишу завтра.

– А нашему, нашему вкусу, Костенька? – томно обмахивая себя журналом, крикнула вслед Обнарову Виолетта Ильинична.

– Отстаньте от человека. Пусть несет искусство в массы. Да, Костя, там подскажи, в титрах фильма пусть укажут меня как педагога, открывшего миру звезду Константина Обнарова. Слышишь?

Преображенский степенно переложил трубку в другой уголок рта, обернулся к двери, но его бывший ученик уже скрылся из виду.

– Дамы, у меня такое ощущение, опять слава обойдет меня стороной, – проворчал он и, глянув поверх очков, нетерпеливо добавил: – Проходим, проходим, живенько. Сюда, милая барышня. Представьтесь нам, пожалуйста.

– Таисия Андреевна Ковалева, – четким, хорошо поставленным голосом произнесла девушка.

– Ведь ангел же. Ангел! Приятно смотреть, – не удержалась, прокомментировала появление Ковалевой Жанна Семеновна.

– Н-да… – протянул профессор Преображенский. – Слава богу, не предыдущая «Мэрилин Монро». Другой типаж.

Хрупкая, стройная, с иконописным лицом и длинными светло-русыми пепельного оттенка волосами, в простеньком ситцевом платьице, без макияжа, девушка действительно являла собой идеал чистоты и совершенства.

Она спокойно выдержала изучающие взгляды членов приемной комиссии, не проявляя ни нетерпения, ни волнения, ни смущения.

– Это хорошо. Хорошо, – сказал Преображенский. – А почему вы не волнуетесь, сударыня? Перед приемной комиссией положено волноваться.

Профессор по-прежнему сохранял абсолютно серьезный вид, и только в уголках рта залегли две лукавые складочки.

– Я верю в судьбу, – ничуть не растерявшись, сказала абитуриентка.

– Н-да… Н-да… Мы тут, понимаете ли, сидим с утра, звезды открываем. Четыре астронома. Уже, правда, только три осталось. Один в срочном порядке ушел, чтобы самолично пронестись по кинонебосводу. Но не суть. Что вы нам почитаете? Давайте с прозы.

– Отрывок из повести Александра Ивановича Куприна «Олеся».

– Интересно. «Олеси» Куприна у нас давно не было. Попробуйте.

– «Ветер за стенами дома бесился, как старый, озябший голый дьявол. В его реве слышались стоны, визг и дикий смех… Ветер забирался в пустые комнаты и в печные воющие трубы, и старый дом, весь расшатанный, дырявый, полуразвалившийся, вдруг оживлялся странными звуками, к которым я прислушивался с невольной тревогой. Вот точно вздохнуло что-то в белой зале, вздохнуло глубоко, прерывисто, печально. Вот заходили и заскрипели где-то далеко высохшие гнилые половицы под чьими-то тяжелыми и бесшумными шагами. Вот точно вздохнуло что-то в белой зале, вздохнуло глубоко, прерывисто, печально. Вот заходили и заскрипели где-то далеко высохшие гнилые половицы под чьими-то тяжелыми и бесшумными шагами. Чудится мне затем, что рядом с моей комнатой, в коридоре, кто-то осторожно и настойчиво нажимает на дверную ручку и потом, внезапно разъярившись, мчится по всему дому, бешено потрясая всеми ставнями и дверями…»

Профессор Преображенский слушал и пытался припомнить, кто же читал так же хорошо этот отрывок. Прочтение контекста было столь точным и выразительным, что Алексей Петрович очень живо представил себе этот жалкий, старый, расшатанный, полуразвалившийся деревянный дом со скрипучими ставнями, завывающим в трубе ветром и стонущим на все лады человеческим одиночеством.

Жесты, мимика, интонации чтеца были столь гармоничны, а чувства столь действительны, что художественному руководителю актерского факультета, именитому, поистине народному артисту Алексею Петровичу Преображенскому захотелось сейчас же обнять, утешить, наговорить много добрых, ободряющих слов несчастному обитателю дома «со скрипучими ставнями».

– Виолетта Ильинична, – профессор склонился к уху заведующей кафедрой актерского мастерства, – не припомните ли, кто из наших читал так же прелестно этот шедевр, который, кстати сказать, сам Куприн Александр Иванович наряду с «Рекой жизни» считал лучшим своим произведением?

– Так Обнаров и читал. Дипломный спектакль. Помните, у него еще в финале от нервного перенапряжения кровь носом пошла? Как жаль, что он ушел…

– Действительно… Действительно…

– Девочка просто чудесная. У нее еще басня и клоунада, но смотреть нет смысла. И так все ясно, – сказала Заславская.

– Первая умница за четыре последних дня, – с довольной улыбкой подытожила Вильк.

Преображенский кивнул.

– Что ж, милая барышня, весьма недурно. Давайте ваш паспорт.

– Он на столе.

– Нет-нет, это не ваш паспорт. Вы нам свои документы не передавали. Видите, а говорили, не волнуетесь, – все же не сдержался, улыбнулся Преображенский.

Ковалева уверенно и спокойно смотрела на членов приемной комиссии.

– Простите меня за девушку-гота, – тихо, но твердо сказала она. – Мне очень хотелось, чтобы вы, уважаемые члены приемной комиссии, поверили, что я могу быть разной, могу перевоплощаться, могу играть. Я с глубоким уважением отношусь к вам, Виолетта Ильинична, и к вам, Алексей Петрович, и горжусь, что могла учиться на ваших актерских работах. Я с глубоким уважением отношусь к вам, Жанна Семеновна. Я благодарю судьбу, что мне вовремя попала в руки ваша книга по искусству сценической речи. Мне жаль, что я не могу лично принести извинения Константину Сергеевичу Обнарову. Я надеюсь, он понял бы меня. Он ведь актер. Вы же знаете, образ предполагает стиль поведения.

– Да-а… Такого, коллеги, я не припомню, – растерянно разведя руками, сказала Заславская. – Я не пойму, как вы в ведомости дважды оказались?

– Это я помог, – включился в разговор Тимур Шатров, тот самый студент третьего курса актерского факультета, который по просьбе приемной комиссии поочередно вызывал из коридора абитуриентов. – Алексей Петрович, она же наша! Она же все наши дипломные спектакли смотрела, на всех репетициях была. Она нам здорово помогала советами. Мы думали, она вообще с последнего курса. Короче, это я попросил, будто по ошибке, указать Ковалеву дважды в ведомости. Так у нее шансов вдвое больше. Вы же видели, как она умеет перевоплощаться. Наказывайте! Но если таких, как Ковалева, не принимать…

– Шатров! – строго прервал студента Преображенский. – Мне понятны ваши юношеские порывы. Может быть, вы возьмете на себя смелость принимать решения за приемную комиссию? Мы бы в отпуска разъехались. Возможно, ваш гений и в преподавательской деятельности нас сможет заменить?

– Алексей Петрович… – попытался оправдаться студент.

– Сядьте и напишите объяснения на имя ректора!

– Хамка-гот, это точно вы? – Жанна Семеновна с сомнением смотрела то на фотографию в паспорте, то на Таисию Ковалеву.

– Дайте мне минутку, – попросила Ковалева и вытряхнула на пол аудитории из полиэтиленового пакета черного цвета одежду. – Сейчас я куртку надену и парик. Я могу и лицо вновь накрасить, но для этого время…

– Подождите вы с тряпками, – остановил профессор Преображенский. – Воспроизведите, голубушка, хотя бы фрагмент тех перлов…

– Усекайте, тупо базарить я не буду! – с вызовом сказала Ковалева, мгновенно превратившись из «ангела» в «демона».

Бесцеремонно она склонилась через стол к Преображенскому.

– Мне типа улётны и в кайф твои приколы, но я секу, что пошла жара [1] . Объясняю. Хочу поюзать [2] тебя, как махрового прéпода. Я же сейчас поцоканая [3] вся, мне…

– Хватит! Хватит! – Вильк и Заславская протестующее вскинули руки.

– Н-да-а… – тряхнул головой Преображенский. – Что ж, голубушка, пожалуйте на третий тур.

– Простите, вы хотели сказать на второй? – уточнила Ковалева.

– Нет-нет, решительно на третий!

Миновал жаркий, заполненный вступительными экзаменами июль, за ним – занятый поисками жилья и работы прохладный август.

С приходом дождливого сентября в жизнь Таисии Ковалевой вошли студенческие заботы. Ей было трудно. Но это были желанные трудности, как всегда бывает на пути к мечте.

Последняя пара закончилась сегодня в семнадцать сорок пять. Еще мало знакомые друг с другом, не обремененные обязательствами студенты-первокурсники торопливо покидали аудиторию.

– Никита Сазонов, пожалуйста, подойдите ко мне, – попросила преподаватель сценической речи Жанна Семеновна Вильк.

С Сазоновым Таисия Ковалева познакомилась первого сентября. Они оказались случайными соседями на торжественном собрании, посвященном дню знаний. Зрительный зал аудитории «Большая сцена» был забит до отказа, мест не было. Вот они и сидели прямо перед сценой на скрипучей шаткой скамеечке, еще шутили по поводу ее ветхости и возможности падения.

Сазонов Таисии понравился сразу. Понравился своей открытостью, уверенной повадкой жизнелюба, балагура-весельчака, очень светлого и легкого в общении человека. Он был так не похож на знакомых ей парней с безразлично-тупыми либо, наоборот, постоянно озабоченными, темными лицами. Сазонов был соткан из света. От одного его появления Таисии казалось, что мир светлеет и приобретает пестрые краски. Не говоря уже о его внешности Аполлона.

– Никита, пожалуйста, зайдите к ректору. Он хотел передать Вам документы для отца. Вы знаете, мы так благодарны Игорю Васильевичу! Ваш отец… Он просто… Ой! Я так разволновалась! – Жанна Семеновна прижала руку к сердцу. – Нам ремонт в институте просто необходим. Мы же три года найти денег не можем. Игорь Васильевич все оплатил! Представляете?! – она взяла Сазонова под руку и в его сопровождении пошла к выходу из аудитории. – Ваш отец – большой души человек. Есть еще в России меценаты!

Сазонов обернулся к Ковалевой, которая у окна за первым столом укладывала в сумку взятые в библиотеке учебники. Ему стало приятно, что она, безусловно, слышала их с Жанной Семеновной разговор.

День истекал последними каплями неяркого света. Начавшийся накануне вечером дождь по-прежнему лил как из ведра. Прохожие спешили, то и дело поеживались под ударами пронизывающего ветра, тщетно прикрывались зонтами, браня ненастье, пробирались меж луж.

Накинув капюшон не по сезону легонькой джинсовой куртки, запустив поглубже руки в карманы, сжавшись, как продрогший воробушек, Ковалева решительно закрыла за собой дверь института и шагнула под дождь.

«Ничего, до метро – рукой подать, – успокаивала она себя, – а там тепло и сухо».

У метро она задержалась у раскинутого на улице лотка с зонтами.

– Самый дешевый – сколько? – спросила она продавца, одетого в прозрачный плащ-дождевик.

– Пятьсот рублей.

«Нет, – с сожалением вздохнула Таисия. – Если купить зонт, придется подождать с теплой курткой».

– Скажите, а полиэтиленовые дождевики дорого стоят?

– Мой полторы тысячи. Девушка, это от фирмы зависит. Плюс-минус пятьсот рублей.

– Спасибо.

Приценяться дальше не было смысла.

Когда-то ей казалось, что за серыми, облупившимися стенами детского дома ее ждет другой мир, радушный и радостный. «Нет. Не ждет…» – вздохнула Таисия и пошла ко входу в метро.

– Тася, подожди! – услышала она за спиной.

Никита Сазонов бежал, на ходу застегивая кожаную куртку, неуклюже, щекой, прижимая к плечу ручку зонта.

– Я пока документы для отца забирал, смотрю, тебя уже нет нигде… – точно оправдываясь, начал он и простер зонт над девушкой. – Ты куда сейчас?

– Домой.

– Где живешь?

– Какая разница?

Сазонов не смутился.

– Ух-х! Колючая какая! Может… Я тут подумал… Может, в кафе? Я приглашаю. Тут рядом. Через дорогу.

– Смысл?

– Ну, прямо сверхзадача за сверхзадачей. Кофе выпьем, поговорим. В конце концов, нет ничего криминального в том, чтобы пригласить в кафе однокурсницу.

– У меня времени минут двадцать.

– Уже хорошо.

В маленьком кафе было немноголюдно.

То, что это очень дорогое кафе, Тая поняла по роскошному интерьеру, достойному глянцевого журнала, а также по услужливо-предупредительным улыбчивым официантам.

В гардеробной Сазонов помог Таисии снять куртку и повел за столик у громадного, точно витрина, окна.

– Как насчет салата из морепродуктов с сырным соусом и бокала красного вина? – любезно осведомился он.

– Не разоришься?

– Гулять так гулять!

– Вместо вина, если можно, кофе.

– Для тебя все, что угодно. Эй, милейший! – обратился он к официанту. – Ты слышал? А мне сделай как обычно.

Он улыбнулся. Эта улыбка, словно луч солнца, отразилась в ее глазах.

– Таська, ты неповторима! Бесподобна! Мне мало двадцати минут. Давай сходим куда-нибудь.

– Не форсируй события. Здесь хорошо. Уютно, – без перехода сказала она. – Часто здесь бываешь?

– Знаешь, Таська, мне это кафе с его огромным, залитым дождем окном, с мокрыми прохожими, бестолково снующими туда-сюда, напоминает Париж. Мы жили там с отцом три месяца. Это была его командировка.

– Чем занимается твой отец?

– Бизнес, – просто ответил Сазонов.

По едва уловимым нюансам Тая поняла, что подробностей ждать не следует.

– Париж называют городом шампанского и любви…

– Я тоже это расхожее мнение слышал, но как-то и шампанское, и любовь прошли мимо меня. Париж мне запомнился как город дождей, туристов, несчетного количества голубей и глупых вопросов о России. Но надо признать, вино там действительно очень хорошее. Исходив пешком добрую половину Парижа, я любил вечерами сидеть точно в таком же кафе, на первом этаже нашего отеля, смотреть точно в такое же залитое дождем окно и неспешно потягивать молодое анжуйское вино. Может, все-таки, по бокальчику? Уверяю тебя, здесь вино просто превосходное.

– Расслабляться мне еще рано.

– Фитнес-клуб… – понимающе кивнул Сазонов.

– Никита, а какие глупые вопросы тебе задавали парижане? Про медведей на улицах спрашивали?

– Подслушивала?

Оба рассмеялись.

– Тась, – Сазонов накрыл ее ладонь своею, – что мне делать? Мой мозг в бешеном ритме вырабатывает амфетамины и окситоцин. Я как наркоман. У меня от тебя полная зависимость. Поехали ко мне. У меня квартирка недалеко. Поехали! Ни одну девушку я не хотел так страстно, как тебя. Мы молоды, красивы, талантливы… Мы можем это себе позволить.

Она с некоторым усилием высвободила руку.

– Мне пора, Никита. Я оставляю тебя разбираться самостоятельно с твоей биохимией. Спасибо за приятные посиделки. До завтра.

– Извините, а как же ваш заказ? – забеспокоился официант, сопровождая Таисию к выходу. – У нас все готово.

– В следующий раз. Всего доброго.

– Таисия! Да подожди ты! – крикнул Сазонов.

Девушку он догнал на улице.

– Тась, я… Я дурак. Не надо было так, в лоб. Если обидел, прости.

– Вернись и расплатись, – спокойно сказала она.

– Это кафе моего отца.

– Извини, Никита, я опаздываю.

– Я чувствую себя распутником. Тась, я… Хочешь, мне станет стыдно?

– Никита, не грузись. Меня просто секс ради секса пока не интересует. Даже с таким богатеньким мальчиком, как ты.

– Принца ждешь?

Она пожала плечами, отступила на шаг.

– Ну-ну. Желаю удачи!

В закусочной яблоку негде было упасть.

– Ковалева, уже восемнадцать тридцать. Опаздываешь! – рявкнул бармен, он же менеджер по персоналу Жора Ростов.

– Еще без двух минут, – ответила Тая, на ходу надевая кружевной малиновый фартук.

– Еще раз опоздаешь, я хозяину скажу. Работай!

В закусочной были обычные для этого времени посетители.

Заведение было демократичным. После работы люди среднего достатка, нетребовательные к меню и интерьерам, встречались здесь, чтобы, наскоро перекусив, отправиться в кино или расположенный напротив театр. Другие по-дружески встречались здесь за чашкой кофе, чтобы поговорить накоротке и разбежаться по домам.

С такой публикой проблем обычно не было. Правда, беготни было много: только успевай заказы принимать, разносить, рассчитывать, да со столов убирать.

Часам к девяти вечера публика становилась другой – нахальной и хмельной. С нею до самого закрытия закусочной в час ночи не соскучишься.

Заведение привлекало невысокими ценами, скидками для постоянных клиентов, наличием в меню, помимо европейской, еще и грузинской кухни.

Просторный, выдержанный в светло-коричневых тонах зал, поставленные рядами небольшие столики, накрытые темно-малиновыми скатертями, мягкие стулья вместо кресел, окна-витрины, живая зелень, легкая, ненавязчивая музыка, молоденькие старательные официантки… Обычная, рядовая закусочная, каких сотни.

– Девушка, скажите, пожалуйста, почему вы сперва к тому столику подошли, а не к нам? Мы вам не нравимся?

– Очень нравитесь. Что будете заказывать?

– Вы присмотритесь, присмотритесь к нам повнимательнее, – лукаво подмигнул Таисии все тот же молодой человек. – Мы хорошие. Мы просто пьяные сегодня немножко. Премьера… Пьесу новую нарыли, поставили… С нуля. Сами. Понимаете? Ошалели от аплодисментов…

– Тихо, Серж, не выдавай секретов.

– Да ладно, Жук! Чего ты? Девушка умненькая, она сама все видит. У нас повод. Понимаете? Мы без повода ни-ни! А вообще, мы милые, обаятельные, добрые…

– Все, Серж. Тихо. Тормози!

– Ладно. Все, Жук. Все! Делаю заказ.

Он беспомощно уставился в меню, потом на официантку.

– Принесите нам чего-нибудь поесть. Можете? Мы очень хотим есть. Шоколадка на три бутылки коньяка… Это же для троих мужиков не еда.

– Конечно. Какую сумму вы готовы у нас потратить? – уточнила Таисия.

– Девушка, ну, сколько можно?! Подойдите к нам! Мы десять минут ждем, чтобы вы у нас заказ приняли! – недовольно крикнула чопорная дама в красном брючном костюме, сидевшая с компаньонкой за столиком в углу. – Это безобразие. Это просто хамство какое-то!

– Одну минуточку, сейчас подойду. Итак, на какую сумму оформлять заказ?

Однако Серж уже не слышал ее. Пошатываясь, он повернулся на стуле в сторону дамы.

– Извините, великодушно, – он прижал руку к сердцу. – Мы же вам не мешаем. Почему в самый ответственный момент вы мешаете нам? А вдруг я забуду что-нибудь? А как потом? Потом опять заказывать и опять ждать? Вы не волнуйтесь. Девушка сейчас к вам подойдет. Только не кричите больше, ладно? А то от вашего голоса у меня мороз по коже, как от дешевого фильма ужасов.

Посетители за соседними столиками заулыбались.

– Я сейчас милицию вызову! Закусочную превратили в притон алкоголиков! Идем отсюда, Люда!

Дамы поднялись и решительно направились к двери.

– Я говорила, не надо было в эту забегаловку заходить. Кофе могли бы и в театральном буфете выпить. А вам, официантка, только коров за вымя дергать в самом отсталом колхозе. Лезут в Москву, лезут…

– Счастливого пути! – вслед удаляющимся дамам громко сказал Серж и помахал рукой. – Не злитесь, мадам. От злобы появляются морщины. Их и так у вас много!

– Вы заказывать будете или нет? – со вздохом досады спросила Тая.

– Будете… – пьяно пошатываясь Серж вновь развернулся на стуле в ее сторону. – На чем мы остановились?

– На какую сумму оформлять заказ? Сколько вы способны здесь потратить?

– Мы способны. Способны потратить…

– Тихо, Серж, тихо. Не горячись.

– Да… – он смутился, оглядывая содержимое карманов. – Мы уже мало на что способны. У тебя, Жук, сколько?

– Полторы. У Лёхи штука.

– И у меня две. Так что… – Серж, счастливо улыбаясь, уставился на Таисию. – Девушка, милая, мы еще кое на что способны! А вы что стали грустная?

– Значит, на четыре тысячи? – уточнила она и добавила со вздохом: – Да просто мне теперь влетит из-за них. Менеджер не одобряет, когда посетители уходят, не сделав заказа.

– Какой пустяк! – выпалил Серж. – Что ж вы не о том думаете?! Ну запишите, запишите нам в счет две чашки кофе, что не вылакали эти кошки, – он обернулся к друзьям, точно ища поддержки. – Запишите и опять улыбайтесь. У вас очень красивая улыбка.

Царившие на кухне запахи сводили с ума.

– Вартанчик, как сегодня вкусно у тебя! Прямо слюнки текут!

– Попробуй кусочек.

На кончике вилки повар протянул официантке Леночке кусочек мяса.

– О-о! Божественно… – в блаженстве закрыв глаза, произнесла та. – Что-что, а готовить, Вартанчик, ты умеешь!

– А я и «что-что» умею, – невозмутимо ответил тот.

– Ты не в моем вкусе. Ты нищий, толстый и старый. Давай лучше две порции пельменей.

– Всего-то?

– В темпе, Вартанчик! Отставить бла-бла-бла! – официантка Леночка достала пудреницу и стала придирчиво разглядывать свое лицо. – Черт! Нос поплыл! От жратвы пар валит, все в морду. Ненавижу эту работу! Вся жизнь – дерьмо! – Леночка припудрила нос, захлопнула пудреницу. – Чего уставился?

– Не буду больше тебя прикармливать. Злая ты, Леночка.

– В добрых у нас Тасечка ходит. Кстати, вот она. Вартан, шевелись, в самом деле! Из-за тебя нас Жорик на ножи поставит.

– Вартан, закусить в пределах четырех тысяч на троих. Очень милые ребята пришли к нам перекусить после коньяку.

– Как скажешь, ласточка! Сосо, три порции мивади [4] , три порции сациви [5] , зелень, аджика, сулугуни и хачапури [6] . В темпе!

– Сделаем, Вартан Суренович.

– Что за милые ребята?

Лена прильнула к разрисованному под мозаику стеклу.

– За столиком в центре. Видишь? Особенно вот тот, что слева, в серой вельветовой куртке.

Лена встала на цыпочки.

– Погоди-погоди… Да это же Сергей Беспалов!

– А кто это?

– Театр напротив видела? Он – его восходящая звезда. Сам питерский, как наш президент. Слушай, Тась, дай я их обслужу. Махнемся заказами?

– Да, пожалуйста.

– Держитесь, мальчики! – игриво произнесла Леночка и, подхватив поднос с заказом, походкой манекенщицы направилась в зал.

– Эта своего не упустит, – глядя ей вслед, заключил Вартан. – Хотя… Мудрые люди на Кавказе говорят: «С величием горы может сравниться только полет орла».

– Как это?

– Здесь говорят: «Гусь журавлю не пара».

На металлическую стойку готовых блюд он поставил две порции хинкали [7] .

– Леночкин заказ. О! А вот и наша «гусыня».

– Вот хамы! – Лена бросила пустой поднос на металлическую стойку. – «Вы не наша девушка. Позовите нам нашу девушку. Только из ее рук мы готовы съесть ваше подобие сациви…» Ты слышал, Вартанчик? «Подобие сациви»!

– Чего злишься, слушай? Узнай моя мама, как и из чего я делаю это божественное блюдо, прибила бы. Точно!

– Вартанчик, у меня правда улыбка крокодила?

– Вах! Леночка, кто так нехорошо сказал?

– Сергей Беспалов.

– Слушай, кто такой? Что себе позволяет?!

Лена потерянно махнула рукой.

– Значит, правда. Чего уставился? Лобио [8] я полчаса жду!

Заказы шли нескончаемой чередой, наплыв посетителей не ослабевал. Только успевай крутиться.

– Девушка, вы еще усните! Ходите, как черепаха.

– Я слушаю. Что закажете?

– Ничего себе! А где добрый вечер? Где дежурная улыбка? Девочки, у меня даже аппетит пропал.

Жеманные особы лет пятнадцати мнили себя завсегдатаями дорогих ресторанов.

– Что у вас можно съесть и не отравиться?

– Сегодня повару особенно удаются паровые котлеты, – сдержанно ответила Таисия.

– Вы серьезно? Я такую дрянь не ем.

– Что будете заказывать?

Девушки коротко посовещались, наконец та, которая сравнила Таисию с черепахой, захлопнув меню, произнесла:

– Жареную картошку – одну порцию, овощной салат.

– Остальные что будут заказывать?

– Девушка, вы реально тупая. Это на всех. Мы боремся с лишним весом.

– Официантка! Подойдите сюда. Подойдите, подойдите!

– Слушаю вас.

– По-вашему, это съедобно?

Пожилой мужчина сердито смотрел на Таю.

Отбивная в его тарелке была надрезана в нескольких местах.

– Здесь же одни жилы. Это невозможно не то что есть, даже разрезать невозможно! Я не буду за это платить.

– Одну минуту. Я поговорю с поваром. Все сейчас уладим.

– Не надо. Рассчитайте меня. Я ел ваш мерзкий салат и пил кофе. За них я заплачу. В коем-то веке решил скоротать вечерок среди людей. Сегодня сорок дней как супругу похоронил. Чувствовал, один в четырех стенах не смогу. Я предполагал, что будет невкусно. Но что настолько!

– За отбивную мне платить прикажете?

– Мне безразлично.

– Возможно, отбивная действительно гадость. Но знаете, уважаемый, если я за всех платить буду, мне и получать нечего будет. В конце концов, я не виновата, что корова чрезмерно увлекалась спортом.

– Так! Зовите менеджера. Нахалка! Саркастичная нахалка! «Поколение пепси», черт бы вас подрал!

– Сию минуту.

С независимым видом Жора Ростов предстал перед готовым взорваться посетителем. Кротко выслушав суть конфликта, он жестко произнес:

– Официантке объявим строгий выговор. Повара лишим премии. С вами сложнее. Мы не можем позволить себе, чтобы посетители уходили от нас голодными. Я предлагаю уладить недоразумение: закусочная предлагает вам свое фирменное блюдо. Разумеется, бесплатно.

Эта была стандартная схема. Оставшиеся за день объедки, например, кусочки отбивных, тушеных говяжьих языков, срезав надкусанные места, раскладывали на тарелке, накрывали гарниром из также оставшихся недоеденными овощей, засыпали сыром, ставили в микроволновку и подавали горячими.

– Сэкономим на вывозе пищевых отходов и репутацию заведения поддержим, – резюмировал в таких случаях Жора Ростов.

Удивительно, но почти всегда люди оставались довольны «халявой» и даже давали чаевые. Только сегодня все было не так.

– Не надо мне вашего бесплатного блюда! Не ходил я сюда и больше сто лет не пойду. Дайте счет за салат и кофе! – орал настырный дед.

– Не откажите в любезности, пройдите в мой кабинет, напишите письменную жалобу, счет принесут туда, – услужливо предложил Ростов.

– С удовольствием!

– Девушка! Девушка, вы совсем забыли про нас…

Сергей Беспалов смотрел на Таисию с пьяной улыбкой совершенно счастливого человека.

– Слушаю вас.

– Принесите нам минералочки.

– Какой именно?

– Нам уже все равно.

– Минуточку.

Тая направилась к бару.

– Мишань, дай минералочку, – попросила она бармена.

– Для тебя что угодно.

– Слушай, ты работаешь здесь давно. Скажи, что после жалоб бывает? По карману бьют?

Бармен поставил на стойку бутылку воды.

– По карману не знаю, а по морде бьют.

– Как…

– Да не тебя, дурочка! Ты думаешь, Жорик мужика жалобу писать повел? Ха! Он его сейчас на заднем дворе отоварит, кошель почистит, и дело с концом. Жорик не любит, когда взбухают.

– Будь другом, отнеси минералку за второй столик. Побыстрее!

Как она бежала по заваленному коробками, заставленному пустыми ящиками коридору, Таисия не запомнила. В память врезалось окровавленное лицо, по-детски беспомощный взгляд, обмякшее, сползающее по стеночке в грязь тело.

– Жора, прекрати! Ногами не бей! Перестань, ты убьешь его! Оставь его! Пойдем! Пойдем, говорю! Успокойся! Пойдем!

Она с трудом оттащила Ростова.

– Тварь! Хрыпняк нафталиновый! Убью, еще увижу!

– Идем, Жорик. Хватит. Идем. Я тебе сейчас кофе сварю, со сливками и корицей, как ты любишь. Идем.

– Голова… – Ростов пошатнулся, присел, обхватив руками голову. – Больно… Виски давит… Сука старая. Прикончу…

– Тебе нельзя нервничать. Пойдем потихонечку. Вартанчик нам пирог испек. Пойдем есть пирог. Ты же голодный. Пирог вкусный, твой любимый. Пойдем, Жорочка. Там и кухня, и зал без твоего присмотра. Пойдем, милый, ты нам нужен. Мы же за тобой, как за каменной стеной…

Так, с уговорами, Таисия увела Ростова назад, в закусочную, усадила на кухне.

– Вартан, пирог давай и кофе. В кофе, как обычно, фенозепам растолки. Опять его понесло. Сейчас озвереет. Только быстро, быстро давай! – шептала она на ухо повару.

– Вах, вах! Все сделаю. Иди в зал.

Но в зал Тая не пошла. Бегом она вернулась туда, где остался пожилой избитый Ростовым мужчина. В грязном, заваленном тарой внутреннем дворе закусочной было темно и страшно. Глаза не сразу привыкли к темноте.

– Эй! Вы живы? Уважаемый, вставайте. Вы живы?

Мужчина пробормотал что-то бессвязное.

– Ну, слава богу! Живой. Вам уходить надо. Пойдемте, я помогу вам сесть в автобус. Здесь, за углом, остановка. Вставайте же! – она тряхнула мужчину за грудки. – Вам нельзя здесь. Если он вернется, он просто убьет вас. У него после Чечни с нервами беда. Вставайте же!

– Из-за тебя все… – едва слышно произнес мужчина. – Ты виновата… Подлая… Подлая тварюшка!

Тая воровато обернулась к служебному входу.

– Да вставайте же, наконец! Вам бы в живых остаться, потом виноватых искать будете…

Зал был почти пуст. Закусочная закрывалась.

– А все-таки вы совсем забыли про нас… – Сергей Беспалов, слегка покачиваясь, поднялся, протянул Таисии оплаченный счет и двести рублей чаевых. – Все, что осталось, – извиняясь, улыбнулся он. – Жаль расставаться. Жук, встаем! Буди Лёху. Работенка у вас, весь вечер туда-сюда, туда-сюда… На ногах…Устали?

– Устала. Мы будем рады видеть вас снова. До свидания.

– Мы придем. Я уверен, теперь мы будем здесь часто бывать. Простите, если наши пьяные лица… – он театрально прижал руку к сердцу. – Учтем. Исправим. До свидания…

На пороге Беспалов остановился, обернулся.

– И все-таки… Все-таки… – он лукаво прищурил левый глаз. – Все-таки вы слишком хороши для этого заведения.

Тиканье будильника действовало на нервы. Будильник был старый, потрепанный долгой жизнью и меняющимися хозяевами. Будильник старался. Его надрывное «тик-тик, тик-тик, тик-тик» мешало спать, мешало думать.

Таисия отчаянно вздохнула, перевернулась на другой бок и сунула голову под подушку.

– «Живет моя отрада в высоком терему. А в терем тот высокий нет хода никому… А в терем тот высокий нет хода никому!» – пьяно горлопанил сосед за стенкой.

– Не то! Ну не то, Сеня! «На горе колхоз, под горой совхоз, а мне миленький да задавал вопрос…» – тоненьким голоском повела соседка.

– Куда ты лезешь, дура?! Молчи в тряпочку. Замотайся в оттоптанные медведями ухи! Как была лимита, лимитой и осталась! Все про колхоз свой: «Ля-ля… Ля-ля…»

– Какая я тебе лимита? Осел! Кто тебе квартиру заработал?

– А кто пропил?! Теперь в этом змеенятнике. Жди, когда попросят! Дурой была, дурой осталась! «Я знаю, у красотки есть сторож у крыльца, никто не загородит дороги молодца!» – продолжал сосед.

– Чего ты орешь? Нажрался и орешь! Скотина!

– «Войду я к милой в терем и брошусь в ноги к ней…»

– Это ты к Нинке, что ль, из двенадцатой, войдешь?

– «…Была бы только ночка, да, ночка потемней!»

– Скотина, ну форменная скотина! Бабник чертов! Вот тебе, ослиная морда! За Нинку, за Зинку, за Тоньку, за Светку! Вот тебе, получай, получай, гадина!

Звонкие шлепки, точно соседка била мужа шлепанцем по лысой голове, сменились возней, потом обоюдными потоками нецензурных ругательств, а затем последовало обычное и так надоевшее за последний месяц: «Я зарежу тебя, суку! Сейчас здесь ляжешь! Я зарежу тебя!» Потом был надрывный визг пьяной женщины: «А! А-а-а!!! Помогите! Убивают! А-а-а!!! Сеня, не надо! А-а-а! Люди!!!» Заканчивалось «представление» стандартно: звуками переворачиваемой мебели, женским плачем и истеричными причитаниями. Наутро в ванной всегда было грязно от растертой босыми ногами по полу крови и воняло блевотиной вперемешку с перегаром.

– Надоело, сил нет! – проворчала Таисия и зажала уши.

«Ты не бойся, девонька, – говорила ей хозяйка трехкомнатной квартиры, показывая комнату. – Здесь тихие люди живут. Справа комнату супружеская пара занимает. Днем на работе, приходят только поздно вечером. В левой комнате одинокий молодой человек живет. Вроде бы наркоман, но тихий. Никогда худого слова не услышишь. Он себе не готовит. Кухня днем вся твоя. Так что, считай, ты тут хозяйка…»

– Таисия! Тася!!! – барабанил в дверь сосед. – Та-и-си-я, открой! Иди посмотри глаз у моей дуры. Я ей, кажись, глаз выбил. Таська, сучка зеленая, выходи! – он от души врезал кулаком в дверь. – Ладно, утром я с тобой разберусь. Я в туалете закроюсь, ты у меня на работу не оправившись пойдешь!

«Господи! Как же вы мне все надоели!» – прошептала Таисия и заплакала, свернувшись в комочек под одеялом.

– Дорогие мои! У нас большая радость! – профессор Преображенский театрально всплеснул руками. – Сегодня мы впервые все вместе идем смотреть спектакль. Конечно, по долгу ученичества вы будете в дальнейшем обязаны посещать спектакли наших ведущих театров, но первый совместный просмотр – это, знаете ли, как первая любовь. Впечатления не забываются.

– Алексей Петрович, а что мы будем смотреть?

– Ваше нетерпение, Никита Сазонов, я объясняю возбужденным состоянием, возникающим всякий раз перед встречей с прекрасным, а отнюдь не дурными манерами. Позвольте мне продолжить… Нам посчастливится увидеть сегодня героическую комедию Эдмона Ростана «Сирано де Бержерак». Это лучшая пьеса Ростана. К тому же она автобиографична. Это дань любви самого автора к своей жене и музе Роземонде. Это гимн любви, я бы сказал! Пронзительный гимн любви! Вы знаете, я сам себе завидую, что увижу это творение еще раз. Что ж, друзья мои, в половине седьмого жду вас у главного входа.

После спектакля Сазонов провожал ее домой.

Они шли по полутемной пустынной улочке. Их неспешные шаги неуверенным эхом отдавались в наступавшей ночи.

– Тась, как тебе эта «пронзительная пьеса о любви»?

– Никак. Жаль потерянного времени.

– Таисия, вы противница академического театра?! – Никита Сазонов сыграл изумление.

– Нет. Я противница халтуры. Звание народного артиста, по моему убеждению, глубокому, как Марианская впадина, не дает права Андрею Шерстнёву на халтуру. А бессмысленная беготня по сцене, механическое и невнятное произнесение текста – все, что я сегодня увидела. Жаль потерянного времени, – повторила она.

– Ты припечатала… Слышал бы тебя наш Сирано де Бержерак!

Таисия улыбнулась.

– Ему бы было полезно. Криминальные авторитеты ему как-то больше удаются. Может быть, потому, что в кино есть монтаж?

– Да ладно. Думаешь, играть одно и то же шестой год подряд интересно? А он играет, чтобы иметь хлеб насущный. Разве можно его за это осуждать?

– А кто здесь говорит об игре? Игра – это когда у тебя в жизни кавардак: жена сбежала к лучшему другу, все бабы – подлые стервы, дети балбесы, которым на тебя чихать, у самого вот-вот инсульт, начальство на тебя зуб точит, а ты выходишь на сцену и три часа, пока идет спектакль, умираешь от любви, растрачивая себя, душу свою на кусочки дробишь и даришь по крохотному кусочку каждому пришедшему поглазеть на тебя зрителю, чтобы у него, у зрителя, в его измученной, закопченной лампадой жизни душонке светлее и чище стало, чтобы он вышел из театра и сказал: «Господи, хорошо-то как! Как в церкви побывал!»

– Н-да-а… – вздохнул Сазонов. – Самое грустное, что этот Сирано в конце месяца у нас мастер-класс вести будет. Будет нас учить актерскому мастерству, «отдавать себя без остатка зрителю при каждом выходе на сцену».

– Преображенский сказал?

– Да.

– Я не пойду.

– Да не суди ты об актере по одному неудачному спектаклю. Ты – максималистка, Тасенька. Обычная, надоевшая до чертиков работа, за которую платят бешеные бабки. Да я не напрягаясь лет за пять своей мордой на экране заработаю больше, чем мой папа за всю жизнь! И не надо, не надо романтики. Это хорошо отлаженный бизнес, шоу-бизнес. Нет больше титанов: Смоктуновского, Миронова, Папанова, Никулина, Раневской, Орловой, Ладыниной. Наше актерское поколение по сравнению с ними – сельское ПТУ. И ты, Тасенька, как бы ни пыжилась, не станешь второй Орловой или Вивьен Ли. Да и не нужно. У нас с тобой задачи другие. Когда я чувствую вкус денег, я черту душу готов продать! Уверен, ты тоже. И не буду я себя растрачивать. Есть соответствующие актерские техники. Только экзальтированные и недалекие еще играют по Станиславскому. Здоровьишко беречь надо для дома, для семьи. Если каждый день играть как на премьере, сердечко тикать перестанет. Так что спустись с небес на землю. И… давай не будем больше об этих глупостях.

Сазонов взял ее за руку, стал гладить пальчики, потом поцеловал запястье, ладонь.

– Никита, не надо. Перестань!

Он притянул ее к себе, обнял, не дав высвободиться, попытался поцеловать в губы. Таисия уклонилась.

– Отпусти меня!

– Нет… – хрипло ответил Сазонов. – Идем к тебе. Пригласи, ну пригласи меня к себе, – скороговоркой шептал он, не оставляя попыток поцеловать.

– Отпусти, я сказала! – она с силой отпихнула его, и Сазонов едва удержался на ногах.

– Ковалева, ты лесбиянка, что ли?

– У меня беда с актерской техникой, Никита. Я не умею притворяться. И я не люблю, когда мимоходом. А поцелуи на улице, на мой взгляд, вообще дурной тон!

Сазонов усмехнулся.

– Приглашаю к себе – тебе не нравится. Мимоходом – дурной тон. Слушай, Ковалева, – с нажимом произнес он, точно ему вдруг здесь и сейчас открылась великая тайна, – может, все проще? Может быть, ты просто «динамистка»?!

Таисия помахала ему рукой и зашагала дальше по дороге. Одна.

Соседи не спали.

– Чё поздно приперлась?

Сосед Семен, зевая и почесывая под грязной майкой жирное брюхо, застыл в дверном проеме кухни.

– Добрый вечер, Семен Андреевич. Чаю хотите?

– Сама пей. Слушай, тут такое дело. Дай сотню до зарплаты, – без перехода выпалил он.

– Да откуда же у меня такие деньги? Я еще зарплату ни разу не получала.

– Все на шее у папы с мамой? Ну-ну.

Сосед подошел к столу, встал рядом с Таисией, ожидавшей, пока закипит чайник.

– Избаловали мы нашу молодежь. Где бы родителям помочь, они на родительской шее… – он замялся. – Ладно, Таська. Чего там… Что я, не отдам?

– Нет у меня денег. Самой бы до зарплаты кто подал.

– А я у тебя не милостыню прошу. Я за дело.

– Какое дело?

– Ты в комнатенке без прописки живешь? Да-а! – он расцвел в ехидной улыбке. – Участковому скажу, он тебя оштрафует. Опять скажу – опять оштрафует. Ты же лимита. У тебя же московской прописки нет!

Сосед с явным превосходством смотрел ей в глаза.

– С чего вы взяли? Это вы без прописки. И вообще, я хозяйке квартиры про вашу наглость скажу! Дайте пройти.

– Ути-ути-ути! – сосед, пританцовывая, отступил. – Крутая какая. А если вот так? – и он больно ущипнул девушку за ягодицу.

– Ошпарю, гад! Всю морду кипятком сожгу!

– Вали в комнатушку! Испугала! Ты теперь у меня вся в синяках ходить будешь, гадюшка, жадная. Я тебе припомню!

День разгулялся на славу. Солнце жарило не по-осеннему щедро, от всей души, так, что казалось, на дворе не середина осени, а всего-то середина августа. Пестрая лесная опушка, берег ленивой лесной речушки, щебет запоздавшей с отлетом на юг лесной пичуги… Костерок… Шашлычок… Водочка…

– Красотища-то какая, коллеги! – Слава Сысоев с наслаждением вдохнул запах готовящегося шашлыка. – «Дни поздней осени бранят обыкновенно, но мне она мила, читатель дорогой…»

– Разливайте водку, Александр Сергеевич. Шашлык почти готов.

– Точно, Димон. Сначала выпьем, – согласился Сысоев. – Братцы, к столу! Иначе мяса наедитесь, вам водяры не хватит. Давайте натощак, чтобы достучалось.

Нетерпеливые руки потянулись к пластиковым стаканчикам.

– Внимания, прошу внимания! – Сысоев постучал кончиком ножа по бутылке. – Дорогой мой первый курс! Давайте выпьем за нас. За то, чтобы, став знаменитыми…

– «Быть знаменитым некрасиво, не это поднимает ввысь…»

– Заткните Пастернака. Я продолжу. Так вот. Выпьем за то, чтобы, став знаменитыми, любимыми народом, богатыми и духовно и материально, мы всегда помнили, как мы начинали свой путь, день этот помнили…

– Короче, Склифосовский!

– …чтобы могли вот так, как сегодня, запросто собраться…

– Травиться дешевой водкой…

– Не надо. Не надо.

– Так что за нас, первый курс. Да сопутствует нам удача во всем!

– Ура!!!

Опустевшие пластиковые стаканчики полетели в воздух.

– Мясо… Мясо готово! Разбирайте.

Дима Ермаков, ловко орудуя шампурами, снимал кусочки шашлыка в общее блюдо, делил на порции, раскладывая в картонные тарелки.

– Мне два шампура дай. Я с картонки есть не буду, – Никита Сазонов брезгливо отверг протянутую ему порцию.

– Никитос, не борзей. Голодным оставлю. Так, девчонки, налетай. Кому порцию?

Сазонов усмехнулся, перешагнул через сидевшего на корточках Ермакова, жестко отстранил осаждавших его однокурсниц, подошел к мангалу, покрутил туда-сюда шампуры с уже готовым шашлыком и выбрал два.

– Э-э! Куда? Все же точно рассчитано. Никита, кому-нибудь не хватит. Ты же четыре порции загреб! – крикнул Ермаков вслед Сазонову.

– Пошел ты, счетовод! Забыл, кто пирушку финансирует?

На сухой, прибитой течением к берегу сосне секретничали девчонки.

– «…Экспедиция Роберта Скотта достигла Южного полюса восемнадцатого января тысяча девятьсот двенадцатого года, на месяц позже экспедиции своих соперников – норвежцев. Они обнаружили на полюсе норвежский флаг и записки Амундсена. Скотт записал тогда в своём дневнике: «Норвежцы нас опередили – Амундсен оказался первым у полюса! Чудовищное разочарование! Все муки, все тяготы – ради чего? Я с ужасом думаю об обратной дороге…» – сидя верхом на сосне, читала Ольга Ширяева.

– Барышни, шашлык стынет, – напомнил Сазонов.

– Тихо ты! Тихо! – зашикали на него.

– Что за «Юстас – Алексу»? Чего читаем? Таисия, держи, – он протянул Ковалевой шампур.

Ширяева втянула носом аппетитный запах шашлыка и продолжила читать.

– «…Экспедиции Скотта с самого начала пришлось пережить немало трудностей. Мотосани, на которых предполагалось везти продовольствие, из-за замерзания горючего вышли из строя. Из-за этого несколько саней пришлось бросить вместе с провиантом, одеждой, горючим и приспособлениями для палаток. Остальные мотосани пятерым членам экспедиции пришлось всю дорогу через снежные заносы, расселины и нагромождения льда тащить на себе. Маньчжурских пони, которых Скотт предпочёл собакам, пришлось застрелить: они не выдерживали холода и перегрузок. Достигнув Южного полюса члены экспедиции были вымотаны до крайности. Но еще предстояло возвращение. И возвращение действительно обернулось трагедией для экспедиции. Жестокая нехватка еды и питья, страшный холод, постоянные метели, сокрушительный северо-западный ветер. Измождены были все пятеро. Первым погиб унтер-офицер Эдгар Эванс. В принесенную северо-западным ветром «мокрую» метель он, шедший первым в связке, упал с ледяного утеса, разбил голову и, пробыв сутки в болезненном бреду, скончался. Это было семнадцатого февраля тысяча девятьсот двенадцатого года. Капитан Лоуренс Оутс отморозил обе ноги, он не мог идти. Он просил товарищей бросить его, спасаться самим, он понимал, что обречен, что с начавшейся гангреной ему жить осталось не больше двух-трех дней, что он является обузой. Однако Роберт Скотт, Эдвард Уилсон и Генри Боуэрс продолжали тащить его на себе. Глядя на спящих изможденных товарищей, ранним утром шестнадцатого марта Оутс принял решение. «Пойду пройдусь», – просто сказал он и выполз из палатки. Его тело так и не нашли. Путешественников осталось трое. Последний лагерь Скотта находился в одиннадцати милях от лагеря «Одна тонна» с запасом продовольствия, но выйти из палатки и двигаться дальше полярникам мешала сильнейшая вьюга; их силы были уже на исходе. Голодные, изможденные путешествием, они медленно замерзали. Последняя запись в дневнике Роберта Скотта сделана двадцать девятого марта тысяча девятьсот двенадцатого года. Он продержался дольше всех. Умер последним. Его нашли с письмами, дневниками товарищей, его собственным дневником, прижатыми к груди, лежащим в незастегнутом спальном мешке, тогда как спальные мешки Уилсона и Боуэрса были наглухо застегнуты снаружи. Из дневника и писем Скотта стало ясно, что весь обратный путь, невозможный, тяжелейший, с ним рядом была его любимая, его жена Кэтлин Брюс…»

– Жена и любимая… – Сазонов саркастически хмыкнул. – Сочетание несочетаемого. Сейчас прямо расплачусь! Мы отдыхать сюда приехали или лекции по истории Антарктики слушать?

– Представляете, девочки, – продолжала Ольга Ширяева, – Скотту казалось, что в метель, в мороз, утопая в снегу, его Кэтлин шла рядом с ним, будучи шестым членом экспедиции. На привалах она поила Скотта горячим какао, растирала его заледеневшие руки и ноги, говорила очень нужные и важные, чтобы его подбодрить, слова. Временами она даже несла вместо него тяжеленный рюкзак или тащила сани, чтобы он отдохнул. Сначала Скотту казалось, что он сходит сума. Что этого просто не может быть. Потом он смирился. Он понимал, что без Кэтлин ему не дойти. Двадцать девятого марта он проснулся, ее рядом не было. Она не пришла. Тогда Скотт понял, что это его последний день. Когда он умер, находившаяся за тысячи миль, в Лондоне, Кэтлин вскрикнула, схватилась за сердце и лишилась чувств. Очнувшись, она произнесла единственную фразу: «Он умер…» – и оделась в траур…

Плескалась река, играя солнечными бликами, качая на волнах желтые березовые листья. В хрустальной синеве таял стройный журавлиный клин. После череды затяжных дождей пахло хвоей и прелыми листьями. Осень властно вступила в свои права. Еще тепло, но это обманчивое тепло. Уже недалеко до осенних заморозков и первых зимников.

– Вот это любовь… – нарушила тишину Нина Васильева.

– Осталось уточнить, что все теперешние мужики – козлы! – не отвлекаясь от поедания шашлыка, вставил Сазонов.

– Никита, не нарывайся.

– Не буду. Что это было?

– Историческая справка к сценарию, – пояснила Ширяева.

– Что за сценарий?

– Совместный с англичанами проект. Рабочее название «Капитан». Уже год у нас под Архангельском снимают. Нинка на зимние каникулы в массовку записалась.

– Будешь седьмой маньчжурской пони?

– Слушай, Никита, есть какие-то вещи, по поводу которых ты не хохмишь?

– Конечно, есть, девочки. Шашлык, например. Он у нас почти остыл. А в массовку я не пошел бы, пусть это хоть трижды совместный проект.

– Сразу звездой, да? – съязвила Васильева.

– Кстати, о звездах. Нинка, кто главные роли тянет?

– Роберта Скотта воплощает наш Обнаров. Кстати, весь фильм говорит на английском. Ходят слухи, что первоначально на роль Скотта был утвержден Андрей Шерстнёв. Но… То ли продюсеру он не понравился, то ли опасались, что в запой уйдет, то ли еще что-то, но в итоге выбор пал на Обнарова.

– Костик могёт, – одобрительно кивнул Сазонов. – Мощный актерище! Шерстнёв – слабак в сравнении с ним. Бабок, наверное, платят немерено!

– Эванса, Уилсона, Боуэрса играют англичане, Оутса – питерский Сергей Беспалов.

– Н-да-а… – мечтательно протянул Сазонов. – Дорого бы я дал, чтобы оказаться на месте Обнарова.

– В тебе же чувств нет, Никитыч. Один голый расчет, – наморщив нос, чуть брезгливо произнесла Щеголева.

– А в глазах доллары, доллары, доллары… – поддержала Васильева.

– За что к тебе Таисия благосклонность питает, не пойму, – съязвила Ширяева.

– Платили б бабки. А за бабки я любое чувство изображу.

– Ключевое слово, девочки – «изображу», – уточнила Ширяева.

Сазонов обернулся к Тае.

– Ты чего молчишь? Ну, давай, врежь правду-матку!

– Никколо Паганини говорил: «Надо сильно чувствовать, чтобы заставить чувствовать».

– Самая умная. Туда же! – укоризненно глядя на Таю, подытожил Сазонов. – Пойду я выпью. Мне от вас, чувственные мои, тошно стало. Сидят тут, сопли жуют. Маньчжурские пони!

Обвальный грохот музыки, феерия света, искристый блеск хрусталя бокалов и томный, глубокий цвет дорогих вин на стеллажах бара, тонкая смесь ароматов французских духов и кубинских сигар, праздничное убранство столиков от «Дома Порто», а дальше – распахнутые в танцевальный зал двери и экзальтированные движения плененных музыкой танцующих тел.

– Доброй ночи, Константин Сергеевич.

Охранник в строгом черном костюме, один из двоих, стоявших у рамки металлоискателя прямо напротив входа в бар «У Чарли», шагнул навстречу и сдержанно улыбнулся.

Обнаров кивнул в ответ.

– Столик, за которым вы обычно отдыхаете, Константин Сергеевич, сейчас занят. Но мы можем его освободить. Народ уже порядком «набрался». Сколько будет у вас гостей сегодня?

Обнаров небрежно потрепал охранника по плечу.

– Расслабься, Саня. Кутеж отменяется! Все будет тихо, спокойно, прилично. Я мимоходом. Один.

Войдя в зал, Обнаров чуть задержался в дверях, окинул цепким взглядом посетителей, а затем, точно утратив к присутствующим всякий интерес, направился к бару.

– Здорово, Олежек. Сделай, как обычно, – он положил на барную стойку пятитысячную купюру и сел напротив бармена.

Тот тут же поставил перед Обнаровым пузатую рюмку коньяка и крохотную тарелочку с ломтиками лимона.

– Приятного отдыха, Константин Сергеевич, – с подчеркнутым уважением произнес он и пододвинул Обнарову тяжелую хрустальную пепельницу.

Обнаров пригубил коньяк. Внимательно посмотрел на кислую физиономию бармена.

– Что с мамой? – без предисловий спросил он.

Бармен смутился.

– Спасибо. Поправляется.

– Тогда что не так?

– Спасибо. Все хорошо. Отдыхайте.

– А почему лимон с сахаром? Ты же знаешь, я терпеть не могу лимон с сахаром.

– Извините.

Бармен мгновенно заменил тарелочку с ломтиками лимона на другую.

– Извините, пожалуйста, – упавшим голосом повторил он.

– Так! – Обнаров залпом выпил коньяк, бросил в рот ломтик лимона. – Я, собственно, к тебе зашел. Вот. Держи.

Обнаров достал из кармана связанные зеленой банковской резинкой упаковки лекарств.

– Только что из Англии переслали. Вечерним рейсом из Лондона. На курс лечения должно хватить. Я консультировался. Не хватит, вот мой телефон, – Обнаров быстро написал на бумажной салфетке номер. – Звони, Олег. Без стеснения. Все. Привет маме!

– Подождите! – бармен поймал Обнарова за руку. – Это же… Это… Константин Сергеевич! Дорогой Константин Сергеевич…

– Тихо. Тихо. Чего орешь-то?

Подчиняясь цепкой хватке бармена, Обнаров вынужденно сел на место.

– У нас же теперь есть надежда! Врач мне сегодня утром сказал, что без этого лекарства она неделю, не больше, протянет. А я… Я с ног сбился! На аналоги у нее аллергия. Я везде искал! Везде! Понимаете?! Понимаете? – он тряс Обнарова за рукав и как-то преданно-пристально заглядывал в глаза.

– Все, все, успокойся, Олежек, – Обнаров до боли сжал руку бармена. – Все будет хорошо. Она поправится.

– Как же вы узнали?

– Саня, охранник, сказал.

– Понятно… – бармен задумался, потом вдруг, спохватившись, поспешно спросил: – Деньги, сколько я должен?

Обнаров укоризненно посмотрел на него.

– Так бы и дал тебе в ухо…

Грохот музыки внезапно смолк. Разом наступившая тишина непривычно давила. Пары вновь потянулись за столики.

– Позвольте мне угостить вас, Константин Сергеевич. В знак благодарности. У нас есть очень хороший, не дегустированный вами коньяк.

Бармен показал Обнарову бутылку.

Обнаров усмехнулся.

– Потом год работать за него будешь. Лучше угости меня моим любимым. Да и для меня привычнее. Только не свирепствуй. Мне за руль.

Поймав счастливую улыбку бармена, он закурил и, развернувшись вполоборота к залу, без интереса стал рассматривать посетителей: преуспевающие бизнесмены в сопровождении юных дам с обложек глянцевых журналов, балбесы-сынки преуспевающих бизнесменов с такими же спутницами. Кстати, дамы Обнарову всегда казались на одно лицо.

«Как только они их различают?..» – однажды подумал он.

Вдруг его взгляд укололо что-то, как у Есенина, «несказанное, синее, нежное». Он даже слегка вздрогнул от неожиданности. Сердце замерло на половине удара.

«Невероятно…» – перевел дух Обнаров и с интересом стал рассматривать незнакомку.

Она была ни на кого не похожей, она была другой. Наверное, ради таких женщин слагают стихи и сражаются с драконами, наверное, за таких женщин дерутся на дуэлях и идут войной царство на царство. Наверное, ради таких женщин хочется творить, жить, дышать.

Она и ее спутник что-то оживленно обсуждали. Из-за вновь грянувшей музыки Обнаров не смог разобрать слов, но по мимике и жестам было ясно, что зреет конфликт.

Он ее в чем-то убеждал, она никак не соглашалась. Он попытался взять ее за руку, она не позволила. Он подсел к ней, придвинув свой стул к ее стулу, и попытался обнять, она отстранилась и с видом оскорбленной попыталась встать из-за стола и уйти. Он удержал, усадил на место. Стал ее о чем-то умолять, сделавшись беспомощным, жалким. Она какое-то время слушала его, затем недовольно отвернулась. На ее лице теперь не было так шедшей ей улыбки. Весь ее облик теперь был царственно строгим.

– Олежек, скажи-ка, кто это за вторым столиком суетится?

– А-а… Это Никитос. Сыночек Игоря Васильевича Сазонова. Хозяина нашего.

– Козлиная у него повадка. И морда – козлиная. Не находишь?

Бармен улыбнулся.

– Морда у него как раз очень смазливая. А вот сам он – порядочное дерьмо. Редкостное, Константин Сергеевич. Даже не верится, что у Игоря Васильевича такой сын.

Обнаров теперь с интересом смотрел на бармена.

– Расскажи подробнее.

Бармен растерянно пожал плечами.

– А нечего рассказывать. Папке в бизнесе он не помощник, Игорь Васильевич все на себе везет. По стопам отца не пошел, этой осенью в актеры подался. Игорь Васильевич надеется, что, может, там толк будет.

– Что за девушка с ним?

– Не знаю. Раньше не видел. Но если Никитос сюда с девицей пришел, значит, плохи его дела.

– В смысле?

– Не дает, значит. Так он потанцует немного, угостит даму, потом, если дама и подшофе отказала, сюда бежит. Типа коктейли заказывать. Пока я коктейли готовлю, прямо здесь, на стойке, пепельницей толчет припасенную заранее таблетку, кидает порошок в коктейль. Девица выпивает и дико возбуждается. Никитос удаляется с нею в папашкин кабинет, где неплохо проводит время. Нет, без скандалов, конечно, не обходится. Но Сазонов-старший денег даст, конфликт замнет, Никитосу взбучку устроит. Правда, этой взбучки хватает ненадолго.

– Он больной?

– Сами сейчас все увидите.

– Олег, в темпе, две «Глории»!

Из брючного кармана молодой человек достал таблетки, выдавил из упаковки одну и, положив на бумажную салфетку, стал измельчать в порошок бесцеремонно взятой у Обнарова пепельницей.

Опустив пониже козырек бейсболки, Обнаров потянулся к пепельнице и нарочито медленно стал стряхивать в нее пепел.

– Приболели? – участливо осведомился он.

– Клешню убери! – не глядя на Обнарова, потребовал Сазонов, и едва тот убрал руку с сигаретой, продолжил свое занятие.

– Простыли, наверное. Сейчас все простывают. Осень… – не оставлял его в покое Обнаров.

– Да. Простыл. Да… – закивал Сазонов. – Олег, ключи от кабинета дай.

В один из коктейлей он высыпал порошок и, довольный, направился назад, к ожидавшей его за столиком даме. С улыбкой, непринужденно Сазонов подал спутнице «снаряженный» бокал и, сев напротив, стал с жаром что-то говорить. Красавица крутила бокал в руках, без энтузиазма смотрела то на его содержимое, то на Сазонова. Потом, после произнесенного кавалером тоста, она счастливо заулыбалась и степенно, чуть торжественно, понесла бокал ко рту. Улыбка была очень чистой, по-детски доверчивой, от всего сердца.

Обнаров поерзал на стуле, ему стало не по себе, ему вдруг стало стыдно от соучастия.

– Не могу это видеть! – бросил он и сорвался с места.

Выхваченный из ее рук бокал Обнаров выплеснул в лицо оторопевшему от такого поворота событий Сазонову.

– Что смотришь, мажор? Дай по морде! – с вызовом сказал Обнаров.

– Вы ненормальный! Что вы делаете?! – крикнула девушка.

– Тася, заткнись! – рявкнул Сазонов.

Он подлетел к Обнарову, замахнулся, целя в лицо, но Обнаров ловко увернулся от удара, сделал подсечку и потерявший равновесие Сазонов упал в проход к бару.

Обнаров усмехнулся, подбодрил:

– Поднимайся. Поднимайся!

В одно мгновение оказавшись вновь на ногах, Сазонов ринулся к обидчику, но мощный четкий удар в нос опрокинул его навзничь, и Сазонов затих, точно сломанный манекен.

– Помогите же! Люди, что вы смотрите? Помогите! – сквозь грохот музыки кричала спутница Сазонова.

Не обращая более никакого внимания на «мажора», Обнаров бросил коротко: «Мразь!» – и направился к выходу.

– Константин Сергеевич, вам лучше уйти. Побыстрее! – в дверях сказал ему направлявшийся в зал охранник.

На улице Обнаров остановился.

– Черт, где ж я машину-то оставил? – растерянно озираясь по сторонам, сам себя спросил он. – День тяжелейший был, надо же было ночью придурка встретить…

Он достал из кармана пиджака ключи, щелкнул брелоком сигнализации. В конце ряда, у перекрестка, отозвалась черная «Мазда» шестой модели. Обнаров поежился от ледяного порыва ветра, запустил руки в карманы джинсов и по полутемной улочке пошел к машине.

Внезапный рывок, щедрая, вышибающая искры из глаз пощечина. Сильная, так что даже бейсболка слетела на брусчатку.

– Нормально… – потирая щеку только и произнес Обнаров.

– Я думаю, не совсем! – и девушка другой рукой от души отвесила ему еще одну пощечину. – Как теперь? – участливо осведомилась она.

Сейчас в ней не было ничего от той беззащитной, беспомощной леди, которую пожалел Обнаров. Перед ним, подбоченясь, стояла разъяренная фурия.

– Если вы будете продолжать в том же духе, у меня будет сотрясение мозга, – держась за горящие щеки, выговорил потрясенный поворотом событий Обнаров.

– Я убеждена, там нечему сотрясаться!

– Не буду спорить с вами. У вас рука тяжелая.

– Как вы могли?! Ему «скорую» вызывают. Он не может придти в себя! У него нос сломан! – со слезами в голосе выкрикнула она. – Вы что, сумасшедший? Просто так, первого встречного, по лицу…

Она отвернулась, чтобы справиться с собой и не заплакать.

«Господи, как же она красива… Совсем юная. Такая настоящая. Без фальши, без расчета, без надоевших до тошноты полутонов… Ершится, своего урода защищая. Хорошо, если распухшей мордой отделаюсь. Сердце б целым осталось…»

– Вы мне день рождения испортили.

Сейчас она смотрела в его глаза своими бездонными, полными слез глазами.

– Простите… – прошептал он.

Дыхание перехватило, как в детстве, когда тонул в речном омуте. Только сейчас был другой омут – омут ее глаз.

– Я никогда не ударю без причины, – вдруг охрипшим голосом произнес Обнаров. – Вам нужно осмотрительнее выбирать мужчин. Завтра рядом меня может не оказаться.

– О чем вы?

Обнаров взял ее руку, осторожно поднес к губам, поцеловал, сделав над собой усилие, отстранился, сел в машину, осторожно сдав назад, вырулил из тисков стоянки и в считанные секунды скрылся из виду.

Глава 2. Костя

– Мама, я дома! Я денег заработал. Несу тебе. Ты где?

Обнаров снял ботинки, заглянул в комнату матери.

Комната была пуста.

– Мама? – встревоженно позвал он.

Обнаров прислушался. Из кухни доносился звук телевизора. Показывали его недавний фильм «Второй». Дело близилось к развязке, где его герой погибал. Он деликатно постучал и распахнул дверь.

Мать сидела на диване и вытирала уголком фартука слезы.

– Привет, родная. Не спится?

– А я тут… Кино вот…

Обнаров выключил телевизор.

– Я его в окошко выброшу, если ты будешь плакать над ерундой!

– Так жалко же… – попыталась оправдаться мать.

– Марта Федоровна, ваш сын здесь. Рядом. Дома. А там, – он ткнул пальцем в потухший экран, – заезженная пленка. – Вот деньги. Убери в свою кубышку.

Он положил на стол пачку пятитысячных купюр.

– Костенька, много…

– Всего пятьсот тысяч. Нет, уже четыреста девяносто пять. Я в кафе расплатился.

– Оставь себе немного. Деньги всегда в кармане должны быть.

– У меня кредитная карта.

– А ГАИшники?

– Я же опер Миша Разов. Мам, ты забыла? Четыре сезона. Со своих они денег не берут. Да я и не нарушаю. Почти… – уточнил он, припомнив сегодняшний коньяк.

Ссадины, оставшиеся от пощечины, ныли. Левая щека покраснела и припухла. Пытаясь снять отек, Обнаров долго умывался, то и дело прикладывая наполненные ледяной водой ладони к лицу.

В коридоре его, выходящего из ванной, встретила мать.

– На-ка, приложи это, – Марта Федоровна протянула два мешочка со льдом, завернутые в маленькие кухонные полотенца. – Иначе завтра с синяками пойдешь.

– Спасибо.

– Жду тебя к столу. Надеюсь, расскажешь матери, с кем подрался?

Ужин был по-домашнему вкусным. Наевшись, Обнаров лег на диван, положив на лицо лед. Мать придвинула стул, села рядом. Маленькой теплой рукой она стала гладить сына по голове, непривычно, назад, зачесывая его темные волосы.

– Ты странно выглядишь, Костя. Пришел с разбитым лицом, а глаза счастливые… Как так?

– Мам, ты все равно не поверишь.

– Скажи правду, поверю. Откуда ссадины?

– Поклонницы поцарапали.

– Поклонница.

– Как догадалась?

– Я женщина, хоть и старая.

– Мам…

– Прекрати, Константин. Я знаю свой возраст. Отец твой не дожил, царство ему небесное. Не видит моего безобразия.

– Мама!

– Хорошо. К делу. Такие царапины, сын, остаются после того, как женщина с украшениями на пальцах или с длинными ногтями дает мужчине пощечину. Женщины редко дают пощечины. Это – крайность. Только за очень низкий поступок. Мой сын совершил низкий поступок?

Обнаров не ответил. Он закрыл глаза, и какое-то время лежал так, тихо, не шевелясь. Очень явно, словно вернувшись назад, на ту полутемную улочку у кафе, он воскресил в памяти ее лицо, ее дивные пепельные волосы, ее полные слез, чуть испуганные глаза, глубокие и темные, точно два лесных озера. Сердце сладко защемило.

– Мам, а как вы с отцом познакомились? – вдруг спросил он.

– Я в телеграфе тогда работала. Раньше мобильных телефонов-то не было, а квартирные телефоны были большой редкостью. Вот люди и ходили к нам, в переговорный пункт, позвонить или телеграмму отправить. Твой отец из армии в отпуск приехал и вместе с другом, Володей Соловьевым, которого все звали Володя-Соловей, зашел телеграмму командованию части отправить. Сережа был молод, красив, статен, в нем чувствовалась мужская сила…

– Какая сила? – Обнаров не сдержал улыбки.

– Мужская! – с нажимом повторила Марта Федоровна. – Сильный мужчина – это опора семьи. Это мужчина, от которого можно рожать детей. Вот такая мужская сила в твоем отце чувствовалась. Он мне понравился сразу. Кстати, ты очень на него похож, Константин. Очень…

Мать замолчала, притихла. Обнаров убрал лед от лица, взял мать за руку, погладил короткие сухонькие пальчики.

– Ты у меня – самая лучшая.

Марта Федоровна вздохнула.

– Жизнь летит очень быстро, Костя. Давно ли была молодой…

Она поспешно положила мешочки со льдом ему на лицо.

«Чтобы я не видел набежавших слез», – сообразил Обнаров.

– Что же было дальше? – все же спросил он.

– Твой отец служил три года в ГДР. Вернулся зимой. Мне тут же сказали. В десять вечера моя смена закончилась. По дороге с работы я заглянула в районный клуб, где были танцы. Сергей Обнаров был в военной форме, которая необыкновенно ему шла. Костенька, ты в форме – вылитый отец!

– Мам, не отвлекайся.

– В клубе были знакомые девчонки. Подошла к ним. Так мы и смотрели весь вечер друг на дружку из разных углов.

– Да, у вас же все очень строго было. Через месяц знакомства дозволялось взять за руку, через полгода – обнять за плечи, через год – поцеловать в щечку, после заключения брака поцеловать в губы…

– Порядок был! – строго сказала мать.

– Я понял.

– Из клуба вышли гурьбой. Зима была, помню, не теперешним чета. Снегу много. Сугробы по пояс! Смотрю я лукаво так на Сергея Обнарова и думаю: «Не подойдет. Ни за что первым не подойдет!» А я же боевая была! Мне надо было все и сразу. Говорю подружке, Нинке Тумановой: изваляем Обнарова с Соловьем в снегу. Сказано – сделано! А там и смех, и прибаутки… В воскресенье я специально подменилась, чтобы на танцы пойти. «Дискотека»… Тогда и слова такого никто не знал. Сережа меня на танец пригласил, потом на другой. Танцевал он прекрасно. Домой провожал… Очень внимательным был. Вообще, он добрый очень, отец твой. Всю жизнь работал, работал, работал… Говорил, вот Костик, младшенький наш, на ноги встанет, отдохну. А пожить-то и не довелось. Как бы он твоей денежке, что ты сегодня принес, обрадовался! Мы же очень бедно жили. Много ли я, телеграфистка, получу? Или отец – на заводе? Наташка, сестренка твоя, еще маленькая была, Бог тебя дал. Ты болезненным рос. То лекарства, то врачи, то юг. Я после родов долго хворала. Денег совсем не было. Орехи в лесу собирали, мед диких пчел. Бывало, сварю утром геркулесовой каши, медом заправлю, орехов туда покрошу, вам с отцом по тарелке налью, вы и едите. Потом я возьму ваши тарелки, вытру пальцем со стенок кашу, палец оближу – и наелась. На работу побежала.

Обнаров сел, обнял мать за плечи.

– Мам, неужели так было?

– Было, сынок! Слава богу, теперь вы с Наташкой денег не считаете. Пачками бросаетесь. А я в кубышку складываю. Да, чуть не забыла! Сегодня сестрица твоя звонила, сетовала, что давно не был у нее. Заехал бы, посидел, поговорил. Она ремонт в квартире закончила. Похвастаться хочет.

– Заеду как-нибудь.

– Пообещал – и то ладно.

– Мам, а как ты поняла, что это он?

Мать растерянно пожала плечами.

– Не знаю, сынок. Просто как увидела его, сердце будто остановилось. Даже дышать перестала. Ясно так стало: он – и все!

– Прости за откровенность, но у меня было много женщин. Больше, чем позволительно мужчине в рамках приличия. Я даже лиц их не помню. Может быть, те красивые, сильные чувства, о которых ты говоришь, уходят вместе с вашим поколением, как брюки-клеши, как пенсне и ударные пятилетки?

– Это мы стареем и уходим, сын. Чувства вне времени. Они всегда остаются такими, как есть. Если настоящие, конечно.

Оба молчали. Каждый думал о своем. Будильник педантично отстукивал секунду за секундой.

– Завтра будить во сколько? – первой нарушила молчание мать.

– Сегодня. В семь.

– Сна тебе, значит, четыре часа. Наполеон обзавидовался бы.

Марта Федоровна придирчиво осмотрела лицо сына. Довольно кивнула.

– Глаз к утру пройдет. Царапины тебе замажут. Опухоль спала. Рассказывай. Твоя очередь.

– Мам, мне тридцать пять…

– А мне шестьдесят четыре, и я любопытна до неприличия.

– Спокойной ночи!

Обнаров встал и пошел в спальню.

В коридоре он вдруг остановился, обернулся, пристально посмотрел на мать.

– Я сегодня получил по морде от своей будущей жены. Я в этом абсолютно уверен!

Тусклое утро уныло заглянуло в давно немытое окно.

«Сейчас зазвенит будильник, и нужно будет вставать…»

Вместе с пробуждением вернулись воспоминания, преследовавшие ее вот уже третий день.

Нет, ей совсем не было жаль Никиту Сазонова с его сломанным носом. Вернее сказать, о нем она старалась не думать.

Память с завидным упорством возвращала ее назад, в ту ночь, и извлекала одну и ту же картинку: добрая, чуть виноватая, открытая улыбка, умный проникновенный взгляд, лучистые глаза, уверенная повадка человека, способного на поступок.

«Вам нужно осмотрительнее выбирать мужчин. Завтра рядом меня может не оказаться…» – голос негромкий, чарующий.

На мгновение ей показалось даже, что где-то она уже видела эту улыбку, эти глаза, слышала этот голос, но где, Таисия припомнить так и не смогла. Она пыталась вспомнить его лицо, но все попытки оставались тщетными. Жаль, не запомнила она лица, возможно из-за нервов, возможно из-за темноты. Жаль…

Таисия глубоко вздохнула и села в кровати.

Странное дело, но к мужчине, так неожиданно ворвавшемуся в ее с Сазоновым отношения, сейчас она не испытывала ни неприязни, ни враждебности. Напротив, он был ей симпатичен. Симпатия казалась ей нелогичной, не укладывалась в русло ее рассудительности. Симпатия не поддавалась ни контролю, ни анализу. Но теперь Таисия знала, каким должно быть мужское плечо, чтобы выдержать ее характер!

Когда-то упакованные за ненадобностью вдруг встрепенулись чувства. Пришло острое ощущение потери. Ведь вместе с тем мужчиной растворилось в ночи и все то, что она так явственно представляла себе, о чем мечтала, но чего еще не имела – никогда. Неожиданно для самой себя она заплакала, расслабленно и беззвучно.

Звонил старенький будильник. Стучал в стенку, ругался сосед. Новый день закусил удила.

На кухне в согбенной позе обреченного на казнь сидел сосед Семен Андреевич. Рядом на столе стояла наполовину выпитая бутылка водки, а на тарелке лежала треть недоеденного соленого огурца и огрызок яблока.

– Семен Андреевич, что это вы с утра? – осторожно спросила Тая. – Случилось что?

Сосед шумно вздохнул, безнадежно махнул рукой, отвернулся и всхлипнул.

– Семен Андреевич, с Катериной Николаевной все в порядке?

– Да, все, все! – рявкнул сосед и театрально вскинул руку.

– Хотите, я вам яичницу пожарю? Вам закусить надо.

– Мне уже ничего, – сосед постучал себе в грудь кулаком, – ничегошеньки не надо! Жизнь моя кончена!

– Да бог с вами, Семен Андреевич. Поругались, с кем не бывает. Помиритесь.

– А-а-а! – махнул рукою сосед. – Бросила меня моя Катерина. Другой у нее. Не нужен я ей. Один я остался, как рваный башмак…

Он гулко шмыгнул носом, потом еще и еще, и заплакал.

– Да с чего вы взяли, что у нее другой? – Тая присела на табурет рядом. – Я же видела, как она смотрит на вас, как она заботится о вас. Вы так песни вместе хорошо поете, аж за душу берет… Сон, как рукой!

– Ты знаешь, – сосед заговорщически понизил голос до шепота и схватил Таю за руку, – знаешь, что я нашел сегодня утром под нашей дверью в квартиру? Вот! – и он победоносно, как неопровержимую улику, достал из-под стола букет цветов.

Это были великолепные розы нежнейшего кремового оттенка, изящно упакованные в прозрачный целлофан.

– Прелесть какая! – невольно воскликнула Тая.

– Прелесть… – всхлипнув, сипло сказал сосед. – Это ведро роз знаешь сколько стоит? – он громко высморкался в полу фланелевой рубахи. – Значит, мужик богатый. Уйдет моя Катерина к нему. Молодая она, красивая. Зачем я ей? Это мне она за Нинку из двенадцатой квартиры… Мстит, зараза!

Сосед еще раз охнул, вылил оставшуюся водку в стакан, залпом осушил и, занюхав рукавом, затянул: «Ой ты, степь широ-о-окая, степь раздо-о-ольна-а-ая…»

– Семен Андреевич, а почему вы решили, что цветы вашей жене?

– А кому? – оборвал песню сосед.

– У нас же три съемных комнаты. Три отдельных жильца. Может быть, цветы мне?

– Тебе-е-е? – с вызовом передразнил сосед. – Не доросла ты еще до таких-то букетов. Мелко плаваешь. Задницу видать! А ну, брысь отседава!

И сосед шлепнул вдогонку Таю букетом чуть ниже спины.

Дверь аудитории жалобно скрипнула, впустив внутрь студента Никиту Сазонова. На лице Сазонова красовалась крестообразная повязка, закрывавшая нос.

– О! Никитос! Весь в бинтах. За парту прямо с войны… – Слава Сысоев протянул в приветствии руку.

– Здорово, братцы. Где народ-то? Занятия отменяются?

– Ко второй паре. Препод заболел, – пожимая Сазонову руку, пояснил Ермаков.

– Ты прямо: «Очнулся – гипс…» – Слава Сысоев потрепал Сазанова по плечу. – Нос сломан?

– Нос, нос…

– Расскажи.

Ермаков придал лицу свирепое выражение:

– Их было семеро. Все с ножами…

– Пошел ты! Чего новенького было, пока меня не было?

– Без тебя, Никитос, короче, полная задница! Все девчонки в траур оделись. Нет, говорят, нашего Ромео. Солнце светить перестало, цветы пахнуть…

Сазонов взял Ермакова за отворот пиджака, притянул к себе.

– Знаешь, куда пошел ты… – сквозь заложенный нос процедил он.

– Мужики, мужики! Хорош! – вступился Сысоев. – Никита, мы же не со зла. Давай отловим чудика и разделаем, как бог черепаху! Не вопрос!

– Я не помню его.

Сазонов воровато оглянулся: аудитория была почти пустой, только за задним столом, у окна, о чем-то секретничали девчонки.

– Как не помнишь?

– После пикника я с Таськой в батин клуб завалился. Ее день рожденья отмечать. На пикнике принял. В клубе принял. Помню бейсболку темно-синюю, она ему пол-лица закрывала. Наглость помню. Стоит, сука, подбоченясь, и с вызовом так мне говорит: «Что смотришь, по морде дай!» Вроде как сам просит.

– За что по морде-то? Ничего не понимаю.

– Ну ты даешь, Никитыч! Получить в батином клубе!

– А охрана? У вас же видео должно быть.

– Какая там охрана?! Эти сурки сонные, пока расчухали, что к чему… А видеофиксацию просто включить забыли. Пленка чистая. Дармоеды! Батя им вставил, конечно, но нос от этого быстрее не срастается.

– Ты попал… – заключил Ермаков.

– Ладно, Димон, выживу.

– Это ведь как повезет. Те три дня, что тебя не было, наша первая красавица Тасенька Ковалева по тебе не убивалась. По ней вообще нельзя было сказать, что что-то произошло. Наоборот, какая-то подозрительно счастливая ходит.

– Разберемся.

– Разбирайся. Только дамы любят победителей. Побежденные им безынтересны. Закон выживания.

Сазонов заметно помрачнел.

– Умеете вы друга поддержать в трудный момент. Спасибо! – он пожал руку одному, потом другому. – Спасибо!

– Не дрейфь! Будем тебе настроение поднимать, – пообещал Ермаков.

– Нет, Димон, в кабак без меня! – Сазонов протестующе замотал головой.

– Не кабак. «Антимюзикл»!

– Алексей Петрович договорился. Нас на «Оду нищим» пропустят!

– Правда, сидеть придется на ступеньках балкона или бельэтажа. Но я готов даже отстоять весь спектакль! – воодушевленно говорил Дима Ермаков. – Представляешь, мы будем на втором спектакле после премьеры!

– «Ода нищим»? У них же аншлаг. У нас Гюнтера никто не ставит, – оживился Сазонов. – Братцы, у меня батя пытался билеты достать. Все связи поднял. На три месяца вперед все распределено!

– Круто, правда?

– Это профессор Преображенский постарался. Дед мировой! – сказал Сысоев.

– Никита, я тебе доложу, девчонки второй день в состоянии эйфории. Шу-шу-шу, шу-шу-шу… Головореза Мэтью Константин Обнаров играет. Кстати, угадай, кто у нас будет вместо Шерстнёва мастер-класс давать?

– Не может быть…

– Факт! Константин Обнаров! А вот и твоя Ковалева.

– Привет, мальчики! – Таисия одарила всех улыбкой. – Никита? Неожиданно. Думала, ты в больнице.

– Поговорим?

Они выбрали пустой холл напротив приемной ректора. Ректорат занимал половину четвертого этажа, другую половину занимала библиотека. Студентов здесь было немного.

Сазонов сел на диван, небрежно положил ногу на ногу.

– Чего не позвонила? Три дня прождал у телефона, как последний дурак! – недовольно начал он.

Таисия стояла напротив и со странной полуулыбкой смотрела на него.

– Смешно, да? Обхохочешься! – повысив голос, нервно сказал Сазонов.

– Никита, как ты мог со мною так поступить? Хамы торжествуют? – холодно, с укором спросила она.

– Ну, врежь теперь ты мне! Чего церемониться?! – излишне эмоционально выкрикнул он и тут же пошел в атаку. – А что я такого сделал? Я только хотел помочь тебе избавиться от комплекса! Таблетки проверенные. Их многие принимают. О-о-очень возбуждает!

– Возбуждает? Погоди, погоди…Ты хочешь сказать…Ты что-то подмешал мне в коктейль?

От наглости Сазонова Таисия даже как-то растерялась. Он взял ее за руку.

– Тась, если б я мог…

Она отдернула руку, будто обжегшись, замахнулась… Он по-женски вскинул руки и зажмурил глаза. В этом жалком существе нельзя было узнать того уверенного в себе Сазонова, который в прошлом так нравился ей.

Таисия отступила.

– Благодари Бога, Никита, что я не могу вернуть прошлое. Будь уверен, я бы тоже сломала тебе нос. Какой же молодец тот мужчина!

На лекции заведующей кафедрой сценической речи профессора Жанны Семеновны Вильк Таисия Ковалева добросовестно вела конспект, но мыслями была далеко.

Она вспомнила похороны бабушки и как потом осталась совсем одна. Вспомнила, как через неделю приехали чужие люди из райцентра, представились работниками социальной защиты и насильно увезли ее в детский дом, как она плакала, умоляла оставить ее жить в бабушкином доме, как ее никто не слушал, а просто силой уволокли в машину. Вспомнила, как поначалу непросто было в детском доме, как ее обижали, гнобили, как били за непослушание! Поразительно, но никто никогда даже не пытался ее защитить.

Он защитил. Спас ее честь, а возможно, и жизнь… Сделал это без лишней рисовки, просто, по-мужски.

Никто и никогда не делал для нее так много, ничего не требуя взамен.

«О человеке надо судить по поступкам, а не по словам…» – говорила ей бабушка.

Здесь было о чем подумать, было с кем сравнить.

Ей казалось, что за годы в детском доме сердце огрубело, чувства надежно укрылись за его броней. Но нет. Сердечко ранимое, все чувствует, все понимает и по-девичьи замирает, едва вспоминает Его.

– Таисия, вы с нами?

Вероятно, Жанна Семеновна была вынуждена повторить свой вопрос и теперь сердито смотрела на студентку Ковалеву поверх очков.

– Если вы намерены сдать экзамен по предмету, советую сосредоточиться.

Последующую неделю студенты только и делали, что обсуждали спектакль.

Профессор Преображенский был чрезвычайно доволен и ставил работу создателей и исполнителей «Оды нищим» в пример своим ученикам. В воздухе носилось счастливое ожидание обещанного мастер-класса самого Головореза Мэтью, что придавало особую остроту многочисленным обсуждениям.

– Разумные мои, я прошу вас не лезть к нашему гостю с глупыми вопросами, – наставлял студентов Преображенский. – Не спрашивайте его о личной жизни, спрашивайте о работе, о его гражданской позиции по животрепещущим проблемам нашей жизни. Цель общения – ваше творческое развитие, ваше развитие, как личностей, а не удовлетворение любопытства в духе «желтой прессы». Если кто из вас перейдет на сугубо личные темы, убью, честное слово!

В связи с работой в закусочной Тая на спектакль не попала и всю неделю с нескрываемой завистью слушала, как девчонки с восхищением рассказывали о спектакле, об актерской игре и, конечно, о «восхитительно-бесподобном», «умопомрачительно обаятельном» Головорезе Мэтью в исполнении Константина Обнарова.

А сосед Таи Семен Андреевич Иванов всю неделю оплакивал и заливал водкой расставание со своей женой Катериной. С болью в сердце каждое утро он находил под дверью квартиры роскошные букеты роз, и каждое утро звучала из распахнутых дверей кухни, летела по пустой квартире «Ой ты, степь широкая…»

Наконец, день настал.

Бывает же такое! Досада за досадой!

Началось с того, что она проспала. Пришлось бежать до остановки маршрутных такси. Маршруток, как на зло, не было. Прождав минут двадцать, поймав «левака» за отложенные «на черный день» двести рублей, Таисия доехала до метро, кое-как втиснулась в вагон, провисела на одной ножке полветки и, наконец, помятая, сердитая, вышла на своей «Щукинской».

Студентка Ковалева бежала по гулкому коридору института, когда профессор Преображенский под гром аплодисментов представлял гостя. Она даже слышала, как тот с легкой иронией заметил:

– Такие аплодисменты – большой аванс для меня. Как бы оправдать… Я с удовольствием отвечу на все ваши вопросы, без ограничения их содержания, удовлетворю ваше любопытство с абсолютной откровенностью. Однако надеюсь на ваш такт и понимание цели подобных мероприятий.

Аудитория вновь зааплодировала.

Таисия замерла у двери. Пусть она не попала на спектакль, но простоять под дверью, пропустить такое событие было невозможно. И невозможно было ворваться внутрь, потому что дверь в аудиторию была как раз за спиной у стоявшего перед восторженно замершими студентами заслуженного артиста России, обладателя международной премии Станиславского, премии российской кинопрессы «Золотой овен», премии «Чайка» Константина Сергеевича Обнарова.

Таисия зажмурилась, душа сжалась в тугой комочек. С твердым решением: «Будь, что будет!» – она рванула дверь в аудиторию.

– Извините, пожалуйста. Позвольте присутствовать… – с легкой улыбкой смущения произнесла она. – Метро… Пробки…

Обнаров обернулся.

Да! Это были те самые глаза. Их она узнала бы из миллиарда…

Откликнулось, заколотилось сердце, легонько закружилась голова, приятный озноб пробежал по телу, потом мгновенно бросило в жар. Поддавшись магии его взгляда, она стояла напротив, на расстоянии вытянутой руки, не в силах ни шелохнуться, ни отвести глаз. Казалось, не существует мира, кроме как в его черных, жгучих глазах, нет жизни, кроме как здесь, с ним рядом.

Он смотрел на нее, как на драгоценное сокровище, которое вдруг вновь обрел, опрометчиво однажды потеряв. Столько боли, столько муки, столько страха было в этом взгляде – от того, что этой встречи просто могло не случиться на его жизненном пути, – и было столько счастья, столько ликования от того, что наши сокровенные надежды иногда все же сбываются!

Пауза затягивалась. Аудитория притихла и с некоторым недоумением смотрела на неподвижно стоящих друг напротив друга студентку-первокурсницу и заслуженного артиста.

– Прошу меня извинить, – не шевелясь, не отводя взгляда от студентки Ковалевой, хорошо поставленным голосом произнес, наконец, в гробовой тишине Константин Обнаров, – но дату проведения мастер-класса мы согласуем дополнительно. Всем спасибо. Все свободны.

Осторожно перешептываясь, студенты расходились, деликатно огибая Обнарова и Ковалеву, бросая на них короткие любопытные взгляды.

В опустевшей аудитории они остались одни.

Сколько прошло времени? Годы? Века? Минуты? Мгновения? Никто из них не сказал бы точно. Как не сказал бы точно, как и когда рождаются в нас самые важные решения, те самые, что определяют судьбу.

Обнаров медленно, осторожно протянул руку, привлек Таисию к себе и поцеловал, нежно и бережно.

– Я не могу без тебя, – взволнованно выдохнул он. – Мы должны быть вместе.

Она улыбнулась, чуть высвободилась, осторожно кончиками пальцев коснулась следов царапин на его левой щеке.

– Мне нравится, как ты разрешаешь конфликтные ситуации, – он улыбнулся: воспоминания о пощечинах были еще свежи. – Моя жена должна быть радикальным человеком.

Она с восхищением смотрела на него.

– Ты делаешь мне предложение?

– Да.

– И тебе не кажется это поспешным или странным?

– Не кажется.

– Я согласна!

Дрожащими пальцами Таисия поправила волосы, судорожно вздохнула, покачнулась, с виноватой улыбкой произнесла:

– Ой, что-то меня ноги не держат!

– Что?!

Обнаров подхватил ее на руки. Тяжелая студенческая сумка с грохотом упала на пол. Тут же скрипнула дверь в аудиторию. Чувствовалось, что мастер-класс еще не закончен. Они одновременно обернулись, заметив торопливо попрятавшиеся носы, и рассмеялись от трогательности и одновременно комичности ситуации.

Он кружил ее, крепко прижимая к себе. Их счастливый смех летел по гулким коридорам театрального вуза. И не было в этот миг на свете людей счастливее их двоих.

– Сука! Сука!! Сука!!! – в бешенстве орал Сазонов, молотя кулаками по стволу липы у входа в институт. – Ненавижу! Все они продажные твари! Успешных, богатеньких папиков им подавай!

– Спокойно, спокойно, Никитос! – Сысоев и Ермаков оттащили его, заломив назад сбитые в кровь руки.

– Убью!!! – громко выкрикнул Сазонов и рванулся в здание.

Ермаков и Сысоев удержали его. Усадили на скамейку.

– Ты чего завелся, чудило? Она тебе кто? Жена? Любовница? Никто. Наплюй! – убедительно наставлял Сазонова Ермаков.

– Это ты, Никита, от обиды. Что не тебя выбрали. Будь мужиком. Не теряй достоинства.

– Заткнулись оба! – взорвался Сазонов.

Он вскочил со скамейки, бегом кинулся прочь.

– Ненавижу вас! Всех ненавижу!!!

– Не прав, Никитос, – глядя ему вслед, сказал Ермаков.

– Ага, – поддакнул Сысоев. – В харчевню пошли. Пусть «маменькин сынок» побегает, остынет. Не будем мешать.

– Едем? – Обнаров повернул ключ в замке зажигания, запустил мотор.

– Подожди! – остановила его Таисия

– Что такое?

Она смутилась.

– Я совсем забыла. Мне же на работу надо.

– На работу?

– Да. Я после занятий подрабатываю официанткой в кафе.

– Позвони, предупреди, что заболела. Потом решишь с увольнением. Что ты на меня так смотришь?

– У меня телефона нет.

– Держи, – он протянул ей свой телефон.

– Сам набери, пожалуйста. Я не умею.

Обнаров удивленно посмотрел на девушку.

– Костя, в детдоме у нас не было таких вещей. А сейчас… Сейчас у меня просто денег нет ни на сам телефон, ни на звонки. Я снимаю комнату. За нее платить надо. Еще одеться надо и… – она запнулась, перехватив его внимательный пристальный взгляд. – Я удивила тебя?

Он привлек ее к себе, поцеловал куда-то в макушку.

– Девочка моя, все будет хорошо. Я тебе обещаю.

Шоссе было в меру загруженным, и Обнаров на довольно высокой скорости то и дело лавировал в потоках, обгоняя медленно идущие машины.

Он был сосредоточен на дороге, молчал, уступив право развлекать пассажирку Брайану Зецеру, чей голос, льющийся из динамиков, был сейчас превосходным романтическим фоном.

Обнаров сделал это специально, дав ей возможность привыкнуть к нему. Он улыбнулся несколько раз тому, как открыто, по-детски, сев вполоборота, она рассматривала его, точно сверяясь, совпадает ли действительность с ее представлением о ней.

Обнаров относился к той редкой породе людей, которых называют жизнелюбами. Высокий, стройный, темноволосый, с простым открытым симпатичным лицом и черными блестящими глазами, общительный, одаренный талантом нравиться, он умел себя подать при любых обстоятельствах, но за рулем – особенно. Небрежно откинувшись на спинку сиденья и едва прикасаясь к баранке, Константин Обнаров вел машину с такой уверенностью и особенной элегантностью, что смотреть на него было одно удовольствие.

– Костя, можно один вопрос? – вдруг спросила она.

Он кивнул, улыбнулся.

– Цветы ты под дверь присылал?

– Я приносил, не присылал. Понравились?

– Очень, – Тая прикрыла рот рукой, потом все-таки не удержалась, задорно рассмеялась.

– Что такое?

– Не обижайся, но я ни одного букета не получила. У нас же в квартире три жильца. Ты оставлял цветы под общей дверью, а сосед думал, что это его жене. Они ссорились ужасно из-за этого, и сосед всякий раз отправлял цветы в мусоропровод.

– Скверно-то как. Это мы сейчас исправим!

Обнаров свернул на обочину и резко затормозил напротив магазина с броской надписью «Цветы».

– Не надо! Костя, не надо мне цветов! Я просто спросила.

– Посиди минутку.

Он проворно выбрался из машины и побежал к магазину.

Она провожала его внимательным взглядом, видела как закрылась за его спиной входная дверь… Странно, но без него вдруг стало неуютно, пусто и холодно. Таисия закрыла глаза: так мир не был пустым. Он вообще «не был». Она притаилась, замерла, ожидая, когда мир появится вновь.

Звук открываемой дверцы, шелест целлофана, запах его парфюма и букета свежих роз. Теперь можно открыть глаза.

– Таечка, это тебе. Обещаю дарить цветы как можно чаще.

– Как ты меня назвал? – она прижала цветы к груди, точно ребенка.

– Тая. Тебе не нравится?

– Меня так мама и бабушка называли. Так приятно.

– Прости, что спрашиваю – как ты в детдоме оказалась?

– Мама с папой на машине разбились. Они ночью ехали. На подъеме прицеп у фуры отцепился и прямо на них. Мне восемь лет было. Еще шесть лет я жила с бабушкой. Она была очень хорошая. Потом бабушка умерла, и я осталась одна. Органы «социального нападения» направили меня в детдом. Просто вытащили за руки, за ноги и погрузили в машину. Повезли. Я, помню, плакала! А слезы мои никому были не нужны. У бабушки хозяйство было: корова, гуси, два поросенка, дом… Все прахом пошло. Хозяйство растащили. В дом поселили каких-то алкоголиков. Они дом сожгли. Невесело, правда?

Он кивнул.

– Это страшно, Тая. Это мне сердце рвет.

Она улыбнулась, коснулась его руки.

– Не надо думать об этом. Это было давно. Спасибо за цветы.

Обнаров поднес ее руку к губам, поцеловал.

– Мне хочется исчезнуть с тобой куда-нибудь, чтобы насмотреться на тебя, чтобы почувствовать тебя рядом. Ты – мое наваждение. Появилась ниоткуда, опутала чарами, и я боюсь, что ты растворишься вдруг в воздухе, подобно утреннему туману, и я проснусь.

Он обнял ее, закрыл глаза, замер.

– Я не хочу просыпаться. Не хочу…

– У меня такое чувство, точно мы попали в мощный стремительный поток, и он нас несет, а мы ничего не можем сделать. Только ждать, чем все закончится.

– Ты тоже это чувствуешь? – теперь Обнаров внимательно смотрел в ее бездонные голубые глаза. – Я думал, я схожу с ума…

Легонько, едва-едва, точно сверяясь, будет ли ему это позволено, он коснулся губами ее чуть припухших губ. Затем, ощутив, как дрогнули, приоткрылись ее губы, как она вся подалась к нему, он властно обнял ее и подарил жаркий, заставивший ее трепетать поцелуй.

Какое же это блаженство, когда два сердца бьются в унисон и два дыхания сливаются воедино! Какое счастье, когда есть милое, чуть-чуть наивное «мы», и когда ты жизнь свою, всю, без остатка, готов отдать за нее, милую, желанную, родную!

– Хватит! – выдохнул он и отстранился.

Обнаров запустил мотор и резко тронулся с места. Стрелочка спидометра упрямо поползла вверх по циферблату. Он опустил стекло. Ворвавшийся в салон холодный октябрьский ветер смелыми неласковыми прикосновениями трепал его волосы, хлестал по лицу. Наконец Обнаров овладел собой.

– Извини, пожалуйста, Тая, – жестко произнес он. – Прикасаюсь к тебе, и точно током бьет. Кровь закипает.

– Куда мы едем?

– Домой. И пусть – черт возьми! – весь мир сочтет меня эгоистом!

Пошел второй час, как Марта Федоровна хлопотала на кухне.

Уже был готов борщ, вот-вот должен был поспеть гуляш с гречневой кашей, аппетитно благоухала только что пожаренная в мучной панировке треска, а мать все хлопотала, хлопотала, хлопотала…

С утра она зачем-то поставила тесто для пирогов, и теперь то и дело поглядывала в духовку, боясь упустить момент, когда пирожки будут готовы.

«Костенька, как мне угодить твоей даме? Я ведь готовлю просто, без изысков. В «раздельном питании» да в диетах я ничего не понимаю. Современные девушки все худющие, мясных супов да котлет не едят…» – сетовала мать всего пару часов назад.

Но сын попросил, и она стала готовить обед.

«Ой-ёй… – сокрушенно качала головой мать. – Опозорюсь со стряпней своей. Ах, Костик, Костик… Ах, баламут… Куда тебя несет?»

Несет…

С ним это бывало.

Мать хорошо помнила панику, охватившую ее, когда, придя домой с работы, она обнаружила в квартире приют для бездомных собак. Вечером вернувшийся с работы отец вызвал сына, первоклассника, «на ковер», но сын не струсил и очень логично доказывал, что мир черств и жесток, и если хотя бы чуть-чуть проявить сострадания, мир станет добрее и от этого жить будет лучше. Он накормил голодного, бездомного, как учит Библия. Чем же плох его поступок? Как тут наказать…

За школьную десятилетку родителям стало даже как-то привычно, что по предметам их сын получал стабильные «четыре» и «пять», а по поведению систематический «неуд». Не было ни одной драки, которая обошлась бы без их Кости. Не было ни одной серьезной заварушки, где бы он не поучаствовал. Но, странное дело, сверстники и даже старшие ребята его уважали, малышня висла на нем, как на «своем», а родители пострадавших никогда не приходили с жалобами и не считали его бандитом. «Почему?» – как-то спросила мать знающую и ученую классную руководительницу. «Порядочный ваш сын и справедливый. Добро ведь и с кулаками бывает…» – просто ответила та.

Мать хорошо помнила, как однажды, поздним осенним вечером, сын пришел домой с окровавленными, замотанными каким-то тряпьем руками. Тряпки были алыми, мокрыми от свежей крови.

– Мам, ты только не волнуйся, – торопливо произнес сын, видя, как мать бледнеет и оседает на пол. – До свадьбы заживет. Зато теперь в нашем районе вечером спокойно ходить будет можно, и огороды никто чистить не будет. «Зареченские» больше сюда не сунутся. Все честно. У нас договор.

На ладони страшно было смотреть. Кожа была разодрана в клочья, а из глубоких кровоточащих ран торчали рыжими «пенками» острые, как бритва, куски ржавчины. Вооружившись лупой и рейсфедером, мать до поздней ночи вытаскивала их.

– Мы договорились с их главным, Андрюхой Шалобасовым: кто доберется, вися на руках, от берега до берега по продольной балке старого железнодорожного моста, того и верх будет.

– Там же высота метров восемьдесят! Внизу камни, сваи! – в сердцах причитала мать. – Костя, ты понимаешь, что было бы, если бы ты упал?!

– Мам, я же здесь. Все хорошо.

– О нас с отцом подумала башка твоя бестолковая?!

– Я и думал о вас. Иначе бы не дополз…

Так что, отправляя сына в «большую жизнь», они с мужем не особенно беспокоились. Оба знали: сыну известно, что хорошо, а что плохо. Остальные грани жизнь отшлифует сама.

А жизнь – занятная штука! Подчас такой сюрпризец подкинет, что и не чаяли.

– Сережа! Что же это он делает? – в слезах причитала мать, уткнувшись носом в плечо мужа. – Поговорил бы ты с ним, наставил. Это где же видано, чтобы успевающий по всем предметам студент, на «отлично» защитивший курсовую, уходил с третьего курса, бросал техникум?! С профессией-то у него кусок хлеба всегда будет!

Супруг долго молчал, хмурился, потом очень мягко сказал:

– Марта, ты сына любишь? Тогда не мешай…

И мать не мешала.

Сына – первокурсника Ленинградского государственного института театра, музыки и кинематографии – мать навестила как раз в зимнюю сессию.

– Голодный, поди, с учебой своей. Поеду, хоть покормлю, – сказала она мужу.

Сергей Дмитриевич не спорил, отпустил, с сумкой харчей проводил жену до пригородной электрички.

Это сейчас, снимая с горячей формы готовые пирожки, мать улыбалась, вспоминая ту картину. Тогда же ей было не до улыбок.

Войдя в комнату сына в студенческой общаге, она увидела изможденную учебой родную кровиночку спящим в объятиях двух обнаженных девиц. На столе у окна остались следы ночной пирушки: пустые бутылки из-под вина и водки, пестрая кожура мандаринов, корки хлеба на полу, подсохшие за ночь объедки вареной картошки, грязные тарелки. Довершало безобразие разбросанное по полу нижнее бельё девиц и – о, ужас! – нижнее белье сына.

– Сережа! У них там один разврат! Поговори с сыном, – настаивала мать.

– Марта, ты же гордиться должна. Лихой мужик у нас вырос. Ему одной девки мало. Двоих подавай! – отвечал отец, посмеиваясь.

– Ты невыносим! – кипятилась мать.

– Мы на его зачетку в июне поглядим. Потом пропишем лекарство…

А с зачеткой было все в полном порядке. Предвзятый взгляд отца среди многочисленных дисциплин первого курса обнаружил только одну четверку по истории зарубежного театра. Все остальные оценки были только «отлично».

– Это тебя сокурсницы так вдохновляют? – пряча улыбку, поинтересовался отец. – Или, может быть, со старших курсов наставницы?

– Да нет у нас нормальных девчонок, пап, – вдруг признался сын. – Попросишь – дают. Сегодня – тебе, а завтра – другому.

– Эк ты! Всех под одну гребенку!

– Пап, разве женщина та, которая сама к тебе в штаны лезет? Еще обижается, если пошлешь…

– То-то мать видела, как ты двоих сразу послал. Приехала, помню, лица на ней не было.

– Так это Лизка со Светкой. Это не женщины, пап. Это бабы.

Ох уж эти «бабы»!

Мать помнила, что даже только по две их у Кости никогда не было. «Тянуть» несколько романов сразу было для сына нормой.

– Костя, как ты их не перепутаешь? – искренне удивлялась мать, оказавшись невольной свидетельницей общения сына с женским полом по телефону.

– Тут главное, мам, всех одинаково называть: «заяц», «солнце», «радость»… Еще желательно всем духи одни и те же дарить, одинаковую губную помаду и ничего не обещать. Тогда точно – не перепутаешь!

– Когда же ты поумнеешь, Костя? – сетовала мать.

– Когда влюблюсь… – коротко бросал сын и исчезал на очередное свидание.

Шло время. Институт остался далеко позади. Остались позади мелкие или просто проходные роли. Уже победно шагал по стране опер № 1 Миша Разов. Уже Обнарова стали узнавать на улицах. Но ничего не менялось.

Нет. Необходимо уточнить. Добавились развеселые мужские компании, где пили много, со вкусом и кутежами до утра.

Отголоски этих кутежей то и дело мелькали в «желтой прессе», которую соседи услужливо приносили родителям почитать. Газетные полосы напоминали сводки с полей сражений, где подробно перечислялось количество поверженных противников, объем причиненного увеселительным заведениям вреда и личный ущерб развеселой компании, в том числе в связи с вмешательством правоохранительных органов.

В один из приездов сына Сергей Дмитриевич Обнаров собрал и положил перед ним всю эту «желтую прессу». Придавив уже нетвердой рукой плечо сына, сказал: «Читай!» Сын попытался было отшутиться, мол, «если бы молодость знала»… Однако отец был непреклонен.

– Читай! – с нажимом повторил он и ушел на кухню.

Уже вечер погасил дневной свет, уже стало совсем темно, уже педантичная Марта Федоровна приготовила ужин, а сын все сидел и сидел среди разложенных газетных и журнальных вырезок, в темноте, застыв неподвижно, точно изваяние, устремив сосредоточенный взгляд туда, где гнездилась истина.

Тогда взрослый сын в первый раз просил у родителей прощения.

С тех пор, «выходя в свет», он старался вести себя так, чтобы не попадать в ситуации, которые могут быть превратно истолкованы. Даже для того, чтобы, например, на премьере просто выпить стакан воды, вынужден был прятаться, чтобы репортеры не увидели его со стаканом в руках и не напридумывали черт-те что.

Он стал чрезвычайно разборчив в посещении светских тусовок, бывал только там, где был действительно достойный повод и элитный круг приглашенных, по мелочам не светился, избегал интервью, да и премьеры своих фильмов посещал далеко не всегда. Он стал уделять внимание благотворительным мероприятиям в помощь престарелым артистам, посещал приюты для несовершеннолетних правонарушителей, где с удовольствием общался с детьми. Постепенно за ним закрепилась репутация чрезвычайно талантливого, успешного, но чрезмерно закрытого артиста.

Голодной «желтой прессе» только и оставалось теперь что безуспешно «женить» его, не имеющего спутницы жизни, то на одной, то на другой исполнительнице главной женской роли в его фильмах. Но к такому ажиотажу мать привыкла и уже не обращала на новую сплетню никакого внимания.

Мать искренне желала, чтобы сын нашел свое счастье. Ей хотелось успеть понянчить внуков. Ведь у ее сына было все для семейного счастья: и молодость, и достаток, и устоявшийся характер, и голова на плечах. Не было только той, единственной…

– Проходи, проходи… – Обнаров легонько подтолкнул Таю, в нерешительности застывшую на пороге, вглубь прихожей. – Мама, мы дома! – крикнул он. – Встречай!

Торопливо вытирая руки фартуком и коря себя за то, что «растяпа, не успела фартук снять», мать вышла из кухни.

Внимательный оценивающий взгляд одной, легкое смущение другой.

Мать сразу отметила: красивая, стройненькая, обаятельная.

– Милые дамы, – с чуть смущенной улыбкой начал Обнаров. – Позвольте мне представить вас друг другу. Таечка, это моя мама – Марта Федоровна.

– Добрый день, – запинаясь от волнения, произнесла Тая и протянула Марте Федоровне букет. – Мне очень приятно познакомиться с вами.

– Мама, эта очаровательная девушка моя будущая жена. Тая.

– Мне тоже приятно, что вы пожертвовали своими прекрасными цветами в мою пользу, деточка, – невозмутимо сказала мать. – Я знаю своего сына. Он никогда не дарит матери цветов. А это так приятно! Ну, не смущайтесь. Тут вам скорее плюс, чем минус. В наше время люди не любят делать жертвы. Пусть даже маленькие. Я рада знакомству. Проходите. Будем обедать.

За обедом, плавно перетекающим в ужин, говорили о вещах нейтральных, ни к личностям, ни к актерской профессии не имеющих никакого отношения. Мать вдруг обнаружила, что Тая – хорошо воспитанная, образованная, приятная в общении девушка. Матери понравилась, как дипломатично, не высказывая категоричных суждений, она выходила из самых щекотливых ситуаций, как с уважением относилась к мнению собеседника, даже если была не согласна с ним. Особенно мать отметила для себя, что вопреки этикету, предписывающему именно мужчине проявлять за столом заботу о женщине, Тая с удовольствием и, как показалось матери, от души, не напоказ, заботливо следила за тем, чтобы ее сын не сидел с пустой тарелкой, чтобы хорошо поел, то и дело понемногу подкладывая ему на тарелку многочисленные яства. Её тронуло, что «первый кусок» Тая стремилась отдать ее Косте, о себе не думая вообще. Каким-то непостижимым чутьем эта молоденькая девушка чувствовала малейшие нюансы настроения ее сына и либо подстраивалась под них, либо легким усилием дотягивала его настроение до нормы.

Когда дамы дружно принялись готовить стол к десерту, настояв на том, чтобы мужчина отдыхал и не расходовал себя по пустякам, Константин Обнаров убедился, что Тая матери по-настоящему нравится, и мать одобряет его выбор.

– Константин, почему ты так долго скрывал от меня Таечку? Это непростительно и возмутительно, – за десертом не выдержала, сказала мать.

– Не скрывал я, – он лукаво улыбнулся, предвкушая материнский «конфуз».

– Сколько лет вы знакомы?

– Мне кажется, всю жизнь, – уклончиво ответил сын. – Я хочу, чтобы ты не сомневалась: решение пожениться мы приняли чрезвычайно взвешенно. У нас было время подумать.

Мать довольно закивала, растроганно приложила уголок фартука к глазам.

– Мама… Опять слезы!

– Я… Я так рада за вас! Идите ко мне!

Мать обняла обоих, поочередно поцеловала.

– Я так рада за вас! – шепотом, борясь со слезами, вновь повторила она.

– Марта Федоровна, не плачьте, прошу вас, – Тая погладила мать по руке. – Хотите, мы для вас сделаем что-нибудь необычное, радостное, чтобы опять улыбка засияла на вашем лице?

– Это что же мы такое сделаем? – заинтересовался Обнаров.

– А хотите, Марта Федоровна, Константин вам сейчас споет?

– Что?! – изумился Обнаров.

– Что вы, милая! Он никогда дома не поет. Я удивляюсь, как в «Оде нищим» его петь уговорили.

– Я вижу гитару на антресолях. Я сейчас.

Тая ловко встала на подлокотник кресла, дотянулась до грифа и осторожно достала гитару.

– Чувствую я, давненько ваши гибкие музыкальные пальцы, Константин Сергеевич, не касались этого инструмента, – улыбнулась Тая, осторожно стирая с рыжего корпуса пыль. – Прошу! – она протянула гитару Обнарову. – Марта Федоровна, у вашего сына божественный голос. Очень нежный, с легкой хрипотцой. Прошу заметить, как раз то, что трогает женские сердца.

Обнаров улыбнулся ей хищно, шепнул: «Ты поздновато подсказала, с чего мне надо было начинать». И уже всем:

– Н-да-а… Когда-то наша «джаз-банда» гремела на студенческих капустниках и в переходах метро. Кстати, в метро нам даже деньги кидали. Иногда даже на пачку сигарет можно было наскрести. Вот это был успех! А пара-тройка песен в кино, несмелый вокал в театре – отнюдь не показатель. Так что, – он взял аккорд, прислушался к звуку, – строго не судите. Сейчас… – пальцами он пробежал по колкам, подстроил инструмент. – Сейчас-сейчас…

Несколько пробных аккордов, и в гостиной, освещенной неярким светом свечей, полилась песня.

Еще одно забывчивое слово,

Еще один случайный полувздох —

И тосковать я сердцем стану снова,

И буду я опять у ваших ног… [9]

Мать с наслаждением слушала романс, то и дело смахивая непрошенную слезу, и улыбалась каким-то своим, потаенным мыслям.

Потом они пели все вместе Визбора, Есенина, Окуджаву, Вертинского и даже несколько хулиганских дворовых песен. Потом, когда умолк последний аккорд, мать вдруг сказала:

– Все, дорогие мои. Пора мне. Константин, вызови мне, пожалуйста, такси.

– Куда ты на ночь глядя?

– Не будь эгоистом, сын. Тебе я достаточно времени уделила. Меня сестрица твоя, Наташка, ждет. Поеду на результат ремонта взгляну.

Прощались тепло, и мать опять не удержалась от слез, обнимая на прощанье Таю.

– С вами душой отдохнула, дорогие мои. Берегите себя. Константин, будь добр, проводи меня до такси, – попросила мать.

Стоя в лифте, мать то и дело внимательно поглядывала на сына.

– Мам, спасибо тебе.

– Пустое. Я поживу у Наташки пару дней. Потом домой, в Питер, поеду. Не буду вам мешать.

– Ты не мешаешь.

– Это тебе я не мешаю. Сын! – она строго взглянула на Обнарова, – не обижай ее.

Он смутился.

– Что ты?! Я не умею…

Она смотрела в окно на засыпающий, украшенный разноцветными огнями город. Пространство комнаты разделяло их.

– Вот мы и одни.

От его голоса она вздрогнула.

– У тебя замечательная мама, – попытавшись сыграть непринужденность, произнесла Тая.

– Да, – Обнаров кивнул.

Он подошел к ней. Сейчас они стояли друг напротив друга, совсем рядом, как тогда, в аудитории.

– Что случилось? – ладонью он коснулся ее щеки.

Она уклонилась.

– Извини. Нужно убрать посуду со стола.

– Бог с ней, – он поймал ее за руку. – Ты напоминаешь мне сейчас запертую в клетке птицу. Что не так? Тая, я сделаю все, как ты захочешь. Скажешь отвезти домой, отвезу. Скажешь, что решила остаться, я буду счастлив. Только в молчанку со мною играть не надо.

– Я… – она запнулась.

Он не торопил.

Ее щеки залил румянец. Наконец, справившись с собой, она продолжила:

– Вероятно, это дурной тон – оставаться на ночь с мужчиной, которого знаешь несколько часов. Я боюсь, что ты будешь плохо обо мне думать, если я останусь.

– Плохо думать… – растерянно повторил он. – Мы решили быть вместе. Какая разница, когда ты останешься у меня, сегодня, завтра, неделю, месяц спустя? Кому до этого какое дело? «Дурной тон»… Для меня важно только то, чего хочешь ты.

– Так! Хорошо. Я все поняла. Давай быстрее с этим покончим! Где спальня? Идем!

Она взяла его за руку, потащила за собой.

– Вот кровать. Вот мы. Мне самой раздеться? Или… Как это обычно принято у тебя? – в сердцах выкрикнула она.

Он обнял.

– Пусти меня!

Тая попыталась вырваться, раз, потом другой. Он не отпустил.

– Тихо, тихо. Успокойся. Успокойся, – Обнаров нежно гладил ее по голове, точно капризного ребенка.

Наконец она затихла. Он отстранился, отвернулся.

– Костя, я боюсь разочаровать тебя…

Горячей щекой она прижалась к его плечу, дрожащей рукой коснулась его спины. Сквозь тонкую ткань пуловера он почувствовал и это горячее прикосновение, и легкую нервную дрожь в ее пальцах, и то, что она была вся напряжена, как струна. Он боялся шевельнуться, боялся вспугнуть.

– Наверное, это старомодно, но…

– …твои отношения с мужчинами не доходили до постели, – все же не выдержал, помог он.

– У меня вообще не было никаких отношений. Ты – первый мужчина, который поцеловал меня…

Она сказала то, что хотела.

Обнаров обернулся, привлек ее к себе, заглянул в глаза, где так близки были слезы. Только тут он понял, как по-разному они воспринимают то, что может произойти этой ночью.

– Доверься мне, – прошептал он. – Я сделаю все, чтобы не разочаровать тебя.

Он осторожно выбрал шпильки из ее роскошных пепельных волос. Тяжелые локоны упали ей на плечи, заструились по спине. Она замерла, взгляд стал напряженным, чужим. Он убрал непокорную прядь от ее лица, улыбнулся.

– Поехали?

– Куда? – она точно ждала эту «отсрочку», взгляд вновь потеплел.

«Господи, что же творится в твоей умненькой головке, девочка моя? Что же ты там себе про нас, мужиков, страшного нафантазировала?» – невольно подумал Обнаров.

– Таечка, мы едем веселиться. Мы едем танцевать! Я знаю один очень недурной ночной клуб…

В ночном клубе ей не понравилось.

Немного потанцевав, выпив шампанского, насмотревшись на все и на всех, Тая заскучала. Калейдоскоп чужих лиц, тупо бьющая в уши музыка, похотливые позы охотниц-дам, смакующе-оценивающие взгляды мужчин, пропитанная фальшью атмосфера – все это начинало действовать на нервы.

«Почему же я такая упрямая? – корила себя Тая. – Из-за меня он пришел сюда, из-за меня терпит назойливое внимание, играет бесшабашно веселого, «своего» парня, заученно улыбается, постоянно курит, молча психует… Из-за меня он испортил себе вечер. А я сама себе вечер испортила».

– Я не хочу здесь больше оставаться, – вдруг сказала она. – Давай уйдем.

Рядом, но не касаясь друг друга, они шли к стоянке по освещенной рыжим электрическим светом набережной Москвы-реки. Полная луна серебряным долларом висела в черно-звездном небе, ее отражение дрожало, покачивалось в воде мириадами крохотных блестящих лодочек. Огни набережной скользили по волнам водной глади, точно разноцветные кометы. Может быть, кто-то сейчас любуется этой красотой.

– Костя, прости меня.

Она взяла его под руку.

Обнаров сжал ее ледяные, продрогшие пальцы.

– Ты же замерзла…

Дыханием он стал согревать ее ладони, бережно гладить тонкие озябшие пальчики.

– Мне страшно! – с болью в голосе произнесла она. – Ты был сейчас таким… Таким чужим…

– Не говори ничего. Просто будь рядом.

Он привлек ее к себе, обнял, с наслаждением вдохнул запах ее волос. Она доверчиво прижалась к нему, обняла.

– Оба-на! Какая краля!

Двое подвыпивших молодых людей с начатыми бутылками пива в руках остановились рядом и бесцеремонно стали рассматривать Таю.

Обнаров обернулся, заслонил Таю спиной.

– Спокойно. Стой сзади, – коротко бросил он.

– Васек, ты видел когда-нибудь таких красивых баб?

– Не-а… – протянул Васёк и приложился к горлышку бутылки.

– И я не видел. Ты хочешь такую бабу, Васёк?

Васёк рукавом вытер губы, протянул Тае бутылку.

– Иди, глотни. Пивко с водярой. Коктейль для души. Сами с Гуней делали.

– Оставь! – рявкнул Гуня, ударив напарника по руке. – Чего ты ей бутылку суешь? Обидишь. Ты бы ей еще чего сунул. Рот у нее большой, обслужит по высшему классу!

Короткий, резкий удар под дых. Скрюченная, оседающая фигура Гуни. Заломленная назад рука. Вырываемая из нее бутылка. Резкий взмах. Удар по голове. Звон разлетающихся по асфальту осколков… Картинка длиною в мгновение.

Крик: «Убью, козел!» Звук бьющегося стекла. Осколок, за горлышко зажатый в бойкой руке. Пьяный мат. Пара жестких выпадов. Женский крик. Подножка. Вдогонку удар в прыжке по позвоночнику, между лопаток. С матом летящее на асфальт тело. Разбитое лицо. Кровь.

Ночь. Набережная. Купающаяся в Москве-реке луна. Два распластанных на асфальте тела…

Резкое: «Идем к машине!»

Они проехали пару кварталов, там Обнаров остановился.

– Испугалась? – он обернулся к притихшей девушке.

– Испугалась… – эхом ответила она. – У тебя кровь!

– Где?

Осторожно носовым платочком Тая коснулась его лица, вытерла ползшие по щеке капельки крови.

– Ерунда. Отлетевшим осколком стекла задело. Невезучая у меня щека. Прямо по твоим царапинам!

Он улыбнулся. Напряжение стало спадать.

– Костя…

– Что?

– Спасибо тебе.

– За что спасибо-то? Люди будут две недели с синяками ходить. А второй бедолага при падении, кажется, нос сломал.

– Спасибо за то, что защитил. За то, что оказался именно таким, как я хочу, – ее голос дрогнул. – За то, что…

Он не дал ей продолжить. Слова утонули в долгом волнующем поцелуе.

– Едем домой, – деликатно высвободившись, предложила она и со счастливой улыбкой добавила: – Теперь я точно знаю: с тобою мне ничего не страшно…

Лифт давно застыл на его двенадцатом этаже, а он все не мог заставить себя оторваться он этой девушки. Он бережно целовал ее губы и шалел от ощущения того, что они были ласковыми, доверчивыми, безвольными, какими бывают только губы твоей любимой.

Наконец, взявшись за руки, бегом они добрались до двери в квартиру, и здесь, у порога, вновь застыли в страстном поцелуе. В прихожей Обнаров рывком снял куртку, бросил ее на пол, уверенным движением подхватил девушку на руки и понес в спальню.

Нескромные руки. Летящая на пол одежда. Загадочный лунный свет, падающий сквозь оконный проем на нетронутую постель. Большой, лукаво улыбающийся игрушечный ежик на тумбочке.

– Я…

Он не дал ей закончить фразу. Слова утонули в мягком, опьяняющем поцелуе.

Он нежно водил губами по ее рту, то едва прикасаясь, то властно и настойчиво отвечая на ее поцелуи, ласкал ее тело, деликатно оставив на нем лишь тонкую ткань лифчика и кружевные трусики. Покрывая ласкающими требовательными поцелуями ее шею, плечи, он спускался все ниже, к груди. Он держал ее в объятиях, и Тая чувствовала пьяняще-нескромные прикосновения его рук, ласкающих ее грудь через тонкое кружево. Наконец, видимо решив, что больше не должно быть препятствий, запутавшись в тонкой вязи бретелей и кружева, Обнаров рванул ткань, и она податливо раздалась. Он удовлетворенно улыбнулся, почувствовав, как Тая затрепетала в его объятиях, когда он прикоснулся кончиком языка к ее напрягшемуся соску, накрыв его потом горячим поцелуем. Не убирая руки от ее обнаженной груди, он вновь стал целовать ее губы, ставшие чуть припухшими и сухими от нахлынувшего желания. Одежда стала ненужной. Она сбросила на пол его пуловер, за ними последовали джинсы. Он подхватил ее на руки и положил на кровать.

– Боже! Ты так прекрасна! – прошептал Обнаров, лаская ее уже беззащитное тело, даря ему россыпи самых нежных, самых ласковых поцелуев.

Он заставил ее судорожно застонать в сладостной истоме, когда до легкой боли сжал ее груди, искусно лаская языком соски. Тая изогнулась дикой кошкой, запрокинула голову, подставляя изящную длинную шею его поцелуям, потом всем телом подалась вперед, с силой прижалась к нему, припала к его губам. С глухим стоном Обнаров оторвался от нее. Он стал целовать ее живот, ласкать шелковистую кожу бедер. Наконец, его проворные пальцы скользнули под ее маленькие кружевные трусики. Она вскрикнула, Обнаров заглушил этот возглас восторга долгим, тягучим поцелуем.

Чутко ощутив ее состояние, Обнаров остановился, осыпал поцелуями мягкую выпуклость ее живота и нетерпеливым движением снял с нее трусики.

Тая притянула его к себе, заставила вжать свое тело в кровать.

– Родная моя, любимая моя, нежная моя… – шептал он, обжигая ее ухо горячим дыханием.

Он откинул прочь из-под ее головы мешавшие подушки, властно обнял за талию, на секунду замер, и словно небо обрушилось на землю. Она задохнулась восторгом, застонала, он заглушил этот стон нежнейшим поцелуем.

– Я люблю тебя… – шептал он. – Люблю тебя…

От того, как она была нежна и доверчива, как открывалась перед ним, у него кружилась голова, и сердце накрывала душная волна нежности. Он любил ее бережно, не позволяя себе бешеного ритма страсти, заботясь сегодня о ней, и только о ней.

Обессиленные, счастливые, они лежали обнявшись.

– Я люблю тебя, родная моя. Люблю тебя, моя милая девочка… – шептал он ей на ушко.

– Я совсем не понимала, как надо, правда? – чуть смущенно произнесла она.

– Ты мне подарила неземное блаженство, – он поцеловал ее, благодарно и нежно. – Я испытал самое сильное наслаждение, какое только может испытать мужчина.

Тая теснее прижалась к нему.

– Ты не уйдешь?

– Никогда…

Она очень быстро уснула на его плече.

Обнаров смотрел, как она спала, доверчиво, точно ребенок, прижавшись к нему, чувствовал ее тепло, слышал биение ее сердца, ощущал приятную тяжесть ее тела. Он был счастлив. Он не мог, не хотел засыпать, не желая отказываться от наслаждения ощущать ее. Скоро его правая рука и плечо затекли. Не обращая внимания на боль, он стал ждать, когда это пройдет, и незаметно уснул.

Глава 3. Вместе

– Да! Мы сделали это! – вскинув руку, выкрикнул Сергей Беспалов.

Его голос эхом отозвался в огромном пространстве съемочного павильона киностудии.

– Молодец, Старый! Могёшь! Могёшь, обормот! – Беспалов по-дружески обнял Обнарова за плечи.

– Великолепно! Надо этот вариант оставлять, – все еще неотрывно глядя на погасший экран просмотрового монитора, сказал Талгат Саддулаев.

– Если режиссеру нравится… – Обнаров поднялся, потянулся, хрустнув косточками, обернулся к Мелехову. – Антон, ты – сопродюсер. Ты-то чего молчишь?

Мелехов пожал плечами.

– Костя, я согласен с Талгатом. Последний вариант и покажем англичанам. Здесь у Роберта Скотта так романтично глаза сияют. Эпизод прощания с Кэтлин – просто фейерверк чувств.

– Ну и славно, – кивнул Обнаров. – Дина! – крикнул он костюмеру. – Пожалуйста, примите мундир и проверьте верхнюю пуговицу. По-моему, я ее почти оторвал. Прорезь петли слишком узкая.

– Талгат, мы обедать-то сегодня будем? – спросил Сергей Беспалов режиссера.

– Надо. Уже башка не варит. Надеюсь, наши английские коллеги оставили нам хотя бы по корочке хлеба.

– Все. Обедать! Братцы, обедать!

Саддулаев поискал взглядом Обнарова.

– Переодеваться пошел. Костя не может позволить себе появиться в кафе в нижнем офицерском белье.

– У Андрюхи Шерстнёва такой проблемы не было, – сказал Мелехов. – Думаю, англичане правы, что настояли на его замене. Внутренний стержень у него не тот. Личность не сыграешь. Опять же, с его мутным глазом, да с похмелья…

Саддулаев усмехнулся, пригладил короткую густую черную с проседью бороду.

– Антон, тот скандалище у меня в печенках. Конечно, обидели Шерстнёва, слов нет. Идея-то его. Под него и сценарий писали, и уже часть материала отсняли. Но это не наше решение и тем более не Обнарова. То, как он обещал разобраться с Костей – ни в какие рамки! Стыдно слушать было и страшно.

Мелехов взъерошил волосы, потер затылок, точно его нещадно ломило.

– Устал я от его загонов, если честно. Говорил же: или работай, или водку лакай! Все без толку. Теперь бегает, кулаками машет.

Саддулаев распахнул дверь в кафе, обернулся к Мелехову.

– Правило помнишь?

– Обижаешь, Талгат. В кафе – ни слова о работе.

– Коstya! Come to us, to our table! [10] – приветливо махал рукой Шон Олбрэн, увидев в дверях кафе Обнарова. – It’s not merry without you. [11]

Англичане сидели шумной компанией, сдвинув вместе три столика.

– Sorry, Shon. Maybe a bit later. I’ll have to speak to my friend Sergei. Thank you for invitation. Sorry, again [12] , – ответил Обнаров.

Он прошел к столику в дальнем углу зала, где с уже принесенным официанткой заказом его ожидал Сергей Беспалов.

– Шута нашли… – мрачно усмехнулся Беспалов. – Садись ешь, пока окончательно не остыло.

– Не нуди. Нормальные ребята.

– Ага. Судя по гонорарам, точно. Этот английский у меня в печенках. Зубрю, зубрю… Все зря. Сказать без зубрежки ничего не могу!

Глядя на кислую физиономию друга, Обнаров улыбнулся.

– Что-то подсказывает мне, что дело не в наших английских коллегах и не в английском, которого я, кстати, не знаю тоже. Рассказывай.

– Думаешь, стоит?

– Рассказывай.

Сергей Беспалов был огорчен и растерян.

– Нет, я не понимаю, Костя, я обидел тебя чем-нибудь? Или, может быть, одеяло на себя тяну? Или наша с тобой дружба не проверена временем?

– Ты про что, Серый? – Обнаров с искренним недоумением смотрел на сидящего за столиком напротив друга.

– Сказать, что я огорчен, Костя, это ничего не сказать. У меня в голове не укладывается, как ты так мог поступить?! Ладно, с кем-то, но со мной! – с видом потерявшего смысл жизни человека Беспалов ковырял вилкой салат.

– Говори прямо. Перерыв заканчивается. Не томи.

Беспалов тяжело вздохнул, поднял грустный, с поволокой слез взгляд к потолку.

– Конечно, тебя можно понять. Пять превосходных ролей за последний год. Что с нами, смертными, вам, небожителям…

Обнаров бросил вилку и нож на тарелку. На шум тут же обернулось несколько любопытных.

– Серега, в ухо дать? – очень серьезно поинтересовался он.

– Дай… – упавшим голосом попросил Беспалов. – Только я все равно не пойму, – он выдержал паузу, подался чуть вперед, к Обнарову, – почему ты сегодня, сукин кот, весь счастьем светишься?

– Елки-палки! Серый!!!

Не обращая более никакого внимания на Беспалова, Обнаров продолжил трапезу.

Беспалов рассмеялся.

– Ладно-ладно, Костик. Колись. Порадуй друга.

– Отстань.

– Ясно. Что ж тут поделаешь… – мечтательно глядя в потолок, вздохнул Беспалов. – Рано или поздно это должно было произойти.

– Отстань!

– Кто она?

Обнаров глянул на часы, взял стакан сока, сделал несколько торопливых глотков, поднялся.

– Ты идешь или нет?

– Иду. Куда ж ты без меня?

В коридоре Беспалов обнял друга за плечи и заговорщически зашептал:

– Мне-то можно. Я же человек проверенный.

Обнаров хмуро глянул на него, отстранился.

– Слушай, проверенный человек, от твоего пустословия у меня голова болеть начинает. Прибавь шагу, опаздываем.

У входа в павильон Обнарова окрикнул, подозвал режиссер Талгат Саддулаев.

– Костя, извини, один очень важный вопрос! – Саддулаев был чрезвычайно серьезен.

– Да, слушаю.

Режиссер взял его под руку, отвел в сторонку.

– Порадуй, расскажи по секрету, почему счастливый такой? Почему весь как солнышко светишься?

– Вы что, сговорились? Рабочий материал у меня сегодня такой. Я адекватен сценарию! – в сердцах сказал Обнаров и, склонившись к уху Саддулаева, добавил: – Катитесь к черту, Талгат Сабирович!

В дверь аудитории вежливо постучали.

Профессор Преображенский прервал себя на полуслове, манерно произнес:

– Да-да! Входите же.

Но никто не вошел. Вместо этого чья-то рука торопливо поманила профессора, и тот вышел, плотно прикрыв за собой дверь.

– Приветствую, Алексей Петрович!

– Здравствуй, Константин Сергеевич!

Мужчины обменялись рукопожатием.

– Вы извините меня великодушно. Помешал вам. Мне бы Ковалеву. На пару минут, – извиняющимся тоном произнес Обнаров.

Преображенский пожевал пустую курительную трубку и нехотя, тоном вынужденного говорить произнес:

– Вот что ты делаешь сейчас, Костя?

– Что я делаю?

Преображенский вздохнул, нахмурил брови.

– Не трогай девочку. Умненькая, чистенькая, талантливейшая девочка. Еще ребенок. Сирота. Выросла в детском доме. Тебе баб мало?

– Алексей Петрович, я как-нибудь…

– Именно «как-нибудь»! – хмуро перебил его Преображенский. – Костя, не смей! Не смей! – с нажимом повторил профессор.

– Алексей Петрович, я сам решу, что…

– Решит он! – опять перебил, не дал договорить Преображенский. – Я знаю, как ты решаешь. Раз, два, переспал – и проваливай! Не одной и не двум слезы после тебя вытирал.

– Алексей Петрович, давно это было…

– Ой! – ехидно хохотнул Преображенский. – Горбатого даже могила не исправит. Вспомни прошлый «Кинотавр». О твоих похождениях народ и сейчас легенды слагает. Только я за четыре дня пребывания видел тебя с… – Преображенский на секунду запнулся, вероятно, подсчитывая: – …с девятью дамами. Наши номера были по соседству, если ты помнишь. От твоих ночных оргий у меня кровь в жилах стыла! А то, что ты устроил на мастер-классе, просто возмутительно! Ты явился к студентам как преподаватель, как наставник, как пример для подражания. А что вышло? Мероприятие ты сорвал. Мало того, воспользовался минутной слабостью студентки. Безнравственно, публично, в учебной аудитории, допустил интимные отношения.

– Какие отношения?!

– О ваших поцелуях и объятиях весь вуз шушукается. Позор! Какой ты наставник? Какой из тебя пример для подражания?! Стыдно, честное слово! Ладно, она совсем юная, ничего не понимает, летит как бабочка на огонь. Но ты-то, ты! Вот что, Константин. Мои студенты – это мои дети! Если твои похождения будут продолжаться, я буду вынужден принять меры. Ты репетируешь Володина в «Мужском сезоне», о котором мечтал? Я позвоню Серебрякову, и с роли тебя снимут. Ты планируешься в двух масштабных телевизионных проектах. В один из них ты точно не попадешь, я лично поговорю со спонсором. Моей власти председателя Союза кинематографистов хватит! Я испорчу тебе жизнь, Костя. Не потому, что я чиновник со связями. Потому, что ты неправ. Выбирай, Костя. Выбирай!

Обнаров зажмурился, точно от пощечины, перевел дух.

– Сильно… – только и сказал он.

Профессор Преображенский вернулся в аудиторию и мягко произнес:

– Тасенька, это к вам. Постарайтесь недолго.

Аудитория было зашумела, делясь предположениями, но не разделявший общего любопытства профессор грозно возвестил: «Тишину мне! Я продолжаю!» – и аудитория тут же послушно умолкла.

– Что случилось, Костенька?! – взволнованно спросила Тая. – На тебе лица нет.

– И что вместо? – съязвил Обнаров. – Хотя… Кажется, я догадываюсь.

– Ты похож на колючего ежа. Пожалуйста, убери колючки.

Он усмехнулся.

– Глупость какая…

– Ты за мной?

– Я по дороге в театр.

– Я так соскучилась! – радостно заулыбалась она и попыталась обнять.

– Не здесь! Все нежности потом! – жестко сказал Обнаров – Вот, держи, – он протянул ей новенький мобильный телефон. – Меня выводит из себя, что невозможно связаться с тобой!

– Мимоходом… На нежность нужно разрешение… Выводит из себя… – растерянно повторила она.

– Не перебивай меня. Молчи и слушай! – повысил голос Обнаров. – Это слайдер. Просто сдвинь вверх экран и снимется блокировка. Видишь?

Тая внимательно смотрела на него.

– Что ты на меня смотришь? На телефон смотри! Напряги мозги и запоминай. Десять раз повторять у меня времени нет! – в сердцах прикрикнул он. – Нажимаешь на цифру два, удерживаешь нажатой клавишу подольше, и автоматически пошел набор моего номера. Понятно? Чтобы ответить на звонок, просто нажми клавишу с зелененьким телефоном или сдвинь вверх экран. Поняла?

Она молчала. Сейчас этот жесткий, взвинченный человек ничем не напоминал ей того нежного и внимательного мужчину, с которым она провела прошедшую ночь. Невольно подумалось: «Может быть, права была бабушка, что им всем от нас только одно нужно?»

– О чем ты думаешь, черт возьми?! Взгляд тупой. Что за прострация? Соберись! – он тряхнул ее за плечо. – Тая!

– Мне нужно идти… – Тая сделала шаг прочь, потом вдруг резко обернулась, сунула ему в руки злополучный телефон. – Не нужно мне ничего! Я не хочу «мимоходом»! Я не хочу никого выводить из себя!! И разрешения мне на нежность не надо!!!

– Я не мог поступить иначе. Слишком много моих ребят здесь легло. Зачистка – всегда крайняя мера. Идет война. Война предполагает жестокость. Потому что есть враг. Этот враг стреляет. Стреляет в тебя, в твоего командира, в необстрелянного черпака, стреляет в твоего боевого товарища, брата по духу, с которым ты еще в первую чеченскую, который тебе спину прикрывал в мясорубке, где лег каждый второй! Война – это не игра, гражданин следователь, не кино. Это жестокость, грязь, пот и слезы. И если я замочил суку, что сожгла БТР с моими хлопцами, я поступил правильно. Именно так поступают с врагом на войне. Если б я мог уничтожить ублюдка еще раз, я бы сделал это, испытывая глубокое моральное удовлетворение. И мне плевать, сколько жен или детей у него осталось!

– Стоп! Стоп! Стоп! – крикнул Кирилл Серебряков. – Костя, что это? Что это за завывания? Что это за халтура?!

Режиссер-постановщик обхватил голову руками, обреченно склонился к стоящему в проходе зрительного зала заваленному бумагами столу и застыл в этой усталой, жалкой позе.

– А, по-моему, нормально сейчас было… – в тишине пустого зрительного зала голос Сергея Беспалова звучал неестественного громко.

– Сережа, вот только ты сейчас помалкивай. Ладно?! – вспылил Серебряков.

Режиссер-постановщик вскочил и нервно заходил по проходу вдоль сцены.

– Костя, о чем ты сейчас думаешь? Ты где угодно, только не на репетиции. Костя, что ты играешь? Я тебя спрашиваю, что ты играешь?! Откуда эта неуверенность, растерянность? Володин говорит: «Если я замочил эту суку, что сожгла БТР с моими хлопцами, я поступил правильно!» Еще он говорит: «У меня приказ Родины. Я – солдат. Идет война. Он – враг. Если бы я мог уничтожить ублюдка еще раз, я бы сделал это!» Он даже тени сомнения в своей правоте не допускает. Эта его правота проверена первой чеченской. Проверена кровью его друзей, понимаешь? Он боевой офицер, а не сопливая профурсетка! Черт бы вас побрал обоих!!!

Серебряков щелкнул зажигалкой, нервно закурил.

– У меня такое ощущение, что я не «Мужской сезон» ставлю, а «Рабыню Изауру». Что уставились? Еще раз!

– Кирилл, дай перекурить. Одно и то же весь вечер гоняем! – взмолился Беспалов.

– Я умотаю вас, раздолбаи, пока из вас правда наружу не попрет, да так, чтобы эту правду даже близорукий зритель с последнего ряда балкона мог разглядеть и пощупать! Еще раз! Погнали!

Серебряков сел на уголок своего стола и выжидающе уставился на сцену.

– Старый, что стряслось? – шепнул Беспалов Обнарову. – Мы можем до радужных кругов эту муть гонять, если ты не включишься.

Тот поднял невидящий взгляд, усмехнулся.

«Выбирай, Костя! Выбирай!» – казалось, голос Преображенского громовым эхом летел по театру.

– Так, я не понял! – рявкнул Серебряков. – Беспалов, что за сопли? Работаем!

Сергей Беспалов демонстративно закурил, поудобней уселся на стуле, испытующе глянул на Обнарова, выпустил в сторону, в пол, сигаретный дым, полистал разложенные на столе бумаги.

– Ты готов? – едва слышно спросил он Обнарова.

Но тот будто не слышал.

– Майор Володин, по закону я должен отметить в протоколе допроса, испытываете ли вы раскаяние в содеянном? – осторожно начал Беспалов.

Обнаров никак не отреагировал на вопрос. Точно загипнотизированный, он не мигая смотрел на увешанный фотографиями и детскими рисунками задник сцены.

– У потерпевшего… – следователь в исполнении Беспалова осекся, поспешно пояснил: – короче, у того чеченца, что вы расстреляли, жена и пятеро детей остались. Двое маленькие совсем: два месяца и годик.

Сергей Беспалов в роли следователя был великолепен. Сейчас он как-то виновато, с оттенком стыда за ту функцию, что обязан по долгу службы в военной прокуратуре выполнять, смотрел на майора Володина, но смотрел не в глаза, глаз на майора он не смел поднять, смотрел на его сложенные на коленях жилистые сильные руки.

– Поймите, Николай Алексеевич, я помочь вам хочу. У суда может сложиться впечатление о вас как об очень жестоком человеке, – вкрадчиво говорил следователь. – У суда может сложиться впечатление, что вы оправдываете убийство. Ведь всегда есть выбор.

– Я не мог поступить иначе… – механически, глядя куда-то сквозь следователя, негромко произнес майор Володин.

– Стоп!!! – рявкнул Серебряков. – Да что ж такое-то?! Костя!

Обнаров потерянно склонил голову, весь как-то ссутулился, сжался. Он был сейчас похож скорее на немощного, скользкой биографии старика, чем на боевого офицера, Героя России, отстаивающего свою правоту.

– Костя, он не мог поступить иначе, – почти по слогам произнес Серебряков. – Не мог! – с нажимом повторил он. – Сделай мне с первой же фразы фон. Чтобы это «не мог поступить иначе» рефреном звучало на весь кусок. Я не пойму, что с тобой сегодня. Костя, ты здоров?

– Здоров.

– А где вдохновение?

Обнаров тяжело вздохнул, расправил плечи, взъерошил волосы.

– Извините. Давайте еще раз.

– Следователь, реплика пошла! – крикнул Серебряков.

– Поймите, Николай Алексеевич, я помочь вам хочу. У суда может сложиться впечатление о вас, как об очень жестоком человеке, – старался Сергей Беспалов. – У суда может сложиться впечатление, что вы оправдываете убийство. Всегда есть выбор.

– Я не мог поступить иначе. Слишком много… – Обнаров запнулся. – Да. Вы правы. Всегда есть выбор! – вдруг резко и жестко сказал он. – Извините, но репетицию я продолжать не смогу.

Он решительно поднялся, подхватил куртку и пошел за кулисы. Серебряков растерянно обернулся к Беспалову. Тот удивленно развел руками.

– Черт знает что! Через месяц премьера! Костя, ты куда?! – крикнул вдогонку Серебряков.

– Делать выбор!

Обнаров позвонил домой, ему никто не ответил. Он приехал домой и нашел квартиру пустой. Он тут же помчался в училище, но занятия уже закончились и даже самые добросовестные студенты разошлись по домам. Он поехал к ней. Он добросовестно звонил в дверь, но ему никто не открыл.

Он купил цветы, выбрал дорогие белые розы, самые лучшие. Он спешил с букетом назад, к машине, вспоминая ее искреннюю радость, ее лучистый счастливый взгляд и то, как бережно, точно ребенка, она прижимала цветы к груди. Он даже улыбнулся этим своим мыслям. Он очнулся от наваждения только тогда, когда увидел абсолютно пустую машину.

Крупные капли холодного осеннего дождя монотонно барабанили по стеклам. В тишине каждый порыв ветра выбивал на лобовом стекле барабанную дробь. Обнаров любил дождь. Дождь его успокаивал, заставлял чувствовать себя уютно, будь то в машине или дома, или в вагончике на съемочной площадке. Но сейчас то, как дождь барабанил в стекла, по капоту, по крыше, раздражало. Он сомкнул руки на рулевом колесе, склонил к ним голову, замер.

– Какой же я идиот! Непостижимо… – с болью в голосе прошептал он.

«Она доверилась мне, потянулась ко мне. А я? – думал Обнаров. – Забежал мимоходом, обидел, наорал, унизил. И это вместо того, чтобы сказать ей, что она мне нужна, что я чертовски соскучился, что люблю ее, милую, нежную, родную. В конце концов, нужно было узнать, как она чувствует себя. Первая ночь для женщины не проходит бесследно…»

– …! – вслух выругался он.

«Пусть все к чертям летит! Пусть все роли забирают! Столярничать буду. Только бы рядом с нею!»

Он откинулся на спинку сиденья, упрямо поджал губы.

– Дерзай, Преображенский, старый моралист! Бог в помощь!

Заливистая трель дверного звонка не умолкала.

– Вот люди! – сетовал сосед, направляясь к входной двери. – Три жильца, а дверь всегда Семен открывай.

Обутый в безразмерные клеенчатые шлепанцы на босу ногу, в широких семейных трусах и неизменной грязно-синей майке, он застыл у двери, прислушался, потом воровато спросил:

– Кто там?

– Добрый вечер. Простите за поздний визит, но мне нужна Таисия Андреевна Ковалева.

Мужской голос был подчеркнуто вежливым. Сосед почесал большой мясистый нос, потом поскреб щетину и, решив открыть щелочку, щелкнул замком.

– Добрый вечер, – незнакомец был сама любезность. – Таисия Андреевна дома?

Сосед окинул оценивающим взглядом позднего визитера. Мужчина был одет просто, но дорого. В его взгляде, во всем его облике чувствовалась некая власть, от чего Семену Андреевичу стало вдруг совестно и за свою наготу, и за нестиранную майку.

– Дома, – буркнул он и, переходя на тот же любезный тон, уточнил: – С кем имею честь?

– Константин, – представился незнакомец.

– А я Семен Андреевич. Сосед.

– Семен Андреевич, я могу войти?

Сосед снял удерживавшую дверь цепочку.

– Войти можете, но это бесполезно. Спит она. Тихо у нее, – сосед участливо махнул пухленькой рукой, точно по секрету продолжил: – Плакала сегодня. Тихонько-тихонько так. Деликатно. Но у нас же слышимость, сами понимаете. А сейчас спит. А вы что помрачнели?

– Это из-за меня она плакала. Я ее обидел. Должен попросить прощения. Затем и приехал.

– Нашу Тасеньку даже я не обижаю. Однажды, правда, за зад ущипнул. Так… Не со зла. Она девушка хорошая. Знаете, как меня успокаивала, когда с Катериной моей у нас разлад вышел! Ой-ёй! Держитесь, говорит, Семен Андреевич, любит она вас, и дороже вас у нее никого нету. Вот! Ну, чего встал-то, проходи, раз такое дело. Вторая дверь.

Переминаясь с ноги на ногу, сосед наблюдал, как неожиданный гость внимательным взглядом скользил по убогой прихожей, как шел к указанной им двери комнаты Таисии Ковалевой.

– Здесь? – гость указал на дверь.

– Да, – кивнул сосед, подтянул то и дело сползавшие с круглого живота трусы и деликатно добавил: – Я на кухне буду. Если что…

Осторожный стук в дверь. В ответ тишина, точно в комнате и нет никого. Обнаров немного нажал на дверь, она легко поддалась, распахнулась. Он вошел в комнату, испытывая смешанное чувство. Он был счастлив оттого, что все же нашел ее, и винил себя за бесцеремонность, за вторжение в ее личное пространство. Так или иначе, заключив сам с собою сделку, разбор своей вины он оставил на потом.

Тая спала. Она лежала на боку, сжавшись в комочек, до подбородка укрывшись одеялом. Кровать была узкой, продавленной, ржавой, вроде армейской. Выглядывавшее из конверта новенького белоснежного пододеяльника одеяло было старым, с торчащими то здесь, то там клоками грязно-желтой ваты. Убогое убранство постели так не сочеталось с ее иконописным лицом и всем ее обликом хрупкой, изысканной красавицы.

Он осторожно опустился на колени рядом. Припухшие веки, темные тени у глаз, скорбная морщинка у рта, неровное, беспокойное дыхание. Сердце сжалось от боли.

– Прости меня, – прошептал Обнаров и осторожно тронул ее разметавшиеся по подушке волосы.

Веки девушки дрогнули, она открыла глаза.

– Прости меня. Прости, пожалуйста. Мое поведение не имеет оправдания. Есть во мне гаденькая черта – порабощать других. Все время верх одержать хочется. Навязать свою волю, свой стиль общения. Есть жестокость и эгоизм. Но я обещаю тебе, я задавлю это, тебя это больше никогда не коснется, – он шумно вздохнул, попытался справиться с волнением. – Я люблю тебя. Если ты уйдешь, я… Я не смогу без тебя!

Он склонился, прислонился лбом к ее горячей щеке.

Она порывисто обняла его, всхлипнула.

– Тихо-тихо-тихо, родная… Таечка, милая моя, не плачь. Обматери, ударь, наговори гадостей, только не плачь!

Он обнимал ее и, покачивая точно ребенка, гладил по дивным, шелковым волосам.

– Я не буду плакать. Это нервы. Я так переживала за тебя!

– Переживала за меня ?

Ладонью он вытирал ей слезы, которые двумя извилистыми теплыми ручейками все бежали и бежали по ее щекам.

– Ты ведь как ежик.

– Ёжик?

– Глупый ёжик. Выставляешь колючки, а внутри доброе сердечко бьется. Неизвестное пугает тебя, потому что свершившееся было с тобою грубо и вульгарно. Колючками от неизвестности обороняешься, думаешь, там не может быть лучше. А там же я! Я люблю тебя. От любви нельзя обороняться, Костенька. Это грех. Это ведь дар великий!

– Таечка, родная моя…

Он, точно безумный, стал целовать ее мокрые от слез глаза и щеки, покорные мягкие губы.

– Прости меня. Прости. Прости, родная…

От нежности и любви, от осознания того, что любим, он вдруг почувствовал, как душная соленая волна накрывает его с головой.

Тая коснулась ладонями его лица, не дала спрятать взгляд.

– Всегда вспоминай эту минуту. Всегда, когда захочешь обидеть меня, – точно заклятье, произнесла она.

Застигнутый врасплох, он кивнул, прошептал:

– Обещаю.

По дороге домой Тая была тихой и задумчивой, сидела, прижав цветы к груди, вдыхая их приятный аромат. На набережной, той самой, где им, возвращавшимся из ночного клуба, встретились два хулигана, она вдруг попросила остановить машину, и по гранитным ступенькам спустилась к самой воде.

– Тая, что с тобой?

Обнаров подошел, обнял ее за плечи.

– Я просто хочу еще раз побыть на этом месте. Здесь я поверила в то, что не ошиблась в тебе, что ты настоящий.

Он поежился от пронизывающего ветра, теснее прижал ее к себе.

– Значит, плохи мои дела, раз пошли в ход реликвии прошлого…

– Ты же знаешь, что это не так.

– Я живой, Тая. Я не герой книжного романа. Я иногда очень спокойный, иногда орать могу, иногда бесшабашно смелый, иногда трус ужасный, иногда честный до неприличия, иногда не моргнув глазом вру, иногда умный, чаще всего глупый, иногда жестокий, но чаще мягкий и сентиментальный, иногда романтичный, а иногда прогматичнее и расчетливее меня нет. Я разный. Я живой. Если где-то я не дотягиваю до придуманного тобой идеала, я буду стараться. Подожди выносить приговор.

Она обернулась, посмотрела в его глаза.

– Я измучила тебя. У тебя грустные, усталые глаза.

– Я боялся, что ты не вернешься.

– Боялся? Тогда поцелуй меня. Поцелуй сейчас же! И обними. Покрепче. И никогда… Слышишь? Никогда не отпускай!

И было возвращение домой из убогой, чужой комнатенки, где остались все слезы и беды, и одиночество. И была ночь. И были его счастливые, горящие страстью глаза. Ее уступчивое: «Да». Его ненасытное: «Нет».

Он любил ее, как жадный, изголодавшийся завоеватель и как искусный любовник, как любящий и любимый мужчина, даря бездну нежности, радости, наслаждения. Она чувствовала, что желанна, она чувствовала, что любима, она чувствовала себя богиней в его руках.

Обессиленные, счастливые в объятиях друг друга, они уснули лишь под утро, когда в окне забрезжил розовый рассвет.

Таю разбудил его хриплый, больной голос.

– …не знаю. Знобит. Температура сорок. Голова болит, горло… – говорил кому-то Обнаров.

Голос доносился из кухни сквозь приоткрытую дверь.

Тая накинула его халат и пошла в кухню.

– Да, отлежусь сегодня. Извини, Талгат, что так вышло, – он поманил Таю рукой, обнял, чмокнул в лоб и страдальческим голосом продолжил: – Ты уж объясни нашим английским коллегам. Завтра? Завтра буду обязательно. Да… – он закашлялся, махнул рукой. – Бог с ними, с этими штрафными санкциями. Все. Пока! – он бросил телефон на диван.

– Костенька, ты заболел?

Тая взволнованно потрогала его лоб. Обнаров поймал ее руку, поцеловал.

– У меня сегодня съемка с восьми утра. Этот английский проект высосал из меня все силы, – своим обычным голосом произнес он. – Я просто хочу побыть с тобой полдня, в три у меня репетиция. Это ложь во спасение. Я не думал, что ты услышишь.

Он обнял ее, легонько, вскользь коснулся губами уголка ее губ.

– Видишь, опять не дотягиваю до идеала.

– Ты напугал меня.

Последовавший поцелуй был лучшим средством заслужить прощение.

– Нас ждет сегодня одно очень важное дело, – оторвавшись от ее губ, прошептал он. – Прежде это нужно обсудить.

– Какое дело?

Он улыбнулся.

– Давай поедим чего-нибудь. Жутко есть хочется. Обсудим за завтраком.

В приготовлении завтрака Обнаров был плохим помощником, потому что то и дело звонил телефон, и ему приходилось отвлекаться на эти звонки. Заняв прочную позицию на диване, занятый переговорами, он с удовольствием наблюдал за ее хлопотами. Уже вовсю кипел рис, уже аппетитно повеяло лучком от жарящегося мяса, уже был готов овощной салат и холодная мясная нарезка, а телефонным звонкам все не было и не было конца.

– Тебе звонят из театра, из одного, потом из другого. Тебе звонят со студии. Тебе звонят из благотворительных фондов, из приемников-распределителей, из милиции, опять со студии, опять из театра… Как можно все это выдержать? – недоумевала она.

– Нужно.

Он улыбнулся, обнял ее за талию.

– Костя, нет! Ты испортишь мои часовые хлопоты. Будь благоразумным.

– Легко сказать…

Он разжал объятия, и Тая ловко из них упорхнула.

За завтраком Обнаров был молчалив и серьезен.

– Костя, ты хмуришься. Тебе не нравится еда? Невкусно? – беспокоилась она.

Он не ответил. Отложив вилку и нож, он теперь внимательно смотрел на нее, думая о чем-то своем.

– Как ты себе нашу свадьбу представляешь? – вдруг спросил он.

– Я думала, тебе завтрак не нравится.

– Спасибо. Все очень вкусно. Ответь.

Тая смутилась, пожала плечами.

– Я не думала об этом.

– Но как-то ты представляла себе это. Девчонки, наверное, любят фантазировать на эту тему. Ну, не знаю… Там… платье красивое, лимузины, кареты, яхта…

– Может быть… – она коснулась его руки. – У меня все проще. Есть ты и я. А в ЗАГС – хоть в джинсах.

– Ты готова пойти в ЗАГС в джинсах?! – он не скрывал изумления.

– Да.

– Одевайся! По дороге купим кольца, распишемся. Думаю, моя командировка в Лондон и мое имя будут теми особыми обстоятельствами, с учетом которых нас распишут сразу. Ты будешь моей женой.

– Девушка, то кольцо, с бриллиантами, покажите, пожалуйста, – попросил Обнаров.

Продавец подошла к витрине, склонилась, уточняя, что именно хочет посмотреть покупатель, потом смерила критическим взглядом молодую пару в простеньких толстовках и потертых джинсах, но к сейфу-витрине так и не прикоснулась.

– Это очень дорогое кольцо. Двенадцать тысяч евро, – безразлично констатировала она. – Вы зашли в элитный ювелирный магазин «У Тиффани». Вам вниз по улице два квартала.

– У вас профессионально отточенное хамство. Вам никогда не приходило в голову, что люди с деньгами одеваются просто? – с холодной улыбкой осведомился Обнаров.

Он снял темные очки и бросил их на отполированную до блеска витрину. Его взгляд был тяжелым и пристальным, глаза грозно сверкали острым стальным блеском.

– Ой! Это вы?! – продавщица сдавленно охнула, тут же схватила ключи и принялась отпирать витрину. – Простите, простите… – путаясь в ключах, повторяла она. – Сейчас все покажу. Извините…

– Добрый день, господин Обнаров. Мы рады вас видеть, – с легким поклоном приветствовал Обнарова управляющий менеджер. – Чем могу помочь вам и вашей очаровательной спутнице?

– Благодарю вас. Кажется, мы уже вышли из конфликтной ситуации. И все же… – Обнаров улыбнулся, наблюдая, как вся покрасневшая от волнения и смущения продавщица штурмует последний замок. – Помогите, пожалуйста, вашей сотруднице. Мы не располагаем достаточным количеством времени, чтобы ждать.

Управляющий забрал из женских суетливых рук ключи и отпер витрину. Поставив перед Обнаровым и Таей заветную вещицу, он с довольной улыбкой произнес:

– Отменный выбор!

Обнаров взял кольцо и надел Тае на безымянный палец левой руки.

– Мне нравится, – констатировал он.

– Костя, я не смогу его носить.

– Почему?

– Представь, как я поеду с ним в метро? Как я на лекцию приду? Это же звезда с неба!

– Будем выходить куда-нибудь – наденешь.

– Я хочу обычное, скромное обручальное кольцо. Понимаешь? Чтобы носить каждый день.

– Купим. Проблема-то какая! Ты же примеряешь не обручальное кольцо, это кольцо – подарок. Событие нужно как-то обозначить?

– Подарок?! – Тая растерянно смотрела то на Обнарова, то на кольцо. – Спасибо…

– Идем смотреть обручальные кольца.

В выборе колец они разошлись.

– Мне нравятся вот эти. Обычные. Гладкие, – говорила Тая. – Моя бабушка говорила, что обручальное кольцо должно быть гладким, тогда и вся жизнь будет гладкой.

Обнаров улыбнулся такому доводу.

– Твоя бабушка, очевидно, была мудрой женщиной, но мне больше нравятся вот эти. Смотри, современный дизайн, прямоугольная огранка, красивый орнамент, точечки-бриллианты. По-моему, замечательно!

– Если ты будешь носить это кольцо, Костя, тебе надоест навязчивый блеск его бриллиантов, один и тот же узор покажется скучным. Костя, это же на всю жизнь!

– Что же делать? – он склонился над витриной. – Что же делать? – озадаченно повторил он. – Вот. Смотри! Компромиссный вариант. Абсолютно гладкая поверхность, три малюсеньких бриллиантика по диагонали. Как тебе?

– Опять бриллианты? Нет!

– Ты не понимаешь. Их три. Это символично. Семья. Ты, я, ребенок или дети. Это уж как Бог решит.

– Я согласна!

Регистрация брака заняла не более десяти минут, и то основную часть этого времени хмурая сотрудница ЗАГСа выписывала свидетельство о браке, делала записи в толстых книгах и оформляла штампы в паспортах. Так что, стоя на ступеньках крыльца почтенного заведения и держа в руках свидетельство о заключении брака, оба не могли поверить, что событие свершилось.

– Тошная церемония… – поежившись то ли от внезапного порыва ветра, то ли от оставшихся впечатлений, произнес Обнаров – Жена, счастья-то больше стáло?

– Стало, – улыбнулась она.

– Слава богу!

Очередной яростный порыв ветра осыпал их крупными каплями ледяного осеннего дождя.

– Скорее в машину! – крикнул Обнаров.

– Я не хочу! – восторженно раскинув руки в стороны, подставив лицо дождю и ветру, сказала Тая. – Мир прекрасен! Не хмурься, милый. Разве ты не видишь солнца и голубого неба за этими низкими серыми тучами?! Разве не чувствуешь запаха радуги за серой пеленой дождя?! Разве не чувствуешь, как жизнь наполняется смыслом, как по каждой жилочке струится радость?!. Лей, дождь! Рвись, ветер! Хмурьтесь, небеса! Ничто не потревожит наше счастье!!!

Она задорно рассмеялась.

Обнаров подхватил жену на руки и закружил прямо здесь, на мокрых ступеньках мраморного крыльца почтенного заведения. Он держал в руках свое счастье и улыбался той счастливой улыбкой, что заменяет тысячи ненужных, затасканных слов.

Потом, взявшись за руки, под проливным дождем они бежали к машине.

Включив печку на максимум и ожидая заветного тепла, он согревал поцелуями ее озябшие руки.

– Костенька, почему у тебя глаза тревожные?

– Боюсь от сказки очнуться…

Неповторимый запах театра.

Фисташковые стены, шоколадного цвета кресла, утонувший в полумраке зрительный зал.

Взволнованно бьется сердце. Взгляд на сцену.

Ярко освещенная сцена вздыблена, разломлена пополам, точно давшая глубокую трещину, до того цельная, человеческая жизнь. Слева, сдвинутый в угол, уже относящийся к прошлому жестокий и грубый мир войны. На заднике, в глубине сцены, семейные фотографии, детские рисунки, едва различимые в полумраке антуража, словно акварели воспоминаний о том, чего уже не вернуть. По центру отгороженный решетками, стилизованный кабинет для работы с арестованными подследственными. Убогий стол, два табурета. За столом склонившийся над протоколом допроса молоденький, в форме лейтенанта военной прокуратуры, следователь. Он старательно выводит синей шариковой ручкой на дешевой казенной бумаге слова. Слова складываются в предложения, предложения в протокол допроса. Лейтенантская форма и решетки следственного изолятора пресекают навязчивую ассоциацию мальчишки-следователя с учеником десятого класса, кропающим очередное школьное сочинение.

Время от времени, исподтишка, парнишка-следователь поглядывает на сидящего напротив майора, точно на строгого учителя, который не позволит списать у соседа либо вытащить спасительную «шпору». Майор сидит на табурете, привинченном к полу. Военная выправка и достоинство офицера не позволяют ему сутулиться, принять развязную, свободную позу, несмотря на многочасовой допрос. Майору к сорока. На нем военный камуфляж, но без ремня, армейские ботинки, но без шнурков. Майор спокоен, суров, полон чувства собственного достоинства.

Всё, «сочинение» дописано. Следователь как-то виновато, с оттенком смущения за ту функцию, что обязан по долгу службы выполнять, смотрит на майора, но смотрит не в глаза – глаз на майора он не смеет поднять, – смотрит на его сложенные на коленях жилистые сильные руки.

– Майор Володин, по закону я должен отметить в протоколе допроса, испытываете ли вы раскаяние в содеянном? У потерпевшего… – следователь осекся, поспешно пояснил: – Короче, у того чеченца, что вы расстреляли, жена и пятеро детей остались. Двое маленькие совсем: два месяца и годик.

Майор Володин неспешно переводит спокойный властный взгляд на следователя. Его уверенная повадка, не задавленное шестью месяцами заключения чувство собственного достоинства заставляют следователя поспешно добавить:

– Поймите, Николай Алексеевич, я помочь вам хочу. У суда может сложиться впечатление о вас, как об очень жестоком человеке. У суда может сложиться впечатление, что вы оправдываете убийство. Ведь всегда есть выбор.

– Выбор?! – взгляд майора острый, точно отточенный клинок, в глазах стальной блеск. – Я не мог поступить иначе. Слишком много моих ребят здесь легло…

«Не мог поступить иначе…» «Не мог…» «Не мог…» – застревает, бьется, пульсирует в мозгу. Слова звучат уверенностью, как слова человека правого. Слова звучат болью, как слова человека, вынужденного поступить так, а не иначе. Слова звучат как всего лишь слова, не способные радикально что-либо изменить: ни воскресить погибших товарищей, ни прервать адский круг по большому счету бессмысленных, но неизбежных жертв на войне.

– Зачистка – всегда крайняя мера. Идет война. Война предполагает жестокость, – голос майора Володина теперь приобретает оттенок металла. – Есть враг. Этот враг стреляет. Стреляет в тебя, в твоего командира, в необстрелянного «черпака». Стреляет в твоего боевого товарища, брата по духу, с которым ты еще в первую чеченскую, который тебе спину прикрывал в мясорубке, где лег каждый второй! – майор понизил голос, добавил жестко, сквозь зубы, чуть надменно, как не обстрелянному юнцу: – Война – это не игра, гражданин следователь. Это жестокость, грязь, пот и слезы. И если я замочил суку, что сожгла БТР с моими хлопцами, – он в упор посмотрел на следователя, – я поступил правильно! Именно так поступают с врагом на войне. Если б я мог уничтожить ублюдка еще раз, я бы сделал это, испытывая глубокое моральное удовлетворение. И мне плевать, – он цинично усмехнулся, сквозь зубы сплюнул на пол, – сколько жен или детей у него осталось! Заразу надо душить в зародыше! Душить!

Майор Володин до хруста сжал кулаки, вены на шее вздулись. Он замолчал. Следователь не торопил. Следователь нервно грыз ноготь.

– И вот, мы там… – Володин разжал пальцы, обессиленно опустил руки на колени.

Он тяжело вздохнул, точно сожалея, что для него не нашлось места в мирной, всем привычной жизни.

– Мы там… Не по своей воле. Мы – солдаты, – голос вновь приобрел металл, взгляд стал жестким, осанка гордой. – Наша Родина послала нас наводить конституционный порядок. Мы – там, а вы – здесь. Мы твою задницу, старлей, прикрываем, чтобы ты мог спокойно спать и не опасаться, что какой-нибудь «хорёк» взорвет твой дом или судом шариата приговорит тебя или твоего отца. Я – боевой офицер, а не убийца! – отчеканил майор Володин с нескрываемым чувством собственного достоинства. – У меня приказ Родины. Я помню, что такое офицерская честь и присяга моему народу. А сейчас ты… – он остановился, точно подыскивая правильное определение, – …желторотый маменькин сынок, спрашиваешь меня, майора Володина, Героя России, о раскаянии! – майор подался вперед и одновременно с вызовом и недоумением спросил: – О каком раскаянии ты меня спрашиваешь?! – и чуть тише, уже с болью и сожалением: – О каком?!!

– Гениально! Браво! Стоп! – крикнул Кирилл Серебряков. – Можете, черти, когда захотите!

Режиссер-постановщик сорвался с места, поднялся на сцену.

– Костя, я восхищен! Прямо в десятку! Спасибо!!!

Обеими руками он жал Обнарову руку, то и дело повторяя: «Вот собака, вот молодец!»

– Да, Старый… Ну ты дал! Я аж прослезился! – Сергей Беспалов, бывший в роли следователя, не стыдясь вытирал глаза.

– Погоди, а это что такое? – Серебряков указал на кольцо на его правой руке.

– Так, Костя, я не понял… – протянул Сергей Беспалов. – Почему друг не в курсе?

– Лёш, выключи свет, пожалуйста! Я зала не вижу! – прикрывая глаза рукой, крикнул Обнаров осветителю.

Погасли бьющие в глаза софиты.

Тая сидела в уголке, в самом конце зала. Он помахал ей рукой.

– Иди ко мне.

Она бежала к нему по центральному проходу, он спрыгнул со сцены в зал, навстречу ей, подхватил, обнял.

– Костя, мне так понравилось! Это было великолепно! Ты такой молодец!!! – возбужденной скороговоркой говорила жена.

– Спасибо, Таечка! – он радостно улыбался. – Пойдем. Сегодня наш день!

Нестандартная ситуация привлекла на сцену занятых и не занятых в постановке актеров театра, рабочих сцены. Весть о женитьбе ведущего актера расползлась по театру мгновенно, прибежали даже билетные кассиры.

– Господа, позвольте представить вам мою жену Таисию Андреевну Обнарову. Сегодня мы с Таечкой принимаем поздравления. Мы женаты… – Обнаров посмотрел на часы, стрелки показывали половину седьмого, – … женаты почти пять часов!

Кто-то добыл цветы, подарил их Тае, кто-то восторженно превозносил достоинства жениха и красоту невесты, кто-то открывал шампанское, в итоге вся компания дружно грянула: «Горько!», под которое и общие аплодисменты пришлось целоваться.

– Костик, ты проставляться-то будешь? – задал волнующий большинство вопрос Вадим Сергеев, занятый в спектакле в роли федерального судьи.

– Непременно. Сегодня милости прошу в наш ночной клуб. Отметим по-семейному. Тихо. Без лишнего шума.

– Без шума не обойдется. «Желтая пресса», держу пари, уже на ушах. Какая-нибудь проныра-уборщица уже позвонила в пару-тройку газет в надежде получить обещанный гонорар. Сейчас из театра выходить будешь, они уже тут как тут, с фотовспышками, – заметил все тот же Сергеев, после двух бокалов шампанского, выпитых друг за дружкой с обеих рук. – Ты же у нас не человек, не актер. Ты – модный бренд, Костя. Я бы сказал – брендище! Причем раскрученный – до неприличия!

– Вот, зачем ты сейчас это сказал? – с укором спросил Сергей Беспалов.

– Молчать?

– Молчи.

– Все?

– Все!

Ни Обнаров, ни Тая не слышали этого короткого препирательства. Счастливые, они принимали поздравления.

Лица… Лица… Лица… Искренние и не очень. Слова… Слова… Слова… Фальшивые и искренние, добрые и завистливые. Водоворот эмоций, лиц, слов.

– Кирилл, – Обнаров нашел в толпе поздравляющих Серебрякова, – Преображенскому позвони. Попроси приехать. Только повод не говори.

– Я-то почему?

– К тебе дед поедет. Ко мне – нет.

– Не вопрос.

– Костя, Костя! Сюда. Сюда! – позвал Обнарова Беспалов.

Он стоял в сторонке и, прикрыв одно ухо ладонью, сосредоточенно говорил по телефону. Увидев шедшего к нему Обнарова, Сергей Беспалов спешно добавил:

– Даю. Даю трубочку, Талгат Сабирович. Минутку, – и уже Обнарову: – Это Саддулаев. Что у тебя с телефоном? Связаться с тобой не может. Психует. Генеральный продюсер прилетел. Тебя ищут! Давай сам. Сам!

Он передал мобильный телефон Обнарову.

Обнаров слушал, хмурился, наконец, тяжело вздохнув, шепотом обматерил и такую-то жизнь, и такого-то режиссера.

– Чего? – Беспалов настороженно ждал ответа.

Обнаров запустил руки в карманы, запрокинул голову, закрыл глаза, тяжело вздохнул.

– Чего там? – повторил Беспалов.

– Ехать надо, – от досады покусывая губы, сказал Обнаров.

– Чего он прилетел-то? Сидел бы в своем Лондоне возле камина, овсянку кушал.

– Отснятый материал в черновом монтаже посмотрел. Хочет видеть. Лично.

– Ё-ё… – кисло протянул Беспалов. – «Вставлять» будет. Такие люди, Костя, просто так через всю Европу не летают. Поедешь?

– Есть выбор?

Обнаров рассеянно наблюдал, как супруга Сергея Беспалова Ольга, актриса их театра, и Тая, сев на краешек сцены, о чем-то мило беседуют с бокалами шампанского в руках. Он смотрел на девушек, время от времени задорно смеявшихся шуткам Кирилла Серебрякова, а думал о другом. Анализируя в лихорадочном темпе, он пытался понять, где допустил промах. Почему-то он был убежден, что все идет хорошо, что все сделано правильно…

«Преображенский? Нет. Проект в завершающей стадии. Ему не по зубам…»

– Костик, классная девчонка! – любуясь Таей, сказал Беспалов. – С Ольгой вроде бы сошлись… Ладно. Не парься, Старый. Поезжай. Все равно ехать надо.

– Я оставлю жене кредитку. Серый, помоги заказать, оплатить, организуй, в общем. Таю одну не оставляй, присмотри. Головой отвечаешь!

Беспалов обнял друга за плечи.

– Нормально все будет! Езжай. Я все сделаю, как надо.

– Черт! – Обнаров смутился. – Серж, вот, как я ей скажу? «Мне надо срочно уехать, а на нашу вечеринку мне чихать…» Все люди, как люди. А я… Даже в день собственной свадьбы… – с досады он выругался.

– Костя, ё-моё, еще голову пеплом посыпь и разрыдайся, как провалившая роль дебютантка.

– Серый…

– Старый! Тая, я уверен, девушка умная, поймет.

В полном молчании они шли по длинным пустым служебным коридорам. У турникета охраны Обнаров остановился.

– Все. Возвращайся.

Он запахнул на ней не по сезону легонькую куртку.

– Замерзнешь…

Подумал: «Надо было одеть ее, куртку теплую купить, а не бриллиантами свое самолюбие тешить…»

Он виновато потоптался на месте

– Машину бы тебе оставил… Надо срочно тебя учить ездить. Без машины нельзя.

Перебирая в руках ключи, потупив взгляд, Обнаров внимательно изучал грязные трещины на мраморных плитках пола.

– Все будет хорошо. Не волнуйся.

– Что? Да пропади все… Я не об этом. Я виноват. Все не так… Все как-то…

Она накрыла его рот ладошкой, не дала договорить.

– Что изменится от того, что ты уедешь на пару часов?

Он виновато улыбнулся.

– Ты правда так думаешь?

– Поезжай. Я буду ждать тебя.

– Я быстро. Да! Совсем забыл. Держи. Кредитка, деньги… Сергей все организует. Я его попросил. Он хороший человек. Ему можешь доверять. Он будет рядом. Еще… – он вдруг снял с себя куртку, накинул ей на плечи. – Вот, так теплее будет. Там же холод, дождь…

Она чмокнула его в щеку, на мгновение задержала его руки в своих.

– Я уверена, тебя будут хвалить, а не ругать.

Дождь хлестал немилосердно. Не дерзнув появиться перед генеральным продюсером проекта промокшим до нитки, Обнаров включил «аварийку» и бросил машину прямо у входа в ресторан «Эдинбург».

– У нас дресс-код, – преградил ему дорогу охранник. – И машину уберите от входа.

– У меня здесь важная встреча. Вы же видите, что за погода. Сообщите, обо мне. Моя фамилия Обнаров.

– Вижу, что Обнаров. Машину уберите! – жестко сказал охранник.

– Сообщите господину Сэму Брэдуэю, что я здесь. Не заставляйте его ждать. Потом решим насчет машины.

Охранник не уступал.

– По-моему, к одному из нас приближаются неприятности… – произнес Обнаров, через плечо охранника наблюдая за тем, как поспешно из-за роскошно сервированного столика поднимается Сэм Брэдуэй и направляется к ним.

Сидевший спиной ко входу Талгат Саддулаев обернулся и, поняв ситуацию, заспешил следом.

– How do you do, Mr. Obnarov? [13]

Сэм Брэдуэй протянул ему руку. Рукопожатие было крепким, дружеским.

– Good evening, Mr. Braduae. [14]

– Sit down at our table. How are you? [15]

– Fine, thank you. How do you like Moscow weather? [16]

– За машиной присмотри, чтобы эвакуатор не забрал! – сказал Талгат Саддулаев охраннику и сунул ему в руку купюру.

– Сделаем, – сдержанно качнул головой тот.

Атмосфера за столиком грозы не предвещала. Однако, несколько раз внимательно взглянув на пребывавшего в напряжении Талгата Саддулаева, Обнаров понял, что цели встречи не знает и он.

– I’m sorry for worrying you. I know you are ill [17] , – точно извиняясь, начал Сэм Брэдуэй.

– It’s nothing. I’m much better. [18]

– It’s wonderful! I’m glad. [19]

Искренне обрадовался старик, точно речь шла о здоровье его близкого родственника.

– I watched the rough variant of the film [20] , – без перехода объявил он. – I admire your work! It’s rather professional, realistic and talented. I was crying, like a child, when I watched you writing the farewell letter, lying into that sleeping back and when falling your last a sleep you were thinking about Katlin. I was sobbing! [21] – от остроты нахлынувших воспоминаний Сэм Брэдуэй замолчал, и никто не решался прервать наступившую тишину.

Наконец, он справился с собой. Мягким, потеплевшим голосом продолжил:

– You see… My wife entered my study at that moment. She was worried. She saw me sobbing like a child. There was a farewell scene of Robert Scott and Katlin. As a result we were watching the film and crying together. It’s amazing! And it’s more surprising for me, Mr. Obnarov, how could you, being not an Englishman, perform, no, live the life of our legend, the hero of old kind England Robert Falcon Scott? It’s inconceivable! [22] – Сэм Брэдуэй поднялся. – Let me shake your hand again. [23]

Он долго, растроганно жал Обнарову руку, то и дело по-отечески похлопывая по плечу.

– It’s really very good work, Sam. You made the right choice [24] , – встрял Талгат Саддулаев.

– Our company made a decision [25] , – продолжил Сэм Брэдуэй. – When the film appears in England, we’ll send in an application to our Majesty for giving you the high decoration of the Kingdom. [26]

– The best decoration for me is your praise. I was happy to perform in your film, Mr. Braduae. It was a fine school for me! [27]

– Thanks to you, Mr. Obnarov, I changed my opinion about Russian people, [28] – удобно развалившись в кресле, сказал генеральный продюсер. – From the very beginning I was dissuaded from joint production with the Russian. And to give the leading part to a Russian man was out of the question… Thank God I had my own way! [29]

– Could you tell me what you liked about me? [30]

– Eyes, your eyes. [31]

Сэм Брэдуэй тронул Обнарова за руку, точно для того, чтобы удостовериться, что тот его понимает. Обнаров улыбнулся в ответ.

– Thank you. I’m very grateful to you for meeting. I appreciate it. It’s very important for me. [32]

– You are a master, Mr. Obnarov. And your English is rather fluent, without any accent. [33]

– Давай, поужинай с нами, – сказал Обнарову по-русски Талгат Саддулаев. – Кормильцу будет приятно, – и уже по-английски: – Will you join us to have dinner? [34]

Сэм Брэдуэй радушно улыбнулся.

– I’ll be glad! [35]

– Thanks. I’m afraid to be impolite but I’ll have to leave you. I’m not quite well yet. [36]

– Куда бежишь-то? С ума сошел?! – скороговоркой отчеканил Талгат Саддулаев.

– Recover, we need you. Good luck. See you soon. [37]

– Good bye. It was a pleasure to meet you. [38]

Сэм Брэдуэй поднялся, еще раз протянул Обнарову руку, мужчины обменялись крепким рукопожатием.

– Ты ненормальный, – на прощание тихонько сказал ему Талгат Саддулаев. – Лечись…

Освободившись Обнаров первым делом решил позвонить Тае.

«Как она угадала! Как оказалась права!» – тепло думал он, пытаясь отыскать сперва по карманам, а затем в машине мобильный телефон. Телефона не было. Он вдруг вспомнил, что оставил его вместе с бумажником в куртке, той самой, что накинул Тае на плечи. Обнаров хотел было вернуться и одолжить телефон у Саддулаева, но, подумав, все же счел неуместным такое возвращение. Ничего не оставалось кроме как жать на газ.

Гремела, ухала басами музыка, разбрызгивая по залу пестрый калейдоскоп красок. Уже было выпито больше, чем достаточно. Уже шумная пьяная компания расползлась на несколько обособленных групп, где была своя тема, свой напиток, свой тон. Уже, отбросив формальности, все люди были братьями и на «ты». Уже шло то сытое, ленивое общение, которое случается среди надоевших друг другу людей, когда, в общем-то, говорить не о чем, но надо, ибо уходить еще рано и положение обязывает.

Как раз в такой момент на диван, где сидели Тая, Сергей Беспалов с женой Ольгой и Кирилл Серебряков, плюхнулся изможденный танцами, «зажигавший» с молодежью в танцзале последние полчаса «лучший из худших» актеров массовки художественного театра Вадим Сергеев.

Надо сказать, что весь последний месяц Вадим Сергеев пребывал в приподнятом настроении, поскольку получил роль федерального судьи в многообещающем премьерном спектакле родного театра. Роль была маленькой, всего несколько фраз, так как все еще скоро на приговор у нас правосудие. Но это была именно роль, а не «развесистая клюква» типа восьмого друга Головореза Мэтью в другой премьере наступившего сезона. Вадим Сергеев был просто убежден, что после десятилетнего перерыва, к сорока годам, Фортуна наконец-то обратила к нему свой ясный лик, карьера резко пошла в гору. Он был готов отдать должное роскошному женскому заду Богини, но, положа руку на сердце, за почти двадцать лет служения в театре и театру однообразный вид даже шедевров Рубенса примелькался бы.

– Чего сидим, как на похоронах? Чего грустим? – Сергеев потянулся к бутылке шампанского, неуклюже попытался налить вино в бокал, но рука дрогнула, бокал пошатнулся и полетел на пол, нагло выплеснув содержимое на брюки Беспалову. Беспалов вскочил, лихорадочно стряхивая влагу с ткани.

– Вадик! Ё-моё! Угомонись уже!

– О! Нормально… – пьяно улыбнулся Сергеев. – До свадьбы заживет!

– Какой свадьбы? Дурак ты, пьяный! – вскипел Беспалов. – Упился, так домой ползи. Нечего нормальным людям вечер портить!

– А кто здесь нормальный? Ты, что ли? Или я? Или они? – зажатой в руке бутылкой шампанского он обвел зал. – Или, может быть, она нормальная? – бутылкой он ткнул в плечо Тае.

– Угомонись, я тебе сказал!

– Сержик, отдых у нас – и то ненормальный. Раньше, помню, веселей сидели. Девки голые на столах плясали… Можно было хоть за задницу, хоть за сиськи. А Костя, Костя-то! Этот ушлый мачо на спор самую неприступную в подсобку – ать! Потом ее козел понты, разборки… Ах, Таисия, сколько мы здесь мебели покрушили, сколько челюстей подробили – вспомнить страшно! А сейчас? Скучно. Морду кому-нибудь пойти набить, что ли? Где Костя-то?!

– Будет скоро. Вадик, затихорись.

– Серж, я поздравить молодых супругов хотел. Пожелать… Как человек, в общем. Супруги не начав жить, уже разбежались.

Он повернулся к Тае и громко, чтобы слышали все, сказал:

– Это примета плохая!

– Так, Вадик, вставай. Я провожу тебя, – Сергей Беспалов встал между Вадимом Сергеевым и Таей. – Вставай, я жду.

– А чего ты засуетился, Сереженька, песик ты наш цепной. Гав! Гав! Сейчас Костик явится, косточку тебе принесет, сахарную, – он расцвел в пьяной улыбке. – У Костика же только две крайности: или сахарную косточку, или по морде. Всегда ведь лучше косточку, чем по морде. Правда?

– Вадик!

Беспалов попытался поднять полулежащего на диване Сергеева.

– Отстань ты от меня! – отпихнул его Сергеев. – Правда не нравится? Не любишь правду? А я люблю. Но меня за правду не любят. Не прав? Прав! – сам себе ответил он. – Вот у нее… – Сергеев указал бутылкой на Таю. – У нее сейчас сверхзадача: развести по полной нашу звезду. Деньги, шмотки, дом, машина, главные роли в кино, ведущие роли в театре… Потом под зад коленом Костика, и к другому Костику, помоложе, посвежее, побогаче. Сколько у вас разница? Лет пятнадцать? Жаль, я не баба! – он сделал обиженное лицо. – Вот сидишь ты, Тая, рядом со мной, старейшим актером труппы. Почему? Кто ты есть? Кто тебя знал? Кому ты нужна была? А сейчас так хорошо устроилась: с одной стороны лучший столичный режиссер-постановщик, с другой старейший актер труппы, в супругах сам Константин Обнаров ходит! Кстати, наш Константин Сергеевич тоже не промах. Он просто умеет дружить с нужными людьми! Мы же почему не расходимся? Мы же ждем его величество Алексея Петровича Преображенского! Теперь вопрос: получил бы Обнаров столько главных ролей, если бы не дружба с самим председателем союза кинематографистов?

– Сергеев, рот закрой! – пренебрежительно бросил Кирилл Серебряков. – Утомляешь.

– Тая, Вадик… Он же пьяный. Никто его здесь всерьез не воспринимает. Кирилл Матвеевич, помогите вывести, в такси посадить, пока здесь не уснул, – попросил Беспалов.

Вместе они подхватили под руки Вадима Сергеева и поволокли к выходу.

– Великий Павел Кадочников, увидев мою игру в дипломном спектакле, сказал: «Нас двое великих артистов, Вадик: ты да я!» – и прослезился великий актер Павел Кадочников! – пытаясь перекричать музыку, декламировал Сергеев. – Куда вы меня тащите, холопы, прихвостни Мельпомены?! Я не хочу под дождь! Не сметь под дождь великого артиста!

Ольга Беспалова подала Тае бокал шампанского.

– Выпей и забудь. Ты еще не раз услышишь такие «откровения». Артисты – народ «добрый». Театр вообще «террариум единомышленников». Просто у Вадика все на поверхности, на языке. А сколько еще таких, как он, только не орут в лицо, а мило тебе улыбаются, с поздравлениями лезут… Женская часть труппы, за моим исключением, тебя вообще растерзать готова. Перспективного мужика увела.

Тая сделала глоток шампанского, поставила бокал, сдержанно улыбнулась.

– Нормально все.

К тому моменту, как вернулись Беспалов и Серебряков, Тая уже разослала официантов уточнить, не нужно ли еще чего отдыхающим коллегам, поторопила с исполнением заказов и попросила счет.

– Сережа, я беспокоюсь, как Костя найдет нас? Как я поняла, ваш «Погребок», где вы обычно бываете, сегодня закрыт, а Костя должен придти именно туда. Бар «У Чарли» сегодня тоже закрыт на заказ. Как Костя найдет нас здесь?

– Найдет. Не маленький, – неуверенно ответил Беспалов. – Давай позвоним ему. Думаю, деловая часть встречи должна быть окончена.

– Его телефон у меня. Он оставил мне куртку, а в ней телефон.

– Ничего… Бар недалеко от театра. Найдет. Не однажды бывал здесь. Не озадачивайся. Пойдем потанцуем. Костя мне не простит, если ты будешь скучать.

– Я пойду искать его.

– Куда? Потом все вместе тебя в ночи будем искать. Костик мне башку отвернет. Точно! Нет. Не выдумывай. Ждем его здесь. Это лучший вариант.

– Хорошо. Идем танцевать. Зови Ольгу. А где Кирилл Матвеевич?

Беспалов обернулся, поискал взглядом Серебрякова, нашел в танцевальном зале в обнимку с фигуристой блондинкой.

– Кирилл времени даром не теряет. Давай руку, идем, зажжем. Воспользуюсь отсутствием друга и недоглядом жены. Тая, прости, но я не могу избавиться от ощущения, что был раньше знаком с тобой. Я, наверное, чушь говорю, да?

– После занятий в театральном вузе я подрабатывала официанткой в закусочной, здесь, недалеко. Вы втроем заходили к нам перекусить после коньяка и премьеры.

– Да, да, да! Девушка с красивой улыбкой и добрыми глазами… – Беспалов был рад, что вспомнил. – Иногда я жалею, что женат. Как в известном кино: нет такого мужа, который хотя бы на час не мечтал стать холостяком.

– Почему?

– О-ой… – смутился Беспалов. – Наверное, мужчина по своей природе охотник. А бывает, добыча до такой степени задолбит, что хоть в петлю. Охота, как глоток свежего воздуха.

– Зачем же охотник женится? Сам себе враг?

– А доспехи чистить? А мамонтов варить? А огонь в очаге поддерживать? Мы же ничего этого не умеем. Вот если с дубиной за мамонтом – пожалуйста! А ежели посуду после его съедения помыть, то уж лучше жениться.

Тая рассмеялась.

– По-моему, лучше один раз потратиться – машину посудомоечную купить.

– Согласен. Но здесь свои минусы. С посудомоечной машиной вы не сможете заняться сексом в уютной пещерке. Опять придется идти на охоту.

– Довод заслуживает внимания. Но противоречит вашей теории о негативном отношении к надоевшей добыче.

Беспалов улыбнулся.

– Сложно вести беседу с умной девушкой. Когда умная девушка задает вопрос, перестаешь следить за нитью рассуждений, заботишься только о том, чтобы понравиться. Я хочу тебе понравиться. Очень хочу.

– Зачем?

– Ну-у… – Беспалов замялся. – Ты так странно волнуешь меня. С Олькой у меня такого не было. Еще там, в закусочной, ты мне очень понравилась. Будем считать, что я вышел на охоту.

– Я никогда не стану вашей добычей. Расслабьтесь… – уверенно сказала Тая.

– Никогда не говори никогда… Кстати, здесь есть совершенно роскошные апартаменты. Может быть, уединимся, выпьем шампанского, поговорим? Здесь музыка гремит, душно…

Она отстранилась.

– Мне сложно понять нюансы мужской дружбы. По моим меркам, это перебор.

– Что я сделал-то? Тая…

– Вы только что дали мне понять, Сергей, что не уважаете своего друга, а следовательно, и меня. Ваши намеки оскорбительны. Извините. Пойду, посмотрю, не приехал ли Костя.

Беспалов смотрел вслед шедшей к выходу девушке и довольно улыбался:

– Юная еще совсем. Максималистка. Ах, Костик-Костик, сучий ты потрох! Боюсь, тебе, обормоту, и вправду с женою повезло…

Окна «Погребка» сегодня были темными, безжизненными, парковка рядом – пустой. Было ясно, что заведение закрыто. Однако, не веря глазам, желая удостовериться лично, Обнаров нырнул под проливной дождь, добежал до двери заведения и несколько раз с силой дернул ручку.

– Черт! – в сердцах он припечатал ладонью по металлическому глянцу двери.

Сев за руль, Обнаров резко тронул с места и поехал вниз по улице.

Следующим был кабачок «У Чарли», который занимал прочное второе место в рейтинге питейно-увеселительных заведений господ артистов. Кутили в нем много и регулярно. Иногда чуть-чуть шалили. Так, тысяч на полтораста, не больше. Иногда чуть-чуть выясняли отношения с другими завсегдатаями заведения, но не сильно, примерно на уголовное дело частного обвинения. [39]

– Добрый вечер, Константин Сергеевич, – охранник почтительно кивнул.

– Здорово, Саня. Наши здесь?

– Нет никого.

– Как нет? Где же они?

Охранник пожал могучими плечами.

– Мы сегодня с утра на заказ закрыты. Свободно не пропускаем.

– Дела… – озадаченно протянул Обнаров. – Слушай, Сань, если не обременит, дай телефончик. Один звонок надо сделать. Кажется, я потерялся.

– Звоните, пожалуйста.

Охранник протянул Обнарову мобильный телефон.

– Как мама у Олега?

– Выписывать обещают. Поправляется.

– Хорошо.

С телефоном в руке Обнаров замер в нерешительности. Совестно было признать, но ни одного номера наизусть он не помнил. В записную книжку телефона абоненты были вписаны по именам, так что цифры номера перед глазами не мелькали. Дублирующий записи ежедневник остался в кармане куртки. Помедлив, он сообразил, и набрал собственный номер.

Он долго слушал длинные монотонные гудки, слушал до тех пор, пока телефон, деликатно пропищав, не выдал на табло «Номер не отвечает».

– Спасибо, – Обнаров вернул телефон охраннику. – Саня, подскажи, что поблизости работает в ночи? Ума не приложу, куда мои обормоты делись!

Охранник погладил мощный подбородок, прищурил левый глаз, потом, точно открыв компьютерный файл, выдал:

– За нами, на Большой Дмитровке. Еще через шесть зданий. И через квартал. Да, на противоположной стороне напротив нас и ещё через два квартала в Столешниковом переулке.

– В Столешниковом знаю. Я понял. Бывай!

Это было настоящей пыткой протиснуться по сплошь заставленной машинами, загруженной до предела узенькой улочке. Еще ужаснее было под отборный водительский мат и немилосердное гудение клаксонов периодически бросать машину с включенной «аварийкой» в потоке, заведомо создавая длиннющую пробку, и под проливным дождем забегать по очереди во все ночные кабачки.

Кое-как, шагом улитки добравшись до Страстного бульвара, он свернул направо и вышел на Петровку, с которой нырнул в Столешников переулок. В переулке стояла прочная пробка, и, обматерив все и вся, Обнаров бросил машину у перекрестка, и дальнейшие поиски продолжил бегом.

Одежда окончательно промокла, с мокрых волос капли то и дело падали на мокрое лицо. Будь он в спокойном состоянии, Обнаров ощутил бы и дождь, и холод. Сейчас же нервы ставили таким ощущениям прочный блок. Волнение за нее, ярость на собственное бессилие и нелепость ситуации, мужской, жесткий мат – вот этого добра Обнаров мог себе позволить сколько угодно!

По закону подлости разомлевших от выпитого и съеденного коллег-артистов Обнаров нашел в последнем кабачке Столешникова переулка.

– Наконец-то! – приветствовал друга Сергей Беспалов. – Заждались. Как там?

– Нормально. Тая где?

– Здесь только что была. Расскажи подробности.

Но Обнаров уже не слышал его, он шел по залу, тщательно рассматривая сидевших, стоявших, непринужденно болтавших, танцевавших, но ее среди них не было. Бегом он вернулся назад, к Беспалову, с бокалом в руках пританцовывавшему возле бара.

Стальная хватка, острый блеск черных глаз, жесткое:

– Я ее с тобою оставил. Где она, черт бы тебя побрал?!

– Здесь была.

– «Здесь была»… Это я уже слышал.

– Костик, сядь, выпей. Лица на тебе нет… – пьяно улыбался Беспалов. – Вот у меня Олька где хочет, там и гуляет. А мне… Мне до тридцать первого июня! Найдется твоя пропажа. Было бы о чем переживать.

Обнаров с силой тряхнул Беспалова и швырнул на барную стойку.

– Мальчики, вы сума сошли! – охнула бармен.

– Грубо, Костя! Грубо! – Беспалов обиженно потер ушибленное плечо.

На крыльце заведения Обнаров остановился, посмотрел в одну сторону улицы, потом в другую. Прохожих не было видно.

Все так же хлестал дождь.

Обнаров поискал по карманам сигареты. Очень хотелось курить. Ему представилось вдруг, как ароматный крепкий табак забирается в легкие, ноздри, как прочищает мозги. Он был уверен, что закурив, придумает что-нибудь стоящее, например, что предпринять дальше. Но сигарет не было. Бездействие бесило.

«Делай же что-нибудь!» – скомандовал он себе.

Вновь выскочив под проливной дождь, он кинулся бегом искать ее по соседним улочкам. Столешников переулок, вновь Большая Дмитровка, тесный Петровский переулок, Петровка, вновь угол Столешникова переулка…

Она стояла у его машины, укрывшись с головой его курткой, уже промокшей и не дававшей тепла. Ее худенькая, хрупкая фигурка под шквалом непогоды казалась продрогшей и жалкой.

– Тая… – едва слышно, вымученно произнес Обнаров. – Тая!!! – крикнул, что было сил.

Она встрепенулась. Улыбка осветила мокрое лицо. Накинув куртку на плечи, она побежала ему навстречу.

Он обнял ее, с силой прижал к себе, потом, точно одержимый, стал целовать ее мокрое лицо, волосы, шею, руки…

– А я вижу, твоя машина. Стою и жду тебя… – виновато произнесла Таисия.

– Прости меня. Прости! Прости…

Он подхватил ее на руки и понес к машине.

– Костя, что тебе сказал сэр Брэдуэй?

– Он сказал, что ты можешь мною гордиться.

– Я это знала!

Укутанная в теплый шерстяной плед, она удобно полулежала в его объятиях. После пары глотков коньяка из плоской металлической фляжки румянец появился на ее щеках. А с печкой, включенной на максимум, было совсем хорошо.

– Давай я буду твоей золотой рыбкой. Чего ты хочешь?

Обнаров склонился и поцеловал жену в уголок губ.

– Не хочу никого видеть, кроме тебя. Хочу с тобой на необитаемый остров.

– Принимается! – констатировал Обнаров. – Будет вам, моя госпожа, необитаемый остров.

Тянувшаяся от самой столицы цепочка рыжих придорожных фонарей закончилась сразу за Тверью. Глазам нужно было привыкнуть к черной, точно гуталин, ночи. Впереди невнятно маячил выхваченный фарами островок шоссе М10.

«Отвык ездить по провинции. Столицы… Столицы…» – Обнаров усмехнулся и сбросил скорость.

Он посмотрел на часы. Была четверть пятого. Хотелось спать. Он зевнул, ладонью потер глаза и посмотрел на Таю. Супруга мирно спала. Лицо было спокойным и красивым с приятной дремлющей полуулыбкой. Он опустил стекло, закурил, взъерошил волосы и тихонечко включил магнитолу.

«…Наступает утро выходного дня, и мы переходим к обзору наиболее значимых культурных событий нашего города за уходящую неделю, – бодро тараторил ведущий «Радио-Тверь». – На первом месте, конечно же, шедшая во вторник «Берлинская стена» и шедшее в среду «Противостояние» – два лучших московских спектакля. Нас не часто балуют своими постановками московские театры, поэтому неудивительно, что билеты были распроданы задолго до спектаклей. В обеих постановках в ведущих ролях блистал Константин Обнаров. Зал аплодировал ему стоя. Чувствовалось, что артист такого высокого класса затмил собою всех остальных, вместе взятых, выглядевших как-то уж слишком неуверенно и блекло. Что до поведения господина Обнарова вне сцены, то, безусловно, это было поведение звезды, причем звезды, больной той самой «звездной болезнью». Подъехав ко Дворцу культуры «Пролетарка» со стороны служебного входа, артист вышел из предоставленной организаторами гастролей машины, что-то коротко сказав водителю, не стал общаться ни с кем и моментально скрылся за дверью. После спектакля по организованному милицией коридору артист так же быстро прошел к машине, сел на заднее сиденье и уехал в ресторан отеля «Капошвар», не пообщавшись с ожидавшими его под дождем поклонниками и журналистами. В ресторане господа артисты провели больше трех часов, после чего около двух ночи господин Обнаров поднялся к себе в номер и почти сразу лег спать. Утром звезда проснулась около двенадцати и с важным видом пошла гулять по внутреннему лесопарку отеля. Несмотря на то, что звезда не была занята до вечера чем-то определенным, наотрез отказалась общаться с осаждавшими отель местными журналистами. Очевидно, масштаб «убогих», по мнению звезды, средств массовой информации нашего города для звезды слишком маловат. Вечером господин Обнаров отправился на спектакль. Отыграв спектакль, он вновь вернулся в отель, так и не пообщавшись с ожидавшими его часами под дождем журналистами и поклонниками, сразу поднялся в свой номер, который не покидал до четырех утра. В четыре утра актер уехал в Москву, так и не дав ни одного интервью и ни одного автографа…»

– Суки! Спектакли они не обсуждают. Им интересно, сколько спал, сколько раз ссал! – раздраженно выругался Обнаров и переключил канал.

Салон наполнила легкая джазовая музыка.

– Чего бранишься? – Тая улыбнулась, потянулась.

– Прости. Думал, ты спишь.

– Где мы?

– К Торжку подъезжаем. Еще часа три ехать.

– Ты выбрал очень далекий необитаемый остров. Кофе хочешь?

– Откуда у нас кофе?

– Я из дома захватила. Бутерброды с красной рыбой тоже есть.

– Как же хорошо быть женатым!

Тая рассмеялась, ловко изогнулась и достала с заваленного покупками заднего сиденья пакет с едой. Из пакета она извлекла термос и широкую пластмассовую кружку, осторожно налила кофе и, немного подув на горячую жидкость, протянула мужу.

Кофе был обжигающе хорош, его запах приятно бодрил. Сон вроде бы стал отступать.

– Слушай, Костя, может быть ты остановишься и поешь нормально?

– Сейчас пост ДПС. Ограничение – сорок. Плетемся, как улитки, – сказал Обнаров и вдруг спросил: – Скажи, что было там, в кафе? Почему ты от компании ушла?

Тая скрестила руки на груди, взгляд стал серьезным, сосредоточенным.

– Дай угадаю. Вадик Сергеев напился и понес нахальную дребедень.

– На меня произвело большее впечатление поведение твоего друга.

– Сереги? Та-а-ак… Рассказывай.

– Он… Как бы это поделикатнее преподнести? Пытался ухаживать за мною, не как твой друг.

– Засранец! Вернемся, дам ему по морде.

– Костя, не надо! Прошу тебя.

– Это старый прикол. Еще в институте, – мы же с Беспаловым вместе учились, – он так проверял на преданность мне моих девчонок. Подъедет так, аккуратненько, потом докладывает: с этой переспал, а вот эта – стойкий ариец. Я, в принципе, был не против. Молодой. Глупый. Да, и ничего серьезного не было. Но ты – моя жена. Это меняет дело. Дам ему по морде! – в сердцах повторил он.

За постом ДПС с трассы М10 они свернули налево, в город. Попетляв по полутемным уснувшим улочкам Торжка, миновав эстакаду через железнодорожные пути и мост через речку Тверца, площадь Пушкина и темный, без единого фонаря пригород, они выехали на трассу А111, знакомую каждому, кто хоть однажды бывал на Селигере.

– Вот они – райские места! – объявил Обнаров. – Гнать не будем. Здесь лоси. Тропы лосиные проходят через дорогу. Охотхозяйства до самого Селигера тянутся.

– Мы едем на Селигер?

– Почти. Мы едем на озеро Волго. Строго говоря, оно не входит в систему озер Селигера, хотя совсем-совсем рядом. Это удивительные места. Красота неописуемая. Потерпи. Сама все увидишь.

Вдруг он резко вскинул правую руку и прижал Таю к сиденью, одновременно резво вжав в пол педаль тормоза.

– Что?! – испуганно воскликнула Тая.

– Лоси…

Сразу за поворотом на обочине дороги стояли два лося. Лоси были темно-бурого цвета, в тон сбросившего листья кустарника. Не обращая никакого внимания на машину, лоси вышли на дорогу и легкой рысцой скрылись в зарослях кустарника на противоположной стороне.

– Ой, какие хорошенькие! Костя, как же ты их заметил?

– Дорожники – негодяи! Асфальта путного нет, так хотя бы обочины от кустов почистили. Неужели трудно пустить по обочинам грейдер, сгрести все эти кусты и сжечь? Не видно же ничего! Я уже не говорю о металлической сетке вдоль дороги. Прикинь, такая туша на машину завалится… Машина всмятку, сам тоже. Но в этой стране жизнь не ценится.

По тому, как он стал много курить, как стал исключительно сосредоточен, по его острому стальному взгляду и глубоким складкам у рта, по поджатым губам и напряженному молчанию Тая поняла, что он все еще раз за разом прокручивает для себя ту опасную дорожную ситуацию.

«Ой, какие хорошенькие! – передразнила сама себя Тая. – Блондинка. Что возьмешь…»

Она попыталась заговорить с мужем, но он отвечал односложно, с явной неохотой, и Тая умолкла.

Прошел час, пошел второй, но ничего не менялось. Обнаров был хмурый, усталый. Четвертый час за рулем. Дрянная, пустынная дорога. Настроение ни к черту.

– Останови, пожалуйста! – вдруг попросила она.

– Что случилось? – насторожился Обнаров.

Без объяснений Тая сбросила джинсы и бесцеремонно забралась к нему на колени. Очень нежно, дразня, она стала целовать его лицо и шею, ласкать его тело.

– Коварная женщина…

Он чуть откинул назад спинку сиденья. Она расстегнула на нем ремень, джинсы. Он чуть привстал, помогая ей.

– Со мною еще никто так вольно не обращался!

– Мой муж. Что хочу, то с ним и вытворяю! Хочу медовый месяц. Немедленно! – она подалась к нему, длинные пепельные волосы разметались.

Он хотел что-то возразить, но она накрыла его губы мягким требовательным поцелуем, потом со стоном наслаждения оторвалась от него и, следуя древнему ритуалу любви, они всецело отдались неутоленному желанию.

Тая не могла и не хотела контролировать себя, подчиняясь пытке его ласк, но супруг, казалось, не меньше ее опьяненный страстью, не спешил заканчивать любовную экзекуцию. Он чутко улавливал ее состояние и в самый последний момент удерживал ее от наслаждения окончанием сладостной игры.

– Милый, не останавливайся… Прошу тебя… – умоляла она его в такие моменты и не видела, а чувствовала, как он улыбается.

В какой-то момент он откинул в горизонтальное положение спинку пассажирского сиденья и уложил Таю на сиденье. Она слышала гулкое биение его сердца, вдыхала терпкий аромат мужской кожи, тонула в омуте его ласк и поцелуев. Она уже не была хозяйкой своего тела. Над нею властвовал мужчина, заставляя ее грациозно извиваться под его руками, задыхаясь, жадно отвечать поцелуями на его поцелуи, ласками на его ласки. Он заставил ее балансировать на грани экстаза. Тая отчаянно вцепилась в сильные мужские плечи, когда умеренный ритм любви перешел в быстрый, потом в бешеный, когда на пределе каждая нервная клеточка. Он крепко прижал ее к себе в тот момент, когда они оба растворились друг в друге. Как сквозь пелену Тая почувствовала потом его ласкающие руки, его нежные губы. Она потянулась к нему, обняла, ткнулась губами куда-то в ухо, потом взяла ладонями его лицо, поцеловала в губы, потом, наконец, открыла глаза. Все пережитые им сейчас чувства, вся пережитая страсть были в его взгляде.

– Моя русалка… Я заведу, пожалуй, дома парочку лосят. Они так возбуждают тебя!

Вокруг, насколько хватает глаз, вода – ровная, едва колышущаяся, сонная темно-сиреневая гладь. Над головой – небо. Мгновение назад оно было черным, усыпанным крупными искрящимися бриллиантами звезд, но сейчас, как и вода, небо стало темно-сиреневым. И эти предрассветные сумерки, кажется, можно потрогать руками, погладить этот шелковистый бархат отступающей ночи. Вдруг на востоке среди темно-сиреневой кутерьмы появляется непонятное блеклое, неясное пятно. Оно стремительно растет, гасит звезды, размывает сумерки до бледно-бледно-синего. Так нечаянно и робко миру является горизонт. Освещаемый первыми лучами восходящего солнца край неба становится бледно-бледно-желтым, оранжевым – и внезапно, разом вдруг и вода, и небо, и воздух делаются медного цвета. Медь поглощает, уничтожает сиреневый бархат, впитывает его в себя. Где-то далеко-далеко, у самого края земли, появляется робкий кусочек солнца, и заря щедрой рукой бросает в озеро чешуйки света, подрагивающие в медной патоке волн крохотными золотыми лодочками.

– С добрым утром, родная.

– С добрым утром, мой хороший.

Тая обернулась, улыбнулась и еще теснее прижалась к мужу, обнимавшему ее за плечи.

– Костенька, как же здесь красиво!

– Да. Озеро, вековые сосны по берегам, заливные луга, нетронутый лес… Все чистое, настоящее, душевное. Здесь дышится легко. Никакой суеты и фальши. Покой… Да и погода как по заказу. Сегодня будет солнечный день.

Вдруг метрах в пятидесяти справа послышался треск сучьев и чье-то сердитое бормотание.

Из зарослей ольхи, что на глубоко вдававшемся в озеро мысу, вышел невысокого роста человек в тяжелых рыбацких сапогах и необъятном зеленом дождевике с накинутым на голову капюшоном. Балахон-дождевик делал фигуру неуклюжей и квадратной. В правой руке человек нес снасти и садок с рыбой, в левой еще теплящийся старинный фонарь «летучая мышь».

– Здорово, молодежь! – издали крикнул он.

Голос был с легкой хрипотцой и добрыми нотками доброго утра.

– Хто ето у нас тута рыбаков с ранья стремает? – спросил рыбак, откинув капюшон и предъявив миру загорелое морщинистое лицо с веселыми озорными глазками.

Обнаров, радушно улыбаясь, пошел навстречу.

– Костян! Сукин кот! Это ж ты! – торжественно провозгласил рыбак и, бросив ношу на песок, раскинул в приветствии руки.

– Я, Василич. Здравствуй!

Они обнялись.

– На дачу, значит? – уточнил Василич.

– На дачу. Как улов?

– Я ж судачатник, ежкин корень! С погодой-то вишь чего. Туды-сюды… Тута ни одна рыба брать не будет. Судак рыба царская. Самая ушлая.

– Да ладно оправдываться! – стиснул его плечи Обнаров. – Ловить не умеешь!

– Я не умею?! – возмутился дед. – Да ты знаешь, едрёна бандероль…

– Ладно. Ладно. Ты нам рыбки сегодня подкинь! Сможешь? Мы с женой на тебя надеемся.

– Женился, значит. Ай, молодца! Молодца!!! Я тебе давно говорил.

– Знакомься. Это Тая, моя жена. А это, Таечка, Алексей Васильевич, сосед наш.

– Здравствуйте, – с легким поклоном уважительно сказала Тая.

Дед остановился напротив нее, откровенно любуясь.

– Да. Костян! Могёшь. Могёшь, раскудриттвою в мутную прорубь!

Тая рассмеялась.

– Ты не меняешься, Василич. Слава богу, все такой же балагур!

– Доподлинно. Доподлинно… – пожевав тоненькими губами, согласился дед.

Обнаров помог ему подобрать снасти с песка, подал фонарь и садок, в котором били хвостами два небольших судака.

– Рыбу, ребятки, себе оставьте. Сейчас ее на сковородку и на костерок. Рыба быстро готовится. Голодные небось?

– Ой, как здорово! – захлопала в ладоши Тая. – Спасибо вам, Алексей Васильевич. Вы такой милый!

Дед улыбнулся довольно.

– Не за что, барышня. Это нам за удовольствие. Бывайте…

Глядя вслед тяжело ступавшему по глубокому песку соседу, Тая снисходительно произнесла:

– Какие же они трогательно-смешные, эти деревенские дедушки.

– Почему деревенские? Алексей Васильевич Галимский, полковник ФСБ, внешняя разведка, шесть языков, два высших образования.

Тая с недоумением смотрела на мужа.

– Почему же он…

– Потому что он сегодня местный старичок-судачатник.

Луч солнца осторожно крался по подушке и, наконец, коснулся ее лица. Тая улыбнулась, потянулась и открыла глаза. Обнаров спал, лежа на животе, трогательно уткнувшись носом в подушку. Его лицо было спокойным и безмятежным.

В доме было тихо. Камин давно погас, и некогда жаркие красные березовые угли плотно подернулись серым холодным пеплом и остыли. Тая потянулась к трубе отопления и резко отдернула руку, едва не обжегшись: газовый котелок работал на полную. Дома было уютно и тепло. Вероятно, поэтому второе одеяло и плед уже валялись на полу у дивана.

Стараясь не разбудить мужа, Тая выбралась из-под одеяла, подхватила одежду и на цыпочках, осторожно ступая, ушла в кухню, плотно прикрыв за собою дверь. Она оделась, убрала волосы в косу и стала собирать в желтый пластиковый тазик грязную посуду. Тазик с посудой она выставила на крыльцо, заглянула в терраску, по-хозяйски уменьшила газ в отопительном котле и пошла на улицу.

Дом стоял на берегу озера. В отличие от утреннего, полуденное озеро было абсолютно голубым, в нем отражалось небо. Ветра не было и ничто не тревожило зеркальную гладь. Кругом не было ни души, только над озером, догоняя друг друга, суетились горластые чайки, и где-то далеко-далеко черными черточками маячили одинокие лодки рыбаков.

Тая обернулась, посмотрела на обшитый деревом, выкрашенный в зеленый цвет дом. Его оконца, обрамленные белыми резными наличниками, точно глаза, были доверчиво распахнуты яркому осеннему дню. Над трубой курился уютный дымок. Бело-голубые звездочки поздних хризантем, связанные в четыре островка-букета, изящно пестрели в палисаднике на фоне рыжей увядшей травы.

Она склонилась к одному из этих живых букетов, вдохнула чуть горьковатый аромат. Память мгновенно воскресила ничуть не забытое: деревенский дом на пригорке, недалеко от ручья, некрашеный забор палисадника, заросли вот таких же диких хризантем, их грустный полынный аромат, точно подтверждающий, что радость конечна. Сразу, так реально, будто была здесь и сейчас, вспомнилась бабушка, милая, добрая, ласковая. Бабушка была единственным человеком на всем белом свете, кто ее по-настоящему любил. С ее уходом, казалось, и любовь ушла. Так было. Было очень долго. Но не сейчас.

Тая улыбнулась, ласково провела ладонью по цветам, потом, точно вспомнив о чем-то (или о ком-то) важном, бодро зашагала к стоявшей в конце огорода, на самом берегу озера, бане.

По правде сказать, огорода как такового не было. Не было традиционных вскопанных грядок со всевозможными овощами и картофельника. Вместо этого была ровная ухоженная лужайка со скошенной под осень травой, а по периметру росли молодые яблони. Лужайку резала пополам выложенная крупным серым камнем тропинка с низенькими, не выше колен, фонариками по бокам. Мимо беседки тропинка вела к резному крылечку добротной деревенской бани.

Солнце было щедрым и ласковым, ветра почти не ощущалось. Воздух казался смоляным и сладким от ароматов соснового бора, начинавшегося сразу за дорогой. Тая вдохнула полной грудью. Потом еще и еще. Где-то на окраине деревни заливисто пел петух. Ему на разные голоса откликались собратья. Завидев Таю, рыжая соседская собака лениво тявкнула, потом опять свернулась калачиком на солнцепеке и погрузилась в послеобеденный сон.

Размеренная деревенская жизнь, уставшая за лето и готовящаяся ко сну природа – все это было нарисовано мягкими, пастельными красками, неброско, без вычурности, не напоказ, просто и душевно. И на сердце тоже становилось легко и радостно. Было понятно, отчего можно любить эти места, стремиться сюда, преодолевая сотни километров, бросая без сожаления комфортную столичную жизнь, всю эту мишуру и чепуху, которую обычно называют успехом, карьерой.

– Здравствуйте, барышня!

Сосед, тот самый улыбчивый «старичок-судачатник», облокотившись на изгородь, с интересом наблюдал, как Тая достает воду из стоящего на границе двух участков колодца.

Колодец тоже был резной, как наличники, как крылечко. Причудливые цветы, птицы, зверюшки искусно сплетались в затейливый орнамент, похожий на кружево вологодских мастериц.

– Здравствуйте, Алексей Васильевич. Я вас и не заметила…

Тая приветливо кивнула соседу.

– Это как же, позвольте полюбопытствовать, вы багром умудряетесь воды достать и ведро не утопить? Моя супружница крюком доставать станет – и то нет-нет, да и утопит! Багром даже я не умею. У местных, правда, пару раз видел. Но сам не дерзну. Боязно!

– Багром удобнее. Он маленький, легкий. А ведро резче топить надо, тогда оно с багра не соскочит.

– Премудрая, прямо-таки премудрая барышня! – с удовольствием рассуждал сосед.

Дождавшись, пока Тая в очередной раз вернется с ведерком к колодцу, сосед уточнил:

– Я извиняюсь, барышня, за любопытство. Вы баньку-то сами растоплять будете или помощь потребуется? Я весь к вашим услугам.

Тая рассмеялась.

– Спасибо, Алексей Васильевич. Только сама.

– Ах, дурак я старый! – всплеснул руками дед. – Стою, на вас, красавицу, любуюсь. Вы что руками-то воду носите, у Кости же насос есть. Давайте я вам помогу.

– Не нужно. Я уже котел наполнила.

Но сосед ее не слушал. Бодро засеменив вдоль забора, он нащупал две доски, что крепились только на верхних гвоздях, раздвинул их и пролез в образовавшийся лаз.

– Давно говорю Костяну, давай калитку сделаем. А он, мол, «так романтичнее». Вот и хожу, как партизан.

С шутками, прибаутками сосед налаживал насос, а Тая тем временем растопила баньку, как в восхищении констатировал сосед, «с одной спички».

– Как же вы это умудряетесь, голубушка? У вас дрова разгорелись с одной спички! Горят дружно, жарко. Тяга сразу хорошая. Дыму не напустили. У меня так целая баня дыму для начала. Пока первый котелок не отолью, дверь нараспашку. Дышать нечем!

– Дверцу в топке не закрывайте, просто прикройте, оставив зазор сантиметров пять. Дверь в баню закрывать не нужно. Оставьте щель. Во всяком случае, до тех пор, пока первый котел не отольете. Дайте бане просохнуть. Вот вам и тяга.

– Искусница! Искусница!!! Теперь и я так делать буду, а то как баньку растоплять, так – горе. Паяльную лампу с собой беру, жидкость для розжига костра! Ай-ай-ай… Ай-ай-ай…

Тая задорно рассмеялась, видя по-детски озадаченное лицо соседа.

– Смейтесь, красавица. Имеете право. В любую погоду в любом месте из ничего костерок разведу, а баню, чтоб дыма не напустить, растопить не могу.

– Когда я увидела вас, Алексей Васильевич, утром, там, на берегу, я приняла вас за коренного жителя этих мест. За все знающего деревенского старичка.

Он рассмеялся.

– Люблю иногда слиться с местным населением. Я же москвич. Мы в одном доме с супругом вашим живем. Только у него пятый подъезд, а у меня третий. Кстати, а Костя где?

– Спит. Пусть отсыпается. Он очень устает. Сам никогда не признается, но я-то вижу

Алексей Васильевич сел на крылечке бани, взял за руку Таю, заставил сесть рядом.

– Ты береги его, дочка. Хороший он мужик. Прикидывается, правда, много. Иной раз под хама, иной раз под разбитного «своего» парня, иной раз под бабника косит. Только не такой он. Когда мы с супружницей моей, Женечкой, жить начинали, я зеленым лейтенантом был. Помоталась она со мной… Мама дорогая! В служебной общаге с клопами да тараканами жили. Своего ничего не было. Мебель казенная, развалюшная, с инвентарными номерами. Вещей – чтобы в чемодан упаковать. Я все по командировкам. Она одна. Нервы, неустроенность, нищета… Возвращаюсь, бывало, а она радостная всегда, про жизнь нашу, собачью, даже ни намеком. Все терпела. Все выкрутасы мои сносила. На выкрутасы-то я силен был. Да! Голову оторвать надо было. Сколько слез она пролила… Если б все вернуть! А как жизнь за пищик брала, только Женечка и спасала. Про нее вспомню, ждет ведь, и будто крылья вырастали. Как второе дыхание открывалось. Из таких безнадежных ситуёвин выползал – вспомнить страшно! Начальство, бывало, смеется: «Везучий, чёрт!» Везучий… Благодаря ей до старости доскрипал. Везучий…

Галимский до хруста сжал пальцы, замолчал.

Отчего-то грусть этих нехитрых слов непонятным образом передалась Тае. Что в них было? Ностальгия по прошлому? Страх перед будущим? Острое ощущение мимолетности счастья? А, может быть, боязнь, что этого мира тебе одному будет слишком много, что потеряешься в нем, захлебнешься тоской, задохнешься отчаянием? Ведь жизнь для себя – все равно что песня без голоса, что рассвет без единого солнечного луча.

– У нас, у мужиков, ведь как: болит – молчим, прогибает – терпим, а рот откроем – всегда не в тему. Только без бабонек наших все давно передохли бы. Так-то! – он коснулся руки Таи, заглянул в глаза. – А где ж вы баньку-то так искусно растоплять научились, красавица?

– Бабушка научила. В деревне жила.

– В деревне. В деревне… – эхом повторил Алексей Васильевич. – Костян вроде бы житель городской, а душа деревенская. Вишь, каких вензелей из дерева наплел. И беседка, и крылечко, вот это, и колодец, и наличники на окнах дома.

– Это всё Костя?

– Доподлинно.

– Резьба просто восхитительная. Будто кружево!

– Кружево и есть. Приедет, бывало, сюда, и как пчелка, все возится, корпит над работой. Я ему говорю: «Найми, дай бутылку. Посиди сиднем. Шашлычку поешь, водочки выпей». А он: «Я, Василич, отдыхаю так. Когда руки заняты, голова пустая». С полгода эти вензеля резал. Ты ж посмотри, дочка, какая красота!

– Ой, захвалишь, Василич! Ой, захвалишь!

Оба обернулись.

По дорожке от дома к баньке шел Обнаров. На нем была потрепанная фуфайка нараспашку, видавшие виды джинсы, легкомысленная майка с волком из «Ну, погоди!» – вряд ли кто-нибудь сейчас признал бы в нем российскую знаменитость.

– О чем секретничаете? – он чмокнул Таю в щеку и сел на ступеньку рядом.

– Барышня твоя чисто Василиса Премудрая. Ты бы видел, как она печь в баньке растопила. С одной спички! А воду, воду как из колодца виртуозно достает! Ты думаешь, чем? Багром!

– Я самовар у вас в баньке видела. Кто умеет ставить самовар?

– Это Серега у нас мастер.

– Какой Серега?

– Беспалов. Он и самовар сюда притащил. Приезжает, мы чай из самовара в беседке пьем. Он совершенно мастерски самовар сапогом раздувает.

– Сапогом?!

– Ну да. Он и сапог привез. Хромовый. Там где-то, поблизости от самовара валяется.

– Это что же, если Сережи нет, вы без чая сидите?

– Мы с Костяном попробовали однажды, – сосед смущенно почесал затылок. – Дули-дули внутрь, в этот самовар…

– Нет, Василич. Мы с тобой сначала воды не туда, прямо в трубу, налили. Она наружу полилась, а мы думали, самовар прохудился, – смеясь, вспомнил Обнаров.

– Кто ж, елки-моталки, знал-то?

– А потом мы воду правильно налили, в трубу полено сунули и снизу спичками пытались его разжечь.

Тая звонко рассмеялась.

– Придется вас спасать. Сейчас углей нагребу, лучины наколю. Через двадцать минут будем пить чай из самовара. А там и банька будет готова. Только… – она вновь рассмеялась. – Умоляю вас, никакого хромового сапога!

Чай пили в беседке.

В дополнение к «пошлому», как обозвал его Галимский, городскому торту, Евгения Антоновна принесла к столу горячий, только что из русской печи, рыбный пирог и обязательные, как старый символ советского достатка, шоколадные конфеты «Мишка на севере» и «Кара-Кум».

– Опять ты со своими конфетами! Эка невидаль! – ворчал на супругу Алексей Васильевич. – Прямо Костян с Таисией ухватятся за твои конфеты. Лучше б наливочки, рябиновой, захватила. На свежем воздухе, для сугреву, за милую б душу тяпнули!

– Забыла! Сейчас, сейчас принесу. Как же это я, окаянная? – сокрушалась Евгения Антоновна и проворно несла свое маленькое пухленькое тельце по тропинке назад, к дому.

– Пухлик, вокруг, через калитку, иди. В дырке, в заборе, застрянешь! Недотёпа, в самом деле… – бросал вслед супруге Алексей Васильевич, а глядел тепло и ласково.

Вчетвером, за большим столом, в уютной беседке с превосходным видом на озеро, они сидели вкусно и с удовольствием. Для начала попробовали и похвалили пирог и наливочку Евгении Антоновны.

– Это из-за деда все! – скромно отмахивалась она пухлой ручкой. – Он большой любитель пирогов. Старый стал, капризный…

– Женечка, – сердечно обнимая супругу за плечи, говорил Алексей Васильевич, – причем тут пироги? Хотя бы раз прожить с тобою целую жизнь, клянусь, большего мне и не надобно!

– Ах, котяра седая! Ах, подлиза… – ласково шептала Евгения Антоновна и пухленькой ручкой гладила мужа по копне белых, как снег, волос.

Потом дружно хвалили Таю за хозяйскую жилку, за расторопность, за прекрасный стол, за кипящий на столе самовар, за радушие и гостеприимство.

Потом, как водится, выпили за молодых.

– Тьфу ты, едрёна-бандероль! Женя, чего налила-то?! – опустошив рюмку и крякнув от удовольствия, сердито спросил дед Галимский.

– Я и сама, дедун, не пойму. Горько…

– Горько, спасу нет! – лукаво поддакнул сосед. – Ох, горько! Кабы подсластить!

На два голоса Алексей Васильевич и Евгения Антоновна от души покричали молодым: «Горько!» Деваться некуда, пришлось молодым целоваться.

– Эх-ма… – глядя на них, обнимая жену за плечи, вздохнул Галимский. – Были и мы рысаками…

Нащупав под лавкой коробку, Алексей Васильевич осторожно достал ее и поставил себе на колени. Из коробки он вынул ходики с кукушкой. Часы были в виде домика шоколадного цвета, украшенного рельефной резьбой в виде еловых лап. Вверху, над белым с черными римскими цифрами циферблатом, находилась дверца, откуда каждые час и полчаса появлялась серо-белая пестрая кукушка. Внизу, из недр часового механизма, тянулись две цепи с гирями в виде еловых шишек на концах и свисал начищенный до зеркального блеска маятник.

– Вот… – Алексей Васильевич взял ходики в руки и любовно погладил. – Подарок вам от нас, от Галимских. На долгую и счастливую супружескую жизнь. Мы Женечкой думали, что подарить-то? Ты, Костян, что надо и не надо купить можешь. Не бедствуешь. Хотелось нам не просто подарок вам, ребятки, сделать, а подарок со смыслом и со значением. Эти часы были нашим с Женечкой первым приобретением. Столько всего накупили потом, а стоящее приобретение так одно и осталось. Долго, правда, мы к этому «ку-ку» привыкали. Потом привыкли. Так, год за годом, под это «ку-ку» и «куковали». Женечка мне редкие весточки с оказиями пересылает, я по миру мотаюсь. В весточках все одно: жду, скучаю, приезжай скорей. В конце приписочка: ходики без тебя спешат, видимо, приближая час нашей встречи. Из командировок возвращался, диву давались, часы ходят минута в минуту. По «Маяку» проверял. Как командировка замаячит, я еще не знаю, а часы опять наутек. Гонят время. Было, что за сутки на два часа вперед уходили! Возвращаюсь, они опять, как куранты, минута в минуту. Когда ранили меня, ходики наши встали. Женечка моя в церковь тогда первый раз пошла. Атеистка, комсомолка, а пошла. На коленях стояла, за меня молилась. Что вы думаете, молодежь?! Часы-то пошли! До сих пор тикают. Пусть теперь, ребята, у вас ходят, никогда не встают. Что б вам поменьше сложностей, побольше счастья. Чтобы, как говорится, и в горе и в радости, а все равно – вместе!

Неожиданно резкий телефонный звонок заставил всех вздрогнуть.

– Прошу извинить. Спутниковая связь.

Галимский достал из внутреннего кармана куртки телефон, набрал цифровой код и по-военному лаконично произнес:

– Галимский. Двести тридцать четыре. Слушаю!

Его взгляд стал сосредоточенным, лицо приобрело свирепое выражение, словно на старика-добряка надели маску жесткого и волевого начальника. Некоторое время он внимательно слушал, потом сказал:

– Я понял. Немедленно просканировать его в режиме литер [40] -фильтрации. Завтра мне к девяти тридцати всю подсветку. [41] Обзор по закладкам [42] и заплюсовкам [43] . На полосатых [44] – обязательно! Выполняйте!

Он резко поднялся из-за стола, сухим, казенным тоном произнес:

– Вынужден попрощаться. Объект моих устремлений больше не здесь.

Душистый вечер остывал и таял. По озеру крался плотный белесый туман. Закат лисьим хвостом заметал остатки солнечного света. Берег озера был тихим и пустынным, только для них двоих. Это и в самом деле было похоже на необитаемый остров.

– Евгения Антоновна и Алексей Васильевич… Как же им в жизни повезло!

– Это правда, – эхом отозвался Обнаров.

Тая заглянула мужу в глаза.

– Костя, мы так сможем?

– Сможем. Нам повезет. Я тебе обещаю.

– Вот сука! Ну, сука ты жареная!!! – орала Ольга Беспалова и грозила вслед маршрутке кулаком.

Новая белоснежная дубленка была в рыжих потеках грязи. Грязь с дубленки змеями стекала на светло-серую шерстяную юбку и жирными кляксами падала на примятый ногами снег на тротуаре.

– Что ж вы так неосторожно-то? Прямо возле лужи стоите.

Пожилая женщина, шедшая мимо, сокрушенно покачала головой.

– Сразу в химчистку идите, – мимоходом посоветовала другая. – Надо, чтобы не высохло. Вода с реагентом. Реагент вам дубленку испортит.

– Да-да! Сейчас все брошу и пойду химчистку искать! – огрызнулась Беспалова.

Бросив сумки на тротуар, она носовым платком стала стирать грязь с одежды.

– Будь ты проклят, гадина! Чтоб у тебя не встало ничего и никогда! – зло, сквозь слезы бубнила она, стирая то грязь с дубленки, то слезы со щек.

– О-го! Ты кого это так?

Тая, легкая, изящная, выпорхнула из новенького «Ниссана» и подбежала к подруге.

– Привет!

– Здравствуй… – нехотя отозвалась Беспалова и, бросив бесполезный грязный носовой платок на дорогу, жалобно всхлипнула. – Вот сука! Кобель чертов!

Она прикрыла глаза ладошкой, силясь не расплакаться.

– Перестань, Оленька. Ну, бывает. Если не страшно, садись, я тебя домой отвезу. Я же наконец права получила!

– Очень за тебя рада, – хмуро пробубнила Ольга и, продолжая отпускать ругательства, стала подбирать лежащие на тротуаре пакеты.

Тая деятельно помогала, потом услужливо открыла дверцу, разместила покупки, усадила подругу на переднее сиденье и села за руль.

Резво, под неодобрительный гул клаксонов они влились в поток.

– Нет, гадина! Просто гадина! Никогда не прощу!

– Перестань, Оль. Посмотри, движение какое! Этот водила просто замотался. Водители маршруток вообще ничего, кроме своего графика, не видят.

– Тай, да какого «водилу»?! Не до водилы мне! Не сахарная, не растаю. Я козла своего… Понимаешь? Я козла своего сейчас видела!

– Сережу?

– Падаль! Стоит на светофоре и «соску», белобрысую, за сиськи лапает. А та млеет, б. дь! Это он так в Дмитрове на съемках. Представляешь?! Баб, гаденыш, снимает!

Ольга все же заплакала. Трогательно, ладонями, по-детски она тщетно стирала то и дело сбегавшие по щекам слезы.

– Тай, надоело. Понимаешь? Пашу, как лошадь. Дети на мне, дом на мне, интернет-кафе на мне. Я в театре ничего стоящего не играю из-за того, что занята домом и бизнесом мужа! Я кино из-за семьи бросила! Я похоронила себя как актрису! Все для Сереженьки! От всего его освободила, гаденыша. Только бы карьере его не мешать! Опять же, двое детей, дом, квартира, машины, дачи, достаток… Ну все же для спокойной жизни есть! Нет. Не может. Не ценит! Девок ему подавай! Скотина!

Тая погладила подругу по плечу.

– Ну, успокойся. Хватит. Все.

– Как успокоиться, Тая? Вечером придет как ни в чем не бывало, врать начнет, а ночью с супружеским долгом полезет. Противно!

– Бедненькая моя. Он детей любит. Терпи ради детей.

– А что ты меня успокаиваешь?! На своего посмотри! Твой точно такой же! Мозгов, может быть, побольше. Умеет получше скрыть. Это Костя моего Сережку с толку сбил! Сережка таким не был. Все дружба их проклятая. Мы уже женаты были. Уже дети. А твой холостой. И все подначивает, дрянь, подначивает, мерзавец!

Тая протестующе вскинула руку.

– Оля, в тебе говорит обида.

– Да какая обида?! Ты думаешь, Обнаров женился на тебе и перестал быть Обнаровым? Может быть, ты не знаешь, но в актерской тусовке слова «Обнаров» и «бабник» – это синонимы! Я помню Костю на прошлом «Кинотавре». Я даже если разуюсь, у меня пальцев не хватит, чтобы перечислить всех его зазноб за три-то дня! Пиво, водка, девки, пляж. Это расписание твоего святого Обнарова. Горбатого даже могила не исправит, не то что два месяца брака. Я уверена, что, если ты нагрянешь без предупреждения в киноэскпедицию к своему обожаемому Костику, тебя ждет масса сюрпризов!

Вечером Тая попросила мужа взять ее с собой на съемки в подмосковный Серпухов. Муж отказался наотрез. Она настаивала. Он не уступал. Они поссорились. Потом вроде бы помирились.

– Костя, а ты знал, что Беспалов изменяет жене? – вдруг спросила Тая.

– Знал.

– А разве это нормально?

– Что ты как маленькая? Хорошо… Плохо… Черное… Белое…

– Пожалуйста, поговори с Сережей. Мне жалко Ольгу. Она хорошая.

– Нет.

– Почему?

– Каждый имеет право жить так, как хочет, пусть и не совсем правильно по нашим понятиям.

– Ты оправдываешь его?!

Обнаров вздохнул, взъерошил волосы и тоном вынужденного отвечать сказал:

– Для него это приемлемо. Это его жизнь. Осуждать я не вправе. Ты хочешь знать, приемлемо ли это для меня? Отвечаю: нет. Спросишь, почему? Это было бы подлостью по отношению к тебе, а я уважаю и люблю тебя. Очень люблю. Еще вопросы есть?

Вопросов у нее не было, а вот осадок… Нехороший осадок в душе остался.

В тот день из училища Тая вернулась не поздно. Но вернулась вымотанная и физически и морально. Пластические этюды, над которыми работали весь день, казались ей пустым и никчемным занятием, не имеющим конечной цели. Нет, она превосходно справилась со всеми заданиями, но клоунаду и в жизни и на сцене просто терпеть не могла.

– Марианна Васильевна, я же не в цирковое учиться пришла, – возражала Тая преподавателю, заслуженному деятелю искусств Марианне Васильевне Татарской, упрямой старушке, с упорством вредины заставлявшей ее повторять упражнения снова и снова.

Масла в огонь то и дело подливал Никита Сазонов.

– А зачем жене Обнарова этюды, Марианна Васильевна? Ей сразу главную роль! У нее постельный режим, очень полезный для карьеры. Если я не прав, пусть старшие товарищи меня простят и поправят!

– Гад ты, Никитос! – ехидно бросала ему Ольга Ширяева. – Правильно тебя Таська турнула. Подлый ты. Не мужик.

– На себя посмотри, нутрия! На норковую шубу «дать» не смогла, в нутриевой ходишь.

Марианна Васильевна обычно не выдерживала после второй реплики Сазонова и, театрально воздев руки к небу, голосила:

– О, времена! О, нравы! Элита нации, откуда в вас столько желчи и злости?! Впервые я буду вынуждена ставить вопрос о профнепригодности раньше окончания первого курса. А самых языкастых не стану рекомендовать на лето в киноэкспедиции…

Тая бодро шагала домой от остановки метро. Впереди ее ждал вечер в объятиях любимого мужчины, который и поймет, и утешит, и вознесет до небес.

Обнаров был дома. Одетый в щегольский новомодный пиджак, белоснежную рубашку и джинсы, он озабоченно крутился у зеркала в прихожей, явно готовясь к выходу.

– Привет, – Тая чмокнула его в щеку. – Побрился, надушился… Куда собираемся?

Он мельком глянул на часы:

– Опаздываю, – и стал надевать ботинки. – Я тебе записку на кухне оставил. Спать ложись. Не жди.

Он подхватил дубленку.

– Все. Побежал. Пока!

Дверь захлопнулась. Скрипнули створки лифта. Потом мерный затихающий гул пополз по шахте к первому этажу.

Как была в заснеженном мокром полушубке, Тая пошла на кухню. На куче грязной посуды лежала записка. Тая взяла ее, включила свет. Четким обнаровским почерком было написано: «Должен проставиться коллективу по поводу окончания съемок. Думаю, тебе будет чем заняться».

Ни «целую», ни «люблю», ни подобных милых глупостей в записке не было.

Тая кивнула:

– Краткость – сестра таланта! Разрешите выполнять, Константин Сергеевич? – по военному козырнув, она вытянулась по стойке смирно, потом сняла полушубок, вязаную шапочку, стащила шарф и, засучив рукава, принялась мыть посуду.

Выдержки хватило точно до последней тарелки. Вымыв ее, Тая заплакала.

«Как же так? – в смятенье спрашивала себя она. – Как он мог? Я ему и завтрак, я ему и обед, я ему и ужин. Все вкусненькое, все свеженькое. Кручусь, как рабыня. Не досыпаю, встаю ранешенько! Все для Костеньки. А он?! Раз посуду не помыла. Ну, не успела! Простите! Носом ткнул. Разобиделся! Даже куда ушел, не сказал. Не то чтобы с собой позвать…»

Тая шмыгнула носом раз, потом другой, протяжно выдохнула.

– Сама виновата, курица. Тошная, серая курица!

Поплакав еще немножко и вдоволь пожалев себя, Тая протерла сухим полотенцем столешницу с раковиной и пошла в ванную.

Из огромного овального зеркала на нее смотрела растрепанная замухрышка. Тая распустила стянутые в пучок волосы, тряхнула пышной пепельной гривой.

– Н-да-а… – озабоченно протянула она и посмотрела на руки.

Не только макияж, но и маникюр она не делала уже месяца два.

– Умываться, срочно, девочка! – жестко, решительно произнесла Тая той, что была в зеркале. – А потом я покажу тебе красоту пластических этюдов!

Модный столичный режиссер Кирилл Матвеевич Серебряков появился в ресторане гостиницы «Серпухов» неожиданно и элегантно.

– Официанты, всем водки, икры и семги за мой счет!

Уже порядком подвыпившая киногруппа зааплодировала.

– Мы с Ашварией натуру для ее фильма смотрели. Проголодались. Заходим, а тут закрыто на заказ! Мне говорят, по случаю окончания съемок фильма «Серпуховской треугольник» сам Константин Обнаров проставляется. Я подумал, не прогоните… – Серебряков лукаво подмигнул.

– Что ты, Кирилл Матвеевич, как можно?! Ты всегда желанный гость! – ответил за всех продюсер картины Семен Жановач.

Народ подсуетился и тут же поставил на стол два новых прибора для дорогого гостя и его дамы.

– Позвольте представить вам, господа, мою прелестную спутницу. Это наша коллега из Болливуда, моя ученица Ашвария Варма!

Индианка подарила всем пленительную улыбку, протянула изящную руку сначала генеральному продюсеру, потом режиссеру и оператору, остальным приветливо помахала рукой, по-русски с ощутимым акцентом произнесла:

– Сто лет жизни и творчества я желаю вам, господа!

Голос звенел, как хрустальный ручей, игриво журча, обтекал акцентом камушки.

– Ну, чего вы соляными столпами-то стали? – не скрывая улыбки, сказал Серебряков, наблюдая, как, точно завороженные, русские мужики во все глаза смотрят на индианку.

Поистине красота этой женщины была неземной. Черные бархатные глаза, томные, влекущие, в обрамлении длинных густых ресниц, как у индийских богинь из легенд и преданий, точеное лицо, чувственный рот, смуглая кожа, длинные, вьющиеся неисчислимыми локонами-лентами темно-каштановые волосы, плотно облегающий фигуру, будто вторая кожа, темно-зеленый брючный костюм – все было нездешним, невиданным, другим.

– Расслабьтесь уже! – хохотнул Серебряков.

Он усадил даму, сел рядом, точно собственник положил левую руку на спинку ее стула. Официант налил ему водки, спутнице вина, положил выбранные закуски.

– Кирилл, неужели госпожа из самого Болливуда к нам? – не удержался, уточнил режиссер-постановщик Ярослав Иванович Пухов

– Ярик, мое слово в том порука. Ты разве в России видел таких богинь?

Пухов сделал несчастное лицо и беспомощно развел руками.

– Ашвария, как же это вы зимой к нам отчаялись? – чуть стесняясь, спросил гостью оператор-постановщик Слава Сизов.

– Это ничего. Я училась в Москве. У вас и летом холодно, – мило ответила та.

– Да-да! Холодно. Прошедшее лето было ни к черту, – поддакнул Пухов. – Снимали в режиме уходящей натуры. Солнце по секундам приходилось ловить. Кирюш, ты понимаешь, что такое ловить солнце? – пьяно поинтересовался он.

– Не приведи Господь! – сочувственно сказал Серебряков и, завидев идущего к столу из танцзала Обнарова, коротко извинился и поспешил навстречу.

Рукопожатие было крепким, дружеским.

– Ты, говорят, звезду с неба привез? Покажи.

Но «звезда» в сопровождении осмелевшего оператора Славы Сизова ускользнула в полутемную пестроту танцевального зала.

– Однако! – прокомментировал Обнаров, с интересом провожая взглядом пару. – Кто это?

– Ашвария Варма. Режиссер из Болливуда.

– Как этот бриллиант оказался на нашей помойке?

– Красавица, правда?

– Слюнки так и текут. Кстати, на мою жену чем-то похожа. Пойду, посмотрю.

– Костик, это не для женатых.

– Хоронить-то меня не надо.

Понаблюдав с минуту, как неуклюже, точно большой русский медведь, топчется рядом с красавицей пьяный Слава Сизов, Обнаров что-то сказал гитаристу и пошел на танцпол. Тут же мелодия сменилась красивым блюзом. Обнаров положил руку оператору на плечо.

– Славик, Жановач произносит тост в твою честь. Иди, друг, тебя ждут, – и уже даме: – Позвольте вас пригласить.

Она танцевала прелестно. И пахла прелестно. Обнаров с удовольствием ловил легкий аромат ванили и экзотических цветов, смешанный с нотками индийских пряностей. Совсем рядом он видел ее прекрасные черные глаза. Он чувствовал, как вздрагивали ее бархатные ресницы, как она вся трепетала при нечаянно близком соприкосновении их тел. Он видел, как чувственно, страстно приоткрывались ее губы в ответ на его близкое, неровное дыхание. Он отчетливо понимал, что еще чуть-чуть, и у него закружится голова. Он остановился. Блюз плыл сам по себе, нота за нотой, а он стоял в толпе танцующих и, не скрывая восхищения, любовался ею.

Льющийся цветным калейдоскопом в такт музыке свет мигающих лампочек то замирал на ее лице, то освещал его вновь. Это мешало насладиться, мешало рассмотреть, мешало сосредоточиться на главном.

– Где я смогу увидеть вас снова? – почему-то вдруг охрипшим голосом произнес Обнаров. – Я обязательно, непременно должен вновь увидеть вас.

Она отстранилась и с легким поклоном пошла прочь. Ее и Серебрякова Обнаров догнал уже в дверях.

– Кирилл, что происходит, куда вы? Я ее чем-то обидел?

– Ночь на дворе. Ашвария устала. Весь день на ногах.

Серебряков поднял воротник куртки и нехотя вышел на крыльцо, в стужу и метель.

– Что до меня… – он обернулся, улыбнулся. – Я бы с удовольствием попил с вами водки. Ладно, бывай! – он хлопнул Обнарова по плечу. – Кстати, я снял ей квартиру в твоем доме.

– Возвращайся. Я отвезу ее.

Светофор им долго не давал зеленый.

Обнаров нервничал. Это было совсем на него не похоже: он собирался с нею заговорить, но не мог подобрать нужных слов, он хотел приблизиться к ней, прикоснуться, но не мог придумать повода. Он сидел, точно истукан, и был противен сам себе. Оставалось нервно барабанить пальцами по рычагу переключения передач, что он и делал.

Вдруг ее невесомая рука легонько погладила его кисть.

– Вы не можете найти путь? Есть навигатор.

Обнаров поймал ее руку, поднес к губам, поцеловал сначала пальцы с острыми черными ноготочками, потом ладонь. Она не возражала.

– Я действительно сбился с пути.

Обнаров принял вправо и включил «аварийку».

В неверном свете уличных фонарей он всматривался в ее лицо.

– Ашвария, вы удивительная. Я никогда таких, как вы, не встречал.

Она кивнула.

– Это цвет кожи. Русские белые. Мало солнца.

Обнаров вновь не сдержал улыбки.

– Это точно. Солнца у нас мало. И это отражается на мозгах.

Она попыталась перевести, наконец, сдалась.

– Не понимаю.

– Я тоже.

Он склонился и осторожно коснулся губами краешка ее губ. Она не прогнала. Ее губы чуть дрогнули, раскрылись. Он чутко поймал этот намек. Он стал вдруг отчаянно смелым.

Они целовались безудержно, страстно. Влечение, точно лавина, накрыло обоих, закрутило, лишило рассудка.

– Едем к тебе. Я прошу тебя. Ашвария, я умоляю тебя! Я…

– Улица Севанская. Дом я покажу.

В лифте они опять целовались. Эта женщина, точно дурман, пьянила его. Он шалел от ее губ, от запаха ее волос, от ее хрупкой нежности. Он был на грани взрыва. От желания он перестал что-либо соображать.

Дверь в квартиру волшебным образом отворилась, и они оказались в его прихожей.

– Куда ты? Что ты? – не понимая, что происходит, зашептал Обнаров.

– В машине он хочет. В лифте он может. А дома? Жена уже не вдохновляет! – на чистейшем русском языке голосом Таи вдруг сказала Ашвария и дала ему звонкую пощечину.

Он не уклонился. Прислонившись спиной к входной двери, он стоял точно в прострации, потом медленно сполз, сел на пол, согнулся и обхватил голову.

– Да не переживай ты так, Костик. Это грим хороший, профессиональный. На ночной улице и в танцзале смотрится вполне натурально. Ольге Беспаловой спасибо, классного гримера нашла. Только волос жалко. Пепельный цвет мне больше нравился.

В тишине уснувшей квартиры Тая села на пол рядом с мужем, легонько толкнула плечом.

– Как насчет бреда о том, что «каждый имеет право жить так, как хочет, пусть и не совсем правильно по нашим понятиям»?

Он не ответил.

– Ты изменил мне со мной. Это изменой считается?

Он молчал.

Она легонько толкнула мужа плечом, спокойно и уверенно произнесла:

– Обнаров, если ты изменишь мне, я уйду от тебя. Без объяснений и сцен. Навсегда. Ты понял?

Он кивнул.

– Вот когда я уйду от тебя, ты приобретешь право жить так, как хочешь, пусть и не совсем правильно по моим понятиям.

Время летело незаметно. Вьюжила зима, холодная и снежная, не в пример предыдущим. Метели разгулялись до удали. Несмотря на конец февраля, холод стоял немилосердный. Погода преподносила сюрпризы. Именно из-за «нужной» погоды зимние эпизоды фильма с рабочим названием «След» решили снимать не под Иркутском, а в родном и близком для киношной братии маленьком провинциальном городке Кашин пограничной с Московской Тверской губернии. Старинные особняки и торговые ряды базарной площади идеально заменяли «старый» Иркутск. А снегу и здесь, в центральной России, было хоть отбавляй.

Поскольку Иркутск переместился в Кашин, съемочной группе не оставалось ничего другого, как последовать его примеру, а потому Константин Обнаров, исполнитель главной роли следователя по особо важным делам Генеральной прокуратуры Кирилла Зорина, уже неделю как жил в полевых условиях, деля время между съемочной площадкой, где артисты за съемочный день промерзали до костей, и люксом единственной в городе гостиницы «Русь», где за ночь все постояльцы тоже промерзали до костей, так как батареи отопления в гостинице были не теплее парного молока.

– Костя, как ты устроился? Где вас поселили? – уточняла по телефону дотошная супруга.

– Таечка, не волнуйся. Гостиница приличная. Тепло, уютно. Кормят хорошо, – успокаивал жену Обнаров, расхаживая туда-сюда по своему гостиничному люксу, одетый в меховую куртку, укутанный поверх ватным одеялом.

И ей непременно захотелось к нему, туда, где тепло и уютно.

Вечерело. Снег валил стеной. Ехать можно было только с ближним светом фар. Дальний свет резко ограничивал видимость, делая стену снега абсолютно непроницаемой. Тая включила щетки-дворники на максимум, осторожно надавила на газ. По нечищеной, темной лесной дороге новенький Nissan Micra упрямо устремился вперед. Снег мириадами комет по конусовидной траектории летел в лобовое стекло. В свете фар снежинки казались нанизанными на развевающиеся по ветру нескончаемые длинные белые нити. Она не гнала. Но если бы муж сейчас оказался рядом, он, конечно бы, пришел в ужас от ее лихачества.

Въехав в город, Тая остановилась.

– Простите, пожалуйста. Как мне к гостинице «Русь» проехать? – опустив правое стекло спросила она у женщины, набиравшей воду из колонки, рядом с дорогой.

Женщина замешкалась, рассматривая новенькую серебристую машину. Потом ее взгляд постепенно дополз до Таи, и, простецки махнув рукой, женщина скороговоркой произнесла:

– Тута рядом. Прямо всё езжай. Перед мостом направо свернешь. Она рыжая такая. Да, одна она у нас, рыжая-то. Не заблудишься!

– Спасибо!

– От москали, оборзели! Все едут и едут, едут и едут. Наши не едут, а эти все едут! – запричитала женщина.

Она поправила серый пуховый платок, поглубже натянула рукавички, помахав Тае рукой на прощание, подцепила на коромысло два полных ведра воды и, плавно ступая, не проливая ни капли, понесла воду в серый покосившийся на правую сторону двухэтажный дом.

Гостиница была точно в указанном месте: перед мостом справа. Это было пятиэтажное солидное здание красного кирпича с полутораметровыми серыми буквами на крыше, складывающимися в название «Гостиница «Русь». Буквы были резными, стилизованными под старославянский шрифт, и опасно шевелились под порывами ветра. Тае даже показалось на какое-то мгновение, что сейчас очередной порыв ветра сорвет и швырнет к ее ногам огромную серую букву «Р». Подчиняясь непреодолимому желанию убраться с опасного места, Тая, бросив машину у крыльца гостиницы, поспешно вошла внутрь.

В холле было прохладно, но уютно. Новенький палас, комнатные цветы повсюду, наконец, милая улыбчивая девушка-администратор за стойкой.

– Добрый вечер, – увидев Таю, произнесла она. – Чем могу помочь?

– Скажите, в каком номере остановился Константин Обнаров?

Девушка помедлила, потом с вежливой улыбкой произнесла:

– Вы знаете, нас просили не давать такой информации. Извините.

– Это разве секретная информация?

Девушка смущенно улыбнулась.

– Приказ заведующей не давать никакой информации по проживающим у нас артистам. Никому. Но я могу вам дать телефон, который мне оставила девушка, занимавшаяся расселением. Хотите?

– А сейчас господин Обнаров в гостинице?

Девушка опять улыбнулась, но теперь уже открыто, без смущения, точно поняла истинную цель интереса.

– Да не переживайте вы. Если посмотреть на живого Обнарова хотите, идите на площадь, к торговым рядам. Киношники весь день там снимают. Чего под дверью-то стоять? А на мой вкус, мужик как мужик. Утром работает, ночью водку хлещет да с бабами спит.

– Спасибо.

Снежная морозная погода не испугала любопытных зевак. Сбившись в плотную кучку у ленты ограждения съемочной площадки, они стояли в ожидании чуда, то и дело притопывая ногами и потирая замерзшие носы и уши.

Группа актеров и каскадеров репетировала сцену нападения на «важняка» из Москвы бойцов местного криминального авторитета. Ставили свет, поблизости суетились «звучки», оператор охрипшим простуженным голосом давал короткие команды осветителям, то и дело уточняя у режиссера-постановшика детали, ассистенты удаляли из кадра зевак, пили кофе, пытаясь согреться, гримеры и костюмеры.

– Олег, а что церемониться? Ты где видел, чтобы «братки» в беседы вступали? По репе хрясь, по ребрам – хрясь!

– Сева, нет. Тормози! По схеме «налетели – отоварили» не пойдет, – говорил режиссер фильма «След» Олег Наумов каскадеру Севе Гордееву, постановщику всех трюковых сцен. – Послушай меня. Все послушайте. Цель этой сцены – показать, какая мощная энергетика исходит от этого человека. Насколько он волевой. Костя, ты идешь, возвращаешься к себе, в гостиницу. Идешь усталый, после тяжелейшего рабочего дня, после того, как весь день провел на месте катастрофы. Ты заходил в один дом, в другой, в десятый, в сотый и везде видел трупы женщин, грудных детей, стариков, мужчин, любые…

– Это перед сегодняшним материалом? Мне просто по сценарию не понятно…

– Да. Да, это мы в конце месяца в павильонах снимем. Сотни смертей из-за аварии на химкомбинате, который вот эти самые «братки» не могли поделить. Окрик. Сева, давай окрик.

– Эй, мужик, стой!

– Костя, ты идешь, как шел. Еще окрик.

– Мужик, стой, я сказал! – подал реплику Гордеев.

– Топот сзади. Костя, оборачиваешься. Смотришь прямо на них. В глаза. Спокойно. Прямо. «Братки» тормозят. Эти люди знают, с кем имеют дело. И они знают, что авария на комбинате и смерти сотен людей – это беспредел, который на их совести. Они не хотели такого результата, они тупо хотели бабла. Ясно? Они понимают, что неправы. У части из них либо знакомые, либо родственники там погибли. Вот это внутреннее осознание правоты Зорина и их неправоты их тормозит. Мы должны снять это противостояние. Понятно? Ударить никто не решается. Возникает диалог. Гордеев?

– «Слышь, следак, поговорить надо. Уехать ты должен. Мешаешь. Садись в машину. До Москвы дорогу братва оплатила», – поигрывая бутафорским пистолетом, произнес Гордеев.

– И реплика Зорина: «В благотворительности не нуждаюсь». Нет, Олег, это бред какой-то! – нервно сказал Обнаров.

– Что тебе не нравится?

– Все нравится. Идея – замечательная! Но между нами не должно возникать диалога. Понимаешь?

– Пока нет.

– Смотри. Диалог – это всегда переговоры. Зорин не может вести переговоры с уголовниками. Уверенность в себе и сила Зорина будут видны, если он не будет вступать в диалог.

– Почему?

– Ты же сам говоришь, после стольких смертей, что видел днем, он настолько уверен в своей правоте, он настолько уверен в себе, он настолько верит в себя, что он эту шваль просто не хочет замечать! Он молча поворачивается к ним спиной, ни на секунду не допуская, что может получить удар в спину или выстрел, или нож, и уходит. И первая часть сцены на этом заканчивается. Я вот так это чувствую.

Наумов прищурил левый глаз, пристально посмотрел на Обнарова.

– А что, давай попробуем. А дальше?

– Дальше шагов десять-двенадцать, Гордеев кидается на меня с ножом. Возникает короткая потасовка. Сделаем красиво, как репетировали. Потом Гордеев выхватывает пистолет. Точку ставит выстрел Зорина. Понимаешь, тогда выстрел логичен и оправдан.

– Давай попробуем, – повторился Наумов.

– Сева! – крикнул Обнаров Гордееву. – Давай пистолет. Погнали…

Кто-то настойчиво дергал Таю за рукав шубы.

– Девушка, девушка, можно вас на минутку?

– Что?

– Мы группу собираем, чтобы автографы у Константина Обнарова взять. По одному милиция не пропускает. Нам сказали, собрать фотографии, диски, вырезки из журналов и организованно предъявить. Тогда он все подпишет. Нас только четверо пока. Давайте к нам. Вам же тоже он нравится… Пожалуйста! – девчонки умоляюще смотрели на нее.

Тая улыбнулась.

– Хорошо.

– Светка, Танька, мы еще троих нашли! – радостно возвестили подружки.

– Давайте все вместе стоять будем. Девочки, не расходитесь! Сейчас съемку закончат, и все передадим. Я с милиционером договорилась, он Обнарову все передаст, – тоном командира рапортовала рослая толстушка Света.

Замерзшими руками девчонки любовно прижимали к груди прессу, диски, фото своего кумира и блестящими от возбуждения глазами ловили каждый его шаг, каждый жест.

Тая не удержалась, испуганно закрыла лицо руками, когда снимали «драку» между Кириллом Зориным и главарем «братков».

«Что же они делают? Как это можно?! Почему молчит режиссер? Почему не остановит это безобразие?! Он же покалечит Костю!» – в ужасе думала Тая.

Неимоверным усилием воли она остановила себя, чтобы не броситься туда, к нему, не закричать, все же остатками помутившегося разума понимая, что это кино.

Два выстрела. Падающее навзничь тело «братка». Рев мегафона: «Стоп! Снято!». Обнаров легко поднимается, подает руку Гордееву. Тот, посмеиваясь, показывает отогнутый вверх большой палец, улыбаясь, встает. Оба обнимаются.

Тая облегченно вздохнула, качнула головой: «Шуточки у вас, мальчики!»

«На сегодня, к сожалению, съемка окончена. Всем спасибо», – каркает мегафон.

– Девочки, идемте, идемте за мной! – торопит Света.

Девчонки гурьбой суют в руки милиционеру драгоценные диски, журналы и фотографии.

– Нас восемь человек. Так и передай. Мы его очень-очень любим. Он такой классный! – рапортует Света.

Милиционер уходит и через какое-то время возвращается с подписанными не рукой Обнарова журналами, дисками, фотографиями.

– Деньги давай, – хладнокровно говорит он Свете. – По сотне с носа.

– Ты чего нам принес, Жилкин? Кто это писал? – грозно потрясая перед носом милиционера журналом, взревела Света. – Да, у меня дома восемь автографов Константина Обнарова, чтобы ты знал! Это почерк не его! Подпись не его! Константин Сергеевич! – вдруг закричала Света, заметив через плечо милиционера шедшего к машине Обнарова. – Константин Сергеевич, ваших поклонниц обманывают! Кто-то за вас ваши фото подписал! – она юркнула подмышку Жилкину, перепрыгнула через ограждение и побежала к Обнарову. – Пожалуйста, дайте автограф. Мы вас так любим! Вы такой клёвый! Мы замерзли. Мы все время на вас смотрели. Пожалуйста!!!

Видя, что Обнаров он такого неожиданного напора замешкался. Света победоносно махнула рукой:

– Девчонки, айда сюда! Он согласен!

Девчонки с визгом и восторженными криками ринулись к кумиру. Почему-то их было уже не восемь, а целая толпа. Чтобы устоять на ногах, Тая вынуждена была подчиниться толпе и толпа увлекла ее за собой.

Вмешавшаяся милиция пыталась утащить особо настырных девчонок за ограждение, но все попытки были напрасны. Восторженные особы приходили в себя только после получения заветного автографа. Именно тогда они позволяли отнюдь не любезно оттащить себя за ограждение, и в состоянии эйфории от встречи с кумиром парили между небом и землей.

Обнаров порядком устал от такого натиска. Замерзшие пальцы, державшие черный фломастер, побелели, на переносице между бровями залегла недовольная складка.

– У меня нет фотографии, пожалуйста, просто скажите мне, что любите меня и скучали… – услышал он откуда-то из-за плеча голос очередной поклонницы.

Он саркастично хмыкнул, обернулся, чтобы рассмотреть.

– Тая…

Обнаров в порыве радости обнял жену.

В номере было неуютно и холодно.

Тая в застегнутой на все крючки норковой шубе ходила по номеру туда-сюда и горячо выговаривала мужу:

– Костя, как ты мог?! Ты врал мне по телефону! «Тепло, уютно, кормят хорошо»! Сам сидишь в морозильнике, голодный, синий весь. Тут хочешь не хочешь, а начнешь пить водку! Я бы, если бы знала, обогреватель тебе привезла, электрическую плитку, продукты. Вот сейчас скажи мне, чем ты будешь кормить беременную жену?!

Он поймал ее за руку, притянул к себе, бережно обнял.

– Ну, хватит. Хватит, – он поднес к губам ее руку, нежно поцеловал. – Не ругайся.

– Как мне не ругаться? Ты врешь мне! Причем врешь мастерски!

– Мне ведь тоже есть что тебе предъявить.

– Непостижимо!

– Да. Почему ты не сидишь дома, черт возьми, а по бездорожью, в метель, в четыре месяца беременности, едешь на край света искать на свою симпатичную задницу приключений?! Ты о себе подумала? Ты о ребенке подумала? Тебе что врач сказал? Никаких стрессовых ситуаций, размеренный образ жизни, он тебе даже перелеты запретил. А в самолете просто нужно сидеть в кресле, там нет стрессовых ситуаций, там нет пьяных дураков на дороге, там нет лосей на дороге, там нет сугробов, где можно застрять и замерзнуть к чертовой матери! Машину ты водишь плохо, в машине ничего не понимаешь. Заглохнешь, мобильной связи по дороге нигде нет. Куда тебя понесло?! Сидела бы дома, в тепле и уюте, и не проверяла бы на прочность мои нервы!

Обнаров начал говорить спокойно, даже ласково, но постепенно, осознав, что могло бы случиться, если не дай бог, он все больше горячился, и под конец фразы звучали обидно и грубо.

Тая высвободила руку, отступила на шаг, отвернулась к окну. В черном проеме огромного окна ее маленькая фигурка казалась одинокой и жалкой.

– Поговорили… – Обнаров взъерошил волосы, запустил руки глубоко в карманы брюк, запрокинул голову и закрыл глаза.

– Ты не рад мне. Я поняла… Знаешь, Костя, я заметила, как только между нами прекратились интимные отношения, ты стал относиться ко мне по-другому. Ты позволяешь себе орать на меня, грубишь и считаешь это нормой. Ты много времени проводишь вдали от меня, точно избегаешь. Но ведь ты хотел ребенка! Ты так радовался, когда узнал, что у нас будет ребенок! Наверное, я виновата, но если врач запретил секс в первые три месяца беременности, я полагаю, муж должен отнестись с пониманием к этому. Мне тоже тяжело. Тяжело физически. Ты делаешь все, чтобы мне было тяжело еще и морально, чтобы я чувствовала себя виноватой.

– Тая, перестань. Ты устала. Ты говоришь чепуху.

– Я все время говорю чепуху, судя по твоим оценкам. Я говорю, что чувствую. Мне нужна поддержка, Костя. Ты устранился, совсем. Тебя никогда нет рядом. У тебя то спектакли, то репетиции, то кино, то гастроли, то деловые переговоры. Если повезет, тебя я вижу только спящим. Ты предпочитаешь мерзнуть и голодать здесь, чем быть рядом, – она тяжело вздохнула, оперлась руками о подоконник. – Тебе не приходило в голову, что я не вещь, что меня нельзя забыть в четырех стенах? Ты не думал о том, что я могу скучать, что могу хотеть увидеть тебя? И мне без разницы, какие здесь дороги. Я бы пешком к тебе пришла, через любую метель, только бы увидеть, только бы побыть рядом! А ты… Ты к своим поклонницам относишься нежнее, чем ко мне. Я для тебя – чепуха. Ты меня больше не любишь. Я ехала к любимому человеку, а приехала к грубияну.

Она подошла к нему, тронула за плечо, прижалась щекой к его спине, где-то между лопатками.

– Самое страшное, что даже грубияна я не люблю меньше.

Дверь с шумом распахнулась, и в номер влетел разгоряченный спиртным режиссер Олег Наумов.

– Куда ты делся-то? Костя, ждем только тебя. Еда, водяра, б…ди – все готово! Девки уже сами на х… лезут.

Вдруг он заметил Таю, смущенно пробормотал: «Здрасьте. Извините…» – и попятился, поспешно прикрыв за собою дверь.

В тишине лишь настенные часы нудно отсчитывали минуты.

– Что же ты? Иди, развлекайся, – толкнув мужа плечом, произнесла Тая. – У тебя, я вижу, сложившийся график. Водка… Девки… Права была регистраторша.

– Непременно пошел бы. До того, как женился на тебе.

– Ах, извините, Константин Сергеевич!

– Ты просто вздорная девчонка, Тая!

– Я слишком правильная беременная жена, Костя.

– Пойми ты, глупая, пять месяцев, что мы вместе, слишком небольшой срок, отделяющий меня от прежней, разгульной жизни. Не все привыкли. Олег Наумов еще помнит наши роскошные кутежи в экспедициях, с водкой, бабами, развратом до утра.

– Не оправдывайся. Противно!

Она замолчала. Она стояла, обняв его за плечи, коснувшись щекой его спины.

– Давай прекратим этот пустой разговор. Ты слишком молода, чтобы учить меня жизни. К тому же твой максимализм…

От плеча ее рука поползла все ниже, ниже, потом щекой она заскользила по его спине. Он вздрогнул, резко обернулся, подхватил ее оседающее на пол тело.

– Тая, что? Что с тобой?!

Он взял жену на руки, понес на кровать.

– Голова… – слабым голосом прошептала она. – Что-то голова закружилась…

– Приляг. Тебе вредно нервничать. Дорога вымотала тебя, ты устала. И поесть тебе надо. Сейчас я что-нибудь придумаю.

– Нет, – Тая поймала мужа за руку, – не уходи. Побудь рядом. Мне так хорошо рядом с тобой, – с застывшими, готовыми вот-вот хлынуть слезами она стала целовать его руки. – Я так соскучилась… Только не кричи на меня. И не гони.

Обнарову стало стыдно и неудобно и за свою грубость, и за свою глупость, и за эту чистую, трогательную ее нежность.

– Как ты могла подумать, что я не люблю тебя? Милая моя, нежная моя, родная моя, я люблю тебя так сильно, что щемит сердце. Я просто… Я просто немного не отошел от материала. Я все еще цепной пес. И я очень боюсь за тебя. Я должен знать, что ты в безопасности, а не разъезжаешь по зимним скользким дорогам. Понимаешь? Мне тридцать пять. Я очень хочу, чтобы у нас был ребенок. Мне это нужно. Я очень жду этого. Ты – мое счастье! Я не могу жить без тебя. Мне никто, кроме тебя, не нужен ни на ночь, ни вообще. Понимаешь?! Никакие бабы… В разлуке с тобой я тоскую. Ты снишься мне. Я просыпаюсь и целую твою фотографию. Я звоню тебе, и у меня слезы на глазах от нежности к тебе. Я…

Обнаров запнулся, спазм перехватил горло.

– Прости меня, – наконец выдохнул он и спрятал лицо на ее груди.

Ладошкой она вытерла слезы.

– Ты никогда мне этого не говорил.

Вымотанная дорогой, переживаниями, она вскоре уснула.

Тая проснулась оттого, что он осторожно трепал ее по щеке.

– Сонечка, просыпайся!

– Костя, что случилось? Почему ты собрал вещи?

– Мы уезжаем. Вернее, переезжаем.

– Куда?

– Туда, где действительно тепло и уютно. Здесь нельзя оставаться, иначе ты простынешь.

– Я поражаюсь, как ты здесь неделю продержался? Я в шубе, укрытая двумя одеялами, окоченела.

– Я свое отболел год назад, под Архангельском, где натуру для «Капитана» снимали. Этой зимой массовка мерзнет там же. Ползали мы тогда с англичанами в снегу по самые уши. Две турбины нам метели устраивали, Антарктику… Еще не известно, где теплее было: в настоящей Антарктике или у нас. Воспаление легких, температура, уколы, болезненный бред… Про горло и насморк я не говорю. Это такие мелочи! Думал, сдохну. Ничего. Прошло. Пожалуйста, вставай. Машину я уже прогрел.

– Я замерзла. Я хочу в тепло. И я очень хочу есть. Костенька, поищи мне какой-нибудь сухарик или корочку хлеба. Иначе мне будет плохо.

Тая поежилась, потеплее запахнула шубу.

Он присел перед нею на корточки, подал пакетик с ванильными сушками.

– Ой! – Тая радостно заулыбалась. – Мои любимые!

Она погладила его по щеке, чуть смутилась.

– Я капризная, да? Я доставляю тебе много хлопот?

– Это приятные хлопоты.

Обнаров смотрел, как с удовольствием жена уплетает сушки, и счастливо улыбался.

Спектакль на бойких салазках катился к финалу. Зал был замечательный. Он молчал и замирал там, где нужно было замирать и молчать, он взрывался смехом там, где смех изначально предполагался, он не давал лишних аплодисментов, но и был щедр там, где щедрость была заслуженной. Любовная составляющая сюжета пьесы была настолько сильной, что энергетика на сцене искрила, мощными потоками проникая, вливаясь в зал.

Когда упал занавес, зал взревел овацией. Крики «Браво!» не прекращались минут десять, а шквал аплодисментов был еще дольше, так что усталые актеры, взявшись за руки, выходили на поклон бессчетное количество раз. «Берлинская стена» всегда нравилась зрителю.

– Константин Сергеевич, поздравляю! Прекрасный спектакль! Не мог оторваться. Супруга в восторге! Превосходная работа. Глубоко. Талантливо! – шедший навстречу по коридору зам. худрука Петр Миронович Симонец пожал Обнарову руку.

– Спасибо, Петр Миронович.

Обнаров рукавом отер пот со лба, подумал: «Сука хитрая. Три пишем, два в уме…» Он все еще помнил, как, посмотрев первый раз этот спектакль с молодым питерским актером Костей Обнаровым, заслуженный деятель искусств Петр Миронович Симонец на собрании труппы с жаром говорил худруку: «Бездарность! Полная бездарность! Деньги на ветер! Пусть уезжает назад, в свой Санкт-Петербург, и не позорит наш театр!»

– Костик, молоток! Держи «краба».

Сергей Беспалов пожал другу руку, коротко обнял.

– О, ё! Ты ж мокрый весь, рубаху хоть выжимай!

– Это приступ звездной болезни, Серый. Ты чего это здесь, в ночи?

– Вы сцену освободили. Сейчас репетнём малёк, и по домам.

– Часиков до четырех утра?

– Вроде того. Ладно, не буду тебя задерживать. Иди уже, выжимайся.

Обнаров шел по длинному коридору к гримерке. Мимо сновали какие-то люди. Кто-то что-то ему говорил, жал руку, он автоматически кивал, что-то отвечал, но все это было словно в тумане. Это было с ним всякий раз, сознание точно выключалось. Нужно было сбросить с себя сценические доспехи, облачиться в свой старый пуловер, потертые джинсы, развалившись в кресле, закрыв глаза, выкурить сигарету – и можно жить дальше.

Обнаров вытирал лицо полотенцем, когда почувствовал, что в гримерке кто-то есть. Он обернулся. В его кресле, положив ногу на ногу, сидела абсолютно нагая девица. Туфли на высокой шпильке, блестящие подвески на шее и такие же серьги – вот, пожалуй, и все, что прикрывало ее наготу.

– Ну, что, красавчик, иди ко мне. С беременной женой, которая на седьмом месяце, какие там удовольствия?! Я жаркая. Я страстная. Я вся твоя!

Обнаров успел подумать: «Сама пришла или братья-артисты ради хохмы подогнали?» Но ответ уже не имел никакого значения.

Резко, с шумом, ногой он распахнул дверь гримерки, подхватил вещи девицы, швырнул их в коридор, едва сдерживаясь, сказал:

– Убирайтесь! Не медля!

– А джентльмены так не поступают… Я пришла, потому что люблю тебя. Давно люблю! Ты же такой одинокий, Костик, такой несчастный. Только представь, как нам будет хорошо! Ну посмотри на меня! Посмотри же! – она шла к нему с явным намерением обнять.

– Я сказал, вон убирайтесь! – рявкнул Обнаров.

Стоя на пороге гримерки, он придерживал рукой норовившую захлопнуться дверь.

– Приобретенный билет дает вам право на просмотр спектакля, но не дает вам право вторгаться на мою территорию и лезть своими грязными похотливыми лапами в мою личную жизнь! Вон! Или я позову охрану! В театре вы будете персоной нон грата.

– Костенька, что случилось? – выглянула из соседней гримерки игравшая вместе с Обнаровым спектакль народная артистка Эвелина Иосифовна Маревская.

– Все нормально. Извините за шум, – сказал Обнаров и уже девице: – Поторопитесь! Я жду!

– Господи, что такое? Бюстгальтер… Одежда… Сумка… – бормотала Маревская, разглядывая вещи на полу. – Я сейчас позвоню охране.

Следом за Маревской на шум стали собираться рабочие сцены и освободившиеся после спектакля актеры.

– Ты не имеешь права так со мной обращаться! – кричала девица, стоя напротив Обнарова. – Ты не можешь меня прогнать! Ты самый дорогой мне человек! Я тебя знаю лучше, чем себя! Я тебя никому не от…

– Я устал от вашего визга! Я устал лицезреть ваш суповой набор! Мне режет слух обращение на «ты»! Избавьте меня от острых ощущений! – жестко перебил даму Обнаров. – Почему в вашу голову не приходит идея проникнуть в операционную к хирургу, в шахту к шахтеру, в совещательную комнату к судье для интима с ними? Почему вы считаете для себя позволительным – нормой – вломиться в гримерку к актеру? Почему вы убеждены в том, что вас здесь ждут?! Обратитесь к психоаналитику, а лучше к психиатру. Вы омерзительны! Ни женской гордости, ни чести.

– Константин Сергеевич, мы сейчас ее вытащим, – крикнул один из двух подбежавших охранников.

– И потрудитесь выяснить, как она попала в запертое помещение, – распорядился Обнаров.

– Они теперь полезут, – тоном знатока сказал второй охранник. – С пятнадцатого мая по телевизору сериал повторяют. От опера Миши Разова у них всегда клинило.

– У вас ничего не пропало, Константин Сергеевич? Проверьте, – опасливо предложила Эвелина Иосифовна.

Охранники не без труда вытащили в коридор сопротивляющуюся, сыплющую оскорблениями и проклятиями девицу.

– Представление окончено. Всем спасибо, – жестко сказал Обнаров собравшимся и, хлопнув дверцей, исчез в гримерке.

По дороге домой Обнаров притормозил у цветочного магазина и купил розы. Сегодня душа просила нежности, поэтому он выбрал нежно-розовые. Он всегда покупал розы по дороге домой со спектакля. Покупал для нее.

Он никогда не брал с собой подаренных цветов, так и оставлял букеты на сцене, какими бы дорогими и красивыми они не были.

Нет, это не было знаком высокомерия или пренебрежения к щедрым зрителям. Просто, когда цветы дарить начали, везти их было не на чем и некуда. Не было ни машины, ни своего жилья. Не войдешь же в вагон метро с охапкой букетов! Цветы так и оставались на сцене. Позже это стало своеобразной приметой на удачу, а артисты – народ суеверный.

Осторожно, стараясь производить как можно меньше шума, Обнаров открыл дверь. Конечно, он знал, что жена скорее всего не спит, она всегда ждала его после спектакля, но все равно старался не шуметь, чтобы вдруг не потревожить ее нечаянный сон.

Медленный красивый блюз, бархатом льющийся из динамиков, шлепанье босых ног по паркету, шорох длинного шелкового халата, легкий запах духов, радостная улыбка, ласковые руки, привычная тяжесть на шее, вкрадчивое:

– Хороший мой, наконец-то! Я так соскучилась!

– Это тебе.

Шелест целлофана, восхищенный вдох, обязательный поцелуй в щеку.

«Сейчас она скажет: «Спасибо. Цветы просто великолепны! Марш умываться и ужинать». Она все время это говорит», – с улыбкой подумал Обнаров.

Эта фраза была как гарантия, что все хорошо, что все в полном порядке.

– Костя, что-то случилось? – Тая на мгновение насторожилась, цепко посмотрела мужу в глаза. – Нет. Я бы знала, – она облегченно махнула рукой, пошла с букетом на кухню. – Спасибо! Цветы просто великолепны! Марш умываться и ужинать!

На душе стало радостно. Он тихонько рассмеялся и стал снимать ботинки.

Тая поставила букет в вазу на подоконник.

– Ну как?

– Охренеть.

Она подошла, обняла, склонила голову мужу на плечо.

– Как спектакль?

– «Браво!» кричали минут десять. За поклоны устал больше чем за три с половиной часа.

– Как здорово!

– А то…

Он обнял ее и плавно закружил в такт плывущему в небеса блюзу.

– Помнишь эту мелодию?

– Нет.

– Под нее мы танцевали с Ашварией Варма в ресторане гостиницы «Серпухов». Была лютая зима, а мне казалось, что на улице весна и пахнет распускающимися почками. От этого несоответствия у меня кружилась голова.

– Это от меня у тебя кружилась голова!

– Как же ты меня тогда… – Обнаров сокрушенно качнул головой, вздохнул. – Мне даже сейчас стыдно.

– Ничего, сейчас опять весна. На улице бушует май и снова пахнет распускающимися почками. Жаль, весна в этом году очень поздняя, – она остановилась, ласково провела рукой по его волосам. – Костя, ты что-то хочешь сказать мне и не решаешься. Так?

Он помедлил, потом через силу произнес:

– Да.

– Говори же! Не пугай меня.

– Мне надо лететь в Лондон. На шесть недель, – с видом и виноватого, и несчастного человека произнес он. – Нужно заканчивать фильм о Роберте Скотте.

– Когда нужно лететь?

– Утром. Самолет в восемь.

– Как?! Почему ты не сказал мне раньше?

– Что бы это изменило?

Он протянул к ней руку, ласково коснулся щеки.

– Мне так хорошо с тобой, мой толстенький бегемотик. Я могу говорить тебе о своих чувствах, видеть их отражение в твоих глазах, эта моя откровенность меня не тяготит и не пугает, хотя она совсем не типична для меня. Я не хочу быть там, где я не могу видеть твою улыбку, прикоснуться к тебе. Я не хочу быть там, где не смогу оберегать тебя. Но я должен закончить этот фильм. И если все получится так, как я хочу…

– Золото!

– Золото…

Тая поцеловала его

– У тебя так блестят глаза, когда ты говоришь о работе. Я убеждена, все получится.

– Спасибо тебе.

– Да, ладно… Капитан Роберт Фэлкон Скотт, выше нос! Жизнь прекрасна! Разлука пойдет тебе на пользу. И фильму тоже. Так что семь футов под килем!

Обнаров улыбнулся: камень с души упал. Не было слез, истерик, чего он боялся больше всего.

– Мне так жаль, что я не могу взять тебя с собой.

– Врач считает, что мне не следует летать, и вообще нужен размеренный домашний образ жизни. Мы не должны рисковать.

– Я вернусь, и у нас будет еще полмесяца до родов. Не волнуйся. Здесь остается моя сестра Наташка, Галимские, Ольга Беспалова. Хочешь, мама из Питера приедет?

– Не дергай их. Все будет хорошо. Давай я буду тебя кормить. Надо еще вещи собрать.

– Какие там вещи… Пара джинсов, пара рубашек.

– А смокинг, на прием к Ее Величеству?

– Издеваешься? – Обнаров обнял жену. – Таечка, родная моя, я буду звонить тебе каждый день, несколько раз в день. Только не скучай. Обещай мне.

– Я ведь остаюсь не одна, – Тая улыбнулась, погладила живот: – Мы будем ждать тебя. Мы хотим гордиться тобой.

– Как он сегодня? – Обнаров опустился на колени перед женой, прижался щекой к животу. – Слушай, толкается. Точно! Ногой! Ты чувствуешь!? Таечка, ты чувствуешь?

– Я?! Я чувствую. Костик, а почему «он»? Может быть, «она»?

– Нет. Только мужик! Футболист. Крутой парень!

Тая рассмеялась.

– Вот, давно бы УЗИ сделала. Мне же надо знать, какие в Лондоне распашонки, ползунки покупать, розовые или синие.

Распахнутыми от удивления глазами Тая смотрела на мужа.

– Я не ослышалась, господин Обнаров? Вы собираетесь ходить по магазинам?

– По магазинам для новорожденных.

– Вы же терпеть не можете магазины!

– Я готов сделать исключение.

Тая взяла ладонями его лицо, поцеловала в губы.

– Ты замечательный. Ты знаешь это? Костя, я так люблю тебя…

Утром она провожала его в аэропорт.

От дверей переходного тоннеля бегом, перепрыгнув через таможенный турникет, Обнаров вернулся и сжал ее очень крепко в своих объятиях, так, что Тая не могла ни вдохнуть, ни шевельнуться. Затем он пристально посмотрел в ее лицо, будто стараясь сохранить в памяти каждую черточку на все время долгой разлуки. А потом он ушел.

Тая смотрела ему вслед, смотрела, как разбегался его самолет, устремляясь туда, куда под натиском утра отступала ночь. Она смотрела в сторону взлета и тогда, когда волнообразно затихающий звук турбин совсем пропал в небе, и на западе стало тихо и пусто.

– Разрешите, доктор?

Тая осторожно приоткрыла дверь в кабинет врача-гинеколога Ильинской Маргариты Павловны. Маргарита Павловна пила кофе, откинувшись в удобном кожаном кресле и положив ноги на стул для пациентов. В момент появления в дверях пациентки Маргарита Павловна как раз откусила большой кусок сдобной булки и теперь пыталась его прожевать.

– Женщина, куда вы лезете?! Дайте доктору кофе попить. Имейте совесть! – рявкнула на пациентку медсестра.

– Извините, просто мне на десять назначено. Сейчас десять, я и вошла.

– Ну не рожаете же?! Пять минут подождете.

– Конечно.

Тихонько притворив за собой дверь, Тая села на низенький диван. Диван был неудобный, жесткий, вставать с него с животом было одно мучение, но ноги устали от ходьбы и просили покоя. Чтобы скоротать время, она достала из сумочки карту беременной и стала ее читать.

В карте стояла ее девичья фамилия Ковалева, именно эту фамилию она назвала в регистратуре при постановке на учет, сославшись, что паспорт у нее на прописке. Учет в районной женской консультации она выбрала вопреки воле мужа, который настаивал на наблюдении в дорогой столичной клинике.

– Я прекрасно себя чувствую, Костенька. Тебе слишком тяжело достаются деньги, чтобы ты их бросал на ветер. Деньги мы найдем куда потратить и без этой дорогущей клиники, – убеждала мужа она.

Почерк врача был непонятным, небрежным. Какие-то крючки, каракули, палочки, никак не складывающиеся в слова. Тая захлопнула карточку, посмотрела на часы. Было четверть одиннадцатого. Она осторожно поднялась и, взявшись за спину, стала ходить туда-сюда по коридору. Сейчас она почти жалела, что настояла на своем.

– Добрый день. Я на десять тридцать, – сообщила подошедшая женщина. – Вы на сколько?

– На десять. Они там, видите ли, кофе пьют.

– Опять просидишь два часа! Никакого порядка! – недовольно сказала женщина и села на диван, на то место, где только что сидела Тая.

Дверь в кабинет чудом распахнулась и возникшая на пороге медсестра строго объявила:

– Ковалева, проходите!

В кабинете врача стоял едва проветренный сигаретный запах.

– Так, Таисия Андреевна. Вы почему месяц на приеме не были? – с явным раздражением спросила доктор.

– Я хорошо себя чувствовала, вот и не приходила.

– Валь, ты слышала? – спросила врач медсестру. – Я тут ответственность за их жизнь и здоровье несу, а они по месяцу на прием не приходят! А потом права качать будут. Выкидыш будет, кто отвечать будет? Сама сдохнет, кто отвечать будет? Вы же по судам врача затаскаете! – отчеканила Ильинская, теперь в упор глядя на Таю. – Чего глазищами хлопаешь? Марш на кушетку. УЗИ сделаю.

– Только не говорите, мальчик или девочка. Я не хочу знать заранее, – попросила Тая.

– Не о том ты думаешь! Я тебе русским языком объясняла: на прием раз в две недели! У тебя восемь месяцев беременности с хвостом! До родов всего ничего! – глядя на экран монитора, делала нравоучение врач. – С плодом все в порядке, – без перехода сообщила она.

– Доктор, точно все в порядке? – недоверчиво уточнила Тая.

– Да уж, я сказала… – снимая перчатки, нехотя подтвердила врач – Вытирай живот, поднимайся.

Маргарита Павловна вымыла руки, села за стол и вновь обратилась к медсестре.

– До чего меня эти первородящие достали! Только ноги раздвигать умеют, а ответственности никакой! Валь, дай мне ее анализы, померь давление, живот и взвесь.

Изучая маленькие квадратные листки результатов анализов, врач все больше и больше хмурилась.

– Как вы чувствуете себя? – спросила она пациентку, опять переходя на «вы».

– Слабость. Пройду немного, хочется присесть. И ноги…

– Что ноги? Отекают?

– Нет. Просто тяжесть.

– А что вы хотели, милочка? Беременность – это серьезное испытание для всего женского организма. Тут и не беременная, а под конец дня ноги гудят. Как у вас с аппетитом?

– Знаете, Маргарита Павловна, раньше мне постоянно хотелось есть. Я могла есть все время. А сейчас…

– Что сейчас?

– Я заставляю себя есть. У меня плохой аппетит.

– Плод набирал массу, вы хотели есть. Физиология требовала интенсивного питания. Сейчас вам главное – не разжиреть. Это может затруднить роды. Мне не нравится ваш гемоглобин. Низковат. Ешьте больше фруктов, овощей, пейте свежевыжатые соки. Только свежевыжатые, а не из магазинных пачек. Понятно? Больше гуляйте. Тяжесть в ногах на таком сроке бывает почти у всех. Ноги могут даже отекать. Это не страшно. Делайте гимнастику для беременных. Вы в группу подготовки ходили?

– Нет.

– Я точно уволюсь! Валь, ну глянь, дура на дуре! Для кого мы эту подготовку организуем? Время для кого свое тратим? Не оплачиваемое, между прочим.

– Извините, я пойду, – упавшим голосом произнесла Тая и, осторожно встав со стула, направилась к двери.

– Чтобы через две недели на приеме была! Принцесса, твою мать!

Пасмурный майский день стекал по стеклам гостиной маленького частного отеля на берегу Темзы. Блестела набережная, умытая дождем. Темно-красные даблдекеры одного за другим, вместе с зонтиками, проглатывали бесконечных пассажиров. Сигналила черная длинная баржа на Темзе, обгоняемая серыми крохотными лодочками. Цвели каштаны. Не успевшим охрипнуть голосом громыхал молодой весенний гром. Биг-Бен отсчитал четыре часа пополудни.

– Черт бы побрал эту английскую погоду…

Развалившись в массивном кожаном кресле Обнаров задумчиво крутил в руках пузатую рюмку виски.

Потрескивал камин, наполняя гостиную уютным живым теплом. Приближался five o’clock [45] , и деликатно, чтобы не потревожить гостей, хозяин отеля трудился возле бара.

– Приступ русской хандры? Давай, Костик, будь! – Сергей Беспалов звонко коснулся бокала Обнарова своим бокалом, бросил содержимое в рот, следом отправил тоненький, прозрачный ломтик лимона. – Огурцов бы соленых сюда. Не могу я лимоном закусывать! – пожаловался он. – Спрашивал огурцов, говорят – нету.

Обнаров закурил, сделал маленький глоток виски и с отсутствующим видом стал опять глядеть на дождь.

– Вот чего я терпеть не могу на этом острове, так это их овсянку по утрам! Как ты ее глотаешь, я поражаюсь! Сейчас бы щец с большим куском мяса или супчику, да с потрошками! А, Костик?

– Черт бы побрал эту английскую погоду… – задумчиво, точно сам себе, повторил Обнаров.

– Чего ты заладил: «погоду, погоду». Ты хочешь об этом поговорить?

– Второй день сидим, ничего не делаем. Время впустую. Черт бы побрал этот дождь!

Беспалов улыбнулся, потянулся, сполз пониже в кресле, на американский манер положил ногу на ногу и стал раскуривать толстую «гавану». С непривычки, затянувшись, закашлялся и, обиженно глядя на сигару, сказал:

– До мозгов продирает. Как они курят эту дрянь?

– Воспитанный на «Приме» с «Беломором» быть Ротшильдом не может… Подожди чуть-чуть, дубина, пусть сигара немного остынет. Сигара не курится в затяжку. Не затягивайся в легкие. Понятно? Удерживай дым во рту, наслаждайся вкусом, букетом. Потягивай сигару, как хорошее вино.

Беспалов поерзал в кресле, недовольно произнес:

– Костя, ты с виду приличный мужик. Откуда ты все про все знаешь?

– Я не знаю, когда закончится этот проклятый дождь. Нужна хорошая, солнечная погода. Осталось всего три съемочных дня на натуре в солнечную погоду, и я мог бы вернуться домой. Черт бы побрал эту английскую погоду!

Беспалов снова глотнул сигарного дыма и опять закашлялся.

– Не могу. Будешь?

Обнаров отрицательно качнул головой.

– Я вообще не понимаю, почему ты взялся курить сигару на пустой желудок?

– Блин! Чего делать то? Давить жалко.

Обнаров вновь сделал маленький глоток виски и вновь безучастно стал смотреть на дождь.

Беспалов попытался потушить сигару, ткнув ею несколько раз в пепельницу, но «гавана» не сдавалась. Поплевав на пальцы, он попробовал пальцами затушить тлеющий табак, но, обжегшись, жестко выругался.

– Серый, ты как маленький! Отложи ее. Через пару минут сама погаснет. Нет, ты посмотри, все льет и льет! Льет и льет! – прокомментировал Обнаров внезапный порыв ветра, принесший с собой столько воды, что стекло перестало быть прозрачным. – Обидно. Если бы было солнце, через три дня я был бы дома.

– И чего бы ты там делал, дома?

– Я здесь от безделья страдаю, а она там одна… Ей рожать через две недели.

– Прекрати мытарить себя. Я вижу, эта баба крепко взяла тебя в оборот!

– Выражения выбирай.

– Ничего, если я спрошу: «Ты себя в зеркале давно видел?»

Обнаров хмуро глянул на друга. Во взгляде читался вопрос.

– Ты осунулся, похудел, перестал спать. С тебя осталось половина тебя. Тебе костюмеры запарились мундиры ушивать. Ты постоянно звонишь ей, ты постоянно переживаешь за неё, ты постоянно думаешь, как там она. Ты, как баба, ходишь по магазинам, ты приобрел кучу барахла для малыша, для его мамы. Ты ненормальный!

– Нормальный как раз. И, клянусь, через три дня я брошу все и уеду.

– Тебя распнут. Тебя неустойками задушат. Ты попадешь на бешеные бабки!

– Мне все равно. Она там одна…

– Опять пошло-поехало! Бабы созданы для того, чтобы рожать! Чего ты паришься? Сидишь, насупившись, как сыч, и паришься. Я не узнаю тебя! Ты не принял ни одного приглашения наших английских коллег побывать у них в гостях. Мы ни разу не сходили в стриптиз-бар, мы ни разу не были даже в обычном ночном клубе! Мы не посетили ни одного развлекательного центра, ни одного театра, ни одной экскурсии. Мы торчим в этом опостылевшем отеле, в четырех стенах, точно затворники. Мы даже ни разу не выпили по-настоящему!

– Мне хватает острых ощущений на работе.

– А помнишь, как мы гудели на гастролях? Дым стоял коромыслом! Мы вырывались на свободу, два здоровых, нормальных мужика. Мы «имели» все, что движется, и до чего можем дотянуться. Мы «мочили» все, что недовольно вякает. Мы и сейчас можем позволить себе расслабиться. Давай перекусим и нырнем куда-нибудь. Давай встряхнемся! Костя, чего молчишь-то?

– Когда же перестанет литься этот нескончаемый дождь? Черт бы побрал эту английскую погоду…

Она была свежа и эффектна.

Шоколадный нездешний загар, летящая походка, блеск в глазах и радостно-небрежное отношение к жизни выдавали любительницу дорогих тропических курортов.

– Привет, дорогая! Чмоки-чмоки! – Наташа небрежно, краешком щеки коснулась щеки Таи и по-хозяйски прошествовала в кухню. – Куда ставить-то?! – уже из кухни крикнула она. – Я же не Илья Муромец.

Не дожидаясь ответа, Наташа пристроила сумки на полу в углу и, устало опустившись на диван, заключила:

– Братец мой просто патентованная свинья! Бросить беременную жену! Умотать черт-те куда! Свои проблемы заставить решать других! Обнаров в своем репертуаре!

Заметив, что Тая готова возразить, она поспешно добавила:

– Прости. Прости! Просто я замоталась. С утра три пластики. Миллиметр вправо, миллиметр влево – расстрел на месте! Потом еще плановые процедуры… Черт бы побрал толстосумов! Половина – закомплексованные нытики, половина – самодуры-идиоты. Таечка, подойди же ко мне, дай посмотреть на тебя, дай обнять! Как мой племянник? Или все же племянница?

– Мы с Костей решили не узнавать заранее.

– Ты какая-то усталая, бледненькая. Ты у врача была?

– Все нормально, – Тая мило улыбнулась. – Я была у врача. Врач сказал, с ребенком все в полном порядке. Не волнуйся.

– Предъяви доктору медкарту. Дай посмотрю.

– Наташа… – с укором произнесла Тая. – Не заставляй меня чувствовать себя препарированной лягушкой. Я не твой пациент.

– Да! Я же тебе сок морковный принесла. Свежевыжатый! Сама старалась. Сейчас достану. Посиди.

– Зачем столько продуктов? Магазин рядом. Я сама куплю. Ты же три дня назад мне холодильник целиком заполнила.

– Ну уж, нет! Братец мне не простит, что ты сама таскаешься по магазинам. Тебе, конечно, надо гулять, но – гулять, а не тягать десятикилограммовые сумки. Сама-то как? Под глазами синева. Личико бледненькое… Дай карту, говорю!

– Нормально все. Я просто скучаю. Почти два месяца сижу здесь, в четырех стенах. Раньше хоть учеба отвлекала. Но первый курс закончился. Каникулы. Телевизор, книга, сон, прогулка в парке. Опять телевизор, книга, сон, прогулка в парке. Хоть бы Костя скорее вернулся! Его нет, и дни кажутся серыми и однообразными. Часы с кукушкой все спешат и спешат, а его все нет и нет…

Наташа налила сок из полулитровой стеклянной банки в чашку, подала Тае.

– Давай-ка пей. Морковный, с добавлением яблока. Он приятный. Я беременная никак чистый морковный сок пить не могла. А с яблоком – ничего. Хорошо шло.

Наташа внимательно наблюдала, как понемножку, мизерными глоточками, из-за уважения к ней, тянет сок Тая.

– Свинья мой братец! – убежденно повторила она. – Ведь как время подгадал, подлец! Надо же ему было влезть в этот английский сериал!

– Ты же прекрасно знаешь, что работа была начата еще до нашего знакомства.

– Знаю. Мне просто жалко тебя. Думаешь, не понимаю? Все эти ваши телефонные разговоры – расстройство одно.

– Он мне на ночь сказки рассказывает. По телефону мы говорим даже больше, чем когда Костя рядом. Он такой милый, нежный, внимательный.

– Ну, что это? Что? Ты хочешь обмануть старую тетку? Слушай, Таечка, давай к нам. Нас много, у нас весело. У нас ты точно не будешь скучать! Жорик будет рад. Бармалеи тоже. Опять же, я присмотрю. Я все же доктор.

– Доктор, перестань нянчиться со мной.

– Давай я маму привезу. Точно! Она будет тебе соки готовить, разную вкуснятину. Правда, – Наташа нахмурилась, – поучениями может довести до нервного истощения.

– Я тебе в сотый раз говорю: «Нет. Спасибо!»

– Ну да. Что тут осталось-то? Неделя, а там, бог даст, и Костя приедет. Лучше скажи, что ты ела сегодня?

– Ты голодная? Подожди, я сейчас тебя покормлю. Котлету с рисом и подливкой будешь? Еще салат овощной. Извини, первого нет, – Тая смущенно улыбнулась. – Я просто не могу выносить запах вареного мяса ни в борще, ни в супе.

Наташа была очень серьезна.

– Нет, я есть не буду.

– Давай, коньячку тебе налью.

– Коньячку давай. У тебя аппетит хороший? Спишь как? Я не могу понять, почему ты такая бледненькая?

– Сплю я прекрасно. Аппетит, правда, не очень. Но врач сказала, что это нормально, так как ребенок набрал вес.

– Ты кровь сдавала?

– Да.

– И что?

– Врач сказала, что ей не нравится мой гемоглобин. Посоветовала больше гулять и пить свежевыжатые соки. Что я и делаю. Наташ, – спохватилась она. – Только Косте не говори. Он волноваться будет. Обещаешь?

– Да обещаю, обещаю. Что это за клиника, где ты наблюдаешься? Как фамилия врача?

– Это районная женская консультация.

– Что?! – от неожиданности Наташа поперхнулась, закашлялась. – Вы с Костей с ума сошли! Вы идиоты оба!!!

– Нет. Только я. Костя настаивал на одной дорогущей клинике. Но я нормально себя чувствую. Вот он приедет, для родов надо будет что-то подобрать.

– «Подобрать»?! Ты себя слышишь? Какую чушь ты говоришь! – горячилась Наташа. – Ты в любой момент можешь родить. Начнутся схватки, клинику тогда подбирать поздно. Нет, я, ребята, точно поседею с вами!

Она достала телефон и стала звонить.

– Николай Алексеевич? Да. Узнали? Спасибо. Спасибо, у моего Журавлева тоже все хорошо. Слушай, дорогой мой человечище, на послезавтра на прием к себе запиши мою родственницу. Мы рожать у тебя собираемся. Что? Восемь с половиной, – Наташа сделала большой глоток коньяка. – Ты не ори. Не ори, говорю! Я уже наорала. Раньше не могли. Во сколько? Николай Алексеевич, моя благодарность не будет знать границ. Послезавтра увидимся, и я расцелую твою мудрую лысину. Пока, дорогой. Пока! – она залпом допила оставшийся в рюмке коньяк. – Ой, ё! Мне же за руль. Давай твою котлетку. Запоминай: послезавтра в одиннадцать. В десять я за тобою заеду. Не бойся. Я двоих у этого врача родила. Я бы роту нарожала, если бы не в этой вечно шарахающейся из крайности в крайность стране.

Тая улыбнулась золовке, с благодарностью за заботу коснулась ее руки.

– Не волнуйся ты так, Наташка. Раньше в поле рожали.

– Так то в поле! Не в районном же роддоме! У меня от вас с Костей инфаркт.

Вероятно, из-за проливного дождя, в пабе для курящих «Четыре трубки» было только два посетителя.

Одним из посетителей был тучный пожилой джентльмен в белой фетровой шляпе и белом хлопчатобумажном костюме с газетой «Таймс» и неиссякаемой чашкой зеленого чая. Время от времени, прилежно сопя, он неспешно и старательно набивал табаком черную резную трубку, потом, причмокивая, долго раскуривал ее и, наконец, курил, шелестя газетными страницами и чуть подкашливая от крепости табака.

Другим посетителем был джентльмен мрачного вида с зеленой тоской в глазах. Погрузившись в свои невеселые думы, он отрешенно смотрел в громадное окно на взлетающие из аэропорта «Хитроу» самолеты.

Двойной виски, очередная сигарета, тяжелый протяжный вздох.

«Как же ты осточертел мне, Туманный Альбион! Еще день твоих дождей и, клянусь, я брошу тебя к чертовой матери, без сожаления, сяду в самолет и через пять часов буду в Москве…»

Обнаров сделал большой глоток виски и задавил крепость напитка щедрой затяжкой дыма.

«Вся жизнь точно в плену. Всегда что-то должен. Это – надо. Это – обязан. Тут ухватить, там урвать… Сюда успеть, туда – не опоздать. Тут улыбнуться, там подмазать. Одному по морде, другому поддых. И бежать, бежать, бежать… Бежать дальше, карабкаться выше. Ножки дрожат, заплетаются, дыхалка хрипит, пот глаза застит, сердечко колотится, душонка стонет, но – к вершине! К вершинам стремятся, но на вершинах-то не живут…»

Провожая взглядом взлетающий самолет, с хвостом, раскрашенным в цвета российского флага, Обнаров опять вздохнул.

«Не хочу больше… Не могу… Жить когда? Чувства – на потом. Нежность – на потом. Любовь – на потом. И то, если повезет, если удачно сойдутся звезды, если позволит земное расписание! Если… Если… Если… Черт бы побрал эти «если»! Живешь впопыхах, вкратце, как автобиографию пишешь. А жизнь… Жизнь – это всегда подробности…»

Он устал. Сейчас, вдали от дома, вдали от женщины, без которой он уже не мог представить свою жизнь, без которой ему и не былось и не дышалось, усталость чувствовалась особенно остро.

Он не вспомнил бы, если бы задался такой целью, когда отдыхал. Отпуска в общепринятом смысле у него не было никогда. Сначала надо было работать ради куска хлеба и утверждаться в профессии, потом гнать, нарабатывать очки, потом понесло, закрутило, он вошел в азарт. Он вкалывал до седьмого пота, до радужных кругов перед глазами, когда оставалось только одно желание – спать. У него была работа, и больше не было ничего.

Он был легким в общении, всегда обаятельным, улыбчивым, балагуром-весельчаком. Вокруг него всегда водились шумные компании, крутились красотки, только ничего настоящего и стоящего не было. Женщины никогда не обделяли его вниманием, но все было не то и не так. Порою их внимание обижало, потому что они в нем видели только успешного, бесшабашно веселого душку-парня, и совсем не замечали осенней грусти в его глазах.

Эта грусть появилась в нем после тридцати. Взгляд стал внимательным, цепким. В нем возникла умная глубина, которая бывает только тогда, когда у человека есть огромное внутреннее пространство, когда он отнюдь не весь на показ. Женская близорукость стала раздражать. Привычная легкость в отношениях с женщинами стала утомлять. С дамами он стал жестким, циничным. Похожие лица, похожие тела, похожие слова, похожие схемы. Сердцу было холодно. Отношения с прекрасным полом он свел до механического секса. К их слезам, упрекам он был равнодушен, сопровождая эту свою холодность циничной улыбкой пользователя. Жизнь летела мимо, и ему было неуютно и одиноко в ней.

Она все переменила. Тая, Таечка, Тёнок…

«Можешь подергать за хвост этого льва. Он уже не кусается!» – смеясь, говорила Тая Ольге Беспаловой на первых после заключения брака совместных посиделках.

Разительную перемену в нем заметили все, с кем Обнаров довольно часто общался.

«Костя, так бабу любить нельзя, – вразумлял друга Сергей Беспалов. – На шею сядет, чего делать будешь?»

«Мне шея только для этого и нужна. В другом предназначении смысла не вижу» – блаженно улыбаясь, отвечал Обнаров.

«Дурик ты! – резюмировал Беспалов, разливая водку по рюмкам. – Нет, надо что-то делать. Надо спасать друга! Друг гибнет, прямо на глазах!»

Колокольчик на входной двери паба пару раз пронзительно дзинькнул. Обнаров взглянул на свой старенький Longine, обернулся к вошедшему. Его лицо вдруг озарила радостная улыбка. Обнаров поспешно поднялся и, раскинув руки для приветственных объятий, пошел навстречу высокому русоволосому мужчине в форме пилота «Российских авиалиний».

– Твою мать! – пилот бросил коричневый кожаный саквояж на пол, сгреб в охапку Обнарова и стал тискать его в крепких мужских объятиях.

– Тихо, медведь! Задавишь! – взмолился Обнаров.

– Тебя задавишь, пожалуй! У меня с нашей последней встречи восемнадцать шрамов осталось. Если бы парни тогда на мост не втащили…

– Рад тебя видеть, Андрей!

Они обменялись крепким рукопожатием.

Пилот перевернул руки Обнарова ладонями вверх. На ладонях хаотично белели мелкие и крупные старые шрамы – память о мальчишеской «дуэли».

– Твою ж мать! – повторил он. – Больше-то сумасшедших мне не попадалось.

Они опять крепко обнялись.

Потом, жалея, что нет водки, они пили виски за встречу, за ребят, которых разметала судьба, курили и вспоминали, как подростками воевали друг с другом район на район.

– Костя, как же ты нашел меня? Ладно бы в России, но здесь? Я когда тебя по телефону услышал, просто в шоке был! – распаленный алкоголем, шумно допытывался друг детства.

– Бортпроводница твоя, Катюша, номерок подсказала. Я как услышал: «Командир корабля Андрей Валентинович Шалобасов желает вам приятного полета…» – так сразу к твоей стюардессочке и подкатил. Ужом вился, но номер твоего сотового добыл!

– Узнаю! – наливая виски, похвалил Шалобасов. – Это по-нашему. По-питерски! Быка за рога. Давай, Костя, за нас. Хорошие мы мужики. Пусть нам и дальше в жизни везет!

– Давай.

Выпили.

– А ты знаешь, Костик, где мы с тобой познакомились?

Шалобасов хитро прищурил правый глаз, точно оценивая, сможет ли Обнаров вспомнить. Потом, вдруг решив больше не испытывать его, подсказал:

– Это было не на мосту, Костя. Ночь… Конец мая… Наша, Зареченская сторона….

– Та-ак…

– К нам менты боялись сунуться, не то что городские парни. И тут – ты! Ну, вспоминай. Вспоминай! Идешь, красавец, с Ленкой Малышевой, моей соседкой, по улице Зареченская!

– Да ты что?! Я забыл совсем.

– Идешь, точно по Невскому, вольготно так, красиво. Борзометр зашкаливает. Ноль эмоций на моих пацанов.

– Да… Да…

– Само собой, такую наглость надо было наказать. Мы выстраиваемся полукругом по всей ширине дороги. Я – посередине. Руки сжимают кастеты, пара «перьев» в запасе. А ты, с независимой физией, со спокойствием бульдозера прёшь, прямо на нас!

– Перед Ленкой выеживался.

– «Вот сучонок! – думаю. – Только слабину покажи!» Костя, я до сих пор помню этот твой толчок в плечо и то, как ты с Ленкой удалялся, неспешно, вальяжно, так ни разу на нас и не обернувшись, точно мы детский сад…

– Молодой был. Глупый… – усмехнулся Обнаров.

– Ты – настоящий мужик, Костя. Давай за тебя!

Выпили, закусили какой-то несущественной английской мурой, и Шаболасов затянул долгий, нескончаемый рассказ про самолеты, про полеты. Обнаров слушал его, слушал не перебивая, время от времени согласно кивая и улыбаясь шуткам. Ему было приятно сидеть рядом с так внезапно возникшим в его жизни знакомым из далекого детства. Ему нравились спокойная уверенность, несуетливость Шалобасова. Было в Шалобасове что-то такое, что трудно объясняется словами, но сразу чувствуется. Именно за такими людьми идут в атаку, именно ради таких людей без сожаления поступаются своими интересами, наконец, именно такие люди всегда придут тебе на помощь в трудный час.

– Андрюха, а возьми меня к себе, в авиацию, – шумно выдохнув сигаретный дым, вдруг предложил Обнаров.

– Нахрена тебе авиация?

– Форма нравится. У вас всем такую роскошную форму выдают или только лучшим?

– Всем, – махнул рукой Шалобасов.

– Жаль вот только, что ношение боевых наград ваша форма не предусматривает, – став вдруг очень серьезным, сказал Обнаров. – Сколько их у тебя, наград? Двенадцать?

– Не знал, что ты знаешь.

– Я – шантрапа в сравнении с тобой, Андрей Валентинович. Давай за тебя. Такие мужики, как ты, дают возможность жить и работать таким клоунам, как я. Это не по железнодорожному мосту на спор лазить. Это взрослые игры. Ты живой, а значит, ты победитель! Храни тебя Бог! Давай выпьем за тебя!

Шалобасов обнял Обнарова за шею, уткнулся лбом в его плечо, зажмурился, замер, и только желваки долго-долго ходили по щекам.

Расставались под вечер.

– Как ты летаешь в такую погоду? – спросил Обнаров, сквозь пелену дождя провожая взглядом очередной, шедший на взлет пассажирский самолет.

– Летают мухи и стюардессы, а я – работаю. Завтра эту хмарь всю утащит. Чувствуешь, ветер пошел? Смена воздушных масс. По метеосводкам антициклон подходит. Будет жара и сухо.

– Слава тебе, Господи! – от всей души сказал Обнаров.

– Держись, держись, Костя!

– У меня будет просьба к тебе, Андрюха.

– Не вопрос.

– Я проторчу здесь еще несколько дней. Ты уже завтра в Москве будешь. У меня в Москве жена. Понимаешь, она на девятом месяце. Скучает. Захвати посылку. Здесь одежда для малыша, для нее кое-что. Порадовать немного. Подбодрить.

– Конечно. Как зовут жену?

– Тая.

– Красиво. У меня условие. Вернешься, я вас с женой в гости жду. Со своей семьей познакомлю. Ленка, моя жена, будет счастлива.

– Ленка?

Шалобасов прищурил правый глаз.

– Ленка Малышева. Ты ее помнишь…

– Наталья Сергевна, не психуй! Ты хорошо расправляешь морщины, вот и… – Николай Алексеевич Сабуров рассерженно бросил ручку, захлопнул медицинскую карточку, погладил блестящую лысину, – не лезь в гинекологию!

Он встал из-за стола, подошел к шкафчику, достал коньяк, плеснул в стакан.

– На-ка, Журавлева. Выпей.

– Сам пей.

– Сядь.

– Что-то изменится?

– Сядь, я сказал! – рявкнул Сабуров и, взяв Наташу за руку, заставил сесть на рыжий кожаный диван.

– Куда только в районной консультации смотрели? Ребенок большой. У нее таз узкий. Сама она не родит.

– Всякое бывает. Кесарево сделаем. Чего ты разошлась-то?

– Вот, у тебя нет невестки, Сабуров, поэтому жесткий ты человек. У меня есть! Я ее люблю! А еще я брата люблю. Ведь если с ней или с ребенком что случится, я… Я просто не знаю, что будет! Так что ты думай, Сабуров! Думай своей гениальной лысой башкой. Соображай!

Она отвернулась. По щеке поползла слезинка.

– Ната, Ната… Профессиональней. Ты же врач!

– Какой я врач… Морщины расправлять много ума не надо. Ну вот. Мой коньяк выжрал. Сабуров, вот как в институте ты привык в одну харю трескать, так оно и осталось!

– Какие проблемы, милая? Сейчас будет и коньячок, и лимончик, и колбаска сырокопченая.

Наташа погладила Сабурова по лысой, как бильярдный шар, голове.

– Сабурчик, миленький, ты только девочку не пугай, ладно? Помягче. Поделикатнее. И хватит сиднем сидеть! Поднимайся. К ней пойдем. Только подожди, я нос припудрю.

На предложение лечь в клинику до родов Тая ответила категоричным отказом.

– Почему, Таисия? – недоумевала Наташа. – Здесь же комфортно. Отдельная палата, как маленькая квартира: прихожая, гостиная, спальня, ванная, туалет. Есть готовить не надо. Питание сбалансированное. Прекрасный сад. Постоянно под присмотром. Врачи, внимательные.

– Костя будет переживать, узнав, что я в больнице. Я останусь дома. Но… К чему этот разговор? Я не понимаю. Что-то не так? – Тая внимательно посмотрела на золовку, потом на Сабурова. – Николай Алексеевич, почему вы молчите? Что с ребенком?

– Все в полном порядке с ребеночком, – улыбнулся Николай Алексеевич. – Не волнуйтесь. Вот только…

– Что?

– Вы, голубушка, немножко перестарались. Ребенок очень крупный, за четыре килограмма.

– Разве это плохо?

– Не плохо. Но вы миниатюрная, хрупкая. Первые роды. Хотелось бы понаблюдать вас на завершающем этапе беременности.

– Я обещаю, Николай Алексеевич, что как только муж вернется, я лягу в вашу клинику. Пока буду дома. Клянусь, – Тая прижала руку к сердцу, – как только что-то где-то, я сразу к вам. Хорошо?

Сабуров выразительно глянул на Наташу.

– А ты, Журавлева, раскудахталась! Вот – отношение к жизни. Учись! Только я настоятельно требую, голубушка, – Сабуров опять обратился к Тае, – сидите дома, никуда не выезжайте, гуляйте поблизости от жилья. Если почувствуете, что что-то не так, даже при малейшем подозрении, сразу звоните. Договорились?

Тая кивнула.

– Еще… Я думаю, мы вас так и оставим под фамилией Ковалева, во избежание лишнего шума. Как считаете?

– Буду вам очень благодарна.

– Что ж, увидимся. Будьте здоровы!

Сиреневый вечер остывал и таял. Собиралась щедрая июльская гроза. Тучи заходили с запада и укрывали темно-синим пологом остывающий от дневного зноя город. Воздух был еще раскаленным, но пройдет немного времени, и после хорошего дождя дышать будет приятно и легко.

Тая стояла на балконе и с высоты двенадцатого этажа смотрела, как стрелы молний вспарывают то здесь то там темно-синий бархат. Раскаты грома становились все солиднее, громче. Вероятно, из-за них Тая не сразу услышала негромкое щебетание дверного звонка.

– Добрый вечер. Если не ошибаюсь, Таисия Андреевна Обнарова? – вежливо осведомился стоявший на пороге пилот.

– Да.

Он радостно улыбнулся.

– Я вам посылку привез. Принимайте.

Тая замешкалась, не решаясь снять цепочку, удерживавшую дверь.

– Дело в том, что я только что прилетел из Англии. Зовут меня Андрей Валентинович Шалобасов. Вчера видел Константина Сергеевича, мужа вашего. Он просил передать вам эту посылку. Что и исполняю.

– Муж меня не предупредил.

– Сюрприз, вероятно, хотел. Я могу посылку под дверью оставить. Только вы ее не поднимайте, она очень тяжелая. Лучше втащить или вынуть из нее часть вещей. Обещаете?

Тая сняла цепочку, распахнула дверь.

– В прихожую заносите.

Шалобасов послушно поставил объемную кожаную сумку на пол под вешалку.

– Ну, вот. Разрешите откланяться. Рад был познакомиться, Таисия Андреевна.

– Спасибо вам. Извините, я не могу предложить вам чаю. Я не очень хорошо себя чувствую. Очевидно, перед грозой, – соврала Тая, наученная богатым опытом общения с поклонниками и поклонницами мужа.

– Я могу чем-то помочь? Может быть, вас отвезти в больницу? – встревожился пилот.

– Нет-нет. Спасибо вам. До свидания.

Захлопнув дверь, Тая подозрительно покосилась на сумку. Потом все же осторожно взялась за язычок застежки-молнии и расстегнула сумку.

Поверх аккуратно уложенных упаковок с детским бельем лежала маленькая записка. Тая счастливо улыбнулась, узнав резкий четкий почерк Обнарова.

«Через два-три дня буду дома. Обещаю. Люблю!!!!!!!!!!!! Привет сыну!!!»

Оттащив сумку в гостиную, Тая села на подушку рядом и стала выкладывать на пол многочисленные целлофановые пакеты с детским бельем, с пеленками, с чепчиками и шапочками.

– Как же всего много! – восхищалась она.

Внизу, на дне сумки, лежало изумительной красоты, атласное, с вышивкой детское одеяльце. Одеяльце было нежно-голубого цвета.

– Ах, Костик, Костик! – рассмеялась Тая. – Похоже, сомнений по поводу пола ребенка у тебя больше нет!

Радостная, она стала звонить мужу.

Утром Тая решила съездить в клинику. Как успокаивала себя: «На всякий случай». Всю ночь ныла поясница, и странные, непривычные, хотя и легкие приступообразные боли появились в животе.

Она быстро собралась, прихватив с собой, опять же «на всякий случай», как и наставлял Николай Алексеевич Сабуров, все необходимое для пребывания в клинике.

Клиника была на севере города, а город стоял. Поэтому Тая приняла решения ехать по кольцевой.

Как раз когда, миновав МКАД, она свернула на Ярославское шоссе, а с него на тихую и тенистую, ведущую к клинике улицу Березовскую, позвонил Обнаров.

– Привет, родная! Я только что прилетел. Сейчас пройду таможню и приеду.

– Костя, наконец-то! Я сейчас тебя заберу. Я здесь, рядом. На Ярославке.

– Что ты делаешь на Ярославке? У тебя все в порядке?

– Я на прием в клинику еду. Помнишь, я тебе говорила? Но прием может подождать. Я сейчас приеду. Жди меня.

– Не гони. Будь осторожна!

Серебристый Nissan , прилежно заурчав мотором, резво развернулся на пустой дороге и помчался назад, к Ярославскому шоссе.

Общеизвестно, что в этой стране две глобальные проблемы: дураки и дороги. Дорога на этот раз была превосходной.

Уже через полчаса прибывший на место дорожно-транспортного происшествия инспектор ДПС писал в протоколе: «…находящийся в состоянии алкогольного опьянения водитель ВАЗ-2110, госномер Х-112-КИ-99, не выполнил требование знака 2.4 «Уступите дорогу» и, выезжая со двора жилого дома № 15 на улицу Березовская, совершил столкновение с идущим по главной дороге автомобилем Nissan Micra , госномер О-320-КС-177, получившим технические повреждения…»

Сначала ожили звуки. Сперва плавающие, нечеткие, постепенно звуки стали складываться в слова. Слова звучали надрывным голосом молоденького инспектора ДПС:

– «Скорую»! «Скорую» мне немедленно сюда высылайте! У меня женщина, пострадавшая в ДТП, рожает. Я роды принимать не умею. Быстрее, я сказал! Рысью!

Дальше очень сурово:

– Желтков, если вы еще раз попытаетесь спрятаться, я вас наручниками к рулевому колесу «Ниссана» пристегну, и будете помогать ей рожать! Я же сказал, не отходите от своей машины. Сейчас дежурный наряд приедет, вы будете освидетельствованы, административный протокол составят!

Жалобное:

– Товарищ лейтенант, не прятался я. Стресс у меня. «По-маленькому» я ходил. Не прятался, – и уже громче: – Сюда, товарищ лейтенант! Скорей! Она глаза открыла!

Мир был нечетким. Мир покачивался.

– Таисия Андреевна, как чувствуете себя? – инспектор ДТС склонился к самому лицу Таи.

– Телефон дайте, – одними губами прошептала она.

– Пожалуйста. Пожалуйста! – инспектор передал ей свой мобильный телефон.

– Мой телефон. В сумочке. Скорее…

– Сейчас! Вы только не рожайте. Пожалуйста! Уж постарайтесь. Сейчас «скорая» приедет и дежурный наряд ДПС. Я-то здесь случайно оказался, с обеда за напарником ехал.

Тая попыталась найти номер Сабурова, но руки дрожали, список записной книжки прыгал и множился, и прочесть его не было никакой возможности.

– Помогите… – слабым голосом выговорила она.

– Все что угодно! – с готовностью произнес лейтенант. – Только не рожайте!

– Сабуров. Это врач.

– Нашел. Набрать? Алло! Алло! Это Сабуров? Врач? Сейчас, минуту. С вами будет женщина говорить. Она попала в ДТП на Березовской и рожает!

Вместе с сознанием появилась боль. Много боли. Все сильнее и сильнее болел живот, болела голова. Вдоль левого виска, по шее, струился тоненький ручеек крови.

Она скрипнула зубами, вдохнула поглубже.

– Николай Алексеевич, это Ковалева. Обнарова. Спасайте. Рожаю. Я на Березовской. Рядом. Да… Спасибо. Жду… – она попыталась справиться с зашедшимся дыханием, несколько раз глубоко и ровно вдохнула. – Сейчас… машина придет. Пара минут…

– Это же отлично! – облегченно воскликнул инспектор.

– Может, водички? У меня минералочка есть, – участливо встрял Желтков, дыша в лицо Тае перегаром.

– Вы в меня въехали… – не то подытожила, не то спросила она. – Если что-то случится с ребенком, я убью вас! Я просто растерзаю вас! Разорву на клочки! Вас, алкашей, убивать надо! Чтобы не было! Вы людям жизни калечите!!! Твари!!! Твари!!! Ой, мамочки! Господи, да, что же это такое?! А-а-а-а!!! – закричала она от неожиданного, резкого приступа боли в низу живота.

Боль в животе становилась все нестерпимей. Она не проходила. Лежа на разложенном водительском сиденье «Ниссана», Тая корчилась и стонала. Дыхание стало хриплым, тяжелым, сердце билось через раз. В ушах стоял дребезжащий звон, кружилась голова, ком тошноты то и дело подступал к горлу. Новый приступ боли, и она завалилась на бок, запрокинув голову, жадно ловя ртом воздух. Рядом с машиной беспомощно переминались с ноги на ногу, нервно курили двое мужчин.

Пронзительная боль, как вспышка. Все приближающийся вой сирены «скорой». Покачивающийся, плавающий, звучащий морзянкой, летящий под гору мир. И тишина. Время точно остановилось.

Время вновь начало отсчет, когда что-то больно укололо руку. Потом стало полегче дышать, сердце теперь билось легко и часто. Она открыла глаза. К ней склонился одетый во все зеленое врач. Он снял стерильную маску с лица, и она осталась болтаться на его правом ухе.

– Николай Алексеевич…

– Просто великолепно! Сознание не спутано. Не волнуйтесь, голубушка. Плакать перестаньте. Все хорошо. Мужу вашему мы сейчас позвоним. Зоенька, – сказал он бывшей рядом с Таей медсестре, – мы здесь управимся. Займитесь. Только помягче, голубушка. Мужа зовут Константин Сергеевич. Поняли?

– Да, Николай Алексеевич.

– Дозвонитесь, дайте знать. Когда приедет, окажите особо теплый прием. Подчеркиваю, особо теплый!

Тая обернулась, попыталась рассмотреть, куда ушел Сабуров. Но вместо него в правом углу увидела двух, закутанных во все зеленое врачей, при помощи медсестры надевающих стерильные перчатки. Заметив ее испуганный взгляд, один из них улыбнулся одними глазами и голосом Сабурова произнес: «Симочка, мы готовы. Таисия Андреевна, засыпайте».

Тая насторожилась. Почему-то не было боли. Тело становилось все невесомее и легче. Женщина-анестезиолог склонилась над ней, что-то спросила. Сил и желания отвечать не было. Глаза закрылись. Голову сдавило точно стальным обручем. Тае показалось, что на огромной скорости она катится куда-то вниз. Дух захватило. Чтобы не упасть, она вцепилась пальцами в края операционного стола, на котором лежала, и разом все, и мысли и ощущения – абсолютно все, – исчезло.

Обнаров прошел таможенный контроль и теперь, стоя у выхода, внимательно следил за подъезжающими машинами. Он ждал ее, то и дело поглядывал на часы, и казнил себя за нетерпение.

– Костя, может, подвезу? Я на машине.

Обнаров обернулся, радушно протянул Шалобасову руку.

– Видишь, Андрюха, сегодня опять с тобой летел.

– Мне доложили.

– Извините, пожалуйста, – девушка робко протянула блокнот. – Константин Сергеевич, можно автограф?

Обнаров глянул на Шалобасова, потом на девушку.

– Извини, Андрей. Это недолго.

И уже быстрой скороговоркой девушке:

– Как зовут?

– Оля.

Он взял блокнот, ручку и размашисто написал: «Ольга, удачи, счастья и любви Вам! С уважением…» И расписался. Затем он вернул блокнот и ручку девушке, коротко поблагодарил, и чуть смущенно посмотрел на Шалобасова.

– Кайфовая у тебя жизнь, я погляжу!

– А-то… Так, подожди, Андрей. Что ты мне говорил до того, как…

Обнаров вдруг запнулся, побледнел. Холодный пот бисеринками выступил на лбу.

– Костя, ты чего?

– Погоди, Андрюха. Сам не пойму. Худо мне что-то.

– Сердце?

– Нет. Накатило. Ни с того ни с сего.

– У тебя телефон в кармане звонит.

Неверной рукой Обнаров нащупал телефон, достал его. Номер был незнакомым.

– С Таей что-то. Я чувствую! – опасаясь упасть, он ухватился за рукав кителя Шалобасова, выдохнул: – Обнаров. Слушаю.

Разговор был недолгим.

– Да, я понял. Понял! Я буду сейчас! – тихо, но твердо сказал Обнаров. – Андрюха, извини. Я тебе позвоню, – монотонно произнес он и пошел на улицу.

Шалобасов подхватил забытую Обнаровым дорожную сумку и устремился следом.

– Костя, стой! Я сам отвезу тебя. Поехали!

Шалобасов взял его под руку и повел к своей машине. Обнаров не возражал, он просто тупо шел рядом, не замечая ни людей, то и дело таранивших его в спешке, ни дороги. Когда Шалобасов запустил мотор и вырулил со стоянки, Обнаров очень тихо попросил:

– Отвези меня на Березовскую. Это рядом с Ярославкой. Жена в ДТП попала. Роды начались.

В комнате для гостей частной гинекологической клиники «Мать и дитя» они сидели уже час. Напротив, на низеньком стеклянном столике лежали журналы, стоял кофе, а рядом всевозможные сладости. Чашка кофе, стоявшая напротив Обнарова, была нетронутой. Сам он вот уже почти час неподвижно сидел в массивном кожаном кресле и рассеянно смотрел в окно. – Доктор! – говорил Обнаров в приемном покое дежурному врачу. – Может быть, врачи какие-то нужны или аппаратура? Вы скажите. Я все достану! Может быть, кровь нужна? У нас одна группа и резус-фактор одинаковый!

Но дежурный врач Марэн Михайлович Мартиньсон заверил, что в клинике есть все необходимое, что нужно просто подождать. И он ждал. Ждал уже почти час. Сил ждать уже не было.

– Нет, это невыносимо! – Обнаров резко встал и пошел в приемный покой.

– Костя, стой! Мы с тобой рожать не умеем. Мы ничем не поможем. Нам нужно просто подождать. Это же природа. Природу не поторопишь, – говорил ему шедший следом Шалобасов. – У меня Ленка первого двенадцать часов рожала, второго – восемь. А ты очень быстро хочешь!

Обнаров остановился, обернулся к Шалобасову и, стараясь сдерживаться, сказал:

– Сейчас меня не трогай. Хорошо? Иди кофе пей. Зоенька, – обратился он к медсестре, – сделайте, пожалуйста, Андрею Валентиновичу кофе. И покрепче! Можно с коньяком или спиртом! По вашему вкусу. А можно коньяк или спирт вообще без кофе! А мне покажите, где у вас находится дежурный врач.

Медсестра подала Обнарову бахилы и халат.

– Надевайте, Константин Сергеевич. Я провожу вас.

– Костя, перестань метаться!

Шалобасов больно сжал его плечо.

– Ты не понимаешь, Андрей! Это я ей подарил эту машину. Подарил, чтобы не напрягать себя любимого. Я знал, что она плохо водит, что мало опыта. Но мне было плевать! Мне было удобно! Ты это понимаешь?! Удобно! А теперь из-за собственного эгоизма и долбо. ства я могу потерять и жену, и ребенка!!! И ты хочешь, чтобы я спокойно сидел и ждал?!!

Шалобасов тряхнул его за плечи, пристально глянул в глаза, с нажимом произнес:

– Все будет хорошо.

Обнаров отстранился и пошел следом за медсестрой по длинному, ярко освещенному коридору.

– Не надо так волноваться, Константин Сергеевич! На вас больно смотреть! – говорил Обнарову дежурный врач Марэн Михайлович Мартиньсон. – Хотите курить? Курите… – Он пододвинул Обнарову пепельницу. – Может быть, коньячку? Рюмочку для снятия стресса. Как?

– Нет, спасибо. Я просил бы вас пойти и узнать, что с моей женой и ребенком. Немедленно! Я плачу клинике слишком большие деньги не за то, чтобы меня кормили общими фразами типа «Идет операция».

– Хорошо! – легко согласился доктор.

– Я пойду с вами и подожду вас у операционной.

– Это лишнее, Константин Сергеевич. В операционный блок нельзя посторонним.

– А кому я посторонний? Жене? Или вам за свои же «бабки»?

Обнаров поднялся, распахнул перед доктором дверь, жестко сказал:

– Идемте!

На третьем этаже у дверей с надписью «Операционные» Обнаров остановился.

– Я жду вас, доктор.

Доктор Мартиньсон вошел внутрь, и в коридоре какое-то время были слышны его удаляющиеся шаги. Обнаров не выдержал, приоткрыл дверь и успел заметить, как доктор входит в одну из дверей справа по коридору.

Обнаров стоял, привалившись спиной к дверям, коснувшись затылком холодного матового стекла. В голове заезженной пластинкой почему-то крутилась фраза из старой-старой песни: «Мы с тобой два берега у одной реки…» Слова звучали голосом Майи Кристалинской. Именно в ее исполнении, в далеком детстве, из тарелки-динамика он слышал эту песню. Он хорошо помнил, как слушал песню и не мог понять, как это люди могут быть берегами. Теперь он точно знал: могут. Он закрыл глаза.

– Господи, помоги ей! Все в твоей власти…

Защипало глаза. Он с трудом справился с собой. Ноги сделались будто ватными. Сердце не билось, а трепетало. Внутри дрожала каждая клеточка, каждая жилочка. Сил стоять не было. Он думал, он крепче. Нет, быть крепче не получалось. Обхватив голову, Обнаров сполз по стеночке на пол и сел возле двери. Он был благодарен Богу, что сейчас его, размазанного жизнью, никто не видит.

Ждать пришлось недолго. Послышался непонятный металлический лязг, потом мерное характерное урчание. «Лифт», – догадался Обнаров. Потом он услышал торопливые шаги, все ближе, ближе…

– Константин Сергеевич? Здравствуйте. Я Николай Алексеевич Сабуров.

Врач протянул Обнарову могучую волосатую руку, помог подняться. Врач был одет в зеленую униформу, чуть промокшую на спине и груди. Стерильная, тоже зеленая, маска болталась на его правом ухе.

– Здравствуйте. Что с моей женой и что с нашим ребенком? Они живы?! Почему мне не дают никакой информации?

– Поздравляю вас с сыном, дорогой вы наш Константин Сергеевич! Богатырь! Четыре сто! Крепкий, здоровый мальчик.

– Правда?! Жена… – с похолодевшим сердцем почти прошептал Обнаров.

– От ДТП последствия минимальные: легкое сотрясение мозга, ушибы, ушибленная рана волосистой части головы слева. Все заживет без следа за неделю.

– Вы говорите о «минимальных» последствиях и не причисляете к ним роды. Роды были преждевременные.

– Нет, Константин Сергеевич! Роды были срочные. Ребеночек доношенный. ДТП здесь не причем. Судя по состоянию родовых путей, схватки у вашей жены начались еще утром. Может, не очень выраженные, но, вероятно, поэтому она и ехала к нам. Мы сделали кесарево сечение. У вашей жены довольно узкий таз, а ребенок очень крупный. Думаю, ни одна женщина естественным путем не справилась бы. К тому же хоть и легкое, но сотрясение мозга. Мы должны были избежать риска кровоизлияний. Так что все в порядке. Жена ваша спит. Мы поместили ее в реанимацию, хотя медицинской необходимости в этом нет. Сейчас еще действует наркоз. Потом мы введем обезболивающие препараты и снотворное. Пусть спит до завтра. Завтра после одиннадцати можете ее навестить. Через неделю домой заберете.

– Спасибо, Николай Алексеевич.

Обнаров рукой провел по лицу, точно стирая страх и неопределенность, вдохнул полной грудью, почувствовал, как спина покрылась жаркой испариной.

– Я должен их увидеть. Немедленно.

Врач внимательно посмотрел на Обнарова и не стал спорить.

– Пойдемте.

Они спустились на второй этаж, свернули налево, прошли блок для новорожденных и вошли в реанимационный блок. Коридор был освещен приятным желтоватым светом, по бокам справа и слева тянулись отделанные белым кафелем, напичканные аппаратурой палаты, стены которых были, точно аквариумы, из стекла. Палаты-аквариумы были темными, пустыми, и только одна была освещена ярким белым светом.

– Сюда, пожалуйста.

Он застыл на пороге. Сердце сжалось от боли.

Бледная, с заострившимися чертами лица, она лежала на опутанной аппаратурой кровати. Глаза были закрыты. Ее роскошные волосы были убраны под белую марлевую шапочку. На лице была прозрачная маска, вероятно от аппарата дыхания. Дыхание было неестественно тяжелым и шумным. Руки и ноги были беспомощно вытянуты. «Она не любит спать на спине…» – почему-то подумал он. Ее тело показалось ему таким маленьким и худеньким, точно тельце ребенка. К вене правого локтевого сгиба тонкой прозрачной змеей тянулась капельница. Рука была закреплена к кровати широкой кожаной манжетой, видимо, чтобы ее нельзя было согнуть невзначай. Слева и справа, у изголовья, этажами, стояла какая-то аппаратура, разноцветные проводочки от которой тянулись к Тае и исчезали под тонким белоснежным одеялом.

Молоденькая медсестра в розовой униформе сосредоточенно записывала показания аппаратуры в журнал.

– Как вы здесь? – задал не очень определенный вопрос Сабуров.

– Все в норме, Николай Алексеевич, – ответила медсестра.

– Записи дай, – Сабуров протянул руку к журналу.

Не оборачиваясь, через плечо, медсестра подала Сабурову журнал, одновременно привычно смело нажимая какие-то клавиши и кнопки.

– Наверное, вентиляцию легких отключать можно, как вы считаете? – она обернулась, заметила рядом с Сабуровым Обнарова. – Ой! – смутилась медсестра, ее щеки покраснели. – Здравствуйте!

– Здравствуйте, – очень тихо ответил Обнаров, не отводя взгляда от жены.

– Я просто хотела сказать… Она хорошо сама дышит.

– Почему она так тяжело дышит?

– Константин Сергеевич, это не звук ее дыхания, это аппаратура. Придет в себя после наркоза, аппарат искусственной вентиляции легких отключим, и будет дышать сама. Не волнуйтесь. Я смотрю зафиксированные показания: все идет, как должно. Мариночка, дайте стул Константину Сергеевичу. Он немного побудет с женой.

– Я сейчас из соседней палаты принесу.

– Потом проводишь его к сыну. Скажешь, я разрешил. Поняла?

– Поняла.

– Я пойду, Константин Сергеевич. Извините, дела. Если понадоблюсь, первый этаж, двадцать шестой кабинет. Марина будет находиться возле вашей жены постоянно. Не волнуйтесь. Она хорошая медсестра.

– Спасибо вам.

Они пожали друг другу руки.

Медсестра принесла Обнарову стул, сказала:

– Я в коридоре, на своем посту буду. Мне надо в карточке записи сделать. Оставлю вас.

– Спасибо.

Он поставил стул так, чтобы можно было быть совсем рядом, держать ее за руку, коснуться ее щеки, чутко слышать каждый её вдох. Он смотрел на жену измученными глазами. В его взгляде сейчас было столько боли от того, что он, здоровый, сильный мужик, сейчас абсолютно ничем не может помочь ей, хрупкой, любимой, единственной, не может взять себе ее боль, ее страдание, ее испытание. Эта боль жгла сердце, терзала душу.

Тревожно всматриваясь в ее лицо, он осторожно, дрожащими пальцами коснулся пальцев ее левой руки, лежащей поверх одеяла. Жена спала, никак не почувствовав этого прикосновения. Тогда он накрыл ее прохладную ладонь своей горячей ладонью и легонечко сжал, потом склонился и осторожно поцеловал ей руку.

Он гладил, перебирал ее белые тонкие пальчики, целовал их, смотрел на ее неподвижную маленькую хрупкую фигурку и не мог поверить, как же она родила ему такого богатыря. Осознание, что теперь у него есть сын, что теперь их трое, приходило постепенно. Было и радостно, и странно, и непривычно, что где-то через несколько больничных палат, в отделении для новорожденных лежит, спит, тихонько посапывая, маленький человечек – частичка его самого, частичка ее. Сын… Сын!

Как же трудно дается простое, непритязательное счастье!

Ее пальчики дрогнули. Еще. Потом еще раз. Он отнял ее ладонь от лица. Она смотрела на него из-под густых ресниц полуприкрытых век, и по левой щеке нескончаемым ручейком катились слезинки.

Счастье, радость захлестнули его. Он не мог ничего сказать, потому, что все слова казались ему сейчас такими ничтожно мелкими, полинявшими, не способными передать, что он чувствует. Он крепко держал ее за руку, гладил ее по щеке, стирая слезинки, и счастливо улыбался.

Наконец он овладел собой.

– Спасибо тебе за сына. Четыре сто. Просто богатырь!

Очевидно, услышав его голос, в палату вошла медсестра.

– Так, что здесь у нас?

– Вы маску снимите, пожалуйста, если можно, конечно. Она сказать что-то хочет, – взволнованной скороговоркой попросил Обнаров медсестру, и уже жене: – Потерпи немножечко. Тебе сейчас не надо говорить.

– Николай Алексеевич, Ковалева проснулась после наркоза, говорила медсестра Сабурову по телефону. – Да, хорошо. Я поняла.

Она подошла к Обнарову.

– Константин… Ой, извините ради бога, я отчество не знаю! – ее щеки опять покраснели.

– Сергеевич, – подсказал Обнаров. – Можно без отчества, только делайте же что-нибудь!

– Вы мне мешаете. Пожалуйста, подождите в коридоре.

Он покорно вышел в коридор и через стекло стал смотреть, как медсестра отключает капельницу, аппаратуру жизнеобеспечения, протирает пациентке лицо, проверяет шов, делает какие-то совсем не понятные для него манипуляции на животе пациентки. Затем медсестра подкатила белую ширму и заслонила ею от него жену. Когда же, наконец, ширма была убрана, Обнаров увидел в руках медсестры металлическую ванночку, наполненную скомканными, пропитанными кровью марлевыми салфетками.

– Теперь заходите. Сейчас Сабуров придет.

Обнаров сел на краешек кровати, склонился, осторожно поцеловал жену в губы.

– Как ты?

– Где сын? – очень тихо, но твердо спросила она.

– Сейчас придет доктор, я попрошу, чтобы нам его принесли. Ты молодец! Я горжусь тобой!

– Он в аварии не пострадал?

– Нет! С ним все хорошо.

– Тогда почему ты плакал?

– Я?! – он удивился вопросу.

– Я чувствовала твои слезы на ладони, когда ты держал мою руку.

– Что ты…

Он улыбнулся, опять поцеловал жену.

– Я сейчас страшная, да?

– Страшная? Что ты, глупыш! Ты же знаешь, ты очень красивая женщина, только…

– Что «только»?

– Худенькая очень! Я уже привык к своему толстенькому бегемоту.

Ее бледные губы дрогнули, раскрылись в улыбке.

– Ты больше не уедешь? Мне так плохо без тебя…

– Я буду рядом. Я больше никогда не оставлю тебя одну! Никогда. Слышишь?

Он снова осторожно и нежно стал целовать ее лицо, руки и шептать тихонько, чтобы слышала только она: «Я люблю тебя, родная. Очень люблю!»

– Как вам это понравится?! – громовым голосом возвестил Сабуров. – Не успели родить, уже целуются! Завтра переведем вас в вашу палату, Таисия Андреевна. С ребеночком тоже все в порядке. Педиатр его уже осмотрел.

– Я пить очень хочу. Можно? – спросила Тая.

– А вот Мариша, как раз несет вам воды

– Давайте я помогу.

Обнаров взял у медсестры стакан и, осторожно приподняв Тае голову, стал поить ее водой из стакана.

– Маришенька, отведите Константина Сергеевича к сыну, а я пока Таисию Андревну посмотрю.

Обнаров нехотя поднялся, сжал жене руку.

– Тая, я сейчас вернусь.

– Куда вы? Сюда нельзя посторонним! Я сейчас охрану вызову! – строго крикнула медсестра Обнарову, вошедшему в блок для новорожденных.

– Света, нам Сабуров разрешил, – ответила шедшая следом за Обнаровым медсестра Марина. – Это отец ребенка Ковалевой. Сабуров разрешил посмотреть.

Медсестра недовольно хмыкнула, встала из-за стоявшего в дальнем углу коридора столика и нехотя пошла навстречу:

– Что это он разразрешался?! Только грязь мне сюда носите! Смотрите. Сюда, к окну, идите. Второй слева и есть Ковалев.

Медсестра ткнула пальцем в стекло большого, точно витрина, окна и равнодушно пошла назад за свой столик.

За окном в небольшой, ярко освещенной комнатке, стояло семь детских кроваток. В кроватках спали, мирно посапывая, малыши. Обнарову показалось, что они все были похожими друг на друга, точно близнецы, маленькие, сморщенные красноватые личики, одинаковые пеленки, одинаковые одеяльца-конверты. Он смотрел на детей и все еще не мог привыкнуть, поверить, что один из них его сын. Ему было жалко их всех, таких крошечных и беспомощных. Он коснулся ладонями стекла, чтобы лучше рассмотреть, прильнул к нему носом и лбом.

«Второй слева… – повторил он для себя пояснения медсестры. – Господи, когда же он вырастет? Такой маленький!»

Сын зевнул, пошевелил головкой, неспеленатыми ручками. Только теперь Обнаров заметил, что сын был одет в распашонку, которую он купил ему в Лондоне и переслал посылкой с Шалобасовым жене. Нет, он все же был непохожим на других детей, он был похож на него самого в далеком-далеком детстве, это Обнаров помнил по черно-белым фотографиям, которые бережно хранила мать. Личико сына не было красным, как у остальных, оно скорее было смуглым, словно очень загорелым, и волосы были не светло-русыми, как у остальных, а темно-темно-русыми, почти черными, совсем как у него самого.

Он смотрел на малыша и пытался разобраться в своих чувствах. Чувства были противоречивыми и сложными. Он пытался перевести их в слова, но, к своему удивлению и стыду, ничего, кроме жалости к крохотному существу, не было в эмоциональном запасе, более того, свербело гаденькое, что-то неродное, чужое. С разумом было проще, разум отчетливо сознавал: это мой сын, мое продолжение, мужик, богатырь! Но так хотелось, чтобы и чувства отозвались. «Может, это потом придет?» – пытался найти компромисс Обнаров.

Сын тем временем зашевелился, покрутил головой, наморщил личико и заплакал, сначала тихонько, а потом все громче и громче. Теперь его личико покраснело, напряглось, ротик беспомощно хватал воздух и плакал, плакал, плакал… Обнаров почувствовал точно удар током, и все моментально встало на свои места!

Покосившись на занятых разговорами медсестер, он без церемоний шагнул в детскую под окрик медсестры Светы: «Вам туда нельзя!» и звук приближающихся шагов взял сынишку на руки, поправил ему съехавшую на глаза шапочку, погладил по животику и стал укачивать малыша. Сынишка тут же умолк, почмокал крохотными губками, зевнул и, повернувшись к Обнарову, стал засыпать.

– Молодец… Настоящий мужик! Герой! Засыпай, родной мой. Говорят, во сне быстро растут. Мы должны маму порадовать. Засыпай…

– Ну, что мне с вами делать, Константин Сергеевич? Вам нельзя сюда входить! – сказала медсестра Света. – Вы первый папаша в моей практике, чтобы вот так, сразу. Обычно отцы боятся их на руки брать.

– Тише, вы перебудите всех детей! – шепотом сказал Обнаров.

– Они еще не слышат ничего. Дайте, я помогу, положу ребеночка в кроватку. Ах, какой же вы молодец! Он у вас уснул так хорошо! Мы так за вас рады! Поверьте, от чистого сердца!

– Спасибо, Светочка! – также шепотом ответил Обнаров.

– Мы вас так любим! Вы самый лучший, самый любимый наш актер!

– Спасибо, спасибо. Я обещал показать сынишку жене. Она волнуется. Пожалуйста, помогите мне это устроить.

Обнаров стоял с ребенком на руках, смотрел со счастливой улыбкой на спящего сына и явно не собирался с ним расставаться.

– Мариш, проводи в палату. Пусть меня потом Сабуров ругает!

– Я только покажу и принесу назад. Не волнуйтесь! И я обязательно найду возможность вас отблагодарить!

– Ну что вы… – растаяла в улыбке медсестра. – Только будьте осторожны. Не уроните!

– Что вы!

– Мариш, присмотри.

Он шел по коридору к палате жены, бережно прижимая сына к груди. Он испытывал ни с чем не сравнимое чувство радостного восторга.

– Марина, я же разрешил показать ребенка, а не взять! – строго сказал Сабуров.

– Это я виноват. Не ругайте девочку, Николай Алексеевич. Я забрал сына, чтобы показать его жене. Ваши медсестры были добросовестно против.

– Маленький мой… – Тая потянула к сыну руки.

– Черт знает что! – выругался Сабуров и тихо сказал Обнарову на ухо: – Константин Сергеевич, ребенка держите крепче, из рук не выпускайте. Мама пока не готова брать его на руки.

– Я понял, – отозвался Обнаров.

– Даю вам пару минут. Потом, Таисия Андревна, легкий ужин, уколы и отдыхать! – сказал Сабуров и распорядился Марине: – Несите ужин.

– А грудью мне можно кормить? – спросила Тая.

– Сегодня вашего богатыря уже покормили. У нас есть в избытке и материнское молоко и заменители. Не волнуйтесь. А завтра – посмотрим.

Она с умилением смотрела на малыша, осторожно, кончиками пальцев трогала его ручки, щечки, носик, гладила его тельце, и опять плакала.

– Я так ждала тебя, мой хороший… Я так тебя люблю…

Слезы двумя горячими ручейками струились по щекам. Видя возбужденное состояние жены, Обнаров как можно мягче сказал:

– Таечка, давай я отнесу его в детскую. Ему пора спать. Я сейчас вернусь.

– Нет! Я должна насмотреться! – требовательно сказала она.

– Мы теперь каждый день будем видеться. Это же наш сын! Ты устанешь к нему просыпаться ночами, – с улыбкой, как можно спокойнее, сказал Обнаров и передал ребенка Сабурову. – Николай Алексеевич, я с Таей побуду.

– У тебя нет сердца! – выкрикнула она. – Тебе он не нужен! Ты бросил меня одну! Ты и его бросишь! Я не могу видеть тебя! Уходи!!!

Она разрыдалась.

– Таечка, милая моя, все будет хорошо. Завтра тебя переведут в обычную палату, и ты будешь уже вместе с Егором.

– С кем? – прошептала она.

– С Егором. Мы сына так назовем. Как тебе имя?

– Знаешь, я тоже так хотела его назвать.

Он вытер ей слезы. Поцеловал.

– Ты у меня умница! Успокойся. Не надо плакать.

– А вот и ужин, – медсестра внесла накрытый белой салфеткой поднос. – Сегодня куриный бульон и пюре. Вместо чая кипяток с лимоном. Завтра вы сами сможете выбирать меню. Давайте, Таисия Андреевна, я вас покормлю.

– Давайте-ка, я сам, – сказал Обнаров.

Потихоньку, заботливо, с шутками и неизменной улыбкой он кормил жену с ложечки.

Стоя в коридоре, медсестра Марина с благоговением смотрела на них.

– Что, завидуешь? – пошутил подошедший Сабуров.

– Есть все-таки любовь, Николай Алексеевич… – точно под гипнозом, не отводя глаз от Обнаровых, сказала Марина.

– Не знаю, – неуверенно ответил тот. – Может быть…

Он ушел от жены только когда она уснула. Сабуров заверил его, что от введенных лекарств она будет спать до утра.

– Меня беспокоит ее эмоциональное состояние, этот перепад настроения, – делился своими опасениями Обнаров, спускаясь вместе с Сабуровым на первый этаж.

– А что вы хотите, дорогой мой Константин Сергеевич? Для обезболивания медицина не придумала ничего, кроме наркотиков.

– Вы колете Тае наркотики?

– А как иначе купировать болевой синдром? Так что, когда действие препарата заканчивается, это отражается на эмоциональном фоне. Немотивированная агрессия. Вы должны это перетерпеть.

– Я перетерплю. А слезы?

– Ну-у, батенька! Постстрессовое состояние. Роды – это сильный стресс. К тому же ДТП. Вас ждала, опять же, сколько времени… Нервы, нервы, нервы… Это пройдет. Все это не серьезно. Так что приходите завтра, часам к десяти-одиннадцати. Ночью спите спокойно. И – мои поздравления!

Они обменялись крепким рукопожатием.

– Вам прямо по коридору. Первая стеклянная дверь направо.

– Я помню. До свидания.

В приемном покое было тихо.

– Андрей Валентинович уехал? – спросил Обнаров у медсестры.

– Он на крыльце, курит.

Шалобасов сидел на ступеньках крыльца и курил с философским видом мудреца.

– Ну, что молчишь, сволочь? – не оборачиваясь, почти грубо спросил он Обнарова.

Обнаров потянулся, запустил руки в карманы, запрокинул голову и прищурился, глядя на еще яркое, стремящееся к закату солнце.

– Андрюх, – буднично начал он, – у меня сын родился…

Шалобасов рывком поднялся, тут же оказался рядом и, сжав руки в кулаки, набрав в легкие воздуха, в бесшабашной радости что есть мочи они завопили: «А-а-а-а-а-а-а!!!!!!»

Потом были крепкие мужские объятия, поздравления и вновь бесшабашный вопль восторга.

Счастливые, они не замечали фоторепортеров, удобно устроившихся за живой изгородью на газоне. Уже сегодня событие пустят в тираж.

На набережной Москва-реки было свежо и тихо. В небе висела полная рыжая луна, и лунная дорожка заканчивалась (или начиналась) прямо у их ног. Обнаров и Шалобасов сидели на нагретых за день солнцем гранитных ступеньках и, дымя сигаретами, созерцали величественно-прекрасный вид ночной Москвы.

– Ты как думаешь, Егор вырастет, кем будет? – после выпитого стараясь тщательно выговаривать слова, спросил Шалобасов.

– Главное, чтобы человеком хорошим стал, конкретным мужиком, как ты, Андрюха! – Обнаров обнял за плечи Шалобасова. – Давай за это выпьем.

– А давай!

На импровизированном столике, сделанном из разорванного бумажного пакета для продуктов, стояла водка, закуска, приготовленная по их просьбе в ресторане «на вынос». Другой такой же пакет стоял рядом, он был тоже наполнен закусками, но до него пока очередь не дошла. Они душевно посидели в ресторане, но их вдруг потянуло на свежий воздух, и обязательно с видом на Москва-реку. Покинув ресторан, они пришли сюда, на набережную.

Неверной рукой Обнаров разлил водку по рюмкам. На рюмках они решительно настояли, так как, по убеждению обоих, пить из пластиковых стаканов – прямой путь к алкоголизму.

– За Егора!

– За Егора Константиновича! – уточнил Шалобасов.

– Принимается!

Они выпили, обнялись.

– Жалко, гитары нет, – сказал Обнаров. – Я бы сейчас, Андрюха, чего-нибудь сбацал! Для нее. Про нее. Сердце музыки просит.

– Давай за твою жену. Пусть у вас все будет хорошо!

– Э-э! Граждане! – донеслось откуда-то сверху. – Почему общественный порядок нарушаем? Почему распиваем в общественном месте?

Шалобасов и Обнаров обернулись на голос, попытались разглядеть говорившего, но сквозь парапет были видны только работающие милицейские «мигалки».

– Моя милиция… – констатировал Шалобасов.

Обнаров изящно перехватил сигарету кончиками пальцев и крикнул:

– Мужики, у вас гитара есть?

Наверху раздался возглас изумления, и две фигуры в форме стали спускаться к месту пикника.

Обнаров налил себе и Шалобасову, не обращая внимания на стражей порядка, звонко коснулся своей рюмкой рюмки Шалобасова.

– За мою жену. Я очень ее люблю. А что у трезвого на уме, то у пьяного на языке.

– Давай.

Выпили.

– На. Закуси.

Обнаров положил в рот Шалобасову веточку петрушки.

– Фу! Ё-ё! Не люблю я эту гадость, – поморщился Шалобасов, пережевывая петрушку. – Мы же с тобой мясо брали. Где мясо-то?

– Ну-у-у… Не взяли, значит!

– Так-так! Пируем? В общественном месте… – сказал один из подошедших стражей порядка.

– О, мужики! Гитару принесли? Давай сюда! – не глядя на милиционеров, махнул рукой Обнаров.

– Какую гитару?

– Все давай. Разберемся! – рассмеялся Обнаров, разливая водку по рюмкам.

– Я не понял. В обезьянник поедем или штраф на месте заплатим? Можно водкой.

– Ты это кому сейчас? – спросил Обнаров, выпустив сигаретный дым в лицо склонившемуся над ним сержанту.

– Так, сворачиваемся. Сворачиваемся, гаврики!

– Ребята, у человека сын сегодня родился. Сын! Понимаете! – объяснял Шалобасов, тыча пальцем в Обнарова. – Радость же! Елки-моталки! Вы же тоже мужики, понять должны. Может по пять капелек, а? За новорожденного! – попытался решить все миром Шалобасов.

– Не положено, – неуверенно ответил все тот же сержант. – Поднимайтесь. Оформляться поедем, раз других предложений у вас нет. Вот народ жадный пошел! Лучше ночь в обезьяннике, чем менту на сигареты. Подъем!

Сержант ногой пнул в спину Шалобасова.

– Отставить, сержант! Смирно, сукины дети!

Молниеносно поднявшись, Обнаров стоял сейчас перед замершими по стойке смирно милиционерами и, свирепо вращая глазами, смотрел то на одного, то на другого.

– Почему покинули зону патрулирования? – отчеканил он жестким, командным голосом. – Почему Федеральный закон «О милиции» и «Наставление по порядку несения патрульно-постовой службы» нарушаем?! Почему вымогаем взятку у гражданина, охранять и защищать права которого давали присягу? И как разговариваем с офицером убойного отдела майором Разовым?! Молокососы… Кто вас в народ пустил, вашу мать?! Фамилии!

– Старший сержант Орешкин!

– Сержант Соколов!

– Простите, товарищ майор! Не признали, – чуть испуганно сказал Орешкин. – Мы думали… Думали…

– Вы же в Питере… – подсказал Соколов…

– «В Питере…» Гитару мне. Быстро! Из-под земли! – процедил Обнаров. – Я долго ждать не люблю. Дважды повторять не умею!

Милиционеры испарились также внезапно, как и появились.

Шалобасов обнял друга за плечи, указал вдаль уже нетвердой рукой.

– Костик, вечер-то какой… – с наслаждением он втянул носом уже прохладный воздух. – Да-а… У нашего народа три идола: Штирлиц, Жеглов и твой Миша Разов. Вспомни, чертяка, за Разова тебе сам министр внутренних дел руку жал, медаль вручал и звание почетного сотрудника МВД присвоил. Лично в программе «Время» видел.

– Было… – просто сказал Обнаров.

– Так давай выпьем за нашего земляка-питерца! За Мишку Разова!

– Давай!

– Ну, черт бы ее побрал, эту милицию!

Не успели Обнаров и Шалобасов выпить по паре рюмок и отведать все-таки обнаруженного во втором бумажном пакете мяса, как набережная озарилась огнями многочисленных милицейских «мигалок». Солидный отряд человек в двадцать по ступенькам спускался к ним.

– Костя, для двоих не многовато? – неуверенно поинтересовался Шалобасов.

– В самый раз, Андрюха. Вставай, разомнем косточки. Как в старые добрые времена…

Но милиционеры вели себя мирно. Шедшие впереди несли огромный букет цветов и громадную игрушечную собаку. Подойдя, процессия остановилась. Бравый подполковник шагнул вперед.

– Смирно! – рявкнул он, и голос полетел эхом в гулкой ночи. – Равнение на середину!

Подполковник шагнул к Обнарову, взял под козырек.

– Товарищ майор, позвольте от лица всего личного состава сорок восьмого отделения милиции сердечно поздравить вас с рождением сына! Майор Разов для нас всегда есть, был и будет примером служения долгу, примером чести и мужества! – он улыбнулся, тепло и просто, и уже проникновенным, а не казенным голосом продолжил: – Константин Сергеевич, мы искренне рады за вас. Вы – настоящий! И опер ваш Миша Разов – настоящий. Он живой. Он как мы. И он пример для нас, потому что всегда помнит о долге и чести. Мы желаем здоровья и счастья вашему сынишке, и жене, и вам. Примите, пожалуйста, от нас в подарок этого пса. Пусть он стережет счастье в вашем доме!

Кто-то вручил Обнарову тяжеленный букет роз. Обнаров растерянно и растроганно смотрел на ребят.

– Андрюха, это называется «тихо посидели»! Спасибо! Спасибо, ребята! Спасибо вам! Не ожидал. Тронут до глубины души! Это самый дорогой подарок в моей жизни. Ей-богу! Вот ради таких моментов я готов жить и работать!

Милиционеры одобрительно зааплодировали.

– Константин Сергеевич, вот гитара! – старший сержант Орешкин передал гитару Обнарову. – Как вы приказывали. Пожалуйста, спойте нам что-нибудь. Вы так поете здорово!

Обнаров взял гитару, пробежал пальцами по струнам, чуть подстроил и, присев на парапет, запел. Он пел об офицерской чести, о мужестве, о дружбе, он пел о трагических моментах в их нелегкой и опасной работе, он пел о них и, конечно же, он пел о любви и о той, единственной, что всегда ждет и примет и на коне, и в рубище.

Домой возвращались уже под утро, сидя в обнимку на заднем сиденье милицейского «Форда», с гитарой, цветами и огромной игрушечной собакой на коленях. Сзади с «мигалками» тянулся почетный эскорт.

– Костик, счастливый ты мужик! – сказал Шалобасов.

– Да.

– Все легко у тебя и красиво.

– Да!

– Не боишься?

– Не-а.

– Честно?

– Андрюха, у меня же сын родился! Теперь мне сам черт не брат!

Пузатый хрустальный графин с водой стоял на окне. Пробившийся сквозь густую листву луч солнца упал на хрусталь графина и разлетелся по комнате мириадами крошечных радуг. Семицветные зайчики скользили по стене, по потолку. Тая сосредоточенно наблюдала за ними.

В палату постучали, дверь осторожно приоткрылась.

– Приве-е-ет!!! – радостно протянул Обнаров и вошел внутрь.

На нем был белый халат, надетый поверх футболки и джинсов, на ногах поверх обуви ядовито-голубые бахилы. Он бегло осмотрелся.

– Хорошая палата. Молодец Сабуров. Как ты, Таечка? Чего грустная? Рассказывай!

Он поставил пакеты с фруктами и поцеловал в щеку жену.

– Как ты себя чувствуешь?

Тая молчала. Она по-прежнему сосредоточенно следила за солнечными зайчиками на противоположной стене.

Обнаров осторожно погладил ее по щеке, поцеловал в краешек губ.

– Ты сегодня очень хорошо выглядишь. Как ты спала?

Жена молчала.

Он взял ее руку, легонько сжал, погладил пальчики.

– Таечка. потерпи еще пару дней. Сабуров сказал, что тебе будет много лучше. Ты будешь гулять. Пойдем с тобой в парк. Ты знаешь, оказывается у этой клиники очень неплохой парк. Помнишь Елисейские поля и совершенно удивительные парки? Мы с тобою бродили, взявшись за руки, наслаждались поздними цветами, счастливые до неприличия!

В ее глазах заблестели слезы.

– А у нас банальная жара, – он тут же переключился на другую тему. – Город стоит. На МКАДе, у Рублевки, опять пробка. Сорок минут простоял. Сколько раз говорю себе, не езди через запад, все без толку. Хочешь сэкономить десяток километров, а на деле теряешь два часа… Как в такую погоду хочется на наш «необитаемый остров»! Привезу вас домой, и вместе поедем. Егорке надо…

– Прекрати! – взорвалась она. – Хватит!!! Я не могу этот бред слушать!!!

Тая закрыла лицо руками, отвернулась.

– Стоп! Что случилось? Таечка, милая моя, поговори со мной. Ты же знаешь, что мне ты можешь рассказать абсолютно все. Тебя кто-то обидел? Ну, повернись ко мне, хорошая моя, умница моя! Ты же мне такого сына замечательного родила! Ты просто героиня! Я горжусь тобой. Расскажи мне, что тебя беспокоит? Что приключилось такое страшное? – он присел на краешек кровати, склонился над ней, поцеловал.

Тая ухватилась за воротник его халата, притянула мужа к себе и, уткнувшись в его грудь, заплакала. Она плакала горько, навзрыд, и он не знал, как это прекратить. Нет, это был не каприз, навеянный прописанными уколами. Что-то случилось. Он это чувствовал. Обнаров молча гладил жену по голове, по побелевшим от напряжения рукам и не смел что-либо сказать.

– Егорушку… Егорушку мне… не дают… – всхлипывая, едва переводя зашедшееся дыхание, выговорила она. – Грудью кормить запретили. У меня же молока – море! Почему, Костя? Что они делают? Так же нельзя! Это бесчеловечно! Они говорят, что я еще слабая. Если они думают, что я сыночка уроню, пусть дадут мне бутылочки, я буду молоко сцеживать, я буду из соски его кормить. Костя, они его унесли и не дают мне! Не дают!!! – и Тая опять заплакала, в голос.

Усилием воли Обнаров подавил тяжелый вздох, крепко обнял жену, погладил по голове.

– Что ты ревешь, рева-корова? Сразу не могла мне сказать? Я сейчас пойду к доктору и все выясню. Перестань плакать. Если эти перестраховщики решили таким образом тебя «поберечь», я от этой больницы камня на камне не оставлю. Все! Все! Тая, успокаивайся! – он легонько тряхнул ее за плечи, отстранил, заботливо поправил подушки, водой из графина намочил край полотенца, подал. – Давай-ка, вытирай нос. Чтобы к моему возвращению была вновь хорошенькой! – строго добавил он.

Обнаров шел по коридору к кабинету Сабурова, и его не покидало ощущение, что вчерашний день еще не окончился, а тянется, тянется, тянется, выматывая последние силы и нервы.

Вот и кабинет № 26. Он постоял перед дверью, потом, точно собравшись с силами, постучал.

– Входите, входите! – раздался ободряющий голос Сабурова.

«Черт бы побрал эти больницы!» – раздраженно подумал Обнаров и толкнул дверь.

Склонившись к столу, обхватив голову руками, Обнаров сидел так уже минут пять. «Ну, почему? Почему? Почему? Почему?!» – билось, ударяло в виски. Он крепко зажмурил глаза, он до скрежета сжал зубы. Чувство какой-то чудовищной несправедливости полынной отравой разлилось внутри и жгло, терзало, разъедало, уничтожало то доброе и радостное, что еще утром жило в нем. Он запустил пальцы в волосы, до хруста сжал. Из груди вырвался какой-то звериный хрип. Злоба, лютая, черная накатила, сломала.

– Будь ты проклят!!! – прошипел Обнаров и врезал кулаком по столу.

– Выпейте. Это спирт. Это конфеты. Выпейте.

Сабуров закрыл двухсотграммовую бутылку со спиртом серой резиновой пробкой, убрал в шкафчик и сел рядом с Обнаровым.

– Константин Сергеевич, вашу жену вчера обследовал гематолог. Выявлена анемия. Очень часто анемия является одним из первых проявлений лейкоза. К тому же число лейкоцитов в крови вашей супруги повышено, правда, не значительно, но повышено. Есть незначительное снижение количества тромбоцитов. На рентгенограмме фиксируется увеличение лимфоузлов средостения. По данным УЗИ-исследования незначительно, но увеличены забрюшинные узлы. Я смотрел анализы крови вашей супруги по районной женской консультации. Перечисленные мною показатели изменяются во временной прогрессии, то есть становятся хуже. К тому же в последнее время районному гинекологу она неоднократно высказывала на приеме жалобы на слабость, снижение аппетита, потливость, недомогание, повышение температуры неправильного типа, боли в суставах, появление обширных синяков после незначительных травм. Я направил в горздравотдел письмо об упущениях медперсонала районной клиники по ведению беременности вашей супруги. Поскольку картина объективно характерна для начальной стадии лейкоза, консилиум сегодня утром счел необходимым выставить под вопросом этот диагноз вашей супруге. Все анализы мы уже передали в лабораторию функциональной морфологии гемобластозов Гематологического научного центра Российской академии медицинских наук. Завтра будут результаты. До снятия диагноза кормить ребенка грудью нельзя.

Обнаров отодвинул спирт и коробку с конфетами, оперся локтями о стол, коснулся лбом сцепленных пальцев. Сердце тяжело било в виски. Несмотря на правильно настроенный кондиционер, ему было жарко. По спине противными змейками струился пот.

– Доктор, вы сказали, что лейкозы – это онкология. Я правильно понял?

– Если это подтвержденный диагноз.

– Откуда берется эта дрянь?

– Ах, дорогой мой Константин Сергеевич, если б я знал! – вздохнул Сабуров и сдавил своей тяжелой волосатой рукой плечо Обнарова. – Возникает эта, как вы сказали «дрянь», в костном мозге в результате мутации стволовой клетки крови. Как следствие – потеря потомками такой, мутировавшей, клетки способности к развитию до зрелой клетки крови. По статистике, ежегодно регистрируется около 35 новых случаев острых лейкозов на миллион населения.

– Может быть, хотя бы статистика в нашу пользу, – мрачно попытался пошутить Обнаров.

– Я тоже очень этого хочу. Поверьте! Будем надеяться, что все будет хорошо, и мы завтра, получив результаты анализов, снимем этот диагноз.

– Н-да… А ребенок?

– Обычно беременность ускоряет течение такого рода заболеваний. Анализы крови вашего сына, Константин Сергеевич, мы тоже направили для изучения. Но, сразу вам скажу, по нашей лаборатории показатели крови замечательные. Ребенок здоров. Но, повторюсь, кормить грудью вашей жене его нельзя. Он хорошо кушает, у него прекрасный аппетит, мы ему даем молочко одной очень «молочной» и совершенно здоровой мамаши. Все будет хорошо!

– Спасибо.

Обнаров опять тяжело вздохнул, встал, прошел туда-сюда по кабинету. На него жалко было смотреть.

– Ох, Господи, Господи! Что же ты делаешь?! – запрокинув голову, произнес он. – Надо что-то соврать. Ей нельзя сейчас об этом говорить. Надо дождаться анализов. Надо, чтобы она хотя бы чуть-чуть окрепла и пришла в себя.

Сабуров угрюмо качнул массивной лысой головой.

– Когда ей можно будет вставать?

– А мы вас только ждем. Поводите ее, потихонечку, по палате, потом по коридорчику. Она отвлечется. Потом пусть полежит, покушает. Опять походите. У нас лифт почти напротив приемного покоя, на лифте поднимитесь на второй этаж. Пусть она посмотрит на малыша. Это ее подбодрит. Только не усердствуйте, Константин Сергеевич. Она еще слабая.

– Я понял.

– Идемте, я поговорю с Таисией Андревной. Скажу, что ждем результаты всех ее анализов, что такой у нас порядок.

– Подождите. Я сам.

Обнаров подошел к двери палаты жены и совершенно отчетливо понял, что войти внутрь нету сил. Он остановился, попытался собраться. Было страшно, точно перед первым выходом на сцену. Он был совершенно подавлен. Какую-то положительную эмоцию он просто не мог выдавить из себя. От бессилия он опустился на корточки, привалился спиной к стене.

– Здравствуйте! – сказала ему шедшая мимо женщина.

Он кивнул.

– С вами все в порядке?

Обнаров поднял глаза. Женщина, видимо, была на последнем месяце беременности. На ней был длинный домашний халат и розовые мягкие шлепанцы. Глаза были большими и настороженными, как у всех беременных.

«Ну вот! Бабы рожают, а мужики могут только распускать сопли…» – злясь на себя, подумал Обнаров.

Он улыбнулся этой беременной женщине, поспешно поднялся и пошел к пожарной лестнице. Оказавшись в пустом служебном холле, бегом он рванул на третий этаж: пролет – промежуточная площадка, пролет – площадка второго этажа, еще пролет, и еще площадка, опять пролет… На площадке третьего этажа он остановился, почувствовал, что кровь начинает разбегаться по жилочкам, что оживает. Потом в таком же бешеном темпе Обнаров спустился назад, и не дав себе опомниться, влетел в палату.

– Что, паникерша? – он перевел дух. – Сейчас получишь по своей симпатичной заднице!

– Костя, что они сказали? – приободрилась супруга.

Обнаров подошел к окну, взял графин, налил стакан воды. Тая дотянулась, дернула его за халат сзади.

– Костя!

Он залпом осушил стакан.

– Фу-у! Запарился я, пока твоего Сабурова нашел. Вставать тебе надо! Вставай, чего лежишь? К сыну пойдем!

– Как?

– Ногами. Твоими прекрасными, длинными, стройными ножками!

– А мне можно?

– Нужно! Поднимайся. Завтра из городской лаборатории придут все твои анализы, и будешь нянчиться с Егором. У них, видишь ли, европейские стандарты! Не взыщите! Давай, давай, вставай! – он не дал опомниться жене. – Сабуров сказал, тебе надо расхаживаться. Час до обеда у нас есть.

Она счастливо улыбнулась, впервые за все время после родов.

Обнаров достал сигарету, сунул в рот. Дьявольски хотелось курить. Потом он опомнился, спрятал сигарету назад, в пачку: «Нервничаешь. Прокол, Обнаров!»

Воодушевленная тем, что ей разрешили ходить, Тая осторожно села в кровати, опустила ноги на пол, так посидела немного, потом стала вставать. Кружилась голова, подташнивало, но она встала на ноги.

– Давай я помогу.

Обнаров поддержал ее. Опираясь на его руку, Тая сделала шаг, другой, потом побледнела, закрыла глаза, ее лоб покрыла испарина. Обнаров подхватил ее на руки. Ему показалось, что жена стала неестественно легкой. «Точно крохотный воробушек…» – подумал он.

Это ее страдание, его прикосновение к беспомощному, слабому тельцу, страшные синяки от капельниц на ее руках, запах свежей крови и лекарств так сильно подействовали на него, что Обнаров почувствовал, как с шелестящим звуком земля начинает исчезать в неестественно белом тумане. Ноги налились свинцом, ладони вспотели.

– Сейчас я за нашатырем тебе схожу. Полежи пока, – сказал он.

– Костя, не надо! Пройдет.

– Надо, – он прикрыл за собою дверь, и шепотом добавил: – Мне надо.

Дежурную медсестру, сидевшую за столиком на посту, напугала его бледность.

– Вам плохо? – она пошла навстречу Обнарову. – Идите сюда, за мной.

Она втолкнула его в процедурную.

– Сейчас же ложитесь на кушетку!

Обнаров обреченно махнул рукой.

Она заставила его сесть, потом, взяв сзади за шею, резко согнула вперед, так что его голова оказалась ниже коленей.

– Не хотите лежать, вот так посидите. Не шевелитесь. Держите! – она вложила ему в руку вату, пропитанную нашатырем, заставила нюхать. – Глубже вдыхайте! Запах чувствуете?

– Нет.

Обнаров вдохнул еще и еще, наконец резко дернул головой, отвел руку и разогнулся.

– Спасибо. Что бы я без вас…

Он закрыл глаза, откинулся назад, оперся спиной о стену, опять поднес вату с нашатырем к носу.

– Глубже дышите. Сейчас все пройдет. Это нервы.

– Все-то вы знаете.

– Я просто читала карточку вашей жены. Мне по должности полагается. И потом, я все на мониторах вижу: и палаты, и коридор. Еще я знаю, что Сабуров с вами говорил.

– Я думал, я сильный… – Обнаров усмехнулся, грустно, с оттенком пренебрежения к себе.

Медсестра села рядом, взяла его за запястье, привычным жестом вскинула руку с часами.

– Давайте я вам глюкозку вколю. Сердечку полегче будет.

– Обойдусь. Нашатырь для жены дайте.

Медсестра поднялась, открыла стеклянный шкафчик, достала оттуда маленький пузырек и упаковку ваты, вложила их в руку Обнарову.

Он встал, тряхнул головой и пошел к двери.

– Константин Сергеевич! – окрикнула его медсестра.

Обнаров обернулся, едва слышно произнес:

– Что?

– Вы сильный! Только живите сегодняшним днем. А завтра… Завтра еще и у Бога не написано!

Врач-гематолог Марэн Михайлович Мартиньсон вот уже час сосредоточенно перечитывал и перекладывал с места на место маленькие разноцветные листки результатов анализов, смотрел результаты УЗИ и рентгенограммы, но его вывод о вероятном диагнозе от этого бдения никак не менялся. Он уже мог наизусть назвать результаты по лейкоцитозу, бластам, тромбоцитам, гемоглобину и прочая, и прочая, и прочая, но верить в очевидную возможность страшного диагноза ему не хотелось.

– Здравствуй, Марэн Михайлович! Чего на пятиминутке у главного не был? – Сабуров протянул Мартиньсону руку.

– Таки нашел занятие поинтересней для своей старой еврейской головы.

– Ковалева?

Мартиньсон кивнул.

– Коля, может быть, я что-то в чем-то не понимаю, но даже после двух стаканов спирта старик Марэн сможет отличить лимфобластный лейкоз от миелобластного и типичных медицинских заблуждений.

– Ты хочешь сказать…

– Я очень чувствительный к формулировкам, Сабуров. Это у меня от деда, расстрелянного в тридцать седьмом. Его, конечно, реабилитировали в пятьдесят восьмом за отсутствием состава преступления против нашей великой Родины, но деду, мир его праху, было уже все равно. Заключения с выставленным диагнозом «острый лимфобластный лейкоз» я не подпишу. Но, как говорил мой дядя Мойша, если в вашей карточке врач-окулист не написал про вашу больную печень, это не значит, что у вас нету печени!

Сабуров взял лежавшие перед коллегой листки и один за другим стал их изучать.

– Честно говоря, Марэн Михайлович, я надеялся…

– Я тоже надеялся, Коля. Молодая девочка. Красавица. Заботливый муж. Ребенок. Жизнь только начинается… Ты, Коля, как лечащий врач, ей всего не говори. Скажи мутно про необходимость обследования. Оно действительно необходимо, причем срочно. Сразу, как мы выпишем ее. А вот мужу… Ему со всей серьезностью надо. Не смотри ты так на меня, Коля! Не я распределяю диагнозы. Ты же знаешь, диагнозы распределяются на небесах. Если старый еврей чем-то может помочь, я весь к услугам этих несчастных…

– Так, так, та-а-ак… – зам. худрука заслуженный деятель искусств Петр Миронович Симонец пыхтел и хмурился.

Мятым носовым платком он то и дело вытирал красное мясистое лицо и затылок. Его склонное к полноте, с округлым животиком тело изнывало от жары. Несмотря на распахнутое настежь окно и работающий вентилятор, в кабинете было нестерпимо жарко. Над окном висел неработающий кондиционер, который Симонец не включал специально, опасаясь простуды и якобы гнездящихся в кондиционере микробов.

– А что это я не вижу в гастрольном расписании ни премьерных «Оды нищим» и «Мужского сезона», ни старых названий? Где «Берлинская стена»? Где «Противостояние»? Эти спектакли нам самые высокие, самые стабильные сборы дают. На них всегда аншлаг. Обнарова народ пока любит, видеть хочет. Он как раз вчера из Лондона вернулся. Как вы вообще представляете себе гастроли театра без его лучших постановок? Что за туфту вы мне подсовываете, Ольга Михайловна?! Кто за убытки отвечать будет?!

Симонец бросил документы растерявшейся даме. Он тяжело поднялся, подошел к шкафу и налил себе минералки.

– Гнать вас за такую работу поганой метлой! – резюмировал он и осушил стакан.

– Петр Миронович, – взволнованно начала Лопатина, – Обнаров попросил отпуск. Как раз до начала сезона. У него вообще никогда отпуска не было.

– Ну и что? Не было, а теперь захотелось? – с издевкой уточнил зам. худрука.

– Дело в том, что у него вчера сын родился. Зам. по кадрам заявление счел возможным подписать. Все-таки ведущий актер…

– Ты послушай себя! Что ты говоришь, Оля? Я здесь решаю, кто ведущий, а кто ведомый! – тыча себя пальцем в грудь, взорвался Симонец. – И я здесь решаю, что кому подписать, а кому не подписать! Тебе, Лопатина, ясно?!! Или на пенсию тебя будем отправлять, Ольга Михайловна?

Ольга Михайловна нервно поерзала на стуле.

– Распустились все. Волю без худрука почувствовали! Ничего, приедет из санатория, я ему глаза-то открою!

– Петр Миронович, мне-то что теперь делать прикажете? Я же не могу подойти к Константину Сергеевичу и сказать, что …

– Не может она! Экий король у нас Константин-то Сергеевич! Боимся подойти! Уже и не помним, как эти питерские зеленые сопли нам кассовые сборы своей непутевой провинциальной игрой сбивали! Кто этот колхоз в люди-то вывел? Да театру он по жизни обязан! Гнить бы ему в своем Питере во вторых составах! Кому он там нужен-то был?! Иди давай, зови его ко мне. Мне на его пиетет чихать и плюнуть. Я не поклонник Обнарова, а его кормилец.

Обнарова Ольга Михайловна нашла в его гримерке. Осторожно постучав, но не дождавшись ответа, она вошла.

Обнаров сидел вполоборота к гримерному столику, курил и отрешенно смотрел в пол.

– Константин Сергеевич, извините, пожалуйста. Зайдите к Симонцу, – сказала Ольга Михайловна.

Лопатина хотела тут же уйти, но заметила, что Обнаров никак не реагировал на ее слова, точно не слышал. Она подошла ближе.

– Константин Сергеевич! – чуть громче сказала она.

Обнаров едва заметно вздрогнул, посмотрел на Лопатину, приветливо улыбнулся.

– Извините, Ольга Михайловна, задумался. У вас дело ко мне?

Лопатина тяжело вздохнула.

– Даже и не знаю, как сказать. Симонец вас зайти просит. Он против вашего отпуска, – она виновато смотрела на Обнарова.

Он тут же поднялся, потушил сигарету.

– Зайду, конечно. Спасибо.

– Константин Сергеевич, он взвинчен. Кричит! Хочет, чтобы ваши спектакли были в гастрольном графике.

– Я понял. Понял. Не волнуйтесь вы так.

Обнаров погладил по плечу Лопатину, с теплой, искренней улыбкой спросил:

– Внучка как? ЕГЭ сдала?

Лопатина всплеснула руками.

– Слава богу, Константин Сергеевич! И в институт поступила! Все, как вы говорили.

– Вот видите, а вы переживали. Главное, у вашей любимицы все хорошо. А неприятности по работе, это такие мелочи! Через неделю вы о них не вспомните.

– Константин Сергеевич! Дорогой вы мой! С возвращением в родные пенаты! – Симонец встал навстречу Обнарову и радушно раскинул руки, точно намереваясь его обнять. – Соскучились мы без вас. Не обессудьте.

Симонец жестом предложил Обнарову сесть в кресло к маленькому кофейному столику, сам расположился в кресле напротив.

– Как там, в Лондоне?

– Дождливо… – односложно ответил Обнаров. – Петр Миронович, давайте без предисловий, – спокойно глядя в лицо Симонцу, предложил он.

– Хорошо! – по-женски всплеснув руками, покладисто согласился Симонец. – У вас ведь, Константин Сергеевич, сын родился. Мои поздравления! Так, я подумал, может, помочь чем нужно?

– Спасибо. Мы с женой пока справляемся.

– Это же превосходно! Жена ведь у вас тоже актриса, насколько я знаю? Я подумал, может быть со следующего сезона взять ее к нам в театр? А что, – рассуждал Симонец, точно сам себя убеждая, – талантливая молодежь нам нужна…

Обнаров посмотрел на часы. Стрелки показывали девять тридцать. Как раз сейчас в больнице должен был начаться консилиум. К одиннадцати его ждал Сабуров. Времени на пустые посиделки не было.

– Петр Миронович, не надо мне щекотать яйца. Приказ о моем отпуске подписан Чонышевым. Двенадцатого сентября собрание труппы. Это мой первый рабочий день. Гастролируйте без меня.

Симонец нахмурился, точно намереваясь возразить, но потом резко поднялся и, протянув Обнарову руку, спокойно сказал:

– Что ж, законный отдых есть законный отдых. Отдыхайте, Константин Сергеевич, набирайтесь сил. Не забудьте, передайте мои поздравления с рождением первенца вашей супруге.

– Непременно.

Лишь только дверь за Обнаровым затворилась, Симонец снял трубку телефона.

– Я тебе устрою «отдых», – криво усмехнувшись, пробубнил он. – Отдыхать замучаешься! Лопатина? Это Симонец! На последнюю декаду сентября и на октябрь поставь в репертуар Обнарову по три спектакля в неделю в театре и по одному в неделю на гастролях. Что?! Да мне плевать, удобно ему или неудобно! Кино его подождет. Что? Да, это его дело, как он и с кем будет разгребаться! Пусть хоть сдохнет!!! И неси уже, прилежная ты моя, неси на подпись!

Задыхаясь от обиды, слез и бессилия, она бежала по больничному коридору.

– Тая, подожди, я сказал! Нельзя тебе бегать! Стой, говорю!

Она не слушала. Она пулей влетела в палату, без сил рухнула на кровать и, уткнувшись в подушку, заплакала навзрыд.

Обнаров подошел, сел рядом. Какое-то время он с болью смотрел на жену, не смея прикоснуться, потом вдруг взял ее за плечи, поднял, развернул и с силой прижал к себе.

– Тихо, тихо, тихо, девочка моя. Успокойся, милая моя, родная моя… Не надо плакать. Не помогут слезы, даже если реки их выплакать.

Она не успокоилась. Издав какой-то звериный рык, она стала вырываться, царапаться, драться, сквозь рыдания сыпать проклятиями, и, с трудом удерживая жену, Обнаров удивлялся, откуда в этом хрупком создании столько силищи.

– Тая, возьми себя в руки! Тая, у тебя сын! Наш сын. Не забывай об этом. У тебя есть я. Не будь эгоисткой. Мне тоже тяжело. Все лечится! Просто наберись терпения!

Вошла медсестра, держа в руках готовый шприц с транквилизатором. Обнаров сделал протестующий жест, и медсестра, понимающе кивнув, удалилась

– Таечка, ежонок мой, ненаглядный, ты сейчас сильной должна быть и выдержанной. Ради себя! Ради меня! Ради Егора!

Он старался говорить спокойно и уверенно. Но жена не слушала. Она стала точно одержимой. Она успокоилась, утихла в его объятиях, только когда совершенно выбилась из сил. Он гладил жену по растрепавшимся волосам, вытирал со щек слезы и говорил, говорил, говорил ей очень нежные, очень нужные и важные слова.

Едва он поверил в то, что успокоил, убедил, утешил, очень тихо, глядя куда-то в сторону, она сказала:

– С раком крови, Костя, долго не живут. Моя бабушка от него в шесть месяцев сгорела…

Она грустно улыбнулась. По ее щекам опять заструились слезы. Больше не было истерики, но это смирение, этот безмолвный плач выматывал душу.

– Мне жалко тебя, родной мой. Это так страшно – видеть, как на твоих глазах любимый человек умирает…

Он дал ей звонкую пощечину, потом еще одну и еще, грубо встряхнул за плечи.

– Не смей мне это говорить! Слышишь?!! Даже думать о смерти не смей! Ты поняла?! Ты поняла меня?!

Испуганно и растерянно Тая смотрела на мужа. Апатии в этом взгляде уже не было.

– Я говорил с гематологом. Хороший врач. Он подчеркнул, что тебе диагноз поставили под вопросом. То есть, по сути, диагноза еще нет. Чтобы установить, есть ли заболевание, нужно провести довольно сложное обследование, причем в специализированной клинике. Есть две лучшие клиники. В Мюнстере, в Германии, и в Израиле, в Хайфе. По моей просьбе врач звонил в Хайфу. Послезавтра тебе снимут швы, еще через день выпишут. Мы полетим в Израиль. Туда безвизовый въезд. Пройдешь обследование. Если ты здорова, полетим домой. Если поставят диагноз – будешь лечиться. Я буду рядом. Ты поняла меня? – он встряхнул Таю за плечи. – Ты сына растить должна, учебу должна закончить, должна стать известной актрисой – предметом грез и вожделений мужской части населения, потом дочь мне родить просто обязана, а ты, дуреха, в свои девятнадцать юных лет помирать собралась! Только позволь себе еще раз этот похоронный тон!!!

Ладонями осторожно Обнаров коснулся покрасневших от пощечин щек жены.

– Костя, мне так страшно…

– Страшно бывает, только когда о себе думаешь. Ты о сыне думай. Ты у меня сильная. Все будет хорошо.

Черный бархат июльской ночи впитал в себя остатки дневного света. Погода портилась. Зашумел ветер – предвестник скорого щедрого ненастья. Ветер бесился, бился в окна, путался космами в переулках и с пугающим, похожим на шторм эхом летел по проспектам. Разомлевшая от долгого безмятежного зноя природа заметалась в беспокойном ожидании, зашумела кронами деревьев, закружила пыльными вихрями, задрожала травинками, заспешила ведущими прохожих домой улицами. Во всем – в звуках, в темных ночных красках, в похожей на озноб прохладе ночи, в неясных ощущениях и мыслях – во всем чувствовалась непонятная, невнятная тревога.

Обнаров бережно укрыл одеялом уснувшую после укола снотворного жену, посмотрел на часы. Без четверти двенадцать. Нужно было ехать домой, он это прекрасно понимал, но уже второй час сидел рядом, гладил жену по голове, точно ребенка, смотрел на ее спокойное, безмятежное лицо и никак не мог заставить себя уйти. Он смотрел на уставшую, вымотанную дневными переживаниями спящую женщину, которую любил больше жизни, любил так, что выразить словами невозможно, а можно только почувствовать, и скорбная морщинка залегла на его переносице, между бровей.

– Константин Сергеевич, я никогда не скажу вашей жене того, что сейчас скажу вам, – вспомнил он утренний разговор с гематологом Марэном Михайловичем Мартиньсоном. – Мы не вправе ставить диагноз вашей жене без полного обследования. Необходим анализ костного мозга, необходимы цитохимические и иммуногистохимические специальные методы исследования, которыми наша клиника не располагает, так как это не наш профиль. Диагноз острого лейкоза может быть установлен только морфологически – по обнаружению в костном мозге или в крови несомненно, я подчеркиваю, несомненно бластных опухолевых клеток. Все это делается у нас в Институте онкологии.

Обнаров усмехнулся – цинично, нехорошо.

– Благодарю. Я сыт по горло нашей медициной. У нас даже элементарный анализ крови нормально прочесть не могут. Простите, – поспешно добавил он, – я не о вашей клинике.

– Если есть средства, поезжайте в Мюнстер, в Хайфу. Это даже лучше. Клиники специализируются исключительно на лечении острых и хронических лейкозов. Обе применяют новейшие разработки, в частности, методику профессора Хельцера.

– Я хотел бы, чтобы жена немного окрепла после родов.

– Поверьте моему врачебному опыту: тянуть вам нельзя. Если это острый лейкоз, то для него применим закон опухолевой прогрессии. Степень злокачественности опухолевых клеток с течением времени возрастает. При установленном диагнозе лечение следует начинать немедленно.

– Химиотерапия?

Врач вздохнул, беспомощно развел руками.

– Это очень тяжело, но иного пути пока не существует. Немедленная цитостатическая химиотерапия. Любые полумеры просто недопустимы!

– Марэн Михайлович, если это все же острый лейкоз, какие результаты лечения бывают?

– Современные программы лечения лимфобластного лейкоза позволяют получить полные ремиссии примерно в восьмидесяти процентах случаев. Но длительность…

– Простите, – перебил врача Обнаров, – я не понимаю. «Полные ремиссии» – это что?

– Ремиссия – это стойкое улучшение состояния больного, когда нормализуются показатели анализов крови и костного мозга. Например, в пунктате костного мозга обнаруживается не более пяти процентов бластов. Бласты, или бластные клетки – это незрелые опухолевые клетки злокачественных новообразований системы крови.

– Понятно. И что длительность?

– Длительность непрерывных ремиссий различна. У половины больных она составляет пять лет и выше, у другой половины терапия оказывается неэффективной и имеют место рецидивы. В последнем случае средняя продолжительность жизни больных составляет шесть месяцев. Основными причинами смерти являются инфекционные осложнения, выраженный геморрагический синдром, нейролейкемия…

От неожиданного прикосновения к плечу Обнаров вздрогнул. Рядом стояла медсестра, та самая, которая выручила его нашатырем.

– Константин Сергеевич, не мытарьте себя. Она же до утра спать будет. Поезжайте отдыхать. Я присмотрю за вашей женой.

– Конечно… Конечно… – кивнул он. – Спасибо.

По узеньким ночным улочкам Обнаров поехал в сторону МКАД. Внезапно, после налетевшего мощного порыва ветра, ночь исчезла, растворилась, словно ее и не было совсем, мир утонул в синем электрическом свете. Тут же в небесах что-то раскатисто грохнуло, понеслось, покатилось, небеса затрещали по швам, раздираемые зарядами ослепительных молний, и началась гроза.

Гроза была под стать настроению. Он вспомнил утренний разговор с Сабуровым

– Николай Алексеевич, я хотел бы оставить сына на неделю в вашей клинике, пока жена пройдет обследование в Хайфе. Это возможно?

– Возможно, Константин Сергеевич. У нас есть все условия. Когда вы успели порешать с Хайфой?

– Спасибо вашему Марэну Михайловичу. У него там сокурсник работает. Созвонились. Когда будет готово дополнительное соглашение к договору, дайте знать. Оплату я внесу уже сегодня…

«Как же все рушится, едва начавшись! Все мечты, все планы… Как хрупко все, зыбко, непрочно… Думал, сына с женой послезавтра домой привезу, обцелую, обласкаю, обнянчу… Буду самым счастливым мужем и отцом… Черта с два!» – Обнаров глянул в зеркало заднего вида, резко затормозил, пропуская подрезавшую его у выхода на МКАД «девятку». Невольно вырвалось:

– Жизнь запасная в багажнике?!

Сделав правый поворот, он свернул на МКАД и погнал на восток. Память не отставала.

– …Знаешь, Костя, о чем я мечтаю? – он отчетливо помнил ее лукавую улыбку.

– О чем?

– Я мечтаю, чтобы прошло много-много лет, я стала старенькой-старенькой, и чтобы мы с тобой опять сидели вот так, как сейчас, на этом нашем «необитаемом острове», пили коньяк, и был бы такой же сногсшибательный закат, а рядом с нами были бы наши правнуки и правнучки, наши внуки и внучки, наши дети. Ты обнимал бы меня, как сейчас, с любовью, бережно, и я была бы самой-самой-самой счастливой! Как тебе?

– Здорово! Будем воплощать…

Он тяжело вздохнул. Ветер бросил в лобовое стекло пригоршню крупных дождевых капель. Точно слезы, они покатились вниз по лобовому стеклу.

«…Длительность непрерывных ремиссий различна. У половины больных она составляет пять лет…»

Вспомнив слова врача, Обнаров усмехнулся – грустно, зло.

«Пять лет? Щедро! Потом опять мучение, ад химиотерапии? И сколько раз удастся попасть в эти восемьдесят процентов счастливчиков, которым Господь отпустил еще один раз по пять? – он потер лицо ладонью, точно намереваясь таким образом избавиться от невеселых мыслей. – Всю жизнь как под дамокловым мечом. Милая моя, нежная моя, родная моя девочка, за что же тебе такое наказание…»

«…У другой половины терапия оказывается неэффективной. В последнем случае средняя продолжительность жизни больных составляет шесть месяцев…» – отчетливо звучал голос врача.

«…С раком крови, Костя, долго не живут. Моя бабушка от него в шесть месяцев сгорела…» – ее голос звучал столь реально, точно Тая говорила это здесь и сейчас. Он инстинктивно обернулся, глянул на пустое пассажирское сиденье.

В небесах опять жестко громыхнуло, понеслись друг за дружкой молнии, и грянул дождь, щедрый, плотный, закружившийся в залихватской пляске с дикими порывами ветра. Ливень барабанил в лобовое стекло, по машине, по дороге, по нервам.

«Шесть месяцев… Шесть месяцев… Шесть… Только шесть… Только… Черт!» – он врезал руками по рулевому колесу.

Словно от такой вольности, машина прерывисто кашлянула движком, потом еще, и еще, потом движок сдох – совсем. Обнаров посмотрел на топливный датчик. Бензин был на нуле. В спешке, переживаниях он просто забыл заправить машину. Пока сохранялась инерция движения, он включил «аварийку» и ушел в правый ряд. Автомобиль замер на Бесединском мосту над Москвой-рекой.

Ливень хлестал по лобовому стеклу, удаляя любой намек на его прозрачность. Ливень бесился, бился в боковые стекла. Ливень неистовствовал, подгоняемый ветром.

«Шесть месяцев и пять лет… Что же ты делаешь, Господи! Как же ты мог?! За что? За что именно ей, родившей сына, любимой, доброй, ласковой, ребенком потерявшей мать и отца, похоронившей последнего родного человека – любимую бабушку, настрадавшейся в детдоме вдоволь? В чем ее грех? За что именно ей, почему не мне?!»

Обнаров распахнул дверцу и шагнул под дождь.

– Ответь мне! – выкрикнул он и врезал кулаком по парапету моста. – Ответь мне!!! – в истерике выкрикнул он и погрозил кулаком небу.

Небо молчало, оно плакало. Плакало виновато, неистово. Слезы Неба струились по его обращенному вверх лицу, и мешались с его скупыми мужскими слезами. С тех пор, как Моисей получил от Господа заповеди на горе Синай, Небо никогда не вступало в диалог с человеком. Небо считало, что у человека есть все для того, чтобы он был счастлив.

Глава 4. В горе и в радости

Почерк врача был разборчивым и аккуратным. Строчки ложились строго параллельно друг другу, уходя правым краем чуть-чуть вверх. Михайлович Анатолий Борисович, врач с почти сорокалетним стажем, внимательно изучив выписной эпикриз и результаты обследования, писал в истории болезни Таисии Ковалевой:

«На основании выписного эпикриза клиники «Мать и дитя» (Россия, г. Москва) известно: 20 июля 2005 года в результате ДТП находившаяся на девятом месяце беременности больная получила сотрясение головного мозга легкой степени, мелкие ушибы мягких тканей и ссадины волосистой части головы. Начались роды. Роды срочные. Сделано кесарево сечение. Послеоперационный период протекал гладко, без осложнений. При выписке 27 июля 2005 года по гинекологии состояние удовлетворительное; выставлен диагноз: анемия; острый лейкоз (под вопросом). Грудное вскармливание запрещено.

28 июля 2005 года больная поступила в клинику для обследования и консультации. Обследование проведено по типовой программе с 28 по 30 июля 2005 года.

Объективно: жалобы на слабость, плохой аппетит, потливость, недомогание, повышение температуры неправильного типа (при осмотре 37,4), боли в суставах, боли в ногах по ночам, появление обширных синяков после незначительных травм и трения одеждой, нестабильность артериального давления (при осмотре 130/80).

Обследованием выявлено: в крови выявлен лейкоцитоз 26000, бластов 75 %, тромбоцитопения. Проведена стернальная пункция. В миелограмме бласты 92 %. Реакция на миелопероксидазу отрицательная в 100 % клеток. Результат иммунофенотипического исследования костного мозга: иммунофенотип соответствует острому Т-лимфобластному лейкозу. На рентгенограмме увеличены лимфоузлы средостения, по данным ультразвукового исследования увеличены забрюшинные узлы.

31 июля 2005 года выставлен диагноз: «ОЛЛ (острый лимфобластный лейкоз)», назначена химиотерапия по программе доктора Хельцера.

Оплата лечения произведена 31 июля 2005 года, договор № LGF-45678 от 31 июля 2005 года. Госпитализация с 01 августа 2005 года.

По программе: Индукция ремиссии. 1 фаза 28 дней. Начало 01 августа 2005 года…»

Врач закончил писать, при помощи степлера подшил результаты анализов и обследования в историю болезни. Он посмотрел на часы. До назначенного времени приема Таисии Ковалевой осталось не больше десяти минут.

Анатолий Борисович встал из-за стола, со спинки рабочего кресла снял песочного цвета легкий хлопчатобумажный пиджак, нехотя надел его и вышел на открытую, залитую солнцем белоснежную веранду. Веранда выходила в сад. Райский пейзаж сегодня не радовал глаз. Он задумчиво отбил пальцами на мраморной балюстраде известный советский марш, его хмурый сосредоточенный взгляд скользил по газону, по пёстрому бордюру левкоев, роскошным, белого мрамора фонтанам. Почему-то вспомнилось старое изречение Козьмы Пруткова: «Если у тебя есть фонтан, заткни его. Дай отдохнуть и фонтану».

Он не любил эти первые встречи с больными. На них нужно было объявлять результаты обследования, говорить о диагнозе. В большинстве случаев люди воспринимали его слова как приговор. Одни впадали в панику, истерили, другие безропотно и покорно начинали читать по себе отходную. И то и другое было плохо. Но их можно было понять. До него они жили не тужили. И вдруг тут как тут злой врач с диагнозом. В первую встречу он для них враг. Да, потом они будут вместе работать, бороться с недугом, они станут союзниками. Но это будет потом.

Поэтому врач Михайлович не любил эти первые встречи с больными. Не любил еще и потому, что помнил каждую. Стоило ему взять в руки старую историю болезни, пусть десяти-двадцатилетней давности, память начинала восстанавливать события именно с этой первой встречи.

Анатолий Борисович вновь посмотрел на часы.

«Ну вот. Сейчас войдет медсестра и скажет: «На прием Таисия Ковалева. Пригласить?»

– Доктор Михайлович, на прием Таисия Ковалева. Пригласить?

– Да.

Они действительно были очень красивой парой. Это Михайлович невольно отметил сразу. Она – изящная, стройная, в легком белом платьице, выгодно подчеркивающем ее превосходную фигуру, с перехваченными заколкой на затылке, свободно спадающими до пояса дивными волосами, с небесно-голубыми, тревожно распахнутыми глазами, открытым прекрасным лицом, нежная, женственная. Он – сильный и сдержанный, суровый, внимательный, преданно любящий, готовый пройти с нею весь тяжкий путь. Михайлович был просто уверен, что этот умный взгляд, это приятное лицо, эта неброская, но хорошо сложенная фигура спутника пациентки Ковалевой ему очень хорошо знакомы.

– Добрый день, доктор, – произнес Обнаров.

– Здравствуйте, – кивнула Тая.

Доктор Михайлович тут же улыбнулся: чтобы узнать спутника пациентки, ему не хватало звука его голоса.

– Пожалуйста, проходите. Располагайтесь вот на этом удобном диване.

Доктор Михайлович жестом указал на огромный белый диван, стоящий напротив маленького стеклянного столика. Сам он сел в кресло напротив.

Вошла медсестра, аккуратно поставила перед каждым по стакану зеленого чая со льдом и удалилась.

– Что ж, если не возражаете, давайте начнем.

Врач открыл историю болезни, очень тихо, точно себе одному, сказал:

– Господи, помоги нам.

Обнаров взял жену за руку. Это тоже не ускользнуло от внимательного взгляда доктора Михайловича.

– У вас острый лимфобластный лейкоз, уважаемая Таисия. Все результаты анализов подтверждают это.

Она непроизвольно сжала руку Обнарова, но внешне оставалась совершенно спокойной.

– Форму лейкоза мы установили по отсутствию миелопероксидазы в бластах. Это фермент такой, специфический. Иммунофенотипирование подтвердило наш диагноз. Теперь можно начать лечение.

– Доктор, а, если не лечиться? – спросила Тая.

– Не больше полугода. Такова, к сожалению, статистика, – с искренним сожалением подчеркнул врач. – Вы даете согласие на лечение?

– Вы полагаете, что, пролечившись, я проживу дольше? – по-прежнему ровным, спокойным голосом уточнила она.

– В этом не может быть сомнений.

Тая посмотрела на мужа, который терпеливо ждал ее решения.

– Я согласна. Я должна что-то подписать?

– Да. В самом низу, в договоре, последняя строчка.

Тая взяла в руки поданный врачом договор. Договор был на русском и на иврите.

– Костя, – она прижала руку к сердцу, – это же немыслимая сумма! Это так много!

– Тебе не обязательно читать договор. Я уже его прочел, подписал и внес всю сумму, – сказал Обнаров.

Она взяла ручку и, более не задав ни одного вопроса, подписала.

– Завтра к восьми утра прошу в клинику. С собой вы можете взять что хотите, но у нас очень комфортно, есть любые предметы гигиены, одежда, обувь. Предоставление этих услуг входит в стоимость лечения и уже оплачено господином Обнаровым. То есть, как в российскую больницу брать мыло, зубную щетку, туалетную бумагу и тому подобное нет необходимости. Посещение пациентов нашей клиники возможно два раза в неделю. Посетителю клиникой выдается необходимая стерильная одежда, что уже тоже оплачено по договору. Персонал у нас говорит по-русски, по-английски и, конечно же, на иврите. У нас лечится много русских пациентов. Вам, Таисия, будет с кем общаться. По организационной части вопросы есть?

– Нет, все понятно, – сказал Обнаров.

– Теперь о лечении. Вы заключили договор на пребывание в нашей клинике на период 28 дней, то есть на первую фазу индукции ремиссии. Если все пойдет так, как мы предполагаем, с 29-го дня, то есть с 29 августа, необходимо начинать вторую фазу индукции. Вторая фаза будет оплачиваться в рамках отдельного договора. К ее началу договор на вторую фазу должен быть заключен и оплачен. Это, надеюсь, понятно?

Михайлович пристально посмотрел на Обнарова. Тот кивнул.

– Наша цель достигнуть ремиссии, чтобы в анализах крови исчезли бласты, нормализовалось число эритроцитов и уровень гемоглобина. В костном мозге бласты не должны превышать критический уровень в пять процентов. Если ремиссия будет достигнута, мы начнем курс консолидации, состоящий из двух фаз. Первая фаза с первого по двадцать восьмой день, вторая – с двадцать девятого дня по сорок второй день. Оплата этих фаз также в рамках отдельных договоров. Далее пациент, как правило, выписывается домой на полтора месяца в удовлетворительном состоянии. Затем в плановом порядке курс реиндукции. Оплата в рамках отдельного договора. Далее пациент, как правило, выписывается домой и ему назначается поддерживающая терапия. Ваши вопросы?

– Моим лечащим врачом будете вы, Анатолий Борисович?

– Я. Вы можете не употреблять отчество. Только русские пациенты называют меня по отчеству. Отчество здесь не принято. Что ж, возьмите эту пластиковую карточку – ключ от вашей палаты. Только у медперсонала есть аналог. И… – доктор встал. – До завтра.

Уже у самого порога доктор Михайлович окрикнул их.

– Простите великодушно меня, старика, за любопытство. Таисия, голубушка, вы не взяли такую известную, такую прекрасную и уважаемую фамилию мужа? Как же так?

Тая улыбнулась, посмотрела на мужа.

– Я, конечно же, взяла такую известную, прекрасную и уважаемую фамилию, доктор. Я – Обнарова. Ковалева – моя девичья фамилия.

– Мы подумали, что так сложнее будет журналистам наводить справки, – пояснил Обнаров.

– Вы правы. Что ж, Таисия, вы просто обязаны поправиться ради такого заботливого и любящего мужа.

– И ради сына, – добавила она. – Я согласилась на лечение только ради них.

На улице, у ворот клиники, она остановилась.

– Костя, где ты возьмешь столько денег?! Это же громадная сумма! Чудовищная!!!

Он поцеловал ее в кончик носа, улыбнулся.

– Во-первых, часть денег мы уже внесли. Во-вторых, остальные деньги есть. Я уверен, мы осилим безболезненно весь курс. Ты можешь хотя бы о деньгах не думать?

Обнаров врал. Он прекрасно понимал, что даже если продать недвижимость в Подмосковье, квартиру родителей в Питере, обменять свою трехкомнатную квартиру на однокомнатную, вложить в лечение причитающийся ему гонорар за английский проект «Капитан», неполученные гонорары за пару отечественных картин, денег на полный курс все равно не хватит. Но время подумать о том, как достать деньги, у него еще будет. Поэтому сейчас он играл непринужденность.

– Что будем делать до вечера?

Она остановилась, обняла.

– Хочу в «Гранд Каньон», что в районе Неве-Шаанан.

– Не знал, что у тебя еврейские корни.

Она рассмеялась.

– Ты так лихо выговариваешь все эти названия!

– Мне просто доктор Михайлович об этом местечке очень интересно рассказывал, когда делал стернальную пункцию.

– Что это?

– Под местной анестезией прокалывают грудную кость и «сосут» из тебя костный мозг. Не бери в голову. Это не страшно. Вот на американских горках страшно. Говорят. Никогда не каталась. Нужно встряхнуться! – она передернула плечами, взяла его под руку, и вкрадчиво так добавила: – Покатаемся на американских горках, посмотрим какой-нибудь стереоскопический фильм в баре-кинотеатре, потом выпьем чего-нибудь горячительного в ресторанчике на площади Зив и к вечеру доберемся до отеля. Как тебе?

– Ты когда-нибудь слышала, как русские на американских горках катаются? Я даже не знаю, что круче, сами горки или слова, употребляемые русскими в порыве восторга.

– Это ж как кусочек Родины. Немедленно едем туда!

И были американские горки, а вместе с ними и буря восторга, и море смеха; и было чудесное фантастическое стереоскопическое кино; и был маленький, но очень «вкусный» ресторанчик на площади Зив. Жизнь искрилась, летела в глаза, точно земля в затяжном парашютном прыжке.

В отель они вернулись только к полуночи.

– Как здорово! Провести бы здесь в праздности недельку-другую! – смеясь, говорила Тая. – Просто, как крылья выросли! Ты веселился. Ты был таким забавным!

– Да уж. Особенно когда вынырнувшее из воды чудовище чуть-чуть не сожрало нас и когда вырвавшийся из тоннеля поезд чуть-чуть нас не опрокинул.

– Чуть-чуть не считается! – сказала она, и звонко чмокнув мужа в щеку, пошла к холодильнику.

Из холодильника Тая достала апельсиновый сок, налила в два стакана, один подала мужу.

– Вообще, я заметила, работать ты умеешь. Вот отдыхать – нет. Чувствуется, те забавы, что мы опробовали сегодня, обходили тебя стороной.

Она прилегла на диван, положила голову ему на колени и блаженно закрыла глаза.

– Устала?

– Немножко. Ноги от ходьбы гудят.

– Давай я тебе ванну приготовлю, хочешь? Ай! – спохватился он. – Ванну тебе же нельзя. Тогда душ. Давай душ?

Она качнула головой.

– Тогда массаж ступней. Сдержанно-нежный, целомудренно-эротичный массаж ступней. Хочешь? – он осторожно пощекотал супругу за бочок.

Тая рассмеялась.

– Не хочу! После твоего эротично-мудрёного массажа меня обычно тянет на подвиги. Боюсь не сдержаться.

– Я же не варвар, чтобы воспользоваться доверчивостью девушки.

Тая обняла мужа за шею, притянула к себе, поцеловала в губы.

– Ты гораздо опаснее. Я помню, как ты смотрел на меня там, на полутемной улочке возле сазоновского заведения, у меня дыхание перехватило, и сердце биться перестало.

– Так сильно?

Она кивнула.

– Очень!

Он целовал жену сначала нежно, потом страстно, потом неистово, как истосковавшийся пылкий любовник, и сердце бешено колотилось, как у мальчишки, и дыхание замирало от ее откровенного, произносимого шепотом: «Люблю!».

Внезапно Тая остановила его, прижалась носом к его щеке, закрыла глаза, замерла. Реальность ворвалась в его жизнь без спросу, без стука, вульгарно и грубо.

– Таким я тебя и буду помнить, – прошептала она, потом вдруг высвободилась из его объятий и сказала, холодно и жестко: – Все. Хватит сентиментальничать! Идем, ты пострижешь мне волосы.

– Зачем?!

– Костя, от химиотерапии я все равно буду лысая, – и, заметив его растерянность, добавила: – Чего сидишь, как камень в лесу? Волосы – не зубы, отрастут. Идем!

Высушив волосы феном, Тая крутилась перед зеркалом, оценивая новую прическу-каре. Обнаров смотрел на жену, на лежащие на полу поверх расстеленных газет волосы, и его лицо сейчас было растерянным и несчастным. Он крутил ножницы в руках, и от нервного напряжения его руки заметно дрожали.

– Мне кажется, совсем не плохо. Костя, как тебе?

Она обернулась, заметила его состояние, подошла, обняла.

– Ты только сильно не переживай за меня, ладно? Костенька, обещай мне, что не будешь изводить себя. Обещай! – повторила она требовательно, теребя его за ворот рубашки.

– Я не могу тебе этого обещать. Ты же знаешь…

– Нет. Так не пойдет! Ты завтра полетишь домой, заберешь сына из роддома и будешь заниматься им и думать только о нем. Он маленький, о нем нужно заботиться. Ты понимаешь? Ничего хорошего не выйдет, если ты будешь небрежен, погружен в тревожные мысли. Я прошу тебя, – ладонями Тая коснулась его лица, упрямо посмотрела в глаза, – прошу тебя, Костенька, заботься о сыне. От того, что ты будешь метаться, мучиться, переживать, никому лучше не станет, ни мне, ни Егорке.

Обнаров обнял жену, прижал к себе, подумал: «Господи, лучше бы все это со мной случилось!»

– Не волнуйся за Егора. Все будет хорошо. Правда. Мама из Питера приедет. Поможет первое время. Его же купать надо. Я не умею. Я их вообще боюсь, маленьких. Крохотные ручки, крохотные ножки… Как держать, как кормить… Но ничего, – он через силу улыбнулся, – я быстро научусь. Мне же главное чуть-чуть продержаться. А там ты уже будешь дома. Да?

Она согласно кивнула.

Обнаров погладил ее по волосам, по щеке.

– Нет, все-таки красоту ничем не испортишь.

Она тряхнула головой, рассмеялась.

– Теперь нельзя сказать: волос долог, ум короток. Мой интеллект резко возрос!

– Давай-ка иди, ложись. Уже далеко за полночь, и интеллектуальным девочкам пора опочивать. Я все здесь быстренько уберу и приду к тебе.

– Мне еще нужно шов обработать.

Они лежали, обнявшись, на роскошной огромной, убранной белым шелком кровати. Измученная дневными переживаниями, болезнью и впечатлениями Тая спала. Ее голова покоилась на его плече, своим лбом она касалась его подбородка, левая рука нежно обнимала его за шею. Он боялся пошевелиться, боялся потревожить ее сон. И заснуть он тоже не мог. Сон не шел потому, что гаденьким голоском какое-то сто пятьдесят четвертое чувство, которое он безуспешно старался в себе задавить, все нудело и нудело о том, что это последняя, самая последняя с нею ночь.

Утром он отвез ее в клинику.

– Таечка, слушайся врачей. Будь умницей. Телефон держи всегда рядышком. Через три дня увидимся, – целуя ее в щеку, на прощанье сказал Обнаров.

Она улыбнулась, помахала мужу рукой и пошла по длинному белому коридору. Она уходила все дальше, ее шаги становились, все быстрее, все глуше. Он пристально смотрел ей вслед. Она так ни разу и не обернулась.

– Костя, ну не так! Не так! – кипятилась Марта Федоровна. – Ты на руку себе его положи. Ниже нагнись. Вот! Левую ладошку под шейку и головку. Правой рукой мыть будешь.

– Ой, мам, давай-ка ты сама. Это такие нервы!

– Сам, Костя. Тебе нужно научиться.

Обнаров рукавом смахнул пот со лба, склонился к лежащему в ванночке сыну и осторожно ладошкой плеснул воды ребенку на грудку. Сын радостно заулыбался, замахал ручонками и посмотрел на отца карими счастливыми глазенками.

– Ах ты, мой хороший, мой родной. Сейчас искупаем тебя, покормим – и спать. Сегодня спать будешь дома, в кроватке, – приговаривал Обнаров и осторожными, несмелыми движениями намыливал тельце ребенка.

Марта Федоровна стояла в сторонке и взглядом, полным слез, смотрела на сына.

– Мам, ему нравится купаться! Он плакать не собирается! Так, подожди. А голову? Голову тоже мыть надо. Мы сначала голову помоем, а уже потом спинку. Правда, мой хороший? Молодец. Просто герой. Вот мама обрадуется, когда приедет! Тебя увидит, а ты купаться не боишься, водичку любишь…

– Осторожней, Костя, у него родничок очень нежный, и смотри, чтобы мыло в глазки не попало, – предупредила мать.

Обнаров хлопотал возле сына, а мать все смотрела и вздыхала. Не так, совсем не так она представляла его счастье.

– Мам, потрогай воду в кувшине. Не остыла?

– В самый раз.

– Тогда поливай.

Марта Федоровна щедро поливала ребенка водой из кувшина, приговаривая: «С гоголя – вода, с Егорушки – худоба».

– Мам, выдумаешь же! Полотенце лучше дай.

Завернув ребенка в полотенце, Обнаров отнес его в спальню, положил на свою кровать и принялся аккуратно вытирать его тельце. Сын и здесь не плакал – судя по всему, ему и это нравилось. Потом он одел ребенку шапочку, распашонку и теплую фланелевую кофточку, до пояса завернул в пеленку и взял на руки. Мать подала бутылочку с подогретым молоком, и, сев на кровать, Обнаров стал кормить сына.

– Костя, неправильно это. Почему ты не заворачиваешь Егорушку в пеленки? Две недели ребенку. Рано ему в распашонках спать.

– Ты знаешь, я попробовал. Но он все равно каким-то образом умудряется левую руку из пеленок наружу высунуть. Как я ни старался, все равно глядишь – левая ручонка «на свободе». Так зачем его мучить?

– Не знаю. Раньше всегда детей пеленали. Я вас пеленала…

– Мам, он же большой, сильный. Тесно ему в пеленках. Был бы сдохлик в два кило – другое дело. Там и шевелиться-то нечему. У нас же богатырь – четыре сто!

– Вы, молодые, теперь все такие умные. Пойду я, ужин подогрею, – недовольно махнула рукой Марта Федоровна и ушла на кухню.

Со счастливой улыбкой Обнаров смотрел, как с хорошим аппетитом сын кушает и как, наевшись, засыпает, повернув головку к его живому теплу. Он поцеловал ребенка в крошечный носик, бережно уложил в кроватку и укрыл одеяльцем. Он смотрел на спящего сына с задумчивой полуулыбкой и осторожно гладил ребенка по голове и по животику.

– Уснул?

Обнаров кивнул. Вслед за матерью пошел на кухню, где заботливо уже был разлит по тарелкам борщ.

– Садись, ешь. С утра маковой росинки во рту не было. Извелся ты. Худющий стал. Смотреть больно!

– Мама!

– Что мама? Что мама?! – в сердцах запричитала мать и тихонечко заплакала. – Думаешь, мать не видит?

– Мам, к чему этот разговор? К чему эти слезы?

– Мне жалко тебя, сынок. Мужчине одному всегда тяжелее, чем женщине. А мужчине с маленьким ребенком и подавно.

– Я не один. У меня есть Тая и есть Егор.

– Егор тебе обуза, а не помощник. А Тая твоя…

Он пристально взглянул на мать, и она не смела сказать то, что хотела.

– Не известно, когда Тая поправится.

– Что ты пытаешься сказать?

– Ты не можешь сидеть дома с ребенком, это повредит твоей карьере.

– Карьере… – Обнаров усмехнулся.

– Я слишком стара, чтобы заниматься твоим сыном.

– Ты не сказала – внуком. Ты сказала – «твоим сыном». Почему?

– Потому что я не хочу, чтобы моему сыну было плохо. А тебе сейчас плохо. Брось все. Стряхни с себя обузу. Живи дальше легко и свободно.

Обнаров отодвинул нетронутый борщ.

– Постой. Я тебя правильно понял? Ты предлагаешь мне стряхнуть с себя «обузу». А «обуза» – это Егор и Тая. Правильно?

– Ты молод, красив, талантлив. У тебя тьма поклонниц. Любая будет счастлива составить тебе партию. В этом мире достаточно здоровых женщин, которые нарожают тебе кучу детей, без проблем. Отдай ребенка в детский дом, пока ты к нему не привязался. Сейчас там хорошие условия. Ты так трудно пробивал себе дорогу, так тяжело вылезал из нищеты. Твоя жена вновь загонит тебя в нищету и в долги. У тебя нет денег на ее лечение. Тебе придется крутиться, изворачиваться, искать эти деньги, работать как проклятому, придется влезть в долги. Еще грудной ребенок на руках… Не мешай Божьему промыслу. Пусть все идет своим чередом. Ты не имеешь права губить свою жизнь и карьеру. Сын, ты – гордость этой страны, ты – народное достояние. Ты себе не принадлежишь…

Он хотел ответить зло, ядовито, но не успел. Кто-то сильно тряхнул его за плечо. Обнаров поднял голову от сложенных на спинке детской кроватки рук. Мать стояла рядом.

– Костя, Егорушка спит. Иди поешь. У тебя весь день маковой росинки во рту не было. Потом спать будешь.

– Это я уснул, да? – он лихорадочно пытался сопоставить реальность и только что пригрезившийся неприятный разговор.

– Вставай, пойдем на кухню…

На ужин был борщ. Обнаров подозрительно смотрел то на тарелку, то на мать.

– Ты чего? – не выдержала та.

Он тряхнул головой, потер ладонями лицо, как-то по-звериному фыркнул.

– Мам, у нас выпить есть?

Марта Федоровна удивилась.

– Ты здесь живешь, а не я. Я не знаю, есть ли у тебя выпить.

– Да. Прости. Я еще не проснулся. Внизу, в холодильнике, бутылка виски. Достань, пожалуйста.

Он плеснул в бокалы грамм по пятьдесят.

– Себе-то целый налей. Поспишь покрепче. Я к Егорушке встану.

– Не надо. Отдыхай. Я сам встану. Мам, спасибо тебе, что приехала. Не знаю, что бы и делал без тебя. Как кормить, как купать, как пеленать… Их, маленьких, даже в руки брать страшно. Девчонки-медсестры меня, конечно, наставляли, много чего говорили, а у меня, как у барана, в одно ухо влетает, а в другое…

Мать спокойно и даже чуть сурово смотрела на него.

– Ничего, сын. Ты выдержишь. В войну по восемь человек растили. У моей мамы восемь детей в войну было. После войны я, девятая, родилась. Есть было нечего, своего угла не было, голодно, холодно, а растили. Никто не считал, что это тяжело. Просто жили и все. И ты, сын, просто живи, а там как Бог распорядится.

Марта Федоровна лишь пригубила спиртное. Обнаров выпил свои пятьдесят до дна. Есть не хотелось. Расставание с Таей, утренний перелет, потом нервотрепка с выпиской сына из клиники, потом долгий первый день с младенцем на руках действительно вымотали его.

– Мам, ты завтра утром, пожалуйста, за Егором присмотри. Я за молоком в клинику съезжу. У нас молока только на утро осталось. Заодно машину заберу.

– Какую машину? – не поняла мать.

– Свою. Она у входа в клинику брошена. Ее, наверное, до сих пор «пасут». Сабурову спасибо, распорядился подогнать реанимобиль к запасному выходу, позади клиники. На нем мы с Егором и уехали.

– Люди меня поражают, Костя. Крутятся под ногами, лезут в личную жизнь, нагло, беззастенчиво, лезут, когда больно, когда нельзя. Так и хочется спросить: а вы, мои дорогие, как бы вы чувствовали себя, если бы в вашу жизнь так беспардонно лезли?

– Брось, мам. Какие это люди? Это папарацци. Им деньги платят. Они работают. Меня другое огорчает. Есть целые издания, есть огромная их читающая масса людей, для которых одинокий Обнаров, выходящий из клиники с ребенком на руках, гораздо интереснее, чем все, что этот же Обнаров делает в кино или в театре. Я начинаю задавать себе вопросы. Зачем я вообще что-то в кино и в театре делаю? Нужно ли это всерьез кому-то? Сегодня мне кажется, что нет. Видимо, либо во мне что-то не так, либо в этой жизни все с ног на голову… – он прервал себя, улыбнулся, скорчил смешную рожицу, погладил мать по руке. – Чего-то я разнылся. Давай поедим.

После ужина мать собрала со стола, помыла посуду, убрала в холодильник кастрюльки со съестным, немного повздыхала, смахнула непрошенную слезу и отправилась спать. Осторожно, чтобы не разбудить, она заглянула в комнату сына. Сына в комнате не было. Она с умилением посмотрела на спящего внука и, перекрестив ребенка, тихонько пошла в зал.

Дверь на балкон была приоткрыта. Марта Федоровна подошла ближе. Сын курил и разговаривал по телефону.

«…Представляешь, он воды совсем не боится. Я? Я понял, что я всего в этой жизни боюсь! – говорил Обнаров. – Ты бы видела, Таечка, как у меня дрожали руки и ноги! Мне за себя стыдно… – он замолчал, видимо, слушая, что ему говорила жена, потом с волнением в голосе сказал: – Ты держись там, мой милый ежонок. Мы с Егоркой очень ждем тебя. Ты нужна нам. Ты нужна мне. Я очень люблю тебя! – он опять слушал телефон, курил. – Через два дня я прилечу. Что? Конечно. Засыпай, родная моя. Я завтра позвоню. Спокойной ночи…»

Матери очень захотелось обнять сына, пожалеть, утешить. Поддавшись порыву, она даже шагнула к двери на балкон, но Обнаров уже говорил кому-то очень жестко в телефон:

«…Ты чего от меня, сука, прячешься? Я тебя, матрешку, весь день вызванивать должен? Я завтра заеду, и если ты, рыжая бесстыжая морда…»

Мать не стала слушать дальше, она тихонько, на цыпочках пошла в свою комнату. Марта Федоровна легла и долго прислушивалась к звукам в квартире. Наконец, она услышала как сын осторожно закрывает балкон, гасит свет в прихожей и идет в свою комнату.

Долгий тревожный день закончился. Миром теперь правила ночь.

Дверь в святая святых, в кабинет генерального директора актерского агентства «Успех» бесцеремонно отворилась, и на пороге возник наглый визитер.

– Дверь закройте, немедленно! Подождите в приемной! – отнюдь не любезно предложила склонившаяся над бумагами секретарша.

– Карина, выйди! – повелительно сказал посетитель. – Поживей.

Секретарша обернулась, растерянно улыбнулась.

– Ой, здравствуйте. Константин Сергеевич. Извините, пожалуйста, я не узнала вас. А мы вот с Валерием Анатольевичем с финансовым отчетом за июль разбираемся.

– Выйди, я сказал.

Секретарша, наскоро собрав бумаги, удалилась.

– Вот ты и пришел… – неопределенно заключил Юдин.

– Это не я пришел, Валера. Это проблемы твои пришли.

Юдин поерзал в кресле, пошевелил бумагами на столе, потом из ящика стола достал связку ключей, выбрал один, самый маленький, вставил его в личину сейфа, после чего нажал четыре кнопки кодового замка и открыл дверцу. На стол, поближе к Обнарову, он положил перетянутые банковской упаковкой пачки денег.

– Здесь восемьсот тысяч. Мы в расчете.

– Прятался чего?

– А кому хочется долги отдавать? У тебя же как: сейчас загорелось, тут же забылось, уже не надо. Думал, через пару дней не вспомнишь. Думал, в следующий раз рассчитаемся.

– Не будет следующего раза, Валера. Я свою долю в нашем с тобой бизнесе продаю.

Юдин вдохнул, задержал дыхание, потом медленно шумно выдохнул.

– Присаживайся, Костя. Обсудим. Коньяк, виски?

– Кариночка, сделай мне зеленый чай, будь добра! – крикнул Обнаров секретарше – А что тут обсуждать, Валера? Можешь – покупай мою половину. Не можешь, я продам другому. Будет у тебя новый партнер. Этот партнер будет тянуть одеяло на себя и доставлять тебе массу головной боли.

– Нет-нет, погоди. Давай поговорим.

Юдин придвинул свой стул поближе.

– Костя, тебе плохо живется? Я заправляю всеми делами, ты приезжаешь только стричь бабки. Так-так-так… Я понял! Это что, наезд такой? Вроде как ты больший процент с доходов хочешь? Давай мы будем это обсуждать.

Обнаров посмотрел на очень серьезное и одновременно испуганное лицо Юдина и невольно улыбнулся.

– Ваш чай, Константин Сергеевич.

Секретарша поставила перед Обнаровым чашку чая и конфеты.

– Прости, Валера. На тебя, честное слово, смотреть больно.

– Так это что, был розыгрыш? Дурак ты, Обнаров, и уши у тебя холодные! От твоих шуточек у меня даже в горле пересохло

Юдин закашлялся, взял предназначенную Обнарову чашку чая и сделал большой глоток.

– Валерик, мне очень жаль, но я говорил абсолютно серьезно.

Обнаров пристально смотрел на компаньона.

– Костя, почему?

– Надоело! – Обнаров поднялся, прошелся по кабинету. – Валера, душа просит чего-то нового, неизведанного.

– То есть стабильные деньги твою душу уже не устраивают.

– Нет.

– Не передумаешь?

– Ты чай-то пей, пей.

– Если я не куплю твою половину, я буду идиотом.

Обнаров взял листок бумаги и написал на нем цену.

Юдин дернул, ослабил галстук, расстегнул пуговицу ворота рубашки.

– Это я смогу собрать только к концу месяца.

– Неделя, Валера. Семь дней, – спокойно и холодно подытожил Обнаров. – В плюсы запиши, что я именно тебе предложение сделал.

Юдин встал, пошел к бару, налил две рюмки коньяку. Одну из них подал Обнарову.

– Семь так семь. Не передумаешь? Костя, ты душишь курочку, которая несет тебе золотые яйца.

– Не передумаю.

– Документы сегодня подпишем.

– Не подпишем. Я тебя, хитрую матрешку, знаю. Свяжешь меня обязательствами, проволокитишь с оплатой. Я и другому продать не смогу, и от тебя, как от козла молока… Утром – деньги, вечером – стулья, вечером – деньги, утором – стулья. Далее по классику!

– Расскажи хотя бы, чего затеял?

Обнаров закрыл глаза, запрокинул голову.

– Не сомневайся, Валерик, дело верное, благородное.

– Костя, может, проблемы какие?

– У Обнарова нет проблем. Обнаров успешен и удачлив во всем. Давай о деле. Нашел мне что-нибудь стоящее?

– Костя, давай определимся, что ты подразумеваешь под понятием «стоящее».

– Между «стоящее» и «деньги» я ставлю знак равенства.

– Давно ли? – недоверчиво спросил Юдин.

Из-под вороха бумаг Юдин извлек несколько сколотых степлером листков.

– Только следи за лицом, Костя. Не надо делать таких выражений, как перед казнью. Твоим критериям отвечают четыре предложения. Самое выгодное с финансовой точки зрения предложение банка «Мистраль». Работы мало, денег много.

– Что хотят?

– Хотят, чтобы очень известное лицо в десятисекундной рекламе выдавало себя за их клиента и расхваливало их банк.

– Что это за банк?

– Откуда я знаю? Тебя банк интересует или его деньги?

– Дальше?

– Дальше кино. На «Мосфильме» запускают два проекта. Один в Тбилиси, у Зураба Гагурия. Ты у него работал. Кстати, он заходил, просил с тобой связаться. Ты в Лондоне был.

– Что за кино?

– Тебя наше интересует или грузинское?

– Нет, Зураба я знаю. С ним всегда одно удовольствие работать. Что наши?

– Наши… Наши… Только, Костя, следи за лицом. Проект номер раз носит рабочее название «Танго разбитых сердец», две серии. Месяц работы, из них четырнадцать съемочных дней – твои. Им обязательно нужно известное лицо для приманки. О тебе они, конечно, и мечтать не могли, но…

– Не нужно подслащивать.

– Прости. Идем дальше. Мои ребята прочли сценарий. «Мыло». Причем довольно низкосортное. Но там главная женская роль у девочки, у которой очень богатенький и известный папочка. Папочка хочет из своей детоньки слепить кинозвездочку за свои же бабочки. Ничего предосудительного или незаконного здесь не вижу. Появится она с тобой, следовательно, и уровень у нее соответствующий, и мордашку запомнят.

Юдин посмотрел на Обнарова. Тот слушал его с холодной усмешкой пренебрежения. Юдин дотянулся до своей рюмки с коньяком и залпом выпил остатки.

– Я тебя предупреждал, Костя… – не выдержал, сказал он. – Второй проект – мистический триллер с рабочим названием «Иные». Ты – потенциальный претендент на укротителя темных сил. Пот, грязь, вода и компьютерные спецэффекты. Много надо бегать, слов мало, сюжет запутанный и бредовый, но положительное есть: всего две серии. Недельку поползаешь по тверским болотам, недельку в студии покукуешь.

– Здесь тоже богатенький папочка?

– Нет, здесь амбициозный и, я бы сказал, неглупый продюсер. Фильм хочет прокатать по западным и штатовским фестивалям. Запустить на их рынок. Козырь – спецэффекты, которых никто еще в мире не делал.

– Я понял.

– Ну, и что ваша светлость скажет рыжему старику Юдину?

– Работать будем.

– Слава Всевышнему! – возвел руки к небу Юдин.

Он пристально посмотрел на Обнарова, потом спросил:

– Костя, у тебя точно все в порядке?

– В полном.

– Я подготовлю бумаги. Позвоню, приедешь подписать.

Они пожали друг другу руки, и Обнаров ушел.

Юдин озадаченно смотрел на закрывшуюся за спиной Обнарова дверь.

– Пусть шлепнет меня по рыжей голове моя старая еврейская мама! Скажу за то, что не можно умным мужам делать такие роскошные глупости…

В кабинете художественного руководителя актерского факультета Алексея Петровича Преображенского Обнаров сидел уже минут десять.

Поздоровавшись коротко, с подчеркнутым налетом официальности, Преображенский предложил Обнарову присесть, указав на стул напротив своего стола, и далее, не замечая его присутствия, продолжил работать с бумагами, аккуратными стопками разложенными на столе.

Обнаров ждал. Он терпеливо рассматривал шоколадного цвета старинную обивку стен, громоздкие, оставшиеся с советских времен книжные шкафы, заполненные книгами, два коричневых кожаных кресла в углу и маленький стеклянный столик между ними, наконец, рыжий, потрепанный временем паркет под ногами. Эта обстановка была ему знакома еще со студенчества. Ничего не изменилось. Он бы мог поспорить, что и порядок расположения книг в книжных шкафах не изменился, и он без труда смог бы найти и любимое «Укрощение огня» Даниила Храбровицкого, и гениальную, но так надоевшую за бесчисленные прогоны пьесу Александра Островского «Гроза».

– Что вас привело ко мне, Константин Сергеевич? Слушаю, – тоном вынужденного тратить время, произнес Преображенский.

Обнаров подал ему документы.

Преображенский документы взял и стал вслух читать:

– Ректору… Та-а-ак… От студентки второго курса Таисии Обнаровой… Та-а-ак… Заявление… Та-а-ак… Прошу предоставить академический отпуск… Та-а-ак… Выписка… Та-а-ак… Острый лимфобластный лейкоз… Лечение до декабря… Позвольте, что это?

– Ректорат в отпуске. Ректор будет через две недели, но, досада, меня в стране через две недели не будет. Позвольте, Алексей Петрович, я вам документы отдам, а вы их ректору передадите. Тая всегда оставалась вашей любимой студенткой.

– Но… Это же… – Преображенский растерянно подался к Обнарову и, понизив голос до шепота, спросил: – Костя, это что, рак?

Переложение диагноза с медицинского языка на обывательский резало слух. Обнаров встал.

– Алексей Петрович, простите меня за все неприятности, которые я невольно вам причинил. Поверьте, мне было больно быть непонятым моим учителем. Но все сложилось так, как сложилось. Надеюсь, могу на вас рассчитывать.

Преображенский окрикнул его уже в дверях. Профессор подошел, положил свою тяжелую жилистую руку Обнарову на плечо.

– Не оставляй ее, Костя. Будешь мотыльком порхать, уважать перестану!

В тени парковых аллей было не так жарко, как на залитых солнцем лужайках и нагретых полуденным солнцем улицах. Здесь, скрывшись от зноя, сидели на лавочках старички-доминошники, взявшись за руки, гуляли влюбленные парочки, а молодые мамы катали по узким асфальтированным дорожкам коляски со своими маленькими чадами. Щебет птиц, шелковый шелест ветра в кронах, свежий лесной запах, изумрудный цвет вымытой вчерашним дождем зелени, покой и умиротворение.

– Я в шоке, Старый! Бабы из тебя веревки вьют! Тебе заняться нечем? Костя, это не дело. Ты срываешь съемочный график. Мелехов долго терпеть не будет. Ты можешь бегать за продюсером, но не продюсер за тобой. Что ты творишь? Ты зазвездился?

Обнаров склонился к ребенку. Сын искал ротиком выпавшую соску-пустышку. Он подал пустышку ребенку, поправил шапочку. Сынишка почмокал губками, закряхтел, вытолкнул пустышку и тихонько заплакал. Обнаров достал из кармашка коляски бутылочку с водой и принялся поить сынишку.

– Жарко тебе, мой хороший. Сейчас в тенечек поедем.

– Ну, что это? Что это? – Беспалов поморщился, отвернулся. – Тебя Мелехов порвет, а ты ведешь себя, как баба! Ты, дубина, тратишь свое драгоценное время на тупые, чисто женские занятия. У тебя с головой все в порядке? – согнутым пальцем Сергей Беспалов постучал Обнарову по виску. – Когда Марта Федоровна сказала мне, что ты здесь, с сыном гуляешь, вместо того чтобы на съемочной площадке потеть, я обалдел! Смотрю, бродишь тут, с коляской… Ты пеленки стирать не пробовал?

– Здесь давай направо свернем, там тени больше.

Обнаров убрал бутылочку и опять подал сынишке пустышку. Ребенок зачмокал губками, запрокинул ручки вверх, на подушку и, зевнув, стал засыпать.

– Жарко… В такую погоду только дома под кондиционером сидеть. Но я боюсь, от кондиционера Егор простынет. Вот гулять и ушли, пока кондиционеры дома пашут.

Беспалов усмехнулся, развел руками.

– Костя, у меня двое детей. Я ни с одним не нянчился. Я – кормилец, добытчик. Понимаешь? Детям сопли вытирать – удел наших жен. Твоя принцесса что, не понимает, что сломает тебе карьеру, что ты не нянька, а кормилец? Ты раз кинешь людей, два кинешь, три кинешь, а потом ты станешь Шерстнёвым, тебя просто перестанут приглашать. Поговори с женой. Объясни. На место поставь.

Обнаров хмуро глянул на него.

– Говори тише, коротко и по делу.

– Дурак ты. Вот тебе коротко и по делу. Пока твоя королева по салонам красоты шарится и ноготочки полирует…

– Сергей, я разобью тебе лицо. Прямо сейчас. Честное слово! Есть границы моего терпения.

– Я не понял, ты себе цену набиваешь, а мне по морде?

– Ничего я не набиваю. Я просто просил перекроить график, дать мне хотя бы две недели свободных, чтобы помочь жене с новорожденным сыном. Мелехов отказался пойти навстречу, я сказал, что не буду с ним работать. Работу я еще не начинал, заменить меня просто. Поэтому нечего ему меня искать.

– Он пошел тебе на уступки. Он у Плотникова неделю для тебя вырвал. Он пересобачился с Плотниковым, а Плотников – это режиссер, который никогда под продюсера не ляжет. Он звонил тебе, чтобы сообщить, что у тебя есть законная неделя, но до тебя же невозможно дозвониться! Кстати, ассистент режиссера пасет тебя у подъезда.

– Мне без разницы

– Как это «без разницы»? Сценарий под нас с тобой писали, мы уйму сил и времени в подготовку вбухали!

– Я ушел с картины.

Беспалов склонился к Обнарову, озабоченно спросил:

– У тебя с головой все нормально? От такого материала не отказываются. Ты же сам все это затеял! Сейчас выдумываешь какие-то тошные отговорки. Надеюсь, ты свое решение пока не афишировал?

– Не афишировал. Все, Серый, уходи. Не трепли мне нервы.

– Нервы? Это у меня нервы! Если ты вылетаешь из проекта, не факт, что я там остаюсь. Ты обо мне подумал? О Жорике Папаянце подумал? О Витьке Золотове подумал? Боюсь, с твоим уходом нам тоже ничего не светит. Придет новая «звезда», будет диктовать новые условия. Черт бы тебя побрал, Костя, с твоими закидонами! Нельзя потребительски относиться к людям, даже если они твои друзья. Нельзя ставить их судьбы в зависимость от своего настроения.

– Прости, Серый.

– Знаешь куда ты иди со своим «прости»?! Короче, если ты через неделю не выйдешь на площадку…

Беспалов безнадежно махнул рукой и пошел назад, к центральной аллее.

– Сергей! – окрикнул его Обнаров. – Ты меня с рождением сына не поздравил.

Беспалов остановился, пару секунд постоял спиной к Обнарову, точно размышляя, подходить или нет, потом вернулся, протянул руку, сказал:

– Поздравляю.

Рукопожатие было сухим, коротким.

– Пеленки все же попробуй стирать. У тебя получится! – раздраженно бросил он и пошел прочь.

Ночью самолет уносил его в Хайфу. В самолете Обнаров решил отоспаться.

Сразу после посадки он включил плеер с записями Фрэнка Синатры, поправил наушники и под бархатный голос американца блаженно закрыл глаза.

– Э-эй! Эй, извините, – дама, севшая справа, бесцеремонно дергала его за рукав. – Дайте мне автограф. Я вас первый раз живого вижу. Правда, в жизни вы что-то мелковаты и, простите, помяты, но все равно, все мои друзья в «Одноклассниках» просто сдохнут от зависти! Кто поверит, что я летела рядом с живым Константином Обнаровым!

Дама протянула Обнарову свою записную книжку и ручку.

– Ошиблись, – сказал Обнаров, не открывая глаз.

Он опустил пониже козырек бейсболки, скрестил руки на груди и отвернулся к иллюминатору. Фрэнк Синатра начал убаюкивать его, незаметно подкрался сон. Уже показался любимый берег озера Волго, добрый, дорогой сердцу «необитаемый остров», ее милые, усталые глаза, ее родное, светлое и улыбчивое лицо, ее нежные руки…

– Константин! Константи-и-ин! Проснитесь! Проснитесь же!!!

Судя по голосу, это была все та же дама. Теперь она дергала его за козырек бейсболки.

– Я выяснила у бортпроводницы. Вы – это вы. Теперь вам не отвертеться!

Он сделал вид, что не слышит.

– А куда вы летите? Вы на гастроли или в отпуск? Вообще, вы всегда такой нелюдимый? В конце концов, это же просто невежливо, когда вас удостоила вниманием женщина. Не убудет же с вас.

Дама замолчала и какое-то время была слышна только ее возня: очевидно, дама что-то искала в сумочке.

– Не хотите автограф, я вас сфотографирую. Это даже круче. Будет чем похвастать! – довольная находчивостью, сказала она.

Но фотосессии Обнаров ждать не стал. Он поднялся и пошел к бортпроводнице.

– Ой, ну ты свинья! Отсесть от меня решил? Как не стыдно! Совсем вы, «звезды», зажрались! Как будто я в долг прошу! – неслось вслед.

Остаток пути Обнаров провел рядом с укрывшимся белым широким шарфом и таким образом уединившимся для чтения Торы ортодоксальным евреем. Без приключений.

Обнаров осторожно постучал и, не дождавшись разрешения, приоткрыл дверь, заглянул в палату. Жена, видимо, спала. Он подошел, сел на краешек кровати, осторожно, кончиками пальцев коснулся ее щеки, потом склонился и через надетую стерильную маску поцеловал.

– Ты приехал… – ее ресницы дрогнули, она улыбнулась, потянулась к нему, обняла, прижалась своей прохладной щекой к его горячей щеке. – Костенька… А я задремала.

Они замерли, пытаясь как можно лучше ощутить всю прелесть этих первых за всю разлуку объятий. Дрожащими пальцами она перебирала его волосы, слабыми ручонками обнимала за шею, пытаясь покрепче прижать к себе. Он держал ее худенькое тельце в своих объятиях и не мог, никак не мог избавиться от боли, клещами сдавившей сердце.

– Таечка, извини, меня предупредили, что по правилам посещения мне нельзя снимать стерильную маску. Иначе меня больше не пустят.

– Да, все хорошо. Здесь все в стерильное укутаны. У больных же иммунитет очень слабый.

– Как ты, родная моя?

– Не волнуйся, Костенька. Лечусь… – через силу улыбнулась она.

Он помог ей сесть, подложил под спину подушку. Немногих ее движений хватило ему для того, чтобы заметить, что жена сильно ослабела. Она похудела, ее кожа была бледной, точно восковой, черты лица заострились, а вокруг глаз четко обозначились темно-малиновые круги.

Тая взяла мужа за руку и стала тихонько гладить, виновато потупя взгляд.

– Милый мой, хороший… Я так рада, что ты приехал. Я соскучилась. Вроде бы всего три дня прошло, но они такие длинные, эти дни, как годы. Все тянутся, тянутся…

– Таечка, скоро ты вернешься домой, и время потечет по-другому. Потерпи. Пожалуйста, потерпи, родная моя.

– Как Егорка?

– Все хорошо. Спит, кушает. Не капризничает. Он очень серьезный, выдержанный парень. Похож на тебя.

Обнаров погладил жену по волосам, по щеке, поцеловал в уголок губ.

– Как ты здесь, Таечка? Как тебя лечат?

– Вводят три химиопрепарата по схеме, витамины какие-то. Видишь, чтобы руки не колоть, в правую подключичную вену катетер постоянный поставили, – она показала закрепленное на теле пластырем приспособление с закрытым заглушкой разъемом для подсоединения шприцев. – Кормят таблетками преднизолона. Это стероидный гормон. Что с моей гормональной системой станет, мне подумать страшно. На седьмой день будут делать пункцию костного мозга грудины, чтобы посмотреть, как идет лечение. Кровь постоянно на анализ берут. Вот и все. Времени свободного куча. Лежу вот так третий день, ничего не делаю.

– Может быть, тебе плеер купить? Кино будешь смотреть, музыку слушать. Может быть, журналы какие-нибудь, книжку?

– Не надо. У меня голова и без этого болит. Костенька, ты, наверное, устал с Егоркой? Как ты все успеваешь? Расскажи мне.

– Да нет у меня особого напряга. В театре я взял отпуск. В кино – окно. Егор молодец, спокойный. Это твоя заслуга, малыш. Ему сейчас много не надо. Памперс сменить, вовремя покормить…

– С кем ты оставил его?

– Мама приехала. С нею оставил.

– Марта Федоровна, наверное, осуждает меня…

– Она хочет, чтобы ты скорее поправилась. Не волнуйся. Она очень внимательная и очень любит внука. Привет тебе шлет, велела тебя целовать, что и исполняю.

Он склонился к жене, поцеловал в щеку.

– Да, обеспечила я вам всем хлопот. Особенно тебе.

Тая погладила мужа по щеке.

– Ты похудел…

– Это нормально. Вот выпишут тебя из клиники, будешь меня снова вкусненьким баловать. Кстати, как тебя кормят? Что тебе купить?

– Ничего мне не приноси из еды. Здесь еды достаточно. В любой момент можно пойти в столовку и поесть. Хоть шесть раз, хоть десять. Можно вызвать медсестру и сделать заказ. Еду принесут в палату. Не волнуйся. Персонал очень хороший, внимательный. Ни о чем не беспокойся, Костенька. Ты есть хочешь? Пойдем в столовку, я тебя покормлю.

– Только если ты хочешь есть. Я уже поел.

– Я не хочу. Еду запихиваю в себя через силу три раза в день. Анатолий Борисович говорит, что так и должно быть, что главное – два месяца продержаться. Это ведь немного, правда, Костенька? Всего шестьдесят дней. Четыре уже прошло. Осталось пятьдесят шесть…

Он видел, как тяжело ей говорить, он видел холодную испарину на ее лбу, как утомила ее эта недолгая беседа.

– Давай-ка, малыш, ложись, поспи немного. А когда проснешься, мы с тобой гулять пойдем. Я возьму тебя на руки и отнесу в сад. Цветы, солнышко, птички поют…

– Что ты, я сама пойду. Я ходить-то умею.

Обнаров помог жене лечь, поправил одеяло, подушку, бумажной салфеткой вытер пот с ее лица.

– Костя, ты не уйдешь?

– Нет. Пока ты спишь, я поговорю с Анатолием Борисовичем. Потом вернусь. Спи, моя родная, сильная девочка. Спи. Набирайся сил.

– Мне во сне хорошо. Во сне я здорова. Во сне ты всегда рядом. Плохо, что Егорушку во сне не вижу. Не привыкла я к нему. Жаль…

Тая прижала его руку к своей щеке и закрыла глаза. Другой рукой он стал гладить жену по щеке, по голове, точно больного ребенка. Постепенно ее пальчики ослабели, он осторожно убрал руку, поцеловал жену и пошел к врачу.

«Индукция ремиссии. 1 фаза. Пятый день … – писал доктор Михайлович в истории болезни Таисии Ковалевой. – У больной наблюдаются нарастание слабости, потеря в весе, плохое самочувствие, периодические головные боли, жидкий стул, дискомфорт в области живота. Добавились жалобы на бледность кожных покровов, воспаление слизистой полости рта (стоматит), замедление заживления рубца после кесарева сечения. Назначена купирующая симптомы терапия, а именно…»

– Да-да! Войдите! – Анатолий Борисович бросил писать, вскинул голову, заученно улыбнулся.

Тепло пожав Обнарову руку, врач сказал:

– Вижу ваш озабоченный вид, Константин. Не надо пугаться. Лечение вашей жены идет по плану.

– Она очень бледная, сильно похудела и слабая очень, постоянно хочет спать.

– Конечно, организму тяжело. Лечение не способствует цветущему внешнему виду. Повторюсь, ее состояние адекватно курсу проводимой терапии. Сегодня четвертый день терапии. Особого внимания состояние здоровья вашей жены потребует на двенадцатый – шестнадцатый день, когда возникнет опасность агранулоцитоза и нейтропенической лихорадки.

– Что это?

– Агранулоцитоз – это резкое снижение количества нейтрофильных лейкоцитов, то есть гранулоцитов крови. Понимаете, он ведет к подавлению защитных сил организма, чреват развитием инфекционных осложнений.

– Этого можно избежать?

– Боюсь, что нет. Он вызывается токсическими воздействиями на костный мозг при проводимой терапии лейкоза. Это нужно перетерпеть. Это, к сожалению, обязательный этап достижения ремиссии при лечении лейкозов.

Обнаров почувствовал, как вспотели ладони.

– Анатолий Борисович, для жизни это опасно? – вдруг охрипшим голосом спросил он.

– Для жизни и обычная простуда бывает опасна. Надеюсь, Константин, вы ответом удовлетворены? Мы делаем перерыв в терапии, как правило, на неделю, для того, чтобы организм выкарабкался, проводим лечение агранулоцитоза. Больной в это время находится в стерильных условиях, чтобы избежать любой инфекции, смертельно опасной для ослабленного организма. Так что вы зря не прилетайте. Не пущу.

– Но это же противоестественно. Она моя жена!

– Это необходимость. Не волнуйтесь, в состоянии лихорадочного бреда ей будет вряд ли доступна реальность.

Обнаров склонился к столу, обхватил голову руками. Казалось, если сильно-сильно зажмуриться, все станет на свои места, исчезнет этот кошмарный бред или бредовый кошмар.

Михайлович встал, подошел к Обнарову, положил тяжелую теплую руку ему на плечо.

– Держитесь, уважаемый. Самое тяжелое еще впереди.

Он держался.

Два последующих дня, что Обнаров провел возле жены, он был жизнерадостен, улыбчив, много шутил, и вообще всячески старался подбодрить жену.

– Костенька, родной мой, я уже помирать собиралась. Так тошно мне, тяжело. Веры в то, что выживу, у меня никакой не было. С тобой я поверила, что все выдержу, что смогу из этой больницы выйти, что хочу жить дальше…

Эти два дня вымотали его.

Он прилетел домой. Мать и сын были у сестры. Он захлопнул за собой дверь. Усталость навалилась, сбила с ног. Он свалился без сознания прямо в прихожей, а очнулся под грудой упавшей с вешалки одежды только глубокой ночью. Через неделю он полетел в Хайфу опять.

Настроение с самого утра было на хлипкую троечку. Сначала Обнаров подумал, что это от того, что ночью почти не спал, капризничал и плакал Егор, и ему пришлось всю ночь бродить по комнате, укачивая сына на руках. Но настроение не улучшил даже изумительной красоты пейзаж тихого лесного озера.

Именно здесь, в ближнем Подмосковье, вдали от городской суеты, третий день подряд снимали забавные эпизоды любовных приключений авантюриста Виктора Серегина, последователя и почитателя легендарного Остапа Бендера. По задумке сценариста текст искрился юмором, фонтанировал забавными, смешными эпизодами. Для такого материала Обнарову нужен был кураж, а куража не было.

Обнаров остановил машину на берегу, в паре километров от места съемок, и по крутой тропинке, петляющей между вековыми прибрежными соснами, спустился к воде. Полоска песка была узкой, влажной. Волны одна за другой лизали прибрежный песок, делая его идеально ровным. Обнаров сбросил обувь и, засучив штанины белых легких брюк, вошел в воду. Вода была ласковой, теплой, искрилась на солнце мириадами солнечных зайчиков. Он зачерпнул пригоршню, одну, потом другую – и с наслаждением умылся.

«Жаль, Таечка всей этой прелести не видит…» – с сожалением подумал он.

Он запрокинул голову, посмотрел в бездонную синь. Небо было чистым, точно искупавшимся в озере перед утром. Где-то высоко-высоко над головой маленькой стайкой носились друг за дружкой стрижи. В росной прибрежной траве трещали цикады, радуясь наступившему утру, порхали бабочки, а за спиной осторожно, шепотом пел свою негромкую, протяжную песню лес.

Звонок телефона был и резким, и неуместным в этой пасторали. Звонила мать. Мать была расстроена и жаловалась, что ребенок не спал и все время капризничал, что на всякий случай она позвонила Наташе, а та вызвала знакомого детского врача. Обнаров поговорил с матерью, как мог успокоил ее и стал звонить сестре, а потом в Израиль.

Звонок в Хайфу был очередной за утро попыткой дозвониться до Таи. Как и раньше, звонок проходил, но на звонок никто не отвечал. Тогда он принимался, в который уже раз, звонить на номер доктора Михайловича, но по нему тоже никто не отвечал. Это бесило. Это просто выводило из себя. Неизвестность мучила страхами, и выдуманными, и настоящими. Ему очень хотелось бросить все к такой-то матери и полететь в Хайфу, сесть под дверью ее палаты и ждать, когда минует опасность. Вероятно, именно так Обнаров и сделал бы, но вечерний телефонный разговор с врачом накануне немного поумерил его пыл. Врач заверил, что в его присутствии нет никакой необходимости, состояние здоровья жены тяжелое, но стабильное, что улучшение наступит только через три-четыре дня и что все равно увидеться с женой ему в эти дни не удастся, и поездка – бесполезная трата денег, сил и времени.

Умом Обнаров понимал, что единственный выход – ждать, но ожидание было для него самой изощренной пыткой. Сидения с ребенком было мало, себя нужно было чем-то плотно занять, и он выбрал работу.

Он бросил оставленные на берегу шлепанцы в машину и поехал к месту съемок.

Огромная поляна, окруженная со всех сторон аккуратным сосновым бором, примыкающая к озеру, несмотря на ранний час, напоминала шумный людской муравейник.

Обнаров бросил машину на берегу, в тени, и пошел к вагончику гримеров.

– Костя! – окрикнул его Плотников. – Подойди, пожалуйста.

Мужчины пожали друг другу руки.

– Тут такое дело… – начал Плотников и почесал затылок. – Как бы это поделикатнее сказать?

Плотников был всерьез озадачен, его нерешительность удивила Обнарова.

– Дима, у тебя уши от смущения покраснели, – с легкой усмешкой заметил Обнаров.

– Не вижу повода для иронии. Тебе сегодня весь день с Кирой на пляже кувыркаться, а она в истерике. Из-за тебя, между прочим. В таком состоянии она работать не может. А у нас на сегодня любовная лирика. Мы ничего не снимем.

– Я тут причем?

– Пожалуйста, Костя, я тебя прошу, я тебя умоляю, сходи к ней, поговори, помирись, приручи, приласкай. Час у тебя есть.

– Терпеть не могу истеричных девочек. Как она сказала мне вчера? «То, что у вас главная роль и известное имя, господин Обнаров, не дает вам права по-хамски, похотливо лапать меня!» И пощечину – тресь!

– Да она по уши влюблена в тебя. Вся съемочная группа в курсе. Только ты, Костя, этого не видишь!

– Счастье-то привалило! Только этого мне не хватало! Если каждая пигалица будет мне хамить и обвинять в профнепригодности…

– Тихо, тихо.

– А по морде за что? Дим, ты орешь: «Руку на грудь!» Я делаю. Ты орешь: «Рука пошла ниже, на ягодицу». Я делаю. Причем тут «по-хамски лапать»! Причем «похотливо»? Причем тут пощечина?!

– Костя, ты же взрослый мужик! У нее первая большая роль. До этого только эпизоды и субретки в театре. А тут – ты! У баб от тебя всегда клинило. Домашняя девочка первый раз влюбилась. Ее влюбленность только на пользу делу.

– Эта «домашняя девочка» даже не извинилась! Мне что, заняться нечем, кроме как эту куклу лапать? Я что, в кино первый день? Дима, я не буду вытирать сопли партнерше, ведущей себя непрофессионально, даже если у нее папочка сам великий Игорь Войтенко. Папочка ей роль выхлопотал, пусть хоть что-то сделает сама!

Плотников потер шею, точно ее нещадно ломило.

– Костя, я не настаиваю, я прошу. Прошу тебя. Умоляю! Мы все засядем здесь черт-те на сколько! Мы попадем на бабки! Мелехов из меня бифштекс с кровью сделает.

– Дима, что ты хочешь от меня? Только конкретно.

– Костя, ты что, маленький? Переспи с нею, и начнем снимать!

Обнаров хмуро глянул на режиссера.

– Пойду-ка я лучше искупаюсь.

Вода приятно ласкала тело. Сначала вода казалась ледяной, потом умиротворяюще прохладной и, наконец, она заскользила по телу восхитительно и нескромно, точно дорогой шелк.

Обнаров хорошо плавал, и чтобы стряхнуть с себя груз забот и усталости, так сказать, «придти в форму», дал себе полную нагрузку. Он заплыл далеко, к самой середине озера, потом неспеша по диагонали поплыл к берегу.

– Как водичка?

Сергей Беспалов стоял на берегу и осторожно ногой трогал воду.

– Просто блеск, Серый. Ныряй! – ответил Обнаров.

Сам же он вышел из воды и, встряхнув лежавшее на песке полотенце, стал вытираться, энергичными сильными движениями массируя тело. На Беспалова он не обращал внимания.

– Костя!

– Что?

– Спасибо тебе.

– За что?

– Я ж понимаю. Ты принудиловку здесь отрабатываешь. Вроде как из-за меня и из-за ребят.

– Не бери в голову, Серый. Получай от жизни удовольствие!

– В благородство играешь?

– В эгоизм.

– Не понял.

Обнаров улыбнулся.

– Тебе и не нужно.

Он надел брюки, подхватил лежавшую на песке футболку и пошел к вагончику гримеров.

В гриме, стоя на площадке, Обнаров ждал команды «Мотор!», когда зазвонил телефон.

Вообще-то у него было железное правило: выключать телефон на съемочной площадке, потому что звонки отвлекали, мешали, сбивали с рабочего ритма. Сейчас он не мог себе позволить этого, он ждал звонка из Израиля и, конечно же, от сестры, после визита врача. Извинившись, Обнаров поспешно отошел в сторону.

В трубке щелкнуло, прошуршало, и далекий усталый голос, не дожидаясь вопроса, сказал:

– Все по-прежнему, господин Обнаров. Отсутствие новостей – в нашем случае это хорошая новость.

Обнаров стал спрашивать, почему не может дозвониться до жены, на что врач пояснил, что в стерильный бокс, куда больная помещена, нельзя было взять ее прежние вещи, в том числе мобильный телефон.

– Анатолий Борисович, как она? – кричал Обнаров в трубку.

– Стабильно тяжело, – отвечал Михайлович. – Лихорадка с ознобами, перемежающаяся с резким падением температуры тела, в анализах крови резкое снижение количества лейкоцитов с почти полным исчезновением гранулоцитов – это один из видов лейкоцитов. Химиотерапию мы прервали, проводим лечение агранулоцитоз-колонии стимулирующим фактором – гранацитом. Ждите. Для лечения нужно время. Организм ослаблен и химиотерапией, и родами…

– Константин! Что за переговоры? – рявкнул в мегафон Плотников. – Давай на площадку! Ждем только тебя!

Кира Войтенко тряхнула каштановыми волосами, скрестила руки на груди, недовольно надула губки.

– Почему, Дмитрий Валентинович, вы орете на меня из-за малейшего промаха или опоздания, и почему нашим некоторым звездам общие правила до фонаря? Если Обнарову на меня наплевать, давайте я тоже буду заниматься своими делами! Я купаться пойду. Мне жарко. У меня чертов грим сейчас поплывет! Вы все будете меня ждать! – с вызовом сказала она. – Как-никак мы, молодежь, должны учиться у наших мэтров.

Обнаров отвернулся, сделал несколько шагов к лесу.

– Анатолий Борисович, может быть, я приеду? Может быть нужны лекарства, деньги? Я… Я просто больше не знаю, чем помочь.

– У нас есть все необходимое. А приехать вы можете дня через три. Сейчас ваша жена в стерильном боксе, под капельницами, без сознания. Не теряйте надежды…

«Без сознания… Без сознания…» – Обнаров зажал ладонями уши.

Солнце померкло, день стал серым, безрадостным. Он вытер об одежду вспотевшие ладони, в смятении провел рукой по лицу. Сердце бешено колотилось: за этим ритмом вряд ли успеть.

«Милая моя, родная девочка…»

– Господин Обнаров, сколько прикажете мне еще жариться на песке, пока ваша нимбоносная светлость изволит приступить к работе?! – крикнула ему Кира.

«А если она умрет?» – сам у себя спросил Обнаров и испугался пришедшего на ум вопроса.

– Костя! – Плотников хлопнул его по плечу. – Чему ты молодежь уч…

Он осекся, испугавшись мертвого, застывшего, ледяного взгляда Обнарова.

– Костя, ты чего? Случилось что?

Обнаров тряхнул головой. Дьявольская улыбка сверкнула и пропала. Загорелись глаза. Весь его облик вдруг стал авантюрно-бесшабашным.

– Что, Димон? Наполним жизнь сексом?

– Ты только помни, у нас не порно. У нас авантюрная комедия. Кирочке не мсти.

Обнаров какой-то расхлябанной блатной походочкой пошел на площадку.

– Как я люблю свою работу! Это даже работой назвать нельзя!

Строчки были неровными, почерк летящим, точно врач Анатолий Борисович Михайлóвич, заполнявший историю болезни Таисии Ковалевой, очень-очень торопился к больной:

«…16 августа 2005 года. 16-й день терапии 1-й фазы индукции ремиссии. В 6:00 температура 40,2 ºС, лихорадка перемежается с резкими падениями температуры тела (ознобами) до 36,0 ºС. Сознание спутано. Боли в области рта и горла, развилась картина язвенной ангины, стоматита, гингивита [46] . Появилась резкая бледность кожи. Нарастает потеря веса. Воспаление слизистых наружных половых органов. Назначена консультация гинеколога. В анализах крови резкая лейкопения [47] с почти полным исчезновением нейтрофильных лейкоцитов (гранулоцитов). Назначено лечение колонии-стимулирующим фактором – гранацитом. Химиотерапия после полных 15 дней прервана. 17 августа 2005 года. Состояние стабилизировалось, но без ощутимых перемен к лучшему. В анализах крови сохраняется резкая лейкопения, уровень нейтрофильных лейкоцитов (гранулоцитов) увеличился – составляет 3 % от нормы. Больная не приходит в сознание. Лихорадка не подавлена, но не прогрессирует. Температура 39,5 – 36,2 ºС с интервалом колебаний в среднем два часа. Продолжается введение гранацита и следующая терапия поддержки…»

Анатолий Борисович снял белую от униформы шапочку и вытер ею пот с лица, потом бросил ручку и пошел назад, в палату Таисии Ковалевой.

За ужином, состоящим из бутербродов с колбасой и паштетом, их было двое. Сестра с аппетитом ела, Обнаров сидел и рассеянно смотрел в ее сторону.

– Ты хреново выглядишь, братец, – сказала Наташа.

Она протянула руку, погладила его по волосам.

– Девочкам нравится, – он усмехнулся, припомнив Киру Войтенко.

– Ты Тае сегодня звонил?

– Звонил.

– Как она?

– Хорошо. Лечится.

– Я почему-то не смогла дозвониться сегодня. Вызов идет, но никто не отвечает.

– В саду, наверное. Там очень красивый сад.

– Хмурый чего?

– Устал. Егор всю ночь не спал.

– Не волнуйся, Костик. С мальчиком все в порядке. Врач не нашел ничего, что могло бы нас насторожить. Видимо, погода будет меняться, вот он и капризничает.

Обнаров грустно улыбнулся, подумал: «Он просто чувствует, что с его мамой…»

– Наташа, вы с мамой на физиопроцедуры не опоздаете? Ногу волочит, смотреть больно.

– Да. Едем. Мама! – крикнула Наташа матери, занимавшейся с внуком. – Мама, собирайся! Костя за Егором присмотрит. Ключ, второй, дай нам. Не жди, спать ложись. С пробками мы рано не вернемся.

Проводив родных, Обнаров взял сына на руки и пошел на кухню. Он сел на диван, негромко включил телевизор и с ложечки аккуратно стал кормить ребенка яблочным пюре. Сын ел с удовольствием, потешно причмокивая губами. Сын улыбался, то и дело взмахивая ручками.

– Ах, Егор, Егор… Разгулялся, Бармалей. Спать-то ты сегодня будешь? Бабушку пожалел бы. Ведь она всю ночь глаз не сомкнула, прислушивалась, как ты там.

Обнаров закрыл баночку с пюре и стал из соски поить ребенка соком. Покушав, тот выглядел абсолютно счастливым. Обнаров поцеловал ребенка в кончик носа, в щеку, улыбнулся.

– Ничего, мой хороший. Наша мама выкарабкается. Она упорная. Мы же любим ее и ждем. Так что, поверь мне, все у нее будет хорошо.

В дверь позвонили. Обнаров открыл. На площадке стояла Кира Войтенко. На ней был довольно откровенный топ, узкие белые брюки, босоножки на невероятно высокой шпильке. Каштановые волосы были заколоты на затылке так, как это делала обычно Тая. Макияж был умеренным, минимальным, тоже в духе жены.

– Добрый вечер, – чуть смущенно произнесла она.

– Добрый.

Не скрывая удивления, Кира разглядывала Обнарова.

– Если вы хотите продолжить начатый вами утром скандал… Увольте! Я слишком устал от вас, – произнес Обнаров. – Вы сорвали съемку. Объясняйтесь с Мелеховым и Плотниковым.

– Нет-нет! – порывисто, не отводя глаз от него и ребенка, сказала Кира. – Я пришла извиниться.

– Я извиняю вас. Всего хорошего, – безразличной скороговоркой сказал Обнаров и попытался закрыть дверь.

– Простите, Константин Сергеевич, – Кира взялась за ручку двери, – вы не могли бы уделить мне хотя бы пять минут?

– Зачем?

Она замялась, видимо, подбирая устроившие бы его аргументы.

– Ладно. Проходите на кухню.

В прихожей Кира сняла туфли, и Обнаров непроизвольно отметил, что не только волосы у нее убраны так, как у Таи, но Кира одного роста с Таей.

– Пожалуйста, налейте себе чай сами, мне это не очень ловко с сыном на руках. А я, с вашего позволения, продолжу только что начатую трапезу.

Кира удивленно смотрела то на него, то на тарелку бутербродов, то на чайник, шипевший на плите.

– Странно…

– Что странно?

– Я думала, у вас хоромы, повар, прислуга. Думала, что с ребенком сидит нянечка.

– Это сын. Его Егором зовут. Так зачем вы пришли?

Кира поставила на стол чашку чая и села напротив.

– У вас чудесный сын. Сколько ему?

– Зачем вы пришли?

– Во-первых, я хотела попросить у вас прощения. Я обидела вас.

– Обидеть может равный. Зачем вы пришли?

Егор захныкал, вот-вот готовый заплакать.

– Сейчас, подожди, мой хороший, мы пустышку с тобой найдем.

Обнаров поискал соску-пустышку, нашел на окошке, помыл и дал ребенку. Он переложил сынишку на другую руку, с удовольствием разогнул затекшую.

– Так странно видеть вас с ребенком…

– Почему?

– Не знаю. Вы сейчас совсем другой.

– Другой?

– Не наглый. Такой милый, усталый.

– Я не спал ночь. Сын плакал, не переставая. Днем вы истерики закатывали. А что до наглости, так у меня весь материал, вся роль – про наглость. Каким же я должен быть?

– Константин Сергеевич, я, видимо, просто дура! Мне все ребята из съемочной группы об этом говорят. Я папе рассказала, он сказал, что я его фамилию опозорила.

– Если вы ждете от меня, что я буду это обсуждать, вы заблуждаетесь.

– С вами тяжело.

– Входную дверь я не запер.

– Послушайте, Константин Сергеевич…

На подоконнике зазвонил телефон. Опасаясь, что звонок напугает Егора, Обнаров поспешно взял трубку.

– Да, слушаю, – потом он коротко выслушал звонившего и жестко сказал: – Благодарю вас. Не в ближайшее время. Да. Всего доброго, – и уже Кире: – Извините. Это насчет интервью. О чем вы хотели сказать?

– Я? Да. Хотела. Константин Сергеевич, может быть, я могу вам чем-то помочь? Я ведь знаю, что ваша жена в больнице.

– Надо же! – Обнаров усмехнулся с издевкой. – Уже пронюхали журналюги!

– В интернете большой материал о болезни вашей жены. Посещаемость сайтов зашкаливает.

– Вы-то что на этих сайтах делали?

– Вы мне интересны.

– Я это понял.

– Я искренне. Вам очень тяжело сейчас. Может быть, я могу вам чем-то помочь?

– Чем?

– Сама не знаю. Я могу готовить, мыть посуду, стирать белье, сидеть с малышом, я могу быть компаньонкой…

– Домработница мне не нужна. Няня тоже. А что до компаньонки… Я заметил вашу прическу, я заметил ваш макияж, я оценил ваш костюм и ваш визит. По отношению к моей жене то, что вы делаете, называется подлостью. Извините, уже поздно, мне пора купать сына.

У дверей Кира остановилась, обернулась.

– Константин Сергеевич, вы же умный. Вы не можете не видеть! Я же люблю вас, поэтому и пришла! Вы это понимаете?! Как мне с этим жить?! Как?!!

– Это ваши проблемы, – резюмировал он и запер за Кирой дверь.

Когда Обнаров увидел жену, его сердце сжалось от боли и больше уже не билось в полную силу.

Двенадцать дней назад она была очень слабенькой, бледной, но это был живой человек, который мог разговаривать, улыбаться, чувствовать, в конце концов, просто пожимать его руку. Тогда, в прошлые свои визиты, отказавшись от коляски, он на руках выносил жену в сад, в тени плакучей ивы, у фонтана, они сидели за разговорами до полудня. В прошлый раз он привез жене фотографии сынишки, и она нашла в себе силы радоваться тому, как малыш подрос. Конечно, он переживал, ведь, она так похудела, так ослабела! Тогда он не знал, что будет по прошествии следующих двенадцати дней, когда жене придется пережить глубокий агранулоцитоз и нейтропеническую лихорадку.

Сперва он подумал, что ошибся палатой, потому что вместо жены увидел иссушенную болезнью старушку с коротко, как у мальчика, стрижеными седыми волосами, с желтой сморщенной кожей и сине-малиновыми синяками вместо глазниц. Голова покоилась на высокой белоснежной подушке, глаза неотрывно смотрели на него. Обнаров внутренне содрогнулся, невольно подумалось: «Вот оно, воплощение смерти…» Он уже был готов извиниться и уйти, как вдруг на тумбочке заметил свою фотографию с сынишкой на руках.

Он хорошо помнил, как, бросив жене короткое: «Я сейчас вернусь!» – бежал по коридору, как нашел доктора Михайловича, как в бессильной ярости тряс его за грудки, как орал в бешенстве: «Что вы сделали с моей женой? Подонок, что вы сделали с моей женой?! Вы убили ее! Я привез к вам нормального человека. Вы высушили ее до мумии, вы превратили ее в покойника! Вы – убийцы! Убийцы в белых халатах! Я уничтожу всю вашу клинику! Я сделаю вашу жизнь адом! Твари!» Дальше шел нескончаемый, жесткий русский мат, так хорошо передающий душевное состояние, существо эмоций и проблем.

Он хорошо помнил, как главный врач клиники Моисей Ария и лечащий врач Анатолий Михайлович пытались его убедить в том, что все лечение назначено и ведется правильно, что химиотерапию следует продолжать и что это единственный разумный выход, что дней через пятнадцать-двадцать наступит ремиссия, тогда организм начнет интенсивно восстанавливаться, улучшится самочувствие, появится аппетит. Он хорошо помнил, что пошел в разнос, что стал громить кабинет главного врача, одновременно пытаясь добраться до двух укрывшихся под столом докторов. Он хорошо помнил, что очнулся с тяжелой головой и дикой болью под правой лопаткой от электрошокера на роскошном диване в кабинете доктора Михайловича.

– Выпейте. Выпейте, батенька мой. Имею большую уверенность, что это вам не повредит, – доктор Михайлович протянул Обнарову стакан с зеленоватой жидкостью. – Отвар девясильской мяты. Мне друзья из России присылают. Слегка успокоит.

Обнаров отвернулся.

– Что же вы творите, драгоценный мой, уважаемый Константин Сергеевич? Хотите эмоций, хотите истерик – ступайте в русскую православную церковь Ильи Пророка. Исповедуйтесь, совета у батюшки спросите, помолитесь. Сядете в такси, скажете: «Проспект Шдерот-А-Наси, музей японского искусства “Тикотин”». Я вам сейчас эти названия запишу. Пройдете немного вперед, увидите бензоколонку, перейдете дорогу и в стене увидите калитку во дворик. Службы в церкви проходят по субботам и воскресеньям, но священника в церкви можно найти всегда

Доктор Михайлович сел рядом с Обнаровым и отхлебнул травяного отвара из того самого стакана.

– Четвертого сентября заканчиваем первую фазу индукции ремиссии. Нужно приступать ко второй фазе. Вам нужно внести деньги. Это все, что требуется от вас. Лечение нельзя прерывать.

Обнаров закрыл лицо руками, сжался в жалкий комок и заплакал, то и дело хрипло всхлипывая, вздрагивая всем телом от горьких слез бессилия.

Михайлович погладил его по спине, сжал плечо.

– Надо терпеть. Надо всем своим видом жене показывать, что все идет правильно, что лечение закончится хорошо. Вы, дорогой мой Константин Сергеевич, не имеете права на отрицательные эмоции. Вашего жизнелюбия, веры и надежды на двоих должно хватить. Да, выглядит она плохо. Да, смотреть вам на нее больно. Но с медицинской точки зрения все идет правильно. Сначала мы убиваем заразу. Организм от этого страдает. Но когда мы заразу убьем, ваша жена обретет былую форму в считанные недели. Господь испытаний не по силам не дает. Так что, пожалуйте в мою комнату отдыха, умойтесь, приведите себя в порядок, я распоряжусь насчет чая, и ступайте, драгоценный мой Константин Сергеевич, к жене. Она там наедине с болезнью. С вами вас будет двое против одного. Или вы предпочитаете воевать на неприятельской стороне?

– Ты вернулся? Костенька, я думала, ты совсем ушел. Увидел, что от меня осталось, и ушел.

Сквозь стерильную маску Обнаров поцеловал жену в уголок губ.

– Я устраивал докторам грандиозный скандал за то, что они постригли тебе волосы без моего согласия. Этого не было в договоре!

Тая слабенько улыбнулась.

– Врешь ты все. Я слышала. Ты думал, меня плохо лечат…

Рукой в стерильной перчатке Обнаров погладил жену по щеке.

– Таечка, родная моя, прости меня. Я просто сумасшедший. Я так люблю тебя, что готов даже на глупые поступки. Представляешь, я разгромил кабинет главврача, чуть не пришиб двух докторов!

Она вымученно улыбнулась.

– Ты можешь…

– Я знаю, я сильным должен быть, а у меня не получается. Мне больно и страшно. Больно от твоих страданий и боли. Страшно от того, что помочь не могу. Я так хочу, чтобы ты скорей поправилась. Ты так нужна мне!

Он погладил жену по ежику коротких волос.

– Костенька, ты очень устал. Ты не переживай так. Время ведь не подтолкнешь.

– Знаю…

– Сегодня двадцать третье августа. Первая фаза индукции ремиссии закончится, будет смена препаратов. Будет легче.

Обнаров взял руку жены, поцеловал.

– Кто же кого успокаивать должен?

– Конечно, я тебя, хороший мой. Ты весь извелся, худющий стал, человек со взглядом больной брошенной собаки.

Он улыбнулся.

– Как же мне повезло, что ты у меня есть!

– А мне-то как! Расскажи, как дома?

Он стал рассказывать о сыне, о маме с сестрой, о работе. Она слушала, неотрывно глядя на него, потом ее веки то и дело стали смыкаться, и усталая, она уснула.

Жена спала, а он все сидел подле и гладил ее сухонькую исхудавшую руку, перебирая тонкие побелевшие пальчики. На руке было обручальное кольцо. Чтобы оно не соскочило и не потерялось, с ладонной стороны между кольцом и пальцем был просунут свернутый в несколько раз тетрадный листок. Подумав, что кольцо с листком больно сжимает палец, Обнаров осторожно вытащил его, развернул, прочитал: «Если не успею сказать: «Костенька и Егорушка, я вас очень-очень люблю. Простите. Прощайте…» Обнаров свернул листок, осторожно положил его на прежнее место, поцеловал кольцо и ладошку жены. Несколько раз он глубоко вдохнул, не давая волю чувствам, поправил одеяло и стал терпеливо ждать, когда жена проснется.

Когда Тая проснулась, пришли несколько врачей и медсестра, укутанные с головы до пят, как и Обнаров, во все стерильное. Врачи осмотрели Таю, посовещались, проверили назначения, медсестра взяла анализ крови и все опять ушли.

– Хочешь, я включу телевизор? Поймаю какой-нибудь российский канал.

Тая качнула головой.

– Лучше расскажи мне что-нибудь, а я буду смотреть на тебя и слушать.

Он стал рассказывать, стараясь припомнить что-нибудь забавное и смешное. Ему было приятно видеть, как лицо жены светлеет, как теплеют ее глаза, как бледные высохшие губы вытягиваются в тонкую улыбку-полосочку. В такие мгновения он был счастлив оттого, что она могла, пусть на мгновения, забыть боль и страдания.

Вернувшаяся вскоре все та же медсестра дипломатичным, но не допускающим возражений тоном сказала:

– Прошу меня извинить, господин, но госпоже Ковалевой необходимо приступать к гигиеническим процедурам.

– Я – супруг госпожи Ковалевой. Я могу помочь. Только покажите, что и как делать.

Медсестра доброжелательно улыбнулась.

– Конечно. Это не трудно, господин Ковалев.

Медсестра научила его, как нужно правильно подавать больной судно, как проводить гигиенические процедуры, как перестилать постель, как делать массаж спины и ягодиц, чтобы не было пролежней, как втирать питательные травяные лосьоны и настойки. Тая смущалась, но не была против. Она понимала, что мужу важно быть хоть чем-то ей полезным.

За мелкими бытовыми хлопотами наступил вечер. Принесли ужин. Обнаров с удовольствием кормил жену с ложечки, при этом рассказывал что-то хорошее, радостное. После ужина медсестра поставила Тае капельницу.

– Господин Ковалев, ваша жена скоро уснет, а вам пора уходить. Прошу меня простить, но время посещений закончилось два часа назад.

Обнаров ушел только, когда жена уснула.

На следующее утро он был снова рядом. Очнувшись ото сна и увидев рядом мужа, Тая провела по воздуху рукой, точно стараясь стереть видение. Он рассмеялся, поймал руку жены, поцеловал.

– Костик… – она задохнулась от счастья.

– С добрым утром, Таечка!

Обнаров потрогал ее лоб. Лоб был прохладным, и Обнаров поблагодарил Бога, что лихорадка не возвращается.

– Как тебя пустили так рано?

– Я не уходил. Мне Анатолий Борисович разрешил переночевать в его кабинете. Он сегодня дежурил ночь.

Она улыбнулась одними уголками губ.

– Во сколько у тебя самолет?

– Поздно вечером, в половине двенадцатого.

– Как хорошо! Ты весь день будешь со мной. Будешь?

Он кивнул.

– А ты мне сделаешь опять массаж? У тебя руки такие нежные…

– Конечно. Все, что захочешь.

– Я ванну хочу. И голову помыть.

– Тебе можно?

Она улыбнулась.

– Выжившим после лихорадки все можно.

Ему было приятно, что хоть чем-то он может жене реально помочь.

– Еще я в сад хочу. Ты отнесешь меня в сад? Там лекарствами не пахнет и нет надоевших стен.

– Обязательно, после завтрака. Если Анатолий Борисович не будет против.

– Мы попросим его. Правда? Так хочется почувствовать, что еще живешь…

– Тая!

– Прости. Прости, пожалуйста. Ну, что вы сидите, «господин Ковалев»? Подайте мне судно. Я писать хочу…

Вроде бы он адаптировался к ситуации, даже перестал замечать некоторые ее нюансы. Он почувствовал себя нужным. Он поверил: жизнь продолжается! Он поймал нужное состояние, состояние некоего смирения и ощущения жизни здесь и сейчас, без страха перед будущим.

Ровное расположение духа было внезапно нарушено, когда, распрощавшись с женой, он шел по коридору к выходу. Посетителей в клинике уже не было. Время посещений закончилось пару часов назад. Обнаров торопился на самолет, он был погружен в свои думы и едва не налетел на каталку, которую две медсестры вывезли в коридор из палаты.

– Простите, вам лучше не смотреть, – сказала знакомая медсестра.

На каталке лежало тело, накрытое простыней.

Обнаров сорвал, сжал в кулаке стерильную маску.

«Как же все просто…»

Он стоял в коридоре, провожая внимательным взглядом того, кто начал свой последний путь, и отвратный шершавый мороз студил спину.

Уже неделю с восьми утра до трех часов дня он был пылко влюбленным авантюристом, разбившим сердце юной красавице Кире Войтенко и ее героине, а с шести и до десяти вечера превращался то в кровожадного вампира, то в его противоположность – неподкупного лесничего, воплощение сил добра. Конаковские болота, что на границе Московской и Тверской областей, стали ему почти родными, хотя проклинал он их регулярно и тщательно, несмотря на гидрокостюм, предусмотрительно, специально для него приобретенный костюмерами картины.

– Костя, опоздаем! Садись, поехали! – торопил Обнарова агент и бывший компаньон по актерскому агентству «Успех» Валера Юдин. – Уши… Уши потри! Грязь не отмыл. Еще на левой щеке, у виска, и слева на шее.

– Черт! Купался же! Грязь в этих болотах, точно на масле, – сетовал Обнаров и остервенело тер полотенцем уши, лицо и шею.

Потом он бросил полотенце на заднее сиденье юдинской машины и открыл вожделенную бутылку минералки.

– Будешь?

Юдин качнул головой и резко тронул с места.

– Прокачу тебя с ветерком! Что, Костик, тяжко по две смены в день?

– Пройдет, по молодости, по глупости…

– А ты возьми меня к себе директором. Я добросовестный. Я тебя через болото на руках носить буду.

– Директором чего?

– Директором тебя.

– Меня?! Как это?

– Ой, только умоляю вас, друг мой, давайте без ложной скромности! Знаменитость вашего уровня не должна утруждать себя чтением и сортировкой сценариев, организацией своей занятости, ведением переговоров, отслеживанием исполнения контрактов, продвижением себя на рынке, пиар-менеджментом, и прочая, и прочая, и прочая, что отнимает у вас массу сил и времени и чего вы просто не умеете.

– Понеслось! Валерик, ты мне не по карману. Мне достаточно твоего актерского агентства. Останови машину, я назад сяду. Посплю часик, пока едем. Устал я со злом бороться, если честно.

Юдин съехал на обочину, послушно остановил машину.

– Поспи, поспи… Ой, испугаются тебя работодатели! Тебе кощея без грима играть! Щеки ввалились, под глазами синева, ухо так и не оттер. Ухо грязное!

– Отстань, – сказал Обнаров, зевая. – Знаменитость моего уровня подойдет и с грязным ухом.

Он лег на заднее сиденье, еще раз зевнул и мгновенно уснул.

– Всех денег все равно не заработать, так стоит ли рваться? – глядя на Обнарова, философски изрек Юдин и поехал в город.

В павильоне все было готово для съемки.

– Константин Сергеевич, я понимаю, вы устали, но ничего особенного от вас не требуется. Открываете вот эту дверь, проходите в этот зал, идете прямо на камеру и произносите текст: «Банк «Мистраль» – это мой банк. Я доверяю ему». Это – финальная сцена. Затем мы перейдем в соседний павильон, там уже все готово, и снимем начальную сцену. Вы просто сидите за столом, подписываете бумаги, потом встаете, смотрите в камеру и говорите: «Банк «Мистраль» помогает мне легко справиться с тысячей проблем. Надежность, забота о клиенте, индивидуальный подход, выгодное вложение капитала, конфиденциальность». Вот, текст на листочке. Вас ждет гример и костюмер. Как только вы будете готовы, мы начинаем, – без умолку щебетала ассистент по актерам.

– Милая, Константин Сергеевич давно все понял. Не надо так переживать, – целуя руку девушке, нараспев произнес Юдин. – Как звать?

– Вероника.

– Вероника… Верочка… Вера… Вера нам с Константином Сергеевичем очень нужна. Точно так же, как Надежда и Любовь. Любовь особенно!

Девушка смутилась.

– Верочка, проводите нас для начала к доверенному лицу банка господину Красс П. Н. Он ждет Константина Сергеевича для подписания контракта. А потом уже на грим и одеваться.

Девушка улыбнулась.

– Я провожу вас, если только вас не смущает, что Красс П. Н. – это не господин, а госпожа.

– Вот, был бы у тебя директор, пошел бы гримироваться и не тратил бы время на юридические посиделки, в которых все равно дуб дубом, – шептал Юдин Обнарову на ухо. – Контракт подготовили и подписали бы заранее, уже бы и денежки получили. А сейчас… Ты делаешь умное лицо и важный вид. Я веду переговоры. Не наоборот, Костя. Понял?

В кабинете их ждали. Миловидная женщина лет тридцати двух, одетая просто, но строго и дорого, с готовностью поднялась на встречу.

– Здравствуйте, господа. Я – Красс Полина Николаевна, адвокат, доверенное лицо банка «Мистраль». Документы, подтверждающие мои полномочия, на столе перед вами, – она улыбнулась дежурной улыбкой. – Я просила бы вас, господин Обнаров, прочесть контракт и, если он вас устраивает, подписать. Господин Юдин, вы тоже можете взять экземпляр и прочитать.

Несмотря на то, что адвокат была сама любезность, что-то хищное, холодное и пугающее было во всем ее облике.

Чтение контракта, изложенного на паре страниц, у Юдина не заняло много времени.

– Все предельно ясно. Объем работ прописан. Оплата в течение трех банковских дней и сумма нас устраивают. Остальное, уважаемая Полина Николаевна, я бы подписал не глядя.

Юдин передал все экземпляры документа Обнарову, вытащил из портфеля ручку, сунул ее Обнарову в руку.

– Позволь, я все же дочитаю, – извиняющимся тоном сказал тот.

Прошло еще минут десять.

– Костя, его наизусть учить не надо, – иронично шепнул Юдин.

– У меня такое неопределенное ощущение, что что-то не так. Валерий Анатольевич, будь добр, взгляни еще раз, – Обнаров невозмутимо вернул документы Юдину.

Тот покровительственно улыбнулся, вальяжно развалился в кресле и тоном мэтра сказал:

– Подписывай смело.

– Уверен?

– На все сто!

Обнаров подписал. Адвокатесса тут же забрала все экземпляры договора, села за стол напротив Обнарова и положила документы перед собой. Из дорогого кожаного портфеля она достала печать и положила рядом.

– Константин Сергеевич, – ничего не выражающим тоном произнесла она, – прежде чем я подпишу договор, уделите мне пять минут.

– Если вы хотите что-то обсудить, мы готовы выслушать, – снисходительно изрек Юдин. – Итак… – сложив руки на столе, как человек, владеющий ситуацией, он выжидающе умолк.

Красс не смутилась, подарив обоим милую, нейтральную улыбку, уточнила:

– Я хотела бы говорить только с господином Обнаровым.

– Валера, выйди, – сказал Обнаров.

– Только без меня ничего не подписывай!

Когда дверь за Юдиным закрылась, адвокатесса сказала:

– Константин Сергеевич, я подписываю контракт, вы выполняете работу и не получаете ни копейки. Это – первый вариант. Тяжелое финансовое положение банка не позволит вам удовлетворить ваши требования через суд. Очередь кредиторов уже очень длинная! Судебные приставы-исполнители вам ничем не смогут помочь. Обратите внимание, в договоре нет условия о запрете на показ отснятого рекламного материала. Даже если оплата не будет произведена, банк будет катать ваш рекламный ролик сколько вздумается. Вы, конечно, можете отказаться работать, но тогда вы заплатите банку огромный штраф. Это не в ваших интересах. Я знаю, деньги вам нужны на лечение жены.

Заметив брезгливое выражение на лице Обнарова, Красс холодно добавила:

– Вы купились на роскошный гонорар, Обнаров. Работы мало – платят много. Оставить бы вас разбираться с вашей жадностью, но… Так и быть! Есть второй вариант. Я звоню в банк и требую от них привезти половину оговоренной в договоре суммы в качестве предоплаты, под предлогом того, что вы отказываетесь подписывать договор и работать без пятидесятипроцентной предоплаты. Согласитесь, даже пятьдесят процентов превосходная сумма за два часа работы! Из них десять процентов – мои.

Обнарову вдруг стали противны и эта «банкирша», и эта ситуация, и сам себе он тоже стал противен – оттого что, увы, не может от души послать жадную дамочку, встать и уйти и никогда больше сюда не возвращаться.

Он усмехнулся, грустно, устало.

– Деньги.

Полчаса спустя, укладывая деньги в саквояж, Валера Юдин восклицал в восхищении:

– Старик, как тебе удалось договориться с этой гадюкой? В тебе определенно есть-таки еврейские корни!

– Валера, выключи звук.

– Ах, Костя-Костя! Что хороший грим и дорогой костюм с людьми делает! Ну почему, простите, я не женщина? Я бы непременно признался тебе в любви! Прямо хоть сейчас снимай на глянцевую обложку. Ну-ка, ну-ка… Ухом, ухом ко мне повернись. Ё-ё!!! Почему ухо-то у тебя не грязное?!

По случаю завершения съемочного процесса фильма «По следам Остапа Бендера, или Этот неуловимый Серегин» в развлекательном центре «Пэрадайз-Отель» питерской кинокомпанией «Балтия» был устроен грандиозный фуршет. Приглашенная пресса и тележурналисты, насытившись щедрыми запасами съестного, обнаглев от выпитого шампанского, бесцеремонно приставали к актерам, режиссеру, продюсеру картины и дирекции киностудии с неновыми, затасканными вопросами, лениво зевали на ответах, одновременно подкарауливая новую порцию шампанского.

– Мне только потом стало ясно, почему мне нужен именно Обнаров, – говорил окруженный репортерами продюсер картины Антон Мелехов. – Он играет крайне современное сочетание: необыкновенную энергию, мобильность и одновременно ненасытную, постоянно сосущую тоску, внутреннюю неуверенность. Это – прямо про нынешнего человека, бешено крутящегося вокруг пустоты. Вы понимаете, о чем я…

Одетая в изящное темно-синее платье, Кира Войтенко тронула Обнарова за плечо.

– Константин Сергеевич, фуршет – это всегда так скучно?

От неожиданного прикосновения он вздрогнул.

– Минутку, минутку внимания мне! – приказал подлетевший фоторепортер. – Кирочка, будьте добры, положите руку на плечо Константину. Ближе прижмитесь. Ближе! Ёлки-палки, да обнимитесь вы! Фильм про любовь!

Кира робко положила руку на плечо Обнарову, смущенно уточнила:

– Мы сделаем, что он просит? Это один из пунктов контракта.

Обнаров привлек Киру к себе, обнял, она с блаженной улыбкой прильнула к нему. Обнаров хищно взглянул на девушку, потом в камеру.

Серия фотовспышек залила неправдоподобно ярким светом зал.

– Блеск! Снимок для обложки. Спасибо, Кира! Спасибо, Константин! – довольно сказал фотограф и исчез.

– Константин Сергеевич, вы ничего не ели. Вы не пьете шампанское…

– Я бы выпил чаю с лимоном. Интересно, можно здесь найти чай с лимоном?

– Конечно. В баре. Пойдемте, я покажу.

Кира Войтенко взяла его под руку, и, преследуемые фотовспышками, они пошли в бар.

– Может быть, возьмем пирожное? Есть йогуртовый торт. Вкуснятина и мало калорий, – Кира с энтузиазмом рассматривала витрину.

– Для вас – все что угодно. Мне хватит кусочка сахара.

Сев за столик у фонтана, Кира с восхищенной полуулыбкой стала рассматривать мужчину своей мечты.

– Как странно… – рассуждала она. – Ты одет в костюм ценой в полмиллиона. Ты можешь купить весь бар вместе с барменом, а пьешь пустой чай с кусочком сахара. Ты так не похож на остальных… – она смутилась. – Простите. Это шампанское! Я хотела сказать, вы, Константин Сергеевич, не боитесь быть естественным. В жизни вы не играете. Это так редко встречается в людях! Этого так не хватает…

Он усмехнулся.

– Все гораздо проще. Я привык пить несладкий чай с кусочком лимона. Когда-то давно денег не было совсем. Кусочек сахара казался немыслимой роскошью, а уж кусочек лимона – и подавно! Денег хватало или на лимон или на сахар.

Кира искренне изумилась.

– Правда? Не может быть! Вы так аристократичны, элегантны, мне всегда казалось, что вашим гувернером был француз. Как у пушкинского Онегина. Помните?

Он искренне рассмеялся.

– Я помню, был достаточно долгий промежуток времени, когда я существовал в неприглядном виде, серьезно задумывался о том, сколько сегодня можно съесть и хватит ли сил дойти до метро, потому что денег хватало только или на «поесть», или на метро. Зарплаты, которую мне платили в театре, даже при жуткой экономии хватало только на две недели. Еще две недели нужно было как-то крутиться. Было начало девяностых, все рушилось, кино гибло, в театр никто не ходил, даже хотелось уйти из профессии… – он усмехнулся. – Питер… Это Питер на меня так действует. Приезжаю сюда, и накатывают воспоминания. Еще раз простите.

– Надо же… А я терпеть не могла мамины вкусные котлеты и устраивала родителям скандалы, если на моих школьных каникулах мы не летели за границу. Как глупо…

– Вот вы где! – распаленный шампанским Сергей Беспалов бесцеремонно сел к столу. – Кир, иди к Плотникову. Тебя Плотников ищет, – не глядя на Войтенко, сказал он.

Кира вопросительно посмотрела на Обнарова. Тот кивнул.

– Простите, Константин Сергеевич. Я скоро вернусь.

– Вернешься. Вернешься… – вслед ей пробубнил Беспалов. – Старый, ну, чё ты делаешь? Бабу на бабу менять – только время терять. Попадешь ты с нею в историю.

– Не надо судить о том, чего не понимаешь.

Беспалов резко обернулся к Обнарову и без перехода сказал:

– Костя, я тебе что, пионер сопливый? Или мы с тобой вместе мало овсянки на воде сожрали? Или мы сигарету на двоих от нищеты не делили? А?!

– У-у-у! Хватит тебе шампанского, Серый. Больше не пей.

– Ты почему мне про Таю не сказал? Почему я не от тебя, а от журналюг узнаю?!

– Тихо! Тихо!

– Подкатывает сейчас ко мне очкастый хрен и в лоб так: «Что вы можете сказать о состоянии здоровья супруги вашего друга? Закончена ли химиотерапия?» Я обалдел! Я думал, Костя, мы друзья…

Обнаров поискал сигареты, щелкнул зажигалкой, закурил.

– Костя…

– Что?

– Так что с Таей?

– Все будет хорошо.

– Химиотерапия… У нее рак, что ли?

– Нет, ты нашел, бл. дь, место и время! – резко сказал Обнаров, поднимаясь из-за стола. – Извини, пойду к Мелехову. У нас запланировано совместное интервью.

Интервью питерскому журналу «Люди нашего города» выдалось долгим, обстоятельным, и Обнаров не понял, как это получилось, но с мероприятия они с Мелеховым освободились последними. У выхода к ним подошла Кира Войтенко.

– Извините, я без машины. Уже очень поздно. На мне дорогие украшения. Я боюсь брать такси до гостиницы. К тому же уже разведены мосты. Может быть…

– Конечно, Кирочка! Константин Сергеевич сейчас подвезет вас. Это же его родной город!

– Вообще-то, Антон Андреевич, Константин Сергеевич собирался обратно, в Москву. Прямо сейчас, – сказал Обнаров.

– К сожалению, мне на самолет. Вынужден проститься, – с хитрой улыбкой произнес Мелехов и ушел.

Кира зябко обхватила себя под локти, поежилась под порывом свежего ночного ветра. Ее тонкое длинное платье, красиво облегая фигуру, трепетало на ветру.

– Садитесь в машину. Вы продрогли.

Обнаров щелкнул брелоком сигнализации. Черная «Мазда» призывно моргнула фарами.

– В какую гостиницу вас везти? – спросил он, запуская мотор.

– «Балтийский берег».

Обнаров плавно отпустил сцепление и поехал по набережной. Метров через восемьсот он свернул налево и перед задранным вверх полотнищем моста остановился.

Он посмотрел на часы.

– Мосты разведены. Ждать целых два часа.

– Простите, я вас задержала.

Обнаров не ответил. Привычно пробежав пальцами по кнопкам магнитолы, он нашел джаз, сделал громкость приятной и, коротко извинившись, вышел из машины.

Стоя у гранитного парапета набережной, он курил и смотрел на идущие по Неве корабли.

– Ой, девочки! Смотрите! Это же наш Обнаров! – донеслось откуда-то слева.

Он обернулся. Три девчонки лет пятнадцати-шестнадцати замерли на почтительном расстоянии.

«„Наш” – это, надо думать, питерский…» – сообразил Обнаров и любезно произнес:

– Доброй ночи.

Девчонки восторженно закивали головами в ответ, смущенно попятились и, помахав на прощание руками, с глупым, но непременным хихиканьем заспешили через дорогу.

– Вас ни на минуту оставить нельзя…

Кира Войтенко встала рядом.

«Повод найден. Теперь нужно попросить сигарету…» – невольно подумал Обнаров.

– Дайте сигаретку, – Кира элегантно вскинула руку.

Он протянул девушке пачку.

– Мои слишком крепкие для вас.

– Да вы и сами точно спирт.

Кира закурила, элегантно перехватив сигарету пальцами, украшенными четырьмя массивными перстнями и длинными перламутровыми ноготочками.

«Сейчас она зябко передернет плечами. Нужно будет снимать пиджак и накидывать ей на плечи. Какая пошлость! В конце концов, это мой пиджак…» – докуривая сигарету, думал Обнаров.

Кира зябко поежилась. Обнаров пошел к машине, достал плед, развернул его и укутал им девушку.

– Спасибо.

«Теперь поскули для приличия, неуклюже пофилософствуй и переходи к интиму, ради чего ты и осталась…»

Обнаров бросил сигарету в реку и повернулся к девушке. Кира смотрела на него серыми, подернутыми поволокой любовной тоски глазами.

– Костя, ты…

Она осеклась, забыв про их «вы». Потом вдруг, передумав исправляться, продолжила:

– Ты такой холодный. Я так два часа не выдержу. Знаешь, в чем твоя проблема? Тебе нужно учиться жить проще. В жизни, на самом деле, много радости и приятных неожиданностей.

– Неожиданностей?

Ее рука легла ему на грудь. Он почувствовал неприятный холод ее тонких упрямых пальцев. Рука, точно змея, заскользила все ниже и ниже.

– Не будь таким зажатым. Расслабься.

Эта непредвиденная задержка и нелепая, тупая ситуация стали его раздражать.

– Едем? У меня на этой стороне неподалеку квартира матери, – небрежно произнес он. – Купим хорошего вина, фруктов. Я включу Фрэнка Синатру. У меня осталось много его виниловых пластинок. Ты исполнишь мне легкий стриптиз для начала. Затем я раздену тебя до конца. А там… Запретов нет. Едем?

Он протянул ей руку, точно приглашая следовать за собой. Кира гордо вскинула голову, точно празднуя победу. Он сорвал с нее плед, оттеснил к парапету.

– Да! Да, котик! Возьми меня! Возьми прямо здесь, сейчас! – шептала она и страстно целовала его. – Ты только мой. Мой… Мой…

Жестко, вульгарно, рывком он прижал ее к себе, прижал так сильно, что Кира вскрикнула.

– Нравится? – заботливо осведомился он.

Растерянная, Кира не нашлась, что ответить. Обнаров схватил ее за шею, сжал пальцы. Кира захрипела, судорожно рванулась, тщетно пытаясь освободиться.

– Душить меня не надо, девочка! Бесит! – сквозь зубы, пристально глядя в ее застывшие глаза, произнес он. – Дышать хочу, свободно. Поняла?!

Он внезапно разжал объятия, и, потеряв равновесие, Кира упала на асфальт.

Холодным, неживым взглядом Обнаров наблюдал, как, запутавшись в складках вечернего платья, Кира неуклюже пытается подняться, как она с искаженным от гнева лицом что-то кричит ему и как убегает навстречу зеленому огоньку такси.

Обнаров поднял с тротуара плед, пошел к машине. Положив плед на заднее сиденье, он сел за руль, мгновение помедлил, потом плавно тронул с места, против правил развернулся на пятачке перед мостом и поехал в Москву, к сыну.

Сразу после обхода доктор Анатолий Борисович Михайлович писал в истории болезни Таисии Ковалевой:

«…12 сентября 2005 года. Через неделю после начала 05.09.2005 второй фазы индукции ремиссии у больной развилась глубокая анемия. Гемоглобин упал до критических цифр (50 г/л). Состояние больной ухудшилось. Выраженная бледность кожных покровов, слизистых оболочек. Развивается геморрагический синдром – мелкие кровоизлияния на коже рук, живота, дважды носовое кровотечение. Назначить переливание эритроцитарной массы [48] и донорской крови. Химиотерапию лейкоза не прерывать…»

Вошла медсестра.

– Доктор Михайлович, извините. Я дозвонилась до супруга Ковалевой, он решает вопрос с вылетом и перезвонит вам через десять минут.

Врач отложил ручку, снял очки, пальцами сдавил веки.

– Хорошо. На вторую половину дня готовьте Ковалеву к прямому переливанию донорской крови.

– Вы нашли еще одного донора?!

Михайлович кивнул.

– Да.

12 сентября в театр в день сбора труппы перед началом нового 111-го сезона Обнаров приехал первым, почти одновременно с худруком Олегом Ефимовичем Севастьяновым.

– Ранняя вы пташка, ранняя, Константин Сергеевич! – довольно ворковал Севастьянов, пожимая Обнарову руку. – Говорят, кто рано встает, тому Бог идет навстречу. Вот мы с тобою, Костя, встали рано, а остальные наши коллеги еще утренний сон видят, – он сделал хитрую кошачью морду, ткнул Обнарова пальцем в бок и, прыснув от смеха, заключил: – Так ведь и проспят весь сезон!

По пустому гулкому коридору они прошли в кабинет, на двери которого красовалась табличка: «Художественный руководитель, директор театра народный артист СССР Севастьянов Олег Ефимович».

– Проходи, садись.

Севастьянов бросил плащ в кресло, тонкий кожаный портфель положил на рабочий стол. Однако сам за рабочий стол не сел, а, обойдя длинный стол для совещаний, сел рядом с Обнаровым. Какое-то время он угрюмо молчал, расстроенно качая крупной седой головой, потом придавил руку Обнарова своей тяжелой теплой рукой.

– Костя, ты, главное, веры не теряй. Наши вторые половинки, они ох как чувствуют наш настрой! Ничего, организм молодой, выкарабкается. У тебя теперь сын. Жить эгоистом, чтобы только на эмоциях, не имеешь права. Да, не мне тебя успокаивать. Не умею я. Давай к тому, что могу и умею. Лечение, как я понимаю, платное. От театра материальную помощь послезавтра получишь, но сумма будет не ахти, не взыщи.

– Спасибо.

– Да за что спасибо-то? Тебе спасибо, что держишься. Другой бы давно в запой… Тебе тут без меня спектаклей на полтора месяца чередой понаставили. Я половину сегодня уберу. Симонец на тебя с самого начала косо смотрит. Петр Миронович ведь у нас только считать умеет. Считает он хорошо. В актерской шкуре, жаль, не был. Ну, а вторую половину изволь отработать. Я тебя заставить не могу, Костя. В связи с болезнью жены и необходимостью ухода за новорожденным сыном ты имеешь полное законное право взять отпуск по уходу за ребенком. Поэтому я тебя прошу. Если ты уйдешь, уйдут пять названий, самых кассовых. Сразу ввести замену мы не сможем. Это месяца четыре нервотрепки и репетиций. Это больно ударит по театру. Заменить тебя сложно. Зритель-то ходит смотреть на тебя! Но выбирай сам. Работа – это одно, а ребенок, жена – совсем другое. Я пойму и приму с уважением твое решение.

– Спасибо, Олег Ефимович. Я отработаю половину спектаклей.

Севастьянов расцвел в довольной улыбке.

– Вот это говорит Актер! С большой буквы.

– На фоне похвалы, Олег Ефимович, я просил бы вас отпустить меня на два дня. Мне срочно нужно быть в Хайфе. Мне врач звонил. Жене стало хуже. Я уже и билет заказал. Самолет через три часа.

– У тебя когда спектакль?

– Завтра.

Севастьянов тяжело вздохнул.

– На завтра у нас правительственная бронь. Костя, отменить спектакль я не могу. Его придут смотреть «шишки» из «большой восьмерки». Будут главы Великобритании, Германии, Италии, Франции, Канады, Японии, Соединенных Штатов. От России будет или Сам, или Премьер. Заменить спектакль я не имею права, заявка именно на «Оду нищим».

Обнаров грустно улыбнулся.

– Значит, я прилечу назад завтра, Олег Ефимович, и обязательно отыграю спектакль.

– Таечка, милая моя, как ты?

Обнаров улыбнулся, склонился к жене и сквозь стерильную маску легкими невесомыми поцелуями стал покрывать ее исхудавшее белое лицо и тонкие, точно восковые руки. Он погладил ее по голове. Теперь на голове была повязана белая тонкая косынка, чтобы скрыть выпадение волос от химиотерапии. На руках, на шее, как проявление геморрагического синдрома при острой анемии, были отчетливо видны кровоподтеки. Очевидно, кровоподтеки были и на теле. Ему показалось, она еще больше похудела, хотя больше уже, наверное, просто невозможно. Кожа была бледной, словно в теле не осталось ни единой кровиночки.

– Я устала, – едва слышно прошептала жена. – Я не могу больше. Я хочу умереть. Прости меня…

Из ее глаз выкатились слезинки и заскользили вниз, по щекам, а за ними еще, еще и еще. Она смотрела на него и плакала, и этот безмолвный плач разрывал душу.

– Извините, нам пора, – сказала одна из трех вошедших медсестер. – Господин Ковалев, пожалуйста, пройдите за медсестрой в соседнее помещение.

Он улыбнулся жене, сжал ее руку.

– Мы сейчас увидимся опять. Я буду с тобой, пока тебе не станет лучше.

Тая безучастно повернула голову к стене и закрыла глаза.

Одетый во все стерильное Обнаров полулежал на удобном столе для переливания крови, чем-то напоминающем стоматологическое кресло. Его правая рука была отведена в сторону и фиксирована к подлокотнику. От вены локтевого сгиба красной змейкой тянулась гибкая подводка системы прямого переливания крови. Преодолев легкое головокружение, он повернул голову направо. Там, за стеклянной ширмой, на каталке, укрытая до подбородка белой простыней, в белой марлевой шапочке лежала она. Среди белого было видно только одно изможденное бледное лицо с темно-малиновыми ввалившимися глазницами и тонкая высохшая левая рука, отведенная в сторону и закрепленная ремешками-липучками к подлокотнику. К вене локтевого сгиба была подключена система прямого переливания крови. Сейчас в ее вену поступала его кровь.

Он приподнял голову, посмотрел на жену. Их взгляды встретились. Жена смотрела на него и плакала.

После прямого переливания крови Тая уснула, а он сидел с доктором Михайловичем в маленьком ресторанчике напротив клиники. Михайлович его потчевал необыкновенно вкусно приготовленным мясом, заставляя запивать его красным вином, кормил паштетом из печени, поил гранатовым соком, а на десерт угощал грецкими орехами с медом. После трапезы врач настаивал, чтобы Обнаров ехал в гостиницу и выспался, но, опасаясь, что Тая проснется без него и расстроится, Обнаров пошел в палату. В палате он приставил низенький табурет к кровати жены, положил руки на край кровати, на них голову, и так уснул.

Ему снилась бегущая по ромашковому лугу Тая. Она бежала к нему, звонко смеялась и все никак не могла добежать.

– Что тебе снилось? – очень тихо, одними губами прошептала жена.

Реальность возвращалась постепенно. Наконец Обнаров вспомнил, как после прямого переливания крови сидел с доктором Михайловичем в маленьком ресторанчике, как потом пришел сюда.

Он улыбнулся счастливо.

– Мне снилась ты.

Он погладил жену по руке, поцеловал ладонь.

– А я есть хочу. Так странно. Мне первый раз здесь захотелось есть.

– Правда?! Это же здорово!

Счастливый, он с ложечки кормил жену. Ее желудок, отвыкший от пищи, быстро насытился диетическим бульоном и парой ложечек пропаренного, стертого в пюре овощного рагу.

Пришла медсестра, взяла кровь. Вместе с нею пришел доктор Михайлович.

– Анализ крови мне, срочно, – распорядился он. – Ну-с, госпожа Таисия, как вы себя чувствуете?

– Анатолий Борисович… – Тая попыталась улыбнуться

Доктор рассмеялся, кивнул Обнарову, указывая на жену.

– Сегодня может выговорить моё имя и отчество. Обычно она завет меня «Анатоль».

– Мне хорошо. Спасибо.

– Это вы мужа благодарите, голубушка. Мы ведь и раньше вам донорскую кровь переливали, а результатов никаких. А тут поспали четыре часочка после переливания, и совсем другой человек. Может быть, и правда дело не в медицине?

Доктор Михайлович ушел, оставив им в подарок это предположение.

– Костик, ты когда улетаешь?

– Завтра. Я обязан отыграть спектакль. Главы восьми держав пожалуют, – тоном обреченного сказал Обнаров.

– Ничего. Ты справишься…

Он кивнул.

– Поезжай в гостиницу, тебе надо поспать. Ты устал, ты столько крови мне отдал. У тебя завтра тяжелый спектакль. Я тоже буду спать. Я очень хочу спать. До завтра.

Тая закрыла глаза.

– Отдыхай, – Обнаров поцеловал жену в щеку.

Он слушал ее дыхание, гладил по голове, как заболевшего ребенка. Он ушел, когда понял, что жена уснула.

Когда дверь за Обнаровым закрылась, Тая открыла глаза, подтянула к себе краешек одеяла и, прижав его к глазам, тихонько заплакала.

– Константин Сергеевич, я вынужден предупредить вас, на что вы идете. Второе прямое переливание будет по последствиям для вас сложным, – говорил Обнарову доктор Михайлович.

– Да, и черт с ними, с последствиями! О чем вы, Анатолий Борисович?! Я – здоровый мужик! Мне ее вытащить надо. Во что бы то ни стало!

– Умерьте пыл, любезнейший! Вечером играть спектакль вы не сможете. У вас будет сильная слабость, головокружение, могут быть приступы тошноты, у вас снизится артериальное давление, все «поплывет», вы можете ощущать сильный озноб, вас будет просто колотить. Главное, у вас не будет концентрации внимания. Сознание может просто «выпадать» на какое-то время. Вы можете забыть текст. Вообще я отпускать вас не должен! Хотя бы сутки я вас должен понаблюдать. А вы рветесь в Москву, а у вас, видите ли, вечером спектакль!

Обнаров встал, склонился над рабочим столом доктора Михайловича.

– Прекратим эту ненужную дискуссию. Что я должен подписать, чтобы подтвердить свое согласие?

Михайлович положил перед Обнаровым лист бумаги с коротким текстом. Обнаров не глядя подписал.

– Идемте в процедурную! Мне на самолет надо успеть.

– В аэропорт, Константин Сергеевич, поедете в сопровождении врача.

Перед процедурой Обнаров зашел к жене. Жена приняла его холодно. Она заставила его сесть рядом и, погладив своею слабенькой рукой его по груди, тихо сказала:

– Костя, я не хочу, чтобы ты мучился из-за меня.

– Ты про что?

– Ты не можешь каждый день давать мне свою кровь. Мне сегодня опять хуже. Химиотерапию не прерывают. Они просто убивают твою кровь, влитую в меня. Я отказалась от прямого переливания.

– Пожалела меня? – Обнаров встал, заходил по палате. – Что, все правильно. Кто ж меня еще пожалеет, как не жена? – он подскочил к ней, склонился над кроватью. – Ты знаешь, что ты сделала? Ты наплевала на нас с Егором! Ты отняла у нас надежду! Ты отстранилась, отгородилась вот этими больничными стенами!!!

– Не кричи, – сквозь гримасу слез чуть слышно попросила она.

– Ты помирать собралась. Это я вчера слышал. А мы? Как мы? Что мы? Тебе все равно, что будет с нами! Тебе все равно, что будет с твоим мужем, с твоим сыном! Ты о себе думаешь. Ты – эгоистка! Ах, как я правильно и благородно поступила! Мужа пожалела. Ему же вечером сильных мира сего ублажать! Да пропади все пропадом!!! Ты о себе думай! Как выйти отсюда, думай! Я думал, ты умная женщина, а ты глупая, Тая. Ох, глупая!

Она заплакала.

Обнаров сел рядом, стал вытирать жене слезы.

– Я люблю тебя. Очень-очень-очень люблю, Таечка, хорошая моя. Но иногда ты творишь непростительные вещи, как сейчас. Перестань, пожалуйста, плакать и отмени свое решение.

Она покачала головой.

– Тая, ты не имеешь на это права.

– Нет. Уезжай.

Обнаров склонился к жене и тоном, точно впечатывающим слова, произнес:

– Я не буду без тебя растить твоего сына. Ты поняла? Умрешь, я отправлю его прямиком в детский дом. Тебе ясно? Ты этого хочешь?!

– Ты не сделаешь…

– Сделаю и обязательно!

– Ты не серьезно…

Отчаяние, бессилие, помноженные на страдание и усталость, сделали свое дело. В его глазах сверкнули слезы. Он сдался. Он перестал наступать. Он встал на колени перед кроватью жены, обреченно склонил голову.

– Я на коленях тебя прошу. За себя и за сына. Я просто больше не знаю, как тебя убедить.

Она скорбно прикрыла рот рукой, точно видела впервые его таким, точно стыдилась этой его откровенности. Она отвернулась к стене, закрыла глаза, замерла. Время шло. Минута, другая, десятая… От бессилия Обнаров закрыл лицо руками и, сжавшись, скорчившись, точно от хорошего удара, беззвучно заплакал.

В какой-то момент он почувствовал, как жена коснулась его руки.

– Когда прилетишь в следующий раз, привези мне кусочек нашего хлебушка. Хлебушка нашего хочется…

Он кивнул.

– Скажи врачам, я согласна.

У выхода из VIP-терминала к нему подошел инспектор ДПС. Это был розовощекий крепыш лет двадцати пяти.

– Обнаров Константин Сергеевич? – на всякий случай уточнил инспектор.

– Ну пи…ц! Еще и машину угнали. Уж больно вы оперативно информируете. Дайте хоть лоб перекрестить!

Он посмотрел на часы, еще раз выругался. Было ясно, что с машиной или без, но на спектакль он все равно опоздает.

Инспектор козырнул.

– Инспектор ДПС Антипов. Мне поручено доставить вас в театр.

– Кем поручено? – не понял Обнаров.

– Да я не знаю, кто это решил, – смущенно пожал плечами инспектор. – Мне старший смены передал: встретить вас и доставить в театр.

– Очень кстати. Ну, что ж вы стоите? Доставляйте!

– Так багаж…

– У меня нет багажа.

В час-пик МКАД был забит до предела. Пробирались между разделительными бетонными заграждениями и пятой полосой, включив мигалки и сирену. У служебного входа театра Обнаров был только в восемнадцать пятьдесят, когда зрители уже начали заполнять зал.

На входе Обнарова остановили двое в штатском.

– Сумку откройте, пожалуйста, – вежливо предложил один из них.

– Руки поднимите, пожалуйста, мы всех на предмет оружия досматриваем, – предложил другой.

– Да пропустите его, черт бы вас побрал! Это наш ведущий актер, на которого ваши боссы посмотреть пришли. Он же загримироваться не успеет!

Симонец взял Обнарова за руку у локтя и повел за собой по коридору.

– Константин Сергеевич, я, конечно, все могу понять, но вашего безответственного отношения к сегодняшнему спектаклю…

Поморщившись от боли, Обнаров высвободил руку.

– Да не трогаю я вас! Все такие чувствительные стали. Один я – черствое дерьмо! Идите, гримируйтесь. После спектакля объяснительную напишете.

Зазвонил телефон.

– Да. Да, мам, прилетел, – сказал в трубку Обнаров. – Все нормально. Нормально, говорю! Егор как? Я понял. Я перезвоню сразу после спектакля.

В гримерке его ждала художник-гример.

– Здравствуйте, Нона Иосифовна. Сегодня не я к вам, а вы ко мне?

– Здравствуйте, Константин Сергеевич. Куда же вы пропали? Все про вас спрашивают. Севастьянов хотел вас высоким гостям представить. Садитесь скорее. Через пять минут начало. Ну, да, у вас выход не сразу. Успеем.

Обнаров сел в кресло, закрыл глаза. Было хреново. Сердце билось, точно напуганное, перед глазами плыли радужные круги, холодный липкий пот струился по голове, по шее за ушами, по спине. С подлокотника он взял полотенце, вытер лицо и шею.

– Извините.

– Вы тоже нервничаете? – улыбнулась Нона Иосифовна. – Ой, я прямо вся сегодня на нервах! Даже руки дрожат.

Обнаров усмехнулся, дотянулся до бутылки с водой, стоявшей на столике, сделал несколько больших глотков.

– Тончик потемнее мне сегодня положите.

– Да я уж поняла. Больно бледный вы. А все нервы…

– Здорово, Старый! – Сергей Беспалов хлопнул Обнарова по плечу. – Ну что, сегодня мы шуты у трона королей?

На Беспалове был строгий черный костюм, но вместо полагающейся белой рубашки из-под пиджака выглядывала грязная, разодранная в нескольких местах майка, а на голой шее красовалась черная атласная бабочка.

– Весь театр на ушах. Севастьянов устроил фуршет в малом зале. Расточает комплименты супругам президентов, ужом вокруг них вьется. Симонец лично обнюхал каждого актера, угрожал придушить, если учует запах спиртного. Серебряков час назад устроил взбучку звукорежиссеру за то, что микрофоны фонят. Чего тут было, вспомнить страшно! Чонышев под угрозой увольнения запретил контролершам и гардеробщицам делать угрюмые лица, сейчас, говорят, ходит, проверяет.

– Константин Сергеевич, давайте глазки подрисуем, – сказала гримерша.

– Давайте. И хватит. Все. Отпустите меня.

– Да-да, одна минуточка.

По внутренней радиотрансляционной сети зазвучали первые такты увертюры, которой начинался спектакль. Под увертюру пополз, распахнулся занавес.

Обнаров поднялся, тряхнул головой. Картинка медленно поплыла и закачалась. Он снял с вешалки костюм и, сделав над собой усилие, стал одеваться.

– Костя, ты чего, пьяный что ли? – понизив голос, спросил Беспалов.

Обнаров искоса глянул на него.

В наплечную кобуру под руку слева он вложил пистолет, надел белые перчатки, на плечи накинул широкую накидку-плащ. По задумке режиссера этот плащ, как огромное черное крыло, должен развеваться над зрительным залом в момент первого появления Головореза Мэтью, который по наклонной закрепленной над залом лонже, подобно огромной черной птице, с десятиметровой высоты спускается-парит через весь зрительный зал на сцену и приземляется как раз там, где в руках проходимца Ганса трепещет новая добыча – прекрасная аристократка Елена.

Обнаров оглядел себя с ног до головы, надел микрофон.

В отличие от своего дружка Ганса Головорез Мэтью был одет исключительно роскошно, как и подобает по происхождению аристократу, по судьбе предводителю шайки головорезов – Дубровскому в немецком варианте: дорогой черный костюм, белоснежная рубашка, шелковый галстук, начищенные туфли.

– Серый, ты, пожалуйста, со шпагами без импровизаций. Мне бы сегодня на ногах устоять. Еще. Когда мы с мостков по лестнице подниматься будем, иди рядом. Боюсь, сегодня с этих узких ступенек я навернусь. У меня плывет все.

Беспалов смотрел на друга испуганными глазами.

– Костик, что, Тая умерла?

Обнаров вздрогнул.

– Что ты говоришь такое?! Просто дважды, вчера и сегодня, у меня брали кровь для нее. Прямое переливание. Препротивная процедура, скажу я тебе, с еще более омерзительными последствиями. Отсюда слабость. Как летел, как сюда ехал, ни хрена не помню! Помню, какой-то сопливый дэпээсник меня из машины тащит, а я сплю на ходу.

– У сцены врачи дежурят. Я сейчас позову.

– Не надо! – дрожащей рукой он ухватился за спинку стула, потом оперся на нее руками, склонился, зажмурился. – Серый, не в службу, а в дружбу. У меня пачка сока гранатового в сумке, плесни в стакан, а то подохну.

Едва Обнаров пригубил напиток, в гримерную влетел разъяренный Симонец.

– Какого черта вы здесь сидите?! Уже увертюра пошла! Обнаров… – он по-бабьи всплеснул руками. – Нет, Константин Сергеевич, я уродов, шестерочных, понять могу: жрут для храбрости. Но ты-то! Ты!!! Ты-то куда винище хлещешь?! Тебе высотные трюки работать! На тебя главы мировых держав посмотреть пришли! Бельма зальешь, а последствия мне разгребать? Распустил тебя Олег-то наш Ефимович! Что, звездная болезнь разум застит?! Не помним, кто вскормил да пригрел? Назад в Питер захотелось?!

Обнаров залпом осушил стакан, бросил его зам. худрука в ноги, из верхнего ящика гримерного столика хладнокровно вытащил пистолет, отточенным движением снял с предохранителя и, глядя на Симонца пустым взглядом убийцы, сказал:

– Мироныч, я выпил столько, что мне Марианская впадина стала по яйца. Но стукануть ты вряд ли успеешь. Считаю до одного. Раз! – он вскинул руку, целя Симонцу точно в левый глаз, палец на спусковом крючке выбрал свободный ход.

– Костя, ты спятил! – крикнул побледневший как полотно Беспалов и схватил Обнарова за руку.

Пробубнив что-то нечленораздельное, Симонец испарился также быстро, как и появился.

Обнаров бросил пистолет в стол, ударом руки закрыл ящик.

– Тварь! – раздраженно бросил он. – Точно я ему соли на хвост насыпал! Питером достал меня! «Три пишем, два в уме…» – и уже мягче добавил: – Ладно, идти надо…

Беспалов круглыми, застывшими глазами все еще смотрел на Обнарова

– Серый, как маленький! Ё-моё! Пистолет – реквизит из «Мужского сезона».

Они переглянулись, разом прыснули от смеха и, обнявшись, пошли работать.

Спектакль явно удался. Спектакль искрился, точно шампанское, опьяняя действом всех, без разбору, будь ты студент или президент. Актеры пели, танцевали, устраивали опасные потасовки и жаркие бои на шпагах, проделывали опасные акробатические трюки. Действие летело, точно вихрь, стремительно и властно, сминая однообразие, вышибая то смех, то слезы, останавливаясь только там, где, как контраст, была необходима и уместна короткая лиричная печаль.

Раскинув руки в стороны, запрокинув голову вверх, точно моля о пощаде Всевышнего, Обнаров стоял в самом центре сцены, он уже произнес финальный монолог и ждал, когда упадет занавес, когда погаснет свет, ослепительно ярким островком выхватывающий его, тоже одетого во все белое, из темного мира жизни, сцены и зрительного зала.

«Странно, – думал он, – почему так долго не гасят свет, и почему аплодисменты сегодня так внезапно то появляются, то затихают, точно звук идет волнами? Что-то неправильно, что-то не так…»

Он сцепил до скрежета зубы, не дав телу рефлексивно вздрогнуть от кравшегося по спине мороза. Промокшая насквозь на спине и груди рубашка прилипла к телу и теперь казалась ему ледяной.

Темнота стала вдруг с шипением расплываться, превращаясь в противный серый туман, украшенный яркими мерцающими блестками.

«Господи, не сейчас! – взмолился он и под аккомпанемент дребезжащих в висках колокольчиков сделал глубокий вдох, один, потом другой. – Занавес… Мне нужен занавес…»

Лицо стало мгновенно мокрым от холодного липкого пота. Сердце надрывно билось, неестественно шевелясь в груди.

– Костя, здесь врачи, – услышал он идущий эхом голос Беспалова. – Держись, Старый! Сейчас занавес дадут!

Наконец наступила полная темнота, точно мир нырнул в черную воду, софиты погасли, раздался знакомый шорох занавеса.

«Теперь можно…» – сказал себе Обнаров и мгновенно потерял сознание.

– «Горох» первым на поклон выходит и делает минимум пять подходов. Медленно! Я внятно вам объясняю? Медленно! – услышал он взволнованный голос Симонца. – Нам Обнарова надо успеть в чувство привести. Ему хотя бы раз на поклон выйти. Чего сидим, вашу мать?! На сцену! Не по чину «шестеркам» заставлять себя ждать. Ну, что вы сидите, медицина? Делайте уже что-то, делайте!

– Он у вас что, наркоман? – спросила врач, разглядывая вены на правой руке Обнарова с синяками и следами от уколов.

– Он у нас алкоголик! – с издевкой пояснил Симонец. – Пить надо меньше.

– У него жена в больнице. Он вчера и сегодня для нее кровь сдавал. Это следы от прямого переливания крови, – сказал врачу Беспалов.

– Тогда все понятно. Господи, как же он на сцену-то смог выйти?! Ему обязательно лежать надо!

– Ну что вам понятно? – орал Симонец. – Мне артист на поклон нужен. Давайте как-то поактивнее, или я обеспечу вам неприятности!

Обнаров почувствовал, как кто-то взял его за запястье.

– Сейчас он придет в себя, пульс стабилизируется.

– Поднимайте же его! – орал Симонец. – Не выйти на поклон он не может! Это неуважение к восьми президентам!

– Слушайте, у вас не театр, а просто гестапо какое-то! – вспылила врач. – Уйдите отсюда! Я вас уже слышать не могу!

– Спасибо, доктор, – слабым голосом произнес Обнаров и открыл глаза. – Дайте воды.

Беспалов тут же открыл и подал ему бутылку минералки, заботливо придерживая бутылку в трясущейся обнаровской руке.

– Серый, я финал не завалил? Занавеса дождался?

– Дождался. Ты молодец!

– Пойдем на поклон.

Беспалов с врачом помогли ему встать. Обнаров отстранил их и сделал несколько шагов к сцене, потом опасно покачнулся, ухватился за плечо следовавшего за ним по пятам Беспалова.

– Братцы, идти-то я не могу. Мотает меня… – виновато сказал он.

Беспалов с болью смотрел на друга.

– Давай вот что сделаем. Ты, я, Папаянц, Золотов вместе выйдем, как ближайшее окружение Мэтью. Встанем, обнимая друг друга за плечи. А мы с тобой, Костя, так и выйдем обнявшись. Встанем по центру сцены. Витька и Жорик пусть цветы нам таскают.

– Гениально! На сцену! Мгновенно на сцену! – суетился Симонец. – Родные мои, хорошие, сделайте для меня это!

В лучах софитов в центре сцены они стояли вдвоем, обнявшись, как старые друзья. Свита Мэтью собирала у благодарных зрителей цветы и складывала их к ногам своего главаря.

– Костя, правую руку согни в локте. Пятно крови на рубашке, как укол в вену делали, – с деланной улыбкой говорил Сергей Беспалов Обнарову. – Слушай, а ничего задумка. Народ думает, у нас фишка такая – цветы самим не брать. Пойдем или понаслаждаемся?

– Серый, отвези меня домой, прямо сейчас. Умоляю! Иначе меня с банкетом достанут, а у меня сил нету. Только мою сумку с документами из гримерки возьми.

– По-о-онял, – протянул Беспалов. – Улыбаемся, машем и уходим.

В машине, уже у подъезда дома, Беспалов тряхнул уснувшего Обнарова за плечо.

– Костя, приехали. Пойдем, провожу.

– Только до подъезда я сам, а то сфотографирует какая-нибудь сука, напишут – пьяный. Мать расстроится.

Прощались у дверей квартиры.

– Зайди, – попросил Обнаров.

– Не… Не… Отдыхай. У тебя где машина-то?

– В «Шереметьево», на стоянке осталась.

– «Разбор полетов» Севастьянов назначил на час дня. В половине двенадцатого я за тобой заеду.

Обнаров протянул Беспалову руку.

– Спасибо тебе, Серега. Ты меня сегодня здорово выручил.

Они коротко обнялись. Беспалов похлопал Обнарова по спине.

– Держись! Держись, Старый! Не раскисай. Все будет хорошо.

Взяв из трясущихся рук Обнарова ключи, Беспалов открыл дверь, кивнул ему на прощание и, не дожидаясь лифта, побежал по лестнице вниз.

Будильник разбудил его ровно в восемь.

Обнаров посмотрел на кроватку, где спал Егор. Детская кроватка была пуста. Сделав над собой усилие Обнаров сел, подозрительно оглядел себя. На нем был сценический костюм, на ногах сапоги-ботфорты.

– Черт побери! – досадливо проворчал он и стал переодеваться, преодолевая приступ головокружения и тошноты.

Мать и сынишка были на кухне.

– Доброе утро, – сказал Обнаров, входя.

Мать хлопотала у плиты. В ответ на пожелание доброго утра она обернулась, смерила сына холодным взглядом, не произнеся ни слова, отвернулась опять и стала мешать ложкой что-то в кастрюльке. Сынишка в детской сумке-коляске лежал на диване и играл с погремушкой.

– Привет, мой родной. Как наши делищи?

Он погладил ребенка по грудке, пощекотал пальцами по пухленькой розовой щечке. Сын крепко схватил ручонкой его за палец и заулыбался, радостно забив ножками.

– Ну-ка, давай, приподнимайся, цепляйся, держись.

Отнюдь не любезно мать поставила перед ним стакан, наполненный огуречным рассолом.

– Что это? – спросил Обнаров озадаченно.

– Рассол.

– А-а-а… – протянул он, взял стакан и попытался сделать глоток.

Ком тошноты тут же подкатил к горлу, он судорожно сглотнул и кинулся в туалет.

– Уже и рассол не лезет! – глядя на вернувшегося из ванной, позеленевшего сына, жестко сказала Марта Федоровна. – Лучше бы тебе так спиртное не лезло. Имей в виду, опохмелиться – не дам! Сколько ж надо было выпить вчера?! Матерь божья! Идет, светушки белого не видит, глаза стеклянные, из стороны в сторону шатается, как меня не зашиб в потемках, диву даюсь! Не совестно тебе? Морда твоя бесстыжая! Обо мне не думаешь, так хотя бы о сыне да о жене подумал. Ты же не один. Костя, ты теперь – отец семейства!

Обнаров молча открыл холодильник, достал батон ветчины и отрезал толстый кусок. Потом, так же молча, он отрезал кусок мягкого белого хлеба, сел на диван и стал есть.

– Ты омерзителен! – подытожила мать.

– Мам, ладно тебе. Посидели чуть-чуть после спектакля. Выпили. Что тут такого? Мне же не тринадцать лет, – с мнимым раскаянием произнес он.

– С этого все и начинается! Твой отец большую жизнь прожил, трудную, а до такого состояния, как у тебя вчера, ни разу не напивался. Стыдобина какая! Видеть тебя не могу!

– Мам…

– Не «мам»! В зеркало на себя посмотри. Лицо серое, под глазами мешки, руки дрожат. Иди, белье Егоркино стирай. Гора в ванной скопилась. Хоть протрезвеешь, негодник!

Обнаров улыбнулся сыну, постучал пальцами по погремушке. Игрушка зазвенела, блестящие фигурки забегали в ней туда-сюда к неописуемому восторгу ребенка.

– А ведь и правда, Егорка, пойду-ка я стирать. Мам, только покорми меня. Есть очень хочется. В одиннадцать тридцать за мной Серега заедет. У нас разбор спектакля.

Мать неодобрительно посмотрела на него.

– Я тебе не прислуга.

– Понял. Обойдусь, – покладисто согласился Обнаров и ушел в ванную.

Он развешивал белье в сушильном шкафу, когда ровно в одиннадцать тридцать позвонил Беспалов и сообщил, что подъехал и ждет.

– Елки-палки, поесть не успеваю, – сказал Обнаров с досадой и стал одеваться.

Потертые голубые джинсы, белая с непонятным черным узором футболка, щеголеватая потертая легкая кожаная куртка.

– Мама! – крикнул Обнаров. – Я ушел. Я вернусь часам к пяти. Может, дождь прекратится. С Егором погуляю.

Мать не ответила.

Он заглянул в комнату. Мать сидела на кровати возле Егора, лежавшего на животике и учившегося ползать.

– Мама, я вернусь к пяти. С Егором погуляю. Не скучайте. Пока!

Мать не взглянула, не сказала ни слова. Обнаров понимающе кивнул и вышел.

После «разбора полетов» вдвоем они сидели в кафе, что в здании театра. После борща Обнаров с аппетитом ел уже третий бифштекс, с удовольствием добавляя к бифштексам картофельный гарнир и парочку салатов.

– Слушай, Серый, какое счастье, что здесь вкусно готовят! – с удовлетворением говорил он. – Иначе просто край. Представляешь, мне мать бойкот устроила.

– Чего?

– У тебя все нормально со слухом. Да, самый натуральный бойкот, со всеми атрибутами: не кормит меня, не разговаривает. Представляешь? – он отпил гранатовый сок до половины стакана, довольно выдохнул, улыбнулся. – Фу-у… Хорошо-то как! Жрать хотелось, как год не кормили. Ты чего не ешь?

– Ольга с утра пельмени делала.

– О-о!

– Лучше б не делала. Не доварила, что ли? Желудок болит.

– А я говорил тебе: «Не женись на актрисе». Актрисы только и умеют, что задом вилять.

Обнаров обернулся к официантке.

– Зиночка, а можно мне чашечку горячего зеленого чая? Только горячего. Хорошо?

Та с улыбкой кивнула и пошла к бару.

– Костик, бойкот-то за что?

– Представляешь, мать видела меня вчера в непотребном виде, ну и подумала, что пьяный, – склонившись к Беспалову, понизив голос до шепота, сказал Обнаров. – Утром мне читала лекцию об ответственности перед семьей и вреде алкоголизма.

– Ситуация… – улыбнулся Беспалов. – Чего не объяснился?

– И что скажу? Моих объяснений и здоровое сердце не выдержит. Ладно! Букет цветов куплю, чмокну в щечку, пообещаю исправиться. Материнское сердце доброе, простит.

– Костя, там, у Таи, чего, правда так худо?

Официантка принесла чай, заменила пепельницу и с милой улыбкой удалилась.

– Что тебе сказать, Сережа, чтобы не соврать?

Обнаров нахмурился, чувствовалось, что говорить на эту тему ему крайне сложно.

– Тая устала, она измучена. Психологическое состояние на двойку с минусом. Физическое – не лучше. Говорит, что хочет умереть. Она высохла до мумии. Волосы все выпали. По всему телу ужасные кровоподтеки, будто ее нещадно били. Я должен рядом быть, а я здесь прохлаждаюсь, бабло скребу. Как старый ростовщик, прикидываю, сколько туда, сколько сюда, где ужать, из кого выжать, хватит, не хватит. Голова как калькулятор стала … – он грустно улыбнулся, отхлебнул горячего чаю, обжегся и нервно поставил чашку на блюдце. – Еще две недели, и будет ясно: либо ремиссия достигнута, и тогда следующий этап – этап возвращения к жизни, либо… – он резко выдохнул, тряхнул головой. – Все, Серый! Не мучай меня.

Он скомкал, бросил салфетку на стол, из сумки достал сигареты, закурил.

– Прости меня, – угрюмо сказал Беспалов. – Вот, возьми, Костя. Это тебе.

Беспалов положил на стол пухлый почтовый конверт.

– Что это?

– Деньги. От нас с Олькой. Для Таи. Пригодятся. Здесь тридцать тысяч «зеленых». Тебе ж в Израиль лететь, а лететь не с чем.

– Это же твоя дача в Испании. Ты же дачу купить хотел.

Беспалов безразлично пожал плечами.

– Заработаем.

– Спасибо. Ты даже не представляешь, как здорово меня выручил! Серый, но я не скоро верну.

– Забудь, дурья твоя башка! Не в долг это. В подарок! Слушай, Костик, – вдруг оживился Беспалов, – эти девки точно по твою душу. По хитрым мордам вижу.

Три девушки лет двадцати через зал решительно направлялись к их столику.

Обнаров взял со стола темные очки, надел.

– Ой, извините нас, пожалуйста! – бойко начала одна из девушек. – Константин, мы хотели бы попросить у вас автограф. Мы вас через окно увидели. Мы вас так любим!

– Да! Константин, вы такой классный! Такая лапочка! Ну, пожалуйста! – поддержала ее другая.

– Пожалуйста! – сказала третья. – Мы вас просто обожаем! Вам нет равных! Вы – талантище! Вы – современный Николай Крючков или Евгений Урбанский!

– Я всего лишь Константин Обнаров. Извините…

– Ой, ну пожалуйста!

– Мы очень вас просим!

– Очень-очень!

– Костя, они не отстанут, – обреченно констатировал Беспалов. – Так и будут ныть.

– Я имею право пожрать спокойно?! – с плохо скрываемым раздражением спросил он.

– Мы подождем. Вы извините нас, – тут же отозвались девчонки. – Мы у входа вас подождем. У нас зонт есть, один на троих, правда… – смущенно наперебой загалдели они. – Но дождь уже кончается.

Обнаров глянул в залитое дождем окно.

– Черт бы вас побрал! Давайте. Что, где писать?

Он хмуро взял записную книжку одной из девушек и, спросив имя, написал: «Алене. Счастья и любви», – и расписался. Вторая девушка подала ему зачетку.

– Вы бы мне еще паспорт предьявили… – растерянно развел руками Обнаров.

– А вы на форзаце, – улыбнулась девушка. – Просто нет больше ничего.

Уточнив имя, Обнаров написал: «Жанна, успехов вам!», – и расписался.

– А мне прямо на фотографии. Можно?

Третья девушка протянула ему его фотографию.

– С головой все в порядке? – мельком глянув на девушку, хмуро уточнил Обнаров. – Классных парней море, а вы за химерой гоняетесь. Как звать?

– Таисия.

Ручка замерла в руке Обнарова, у рта залегли две глубокие складки.

– Серж, закажи водки, – каким-то чужим, хриплым голосом попросил он.

– Так… Закажу! Отчего не заказать-то? Зиночка, котик, водочки сделай нам по сто пятьдесят. В темпе! – сказал Беспалов официантке.

Обнаров сосредоточенно смотрел на фотографию, все никак не решаясь что-либо написать. Одно ему казалось банальным, другое – глупым, третье – надоевшим и тупым.

– Ты чего там, поэму сочиняешь? Закругляйся. Водка греется! – подогнал его Беспалов.

«Будьте счастливы, любимы и удачливы. Желаю вам поменьше расставаний и побольше встреч! С уважением, К. Обнаров», – наконец написал он и вернул фото и ручку девушке.

Поблагодарив и выразив еще раз свое восхищение кумиру, девушки ушли.

– Вот чего ты заводишься? – нравоучительным тоном начал Беспалов.

Обнаров выпил свои сто пятьдесят, хмуро сказал:

– Помолчи сейчас.

– Нет, как автографы раздавать, так ты, а как молчать – я! Это чересчур! Как актера, бабы не любят меня. А женская аудитория – две трети популярности. Меня это задевает, но я не делаю из этого трагедии. Я не кислый. Я такой острый, огненный перчик. Хо-хо! Старый, а ты кислый, и кислый ты мне жутко не нравишься. Ты похож на вареный лук в супе.

Обнаров грустно усмехнулся.

– Ты вспомни, какие дифирамбы тебе сегодня Севастьянов пел, как он тебя в пример нам ставил. «Финал, финал, дорогие мои, сразил всех наповал…» – довольно точно копируя и голос, и интонации худрука, произнес Беспалов. – «Да-а-а… Эта молитва под самый занавес потрясла меня до глубины души! Я не понимаю, как спектакль мог существовать без нее все это время?! Как поразительно точно! Как талантливо! Как тонко прочувствован материал! Я видел слезы… Понимаете, дорогие мои? Слезы на лицах самых жестких и волевых людей нашего века!»

Обнаров грустно усмехнулся, вспомнив, как молил Бога дать ему силы дождаться занавеса. Он посмотрел на часы.

– Где же твой ресторатор? Мне еще на примерку надо успеть, а это двенадцать наименований. Кстати, держу пари, встречаться с ресторатором не в его ресторане – дурной тон.

– Ничего-ничего. Ты человек занятой, ходить к нему в рестораны тебе некогда. Потому встреча в кафе, в здании театра, вполне естественна. Ты выкроил десять минут своего драгоценного времени между репетицией нового спектакля и примеркой гардероба для новой картины.

– Валера Юдин тебе не родственник?

– Не волнуйся. Будет ресторатор. Он на твой особняк давно глаз положил.

– Еще бы…

Обнаров опять закурил и стал сосредоточенно смотреть в окно, за которым лил дождь, и все никак не наступала золотая осень, с ее сухими, теплыми и солнечными днями.

В кафе он должен был встретиться с бывшим одноклассником Беспалова, а ныне известным московским ресторатором Олегом Андреевичем Курочкиным. Предметом встречи предполагалась сделка. Все же, несмотря на осторожные прогнозы врачей, Обнаров надеялся на лучшее. Он не мог объяснить, но в нем жила абсолютная уверенность, что жена поправится. Да, будет трудно, очень тяжело, но поправится. По словам врачей, по завершении второй фазы индукции ремиссии необходимо будет приступить к курсу консолидации. Денег оплатить весь курс у Обнарова не было. Поэтому он продавал превосходный белоснежный особняк на берегу Истры, предмет зависти и вожделений соседей и гостей. Можно, конечно, было начать переговоры с англичанами о выплате остатка гонорара за сериал «Капитан», но по сути работа была еще не закончена, картину озвучивали, отдельные эпизоды доснимали до сих пор, необходимость в досъемке возникала по мере монтажа картины, а монтаж был в самом разгаре. Гонорары за текущие российские проекты были каплей в море и не могли покрыть предполагающиеся затраты.

– Слушай, Сергей, а как сейчас антиквариат продают?

– Ты решил переквалифицироваться?

– Мне надо продать коллекцию старинного оружия и картин из дома на Истре.

– Думаю – не вопрос. Любой уважающий себя антиквар почтет за честь…

– Где ж найти такого антиквара? Коллекция стоит хороших денег. Дробить не хочется, да и выйдет дешевле, – Обнаров вздохнул. – Собирал, собирал… Думал, хорошее вложение капитала… Дом да коллекция, больше и нет ничего.

– Жалко коллекцию. Там же столько подарков от великих нашего времени! По твоей коллекции историю мирового кино изучать можно. Это же все равно, что содрать кожу!

– Мне тупо нужны деньги.

– Надо искать другой источник.

– Зачем?

– Ты столько вложил души в этот дом и в эту коллекцию.

– Моя душа, Серый, временно поселилась в Израиле.

– Добрый день, господа! Простите великодушно за опоздание. Никак не мог припарковаться.

Мужчины обменялись приветственными рукопожатиями.

– Позвольте, я к делу, – начал ресторатор. – Константин Сергеевич, меня Сергей предупредил, что у вас мало времени в связи с репетицией спектакля.

Обнаров выразительно глянул на невозмутимого Беспалова.

– Вы хотите продать особняк на Истре. Я хочу его купить. Сколько за него просите?

Обнаров взял бумажную салфетку, написал на ней цену, передал ресторатору.

– О-о-о!!! У вас хороший аппетит! Простите за каламбур.

Курочкин положил салфетку в карман, откинулся на мягкую спинку стула и со знанием дела начал рассуждать.

– Земельный участок при доме запущен, требует серьезных вложений в ландшафтный дизайн. Минимум тысяч триста. Все сантехническое оборудование в доме необходимо менять, оно устарело. Его замена выльется в косметический ремонт почти всего дома. На крыше у вас шифер. Это прошлый век. Крышу надо менять. Теперь посчитайте и уменьшите сумму минимум тысяч на семьсот наших, извините, деревянных.

– В таком случае, – спокойно заключил Обнаров, – мы не договоримся. Вы прекрасно знаете, Олег Андреевич, что особняк стоит гораздо больше, чем я за него прошу. За него выложат без звука требуемую сумму хотя бы потому, что он принадлежит именно мне, хотя бы потому, что по нестриженным газонам ступали мои ноги, а моя задница согревала советские унитазы! Прошу меня извинить, я обязан быть на репетиции. Спасибо, что уделили мне время.

– Подождите-подождите. Что ж вы так, сразу, Константин Сергеевич? Дайте поторговаться!

– Я хочу продать этот дом и забыть о нем. Цену я не убавлю. Поклонником нестриженных газонов, шифера и советской сантехники вы все равно не станете.

– Не надо иронии, Константин Сергеевич. Когда и куда мне перевести деньги?

– Отделение Сбербанка на Щербаковской знаете? Там завтра в двенадцать.

– Я хотел бы также приобрести вашу знаменитую коллекцию старинного оружия и картин, без них особняк утратит изысканность.

– Это обойдется дороже, чем сам особняк, Олег Андреевич. К тому же я не намеревался продавать эти вещи.

– Может быть, вы все-таки передумаете? – ресторатор написал на бумажной салфетке предлагаемую цену и передал салфетку Обнарову.

Обнаров смотрел на цифры. Вместе с выручкой от продажи особняка, вместе с его гонорарами за последний месяц денег хватит на оплату курса консолидации и чуть-чуть останется.

– Согласен. Завтра в двенадцать в банке на Севанской.

– Ах, Егор, Егор, карапуз мой, любимый! На дачу бы тебя, на озеро, подышать свежим лесным воздухом. Ну, ничего, съездим еще. Вот, мама наша поправится, и съездим. Все вместе. Да? – Обнаров посмотрел в окно, вздохнул. – Дождь не прекращается. На улице противно и сыро, да и темнеет уже. Гулять мы сегодня не пойдем. Пойдем-ка лучше на балкон, минут пять воздухом подышим.

Он завернул ребенка в теплое одеяло, взял на руки.

– Куда тебя несет! – закричала мать. – Уронишь мальчика! Еще после вчерашнего не отошел! Руки трясутся! Дай сюда! – и Марта Федоровна бесцеремонно забрала-таки из его рук сына.

Она развернула ребенка, сняла теплую шапочку.

– Никуда мы не пойдем, маленький. Мы будем дома, с бабушкой! Правда?

Обнаров посмотрел на свои руки, руки действительно дрожали. Он сокрушенно покачал головой.

– Мне больно, ты делаешь еще больнее. Зачем, мама?

Мать не ответила.

– Никогда бы не подумал, что так может быть, но мне неуютно в собственном доме. Чтобы не раздражать тебя, я буду на кухне. Вскипячу чайник. Приходи пить чай.

Мать не пришла.

Вечером она не дала ему купать ребенка.

– Я двоих вырастила и третьего выращу! Не дам ребенка, не подходи! – ответствовала она и закрылась с мальчонкой в ванной.

Он простоял под дверью все время, пока Марта Федоровна купала внука, чутко прислушиваясь к каждому звуку.

Искупав ребенка, Марта Федоровна уложила его в кроватку, недовольно вырвала из рук Обнарова бутылочку с манной кашей и стала кормить ребенка. Сидя на кухонном диване, он долго слушал, как мать поет мальчонке колыбельные, которые, наверное, пела и ему самому, слушал – и незаметно уснул.

Его разбудило неясное прикосновение, точно кто-то гладил его по руке. Обнаров открыл глаза и увидел заплаканную мать.

– Что это такое? – мать указала на следы уколов и синяки на его правой руке.

Обнаров опустил закатанные до локтей рукава рубашки.

– Я не хотел, чтобы ты видела.

Мать сокрушенно покачала головой.

– Я думала, сильным тебя вырастила, а ты, значит, наркотики потихоньку колешь! Покажи другую руку! – потребовала Марта Федоровна.

Обнаров послушно закатал рукав.

– Нет больше моих сил! – Марта Федоровна пошатнулась, ухватилась за сердце.

– Мама!

Обнаров подхватил мать, усадил на диван, подал воды, присел перед нею на корточки.

– Ну, все, мам, все. Успокойся.

Мать тяжело перевела дыхание:

– Хорошо, что отец не видит.

Обнаров вздохнул, погладил мать по коленке.

– Мам, это не наркотики. Тае делали прямое переливание крови. Я был донором.

Мать растерянно смотрела на него.

– Таечке совсем плохо, да? – дрогнувшим голосом спросила она.

– Теперь много лучше.

Он отвернулся, он искренне хотел, чтобы это было правдой.

– Господи, что делается… Прости меня, сын. Мне стыдно.

– Забавно…

– Что?

– Забавно, что ты совсем не знаешь меня…

Строчки ложатся ровно и бегут одна за другой, почерк врача легкий, летящий.

«…15 сентября 2005 года. Тридцать восьмой день терапии. Достигнута ремиссия. В анализах крови исчезли бласты [49] , нормализовалось число эритроцитов и уровень гемоглобина. В костном мозге бластоз 3 % (критический уровень 5 %). Самочувствие больной улучшилось. Исчез геморрагический синдром [50] , бледность кожи несколько уменьшилась. Настроение стало более оптимистичным. Параллельно курсу химиотерапии проведена профилактика нейролейкемии [51] по программе (эндолюмбальное введение [52] метотрексата 12,5 и цитозара 5-15-30-30-30 мг раз в четыре дня). Оплата первой фазы курса консолидации произведена полностью по договору №LGF-47778 от 15 сентября 2005 года».

Обнаров вошел в палату жены со смешанным чувством. Был страх, так как увидеть сегодня жену в том же состоянии, что и в прошлый визит, услышать ее желание умереть было страшно. А если ей стало еще хуже? Страх тормозил, останавливал. И в то же время он рвался туда, к ней, ноги сами его несли, так как в палате была женщина, которую он любил так, что словами выразить не возможно.

Собравшись с духом, надев приветливую улыбку, Обнаров шагнул в палату.

– Приве… – начал было он.

Кровать была пуста. Жены в палате не было.

Мгновенно Обнаров почувствовал, как земля остановила вращение, стряхнув с себя его хрупкий мир иллюзий и надежд, и теперь он, этот мир, с бешеной скоростью летел в пропасть. Его моментально бросило в жар, потом в холод. Перед глазами встала врезавшаяся в память картина: тело, лежащее на каталке, накрытое простынёй, начавшее свой последний путь.

Не понимая точно, что и зачем он делает, Обнаров бросился из палаты искать врача или медсестру, он бежал по коридору, когда вдруг увидел ее.

Опираясь левой рукой о поручень, вмонтированный в стену, Тая тихонько шла по коридору. Она по-прежнему была исхудавшей, бледной, но у нее уже были силы, чтобы встать, и тихонечко идти по этому длинному, нескончаемому коридору.

Обнаров смотрел на жену как зачарованный. Он бы мог поклясться, что не делала жизнь ему подарка более ценного, чем сейчас.

Она увидела его, улыбнулась, остановилась, тихим, но уже имеющим живые, радостные краски голосом произнесла:

– А я вот покушать ходила…

Она опять улыбнулась, как-то по-детски, смущенно пожала плечами.

– Я теперь все время хочу есть. Анатолий Борисович говорит, что это очень хорошо.

Их разделяло пространство метров в пять. Как одержимый, он бросился к ней, сжал в объятиях ее маленькое, исхудавшее тельце и замер, благодаря Бога за явленное чудо. Потом он целовал ее лицо, руки, потом опустился перед женой на колени, обнял ее за талию, прижал к себе, от полноты чувств не в силах сказать ни единого слова.

Медперсонал и больные, видевшие эту встречу, деликатно перешептывались, радостно кивая на супругов.

Немного свыкшись с чудом, он подхватил жену на руки и понес в палату.

В палате Тая попросила:

– Опусти меня, пожалуйста, на ноги.

Он нехотя подчинился. Он все еще шалел от нахлынувших чувств, точно тревога, накопленная за последние месяцы, разом ушла, растворилась в нечаянной радости.

– Таечка, любимая моя, какая же ты молодец! – Обнаров с восхищением смотрел на жену.

Он хотел было снова ее обнять, но Тая остановила.

Из тумбочки у кровати она достала журнал, не выпуская журнала из рук, обложкой сунула его в лицо Обнарову.

– Ты тоже молодец! – довольно спокойно сказала она.

Он смотрел на обложку, где был запечатлен обнимающим Киру Войтенко на том самом фуршете в Питере. Снимок действительно был удачным, потому что тот хищный взгляд, каким он смотрел на девушку, не оставлял никаких сомнений в его дальнейших намерениях.

– Тая, откуда это у тебя? – Обнаров не скрыл испуга.

– Дали русские доброжелатели.

Он вскинул руки, поспешил объяснить:

– Таечка, это же работа, игра. Не серьезно.

Она развернула журнал и тем же способом продемонстрировала супругу еще серию фото на набережной, где на фоне разведенного моста он обнимал все ту же Киру Войтенко.

Обнаров зажмурился. Его руки были на груди барышни, на ягодицах, жаркие объятия не оставляли места для двойного смысла.

Тая свернула журнал и сразмаху ударила им мужа в грудь. Журнал полетел на пол.

– Почему не по морде? – каким-то чужим, дрогнувшим голосом спросил он.

Она жестко взглянула в глаза. Он не отвел взгляда.

– Потому что не за что. Потому что доверие либо есть, либо его нет.

Став ногами на ненавистный журнал, Тая прижалась к мужу, положила голову ему на плечо, как любила делать когда-то. Он обнял ее. Оживший мир вновь обрел смысл и краски.

– Родная моя… Некоторым не хватает одной женщины, они переключаются на другую, третью, десятую. А мне не хватает жизни, чтобы любить тебя, одну-единственную. Ты слышишь?

Глава 5. «…И нет ничего нового под солнцем» [53]

Оставалась ровно неделя до Рождества. В воздухе витало ощущение праздника. Вероятно, поддавшись доброму расположению духа, доктор Михайлович дал волю эмоциям.

«…19 декабря 2005 года. Окончен курс консолидации , – писал он в истории болезни Таисии Ковалевой. – Общее состояние больной удовлетворительное. Стабильно уменьшается слабость, больная окрепла. Хороший аппетит. Температура тела стабильно нормальная. Улучшился внешний вид, восстанавливается мышечная масса, значительно уменьшилась бледность кожных покровов, повторений геморрагического синдрома нет. Болей в мышцах и костях нет. Из подключичной вены удален катетер, заживление ранки нормальное. Контрольные анализы крови и костного мозга удовлетворительные. 19 декабря 2005 года больная выписана домой с условием явки через полтора месяца для контроля состояния и проведения курса закрепляющей ремиссию терапии (реиндукции)».

Доктор Михайлович взял фотографию, прочел на обороте: «С искренней благодарностью и уважением. Обнаровы». Он долго смотрел на фото, потом сказал:

– Молодец, девочка. Ты у меня просто молодец!

Врач положил фотографию в историю болезни. По окончании курса реиндукции он оправит ее в рамку и повесит на стену в своем кабинете к другим многочисленным фотографиям выздоровевших, как память.

Тая переступила порог и застыла в нерешительности.

– Что? Что случилось? – забеспокоился Обнаров.

– Как странно… Я снова дома. Я думала, больше никогда сюда не вернусь.

– Все хорошо. Ты дома. Так будет всегда.

Обнаров улыбнулся жене, подхватил ее на руки, понес в спальню и посадил на кровать.

– Костенька, ну пусти же меня. Ты никак не можешь привыкнуть, что я могу ходить сама!

– Снимай шубу и приляг, я схожу за багажом.

– Как скажешь. Но я не устала.

Со странной полуулыбкой она разглядывала комнату, кроватку сынишки, детские вещи. За пять месяцев, проведенных в больнице, она отвыкла от домашнего уюта. Сейчас ей все здесь казалось чужим, точно ее здесь никогда и не было.

С двумя огромными чемоданами вернулся Обнаров. Он захлопнул входную дверь, сбросил обувь, куртку и пошел к жене. Все также, не сняв шубы, она сидела на кровати и отрешенно смотрела в пол. Он присел перед нею на корточки.

– Ты чего?

Медленно она перевела взгляд с пола на мужа.

– Я совсем не вижу своих вещей. Здесь ничего не напоминает обо мне, как меня и нет.

– А вот здесь? – Обнаров указал на свое сердце. – А вещи… Сейчас будут тебе вещи. Я же здесь не трогал ничего.

Он достал из шкафа несколько вешалок с халатиками, костюмчиками, которые жена носила дома, и положил на кровать рядом. Он склонился и из-под туалетного столика достал ее смешные, в виде двух котят, тапочки. Выдвинул ящики туалетного столика.

– Твою косметику я положил сюда, чтобы патронажные медсестрички не сперли. Они приходят делать Егору прививки и любят посидеть, с матерью о жизни поговорить. Как видишь, – Обнаров сел рядом с женой, – все по-прежнему.

– Не все, Костя. Мы другие.

Он улыбнулся, погладил жену по щеке, легонько поцеловал в губы.

– Я думаю, это хорошо. Мы способны понять, что такое счастье.

Она кивнула, сбросила с плеч шубу.

– Как же холодно в Москве. Я совсем отвыкла от холодов. Пожалуйста, выйди, я хочу переодеться в домашнее.

За ужином говорили обо всем и ни о чем. По неопределенным нюансам Обнаров чувствовал, что жена погружена в свои мысли, и эти мысли довольно мрачные. Как он ни старался, но так и не смог отвлечь ее от этих дум.

Конечно, врачи его предупреждали, что в ходе лечения серьезно пострадала психо-эмоциональная сфера его жены, что, несмотря на работу с нею психологов, для нее, как и для всех пациентов, прошедших химиотерапию, типичны депрессии, плаксивость, страх перед продолжением лечения, изменения в сфере межличностного общения, но одно дело, когда ты слышишь об этом, и совсем другое, когда ты с этим сталкиваешься, когда это касается родного, близкого, любимого человека.

Пока жена была в ванной, Обнаров помыл посуду, навел порядок на кухне, приготовил постель. Вскоре он услышал ее легкие шаги. Жена остановилась в дверях спальни.

– Пожалуйста, постели мне в другой спальне или в гостиной, – голосом, не выражающим ничего, попросила она, и как посторонняя, так и осталась стоять в прихожей.

– Если ты хочешь спать одна, давай я уйду на диван, а ты оставайся здесь. Здесь удобная кровать, ты хорошо выспишься, – сказал Обнаров.

Он ушел. Он долго стоял на балконе, думал и курил, курил и думал, потом бросил сигарету и пошел к жене.

На огромной постели она лежала, свернувшись жалким калачиком, укрывшись до подбородка одеялом. Обнаров сел на пол рядом с кроватью, погладил жену по голове, по щеке.

– Холодно? Может быть, еще одно одеяло принести?

Жена качнула головой.

– Поговори со мной, – он коснулся лбом сложенных на краешке кровати рук. – Тая, я так устал придумывать за тебя твои вопросы и твои ответы и беседовать с тобою только в мыслях. Я так устал придумывать тебя! Я так устал быть один! Я не могу больше…

Она взялась за краешек одеяла, подтянула его к глазам, вытерла выступившие слезы.

– Не плачь, не надо плакать. Все слезы в Израиле остались. Теперь будем жить и радоваться. Разве нет?

Она громко всхлипнула. Обнаров поднялся, сел на краешек кровати, поверх одеяла стал гладить жену по спине, по плечу, по руке, по повязанной косынкой голове.

– Поговори со мной, не плачь. Что-то ведь мучает тебя, раз ты плачешь… Мы можем обсуждать любые темы, как бы деликатно они нас не задевали. Жить, избегая друг друга, как сейчас, мы не можем. Это же просто пытка!

– Оставил бы меня в больнице! – сквозь слезы выкрикнула она.

– Что?! Что ты такое говоришь, Тая?

– Да! Я обуза тебе. Ты молодой, здоровый мужик. Зачем тебе нужна такая жена? Ты посмотри на меня, – она откинула одеяло, и сквозь ночную рубашку было видно ее исхудавшее тело. – Я стала девяностолетней старухой. Я попросила мне постелить отдельно, потому что мне стыдно ложиться с тобой в супружескую постель!

Обнаров укрыл жену одеялом, сгреб в охапку, придвинул к себе, обнял и, глядя в глаза, сказал:

– А теперь представь, что ты это я. Представь. Ты – я. Представила? Неужели я был бы тебе неприятен? Какая, к дьяволу, разница, сколько ты потеряла килограммов после болезни? Килограммы нарастут, у тебя вся жизнь впереди! И волосы вырастут. Я загибаюсь без тебя, неужели ты этого не видишь?!

Он оставил ее, молча поднялся и вышел, осторожно прикрыв за собою дверь.

В гостиной, выкурив сигарету, Обнаров стоял возле открытого окна и сосредоточенно смотрел на уснувший, заваленный снегом город. Пестрая ночная панорама. Совсем как жизнь. Пестрая…

Она осторожно тронула его за плечо, он вздрогнул. Она прижалась мокрой щекой к его спине, как когда-то.

– Прости меня, Костя. Прости, пожалуйста…

Он обернулся, обнял.

– Таечка, ты меня прости. Видно, что-то во мне не правильно, раз тебя посещают такие мысли.

На огромной кровати они лежали, тесно обнявшись, переговариваясь вполголоса, точно тая от остального мира свои секреты. Потом она уснула, а он долго не засыпал, слушал ее ровное дыхание, время от времени целовал в макушку и думал.

– Валера, дорогой! Замени вывеску на своем агентстве! Напиши вместо «Успех» «Провал», «Ужас». «Караул», все, что хочешь, но только не «Успех», потому что успеха у тебя не будет!

– Что ты, что ты, Талгат? Тьфу, тьфу, тьфу! – Юдин постучал согнутым пальцем по столу.

– По голове себе постучи! Я – твой самый доходный, самый постоянный, самый давний, самый преданный клиент. Но я больше к тебе не приду. Детям своим скажу, чтобы не приходили, друзьям своим скажу, коллегам, людям на улице скажу: «Люди, не ходите сюда. Здесь работает безответственный человек!». Ты подставил меня, Валера. Ты это понимаешь?! – сидя напротив Юдина, возмущался Талгат Саддулаев.

Юдин поерзал в кресле, поскреб подбородок и как ни в чем не бывало спросил:

– Да что случилось-то?

– Он спрашивает! Случилось, дорогой. Случилось!

– Что случилось?

Саддулаев склонился через стол к Юдину и очень доверительно спросил:

– Я тебе сценарий для Обнарова приносил?

– Приносил.

– Я тебя, как человека, просил его Обнарову передать?

– Я-то думал, случилось что! – вскинул руки Юдин.

Из ящика стола он вынул толстую папку и бросил на стол перед Саддулаевым.

– Забирайте, пожалуйста, ваш гениальный сценарий.

Юдин поднялся, пошел к шкафу, достал коньяк, тарелочку с засыпанным сахаром лимоном и два бокала, принес их, поставил перед Саддулаевым, потом сел рядом и, разливая коньяк по бокалам, сказал:

– Вот, сидишь в своем Лондоне, не знаешь ничего. Был у меня Обнаров. Предлагал я ему твой распрекрасный сценарий. Он его не взял.

– Как не взял? – искренне изумился Саддулаев.

– Руками, как! Не до того сейчас Константину Сергеевичу. Он сейчас выбирает что подороже, без акцента на содержание. Лишь бы бабки платили. У него жена болеет. Ему на лечение деньги нужны.

– Подожди, Валера. А что случилось?

– Что случилось, что случилось… Онкология. Молодая, прекрасная барышня… Талгат, до чего же баба красивая! Я их вместе в ресторане видел. Так весь вечер, разинув рот, пожирая ее глазами, и просидел. Представляешь? Костя ее по заграницам возит. Денег море в лечение вбухал. Один день в клинике, говорят, стоит три тысячи долларов. Короче, он продал все, что было, работает, как каторжный, еще сын на нем, мать. У матери то сердце с давлением, то нога отказывает. Смотреть на него больно. С Кости остались кожа да кости.

Юдин безнадежно махнул рукой. По его виду читалось: «Слава Всевышнему, что я не на месте Обнарова».

– Что делается… Я не знал.

– А ты со своим сценарием! Денежный эквивалент, достойный, предложи, потом напирай. Я позвоню, поговорю, убежу. Или убедю? Как там правильно-то?

– Ах, Костя-Костя… У меня же Костя без проб утвержден. Уже под него остальные пробы делались. Я уже снял половину. У меня даже гардероб главного героя по Костиным меркам сшит. Нет, конечно, бывают ситуации, когда ленивые продюсеры не хотят искать новые лица, эксплуатируют успешное прошлое актера. Валера, но ведь есть же актерские лица, которые сами по себе уникальны! Костя – уникальный артист. Кем я его заменю? В ком я найду его глубокий, проникновенный взгляд, его недосказанность, его самоиронию, его огромное внутреннее пространство? Я был уверен, что после «Капитана» проблем с Обнаровым у меня не будет.

– Я читал, что от телесериала «Капитан» у англичан «крыши» посрывало, что собираются какой-то орден Обнарову вручать, а киноверсия попала сразу в две номинации на «Оскар».

– Угу… – угрюмо кивнул Саддулаев.

– Что ж, сегодня и мы, россияне, на киноверсию поглядим. Спасибо за приглашение на премьеру!

– Валера, не знаешь, где сейчас Костю можно найти?

– Талгат, я знаю только, что в театре он взял отпуск на неделю. Два его спектакля отменены. За женой в Израиль собирался лететь. Ее после химиотерапии выписывают.

– Конечно, сегодня на прием по случаю премьеры Костя не придет…

– Не придет. Наш Обнаров теперь не тот. Светские рауты, кутежи, девки – все в прошлом. Говорят, он очень любит свою жену. Говорят, бывает такое…Бывает…

Помолчали.

– Талгат, а ты съезди к нему домой. Ты же не чужой, – вдруг предложил Юдин.

– Неудобно.

– А ты отвези ему гонорар. Причем достойный, а не ту мелочь, что предлагал. Возьмется работать. Ему деньги нужны. У него выхода нет.

– Это у меня выхода нет.

Марта Федоровна стояла в прихожей, одетая в шубу и шапку.

– Костя, все-таки я поеду, – настойчиво твердила она. – Тае надо помочь. Она не справится с Егором. Он уже большой, шустрый. Натворите бед!

– Мама! Пророчить не надо. Я Тае помогу. Тебе надо отдохнуть, ногу полечить. Поживешь у Наташки денька два, на процедуры поездишь, а там решим, – мягко, но настойчиво сказал Обнаров.

– Егор, не вертись! – строго сказала Наташа и застегнула мальчонке теплый пуховый комбинезон. – Все, братец, держи своего богатыря.

Обнаров взял сынишку на руки, улыбнулся ему, чмокнул в щечку.

– Прилетел, как ураган! – недовольно сказала Наташа. – Никогда не заедешь, не посидишь.

– Некогда, сестренка. В другой раз.

– Ох уж этот мне «другой раз»! Ближе к Новому году мы Таю навестить приедем. Можно?

– Конечно, можно.

Егор недовольно запищал, сперва потихоньку, потом громче, настойчивее.

– Все-все. Уходим. Жарко ему. Да и Тая в машине, волноваться будет.

Он вышел в коридор, нажал кнопку вызова лифта.

– Что ж ты нам раньше не сказал, что она здесь! Ну ты свинья, братец!

Обнаров обернулся к сестре, скорчил рожицу, хрюкнул.

– Нет, мам, ты только посмотри! Захрюкал!!! Полгода не хрюкал!

Наташа схватила шубу, ключи.

– Мам, я сейчас вернусь. Пойду хоть обниму.

– А я-то что? Меня зачем оставили? Я тоже пойду!

Лязгнули дверцы лифта.

– Вот что, дамы. Мы ждем вас в машине. Нам жарко. Мы сейчас заплачем.

Обнаров вышел из подъезда, прищурился от яркого солнца и искрящегося инея, поправил ребенку шарф, чтобы тот закрывал рот и нос. Морозный воздух штурмом ворвался в легкие. Хрусткий снег скрипел под ногами.

– Тридцатник к вечеру выжмет. Егор, как думаешь? – подмигнул он сынишке.

Он открыл переднюю правую дверцу.

– Таечка, держи нашего Бармалея.

Тая взяла сына на руки.

– Ой! Костенька, как же он вырос! Мой родной, мой любимый сыночек, как же я по тебе истосковалась!

В ее глазах моментально появились слезы.

– Тая, ты крепче держи его. Он переворачиваться будет. Он уже хорошо ползает.

Обнаров захлопнул дверцу, обошел машину и сел за руль.

– Господи, как же я много пропустила! Карапуз мой, любимый, какой же ты стал большой, все понимаешь, – она склонилась к ребенку, стала целовать его щечки.

– По-моему, он очень на тебя похож. Будет просто потрясающе красивый парень.

– Нет, Костик, он на тебя похож. Глаза не мои. Глаза-то твои.

– Хочешь сказать, я тоже поучаствовал?

– И нос.

– Мой длинный нос?! Никогда!

Тая с умилением смотрела на ребенка, трогала его за ручки, гладила по щечкам и слезы бежали по ее щекам.

– Таечка, смотри, делегация!

Наташа и Марта Федоровна подошли к машине и постучали Тае в стекло. Она приоткрыла дверцу.

– Таечка, хорошая моя, дай обниму тебя. Какая же ты молодец! – трогательно лепетала Наташа.

– Я сейчас опять заплачу, вы уж не ругайтесь, – виновато произнесла Марта Федоровна и поцеловала Таю в щеку. – Как я рада, дети, за вас. А Костенька-то, он же как ожил!

– А Костенька сейчас ругаться будет. Вы нам все тепло на улицу выпустили, – строго сказал Обнаров. – Закрывайте дверь! Официальный прием мы устроим позже. Все-все! Наташа, поддержи мать!

Он плавно тронул с места, посмотрел на жену. Их взгляды встретились.

– Я люблю тебя, – мягко сказал он. – Я очень сильно тебя люблю.

Пока Обнаров готовил обед, на огромной двуспальной кровати Тая играла с сыном. Мальчуган резво ползал, живо реагировал на погремушки, заводную машинку, бросался разноцветными резиновыми колечками, потом собирал их и складывал в банку, откуда с каждым добавленным кольцом доносилась приятная мелодия. Он сам старался садиться, а когда это не получалось, упрямо повторял попытку вновь. Он скоро понял, что играть сидя проще, когда под спиной есть опора, подполз к матери и сел, привалившись спинкой к ее боку. Однако прилежное сопение с разбором всяческих пирамидок длилось не долго. Улучив момент, карапуз пустился от матери наутек к краю кровати, где и был пойман, обцелован и, получив порцию щекотки, возвращен в безопасное место. Затея ему понравилась, бессчетное количество раз он пробовал удирать, и Тая порядком устала перетаскивать сына с места на место. Наконец, взяв за лапу зеленую надувную лягушку, он притащил ее к матери, погладил, поцеловал и, прижав к себе, совершенно чисто произнес: «Капа!»

– Костя, ты слышал?! – с восхищением спросила Тая у вошедшего в комнату мужа.

– Это он «ква» так говорит. Раз лягушку взял, значит, кормить пора. Пойдем, Таечка, покормим нашего богатыря, – он подхватил на руки сына, прижимавшего к себе лягушку. – Пойдем, пока все горячее. И надо его спать укладывать. Иначе перегуляет, капризничать будет.

Сын обернулся, протянул ручонку к Тае.

– Мама… Мама там? Мама сейчас покормит тебя вкусным супчиком, а потом баиньки.

– Иду, мой хороший! – Тая помахала сынишке рукой, потихоньку встала с кровати, пошла следом, и было заметно, что от занятий с ребенком она физически очень устала.

На кухне Обнаров посадил ребенка на колени, повязал ему на шею пестрый клеенчатый фартучек, дал в правую руку чайную ложку, на стол посадил лягушку.

– Костя, я боюсь его кормить, – честно призналась Тая.

– Ничего страшного. Суп я измельчил в блендере, так что жевать ему нечего. Корми, не бойся. Только смотри, он, бывает, ложку укусит и держит, назад не потяни, десну поранишь. У него два верхних зуба режутся, он любит чего-нибудь покусать.

– Как же ты с ним запросто! А я… Ой, у меня, кажется, руки дрожат!

– Смеешься – уже хорошо! – ободряюще улыбнулся Обнаров. – Завтра я возьму детский стульчик у Беспаловых, так что кормить Егора будет удобно, даже на руках держать не надо. Главное, лягушку не забудь накормить. Я заметил, что кормление этого зверя обостряет Егору аппетит.

Так, с шутками, они кормили малыша, потом Обнаров отнес его в ванную, умыл и насухо вытер личико полотенцем.

– Теперь обязательно на горшок, чтобы обойтись без лишней стирки.

Засыпал Егор под колыбельную мамы, впервые за свои почти шесть месяцев.

– Ты знаешь, Костя, у меня такое стойкое ощущение, как будто Егор только что родился, именно таким большим, – говорила Тая за обедом. – Нет, не бойся. Я не сошла с ума. Мне так страшно признать, что почти полгода он жил без меня! Как же ты справлялся с ним? Как же тебя на все хватало? Ты и работал, и ко мне летал, и с Егором сидел, и есть готовил, и стирал…

– Нимб у меня уже появился?

– Не надо иронии. Я просто хочу сказать, что горжусь тобой, и что мне с тобою очень повезло.

– Спасибо.

– Очень вкусный суп, Костя. Но доесть я не могу. Мне слишком много. Я допью витаминный коктейль от доктора Михайловича, и на этом – все.

Обнаров тут же поднялся, взял у жены тарелку, а на ее место поставил другую с рисом и паровой котлеткой. Из кухонного шкафчика он достал бутылку красного вина, разлил по бокалам.

– Прежде чем отказываться от второго блюда, попробуй хотя бы кусочек. Но сначала вино. Давай по капельке. Для аппетита. Теперь уже не натощак. Это настоящее грузинское вино. Свое. Кладезь минеральных веществ и витаминов. Мне Зураб Гагурия подарил. Это с его виноградника.

– Это тот красивый седой грузин, режиссер, который тебя зовет «дорогой моему сердцу Константин»?

– Да. Он просил нас пить это вино за твое здоровье, – Обнаров коснулся своим бокалом бокала Таи. – За твое здоровье! – несколько торжественно произнес он.

Обед был вкусным, и Тая не жалела хвалебных слов для мужа, хотя ограничилась ложкой риса да пару раз укусила котлетку. В конце трапезы она все же не удержалась, сказала:

– Я не буду спрашивать, как неприспособленный к жизни человек, который не умел даже поджарить яичницу, мог научиться готовить так вкусно, скажи, когда же ты все это приготовить успел?

– Пока вы с Егором играли. Это все не так долго, оказывается. Часа полтора…

Она задумчиво смотрела на него.

– Знаешь, иногда мне кажется, что я тебя совсем не знаю.

Он взял ее руку, поцеловал.

– Я обещаю тебя и дальше приятно удивлять.

– А все-таки, Костя, одной вещи не хватает.

– Какой?

– Постоянных телефонных звонков.

– Точно!

Они рассмеялись, вспомнив, что неугомонный телефон портил им тихие семейные посиделки.

– Я отключил телефон. Мобильный тоже. Есть ты, я и Егор. Все остальное неинтересно.

Тая потрепала его по волосам, едва прикасаясь тонкими пальчиками, погладила по щеке.

– Надо же, мой муж – максималист.

Он улыбнулся, взглянул на жену потемневшим, с поволокой, взором. Она отдернула руку, точно обожглась.

– Так! – он отвел взгляд, чуть смутился, посмотрел на часы, – Егор проспит еще часа два. Тебе обязательно нужно отдохнуть.

– После вина у меня просто слипаются глаза, и я боюсь, что до кровати уже не дойду.

– У тебя есть я.

Обнаров взял жену на руки.

– Даже если наше непредсказуемое правительство издаст закон, запрещающий носить жен на руках, я обязуюсь нарушать его регулярно.

Уложив жену в кровать, Обнаров заботливо поправил ей подушку, снял с ног тапочки, шерстяные носки и укрыл одеялом. Она поймала его за руку.

– Костя!

Он приложил палец к губам, заглянул в кроватку. Сынишка спал, раскинув ручонки в стороны, с каким-то особенным довольным выражением лица. Обнаров лег поверх одеяла, обнял жену, чмокнул в не прикрытое одеялом плечо. Тая улыбнулась, погладила мужа по руке.

– Ты не уйдешь?

– Никогда.

– А почему лег поверх одеяла?

– Током бьет.

Мороз поскрипывал снегом под торопливыми шагами, искрился инеем на заледеневших ветках, студил дыхание, забирался под теплый финский пуховик. Луна, точно холодный уличный фонарь, висела над кронами деревьев. В темном вечернем небе луну окружал мутный световой ореол – предвестник сухой морозной метели.

Обнаров поежился от бьющего в лицо колючего ветра, в который уже раз пожалев о забытых дома перчатках, на ходу поудобнее перехватил зажатые в замерзших руках пакеты с продуктами, шумно шмыгнул носом и легкой трусцой побежал по тротуару через двор к подъезду.

– Костя! Костя, подожди!

Обнаров остановился, заскользив подошвами по утоптанному снегу.

Из припаркованной недалеко машины вышел человек и, гулко хлопнув дверцей, пошел к Обнарову.

– Талгат?! Что ты здесь делаешь?

Обнаров поставил на снег два пакета, что держал в правой руке, и протянул Саддулаеву руку. Рукопожатие было радушным, крепким. Мужчины коротко обнялись.

– Рад видеть тебя, собачья твоя душа! – сказал режиссер.

– Слушай, я замерз совсем. Пойдем в подъезд.

От тепла радиатора отопления окоченевшие пальцы щипало и кололо, точно иголками. Обнаров старательно растирал их, и это занятие, похоже, было единственным, что его по-настоящему интересовало. Саддулаев говорил долго, убедительно, но ответ был кратким:

– Нет, Талгат, даже не уговаривай.

– Костя, какая, к чертям, премьера без тебя?

– Поезжай. На премьеру опоздаешь.

– Что сейчас у тебя, Костя? Занят чем?

Обнаров безразлично пожал плечами.

– Ничего особенного. Озвучка. Виктории Наумовой голос главного героя не нравится. Вот, озвучиваю вместо Ивашова ее новый проект. К празднику Победы две песни пишу для ТВ-канала и стихи о войне на радио.

– Это не занятие. А Зураб Гагурия? Мне сказали, ты безвылазно в Тбилиси был.

– Был. Неделю назад закончили.

– Хорошо. Ты мне нужен, Костя. Только ты. Это хорошие деньги.

Обнаров нахмурился, глянул на часы.

– Извини. Я не могу это сейчас обсуждать. Сын должен вот-вот проснуться. Давай позже. Позвони мне.

– Костя, ты мне нужен еще вчера. Ты понимаешь? Вот твой гонорар, – и Саддулаев сунул в пакет с продуктами объемный сверток. – В долларах… – с нажимом добавил он.

Обнаров прищурил левый глаз, посмотрел в сторону кабинки вахтера, точно ища поддержки именно там, потом на сверток и очень тихо сказал:

– Талгат, у меня жена два дня как из больницы. Я не хочу объяснять, но я должен быть рядом. Хотя бы какое-то время.

Саддулаев сжал плечо Обнарова, кивнул.

– Я узнал только сегодня. Костя, если чем-то могу помочь…

Обнаров улыбнулся виновато.

– Не трогай меня хотя бы две недели, ладно? Сейчас у меня, правда, край.

Город засыпал. Засыпали погасившие свет дома, засыпали заваленные снегом деревья в парке, засыпали дороги, пропустив, наконец, схлынувший поток машин, засыпали уставшие за день горожане, посапывая в своих и не в своих, но теплых постельках.

В сонной тишине уснувшего города, укутавшись в добротную шубу из норки, спрятав нос в ее роскошный воротник, Тая стояла на балконе и смотрела на звезды. Свет в комнате не горел, свет уличных фонарей остался где-то далеко внизу, и любоваться картиной звездного неба ничто не мешало.

Едва различимые шаги, настороженный голос: «Тая?»

Она распахнула дверь и поманила мужа рукой.

– Уснул? – шепотом спросила она.

– Сразу. Наташка, ты и мама его сегодня здорово измучили. Он столько никогда не играл и не ползал.

Обнаров обнял жену за плечи.

– Таечка, холодно. Нельзя тебе. Пойдем домой.

– Морозы опостылели. Жаль, что мы не можем погулять. Я так хочу пройтись по свежему скрипучему снегу, потрогать его руками…

– Потерпи. На улице слишком холодно. Тебе нельзя сейчас на мороз. Идем в тепло.

– Завтра Новый год… Так хочется елку, настоящую, чтобы хвоей в доме пахло.

– Будет тебе елка.

– Помнишь, как мы отмечали прошлый Новый год?

– Таечка… Это безобразие забыть невозможно! Как мы не оказались в полицейском участке, я до сих пор не понимаю. Еще удивительнее, что не пострадал никто.

– Почему, сначала все было прилично.

– Да, если не считать ту несчастную кафешку, которую мы благополучно спалили, запуская прихваченный с собой китайский контрафакт. Белый снежный склон, степенные австрийцы, холодные французы, флегматичные немцы, благородные Альпы по кругу, и мы с пьяными мордами, с бутылками водки в руках горлопаним наш советский гимн, любуясь взлетающей на воздух кафешкой и перемежая пение одобрительным отборным русским матом.

– Это Беспаловы все перепутали! Запустили в зале то, что должно было взрываться на улице.

– Ты права. Но отвоевывали у мирных граждан новое место для встречи Нового года мы уже все вместе!

– Талгат все время повторял: «Спокойно, граждане австрийцы. Руссо артисто. Облико морале!» Помнишь?

– А помнишь, как пили на раздевание?! Как танцевали стриптиз? Как голыми местных и туристов гоняли?!

– Стоп, Костя! С этого места поподробнее. Где я была? Почему не видела?

– Ой, Таечка, я проговорился. Караул!

– Негодник! Ты улизнул от меня, когда я уснула! Не стыдно?!

– Стыдно. Потому что наша «троица» угомонилась только часам к шести утра, а фантазия у нас аж через край била.

– В этот Новый год не будет так весело.

– Ну, что ты… Все будет по-семейному достойно, уютно и мило.

– Может, поедем в домик на Истре? Это же совсем рядом.

– Может, лучше в Питер? – предложил Обнаров.

Домик на Истре он продал еще в сентябре.

– Не хочу. Реагент, которым дороги поливают, в горле комом стоит. Хотя бы глоток свежего воздуха. На природу хочу. Стены давят. Странно… Там, в больнице, когда умирала, я почему-то про Новый год вспомнила. Подумала, жалко, что не доживу, елку не увижу… Сразу заплакала. Так себя жалко стало…

– Тая…

– Смотри, смотри! – она вскинула руку, указывая светящуюся точку в небе. – Самолет! Как чья-то летящая к Создателю душа… Ты видишь?

– Вижу.

Обнаров прижал жену к себе, коснулся губами ее цветной косынки, зажмурился. Слушать и вспоминать было больно.

– В детдоме мне всегда нравилось смотреть на летящие высоко в небе самолеты. После отбоя залезаешь на старый гараж на заднем дворе, ложишься, чтобы тебя не было видно, и ищешь высоко в ночном небе маленькие светящиеся точечки, похожие на звезды. Я смотрела вслед им собачьими глазами и мечтала. Мне представлялось, что когда-нибудь я сяду в самолет и полечу далеко-далеко, туда, где ждут и очень-очень любят, и уже на меня будут смотреть с земли… В Израиле я возненавидела эти самолеты! Они улетали, уносили тебя от меня, а я должна была оставаться. А сейчас… – она упрямо замотала головой. – Сейчас я никуда не хочу лететь. У меня есть все, что нужно счастливой женщине! – она обернулась, улыбнулась. – Ой! Ты совсем замерз. Ты же в одной рубашке. Я заговорила тебя. Идем скорее в тепло!

Он плотно прикрыл двери на балкон, помог жене снять шубу. В темноте уснувшей квартиры она потянулась к нему, обняла.

– Я сделала из тебя затворника. Ты почти две недели сидишь здесь, готовишь, моешь, стираешь, убираешь, присматриваешь за сыном и за мной, как за ребенком. Ты делаешь мне массажи, занимаешься со мной лечебной гимнастикой, готовишь соки, чистишь кедровые орехи, сочиняешь чаи на травах, и все время, решительно все время слушаешь бред перенесшей тяжелую психологическую травму женщины. Кажется, так это у психологов называется? Так не может продолжаться вечно!

Обнаров склонился, поцеловал жену в щеку, потом в уголок губ.

– Я так благодарен Богу, что он подарил мне тебя и Егора! Мне больше никто не нужен.

– Н-да… Да… Я знаю тебя. Без любимого дела в твоей голове начинают твориться очень нехорошие вещи.

Обнаров саркастически хмыкнул.

– Новость! Там никогда ничего путного не ночевало.

– Ты стал разговаривать во сне. Ты перед кем-то оправдываешься, кого-то просишь снизойти, кому-то жалуешься, что не нужен, кому-то доказываешь, что неправы.

– Серьезно?! Я снов не помню! – беззаботно резюмировал он.

– Мы оба видим проблему. Давай искать выход. Например, возьми домработницу. Я хочу вновь видеть тебя занятым и безмятежно спящим. Хороший мой, ну, что ты молчишь?

Обнаров потянул за кончик косынки.

– Таечка, давай снимем. Надоели платки.

Жена строго посмотрела на него.

– Мы все решим. Обещаю! Только… – он наморщил нос, заискивающе улыбнулся. – Пожалуйста, давай все же снимем этот платок!

Тая не ответила. Он осторожно снял с ее головы косынку, погладил жену по мягкому ежику волос.

– К лету волосы вновь будут длинными.

– Хотелось бы. Марта Федоровна не могла на меня сегодня смотреть. Сразу начинала плакать. Хотя я теперь выгляжу много лучше, чем при выписке из больницы! Ты меня откормил. Вес почти пришел в норму. Внешний вид вполне приличный. Только бледная очень, да мешки под глазами с синевой.

– Она просто на нервах. Переживает за нас.

– Как я устала чувствовать себя недочеловеком! Если бы ты знал…

Она обняла его за шею, уткнулась носом в плечо.

– Что ты, родная моя, что ты выдумала?

– Снисходительность, жалость убивают меня. Я не настолько беспомощна, чтобы лить надо мною слезы! «Ах, Таечка, тебе тяжело держать чашку! Я подам тебе трубочку для коктейлей». «Ой, милая! Как хорошо, что теперь есть памперсы. Кстати, для взрослых тоже есть памперсы. Можно купить тебе, чтобы лишний раз в туалет не вставать!» Это просто невыносимо! Наташа еще держалась, но твоя мама… Я даже Егора на руках держу, не опасаясь уронить, а они про чашку чая с памперсами! К сыну меня так и не подпустили…

Он погладил жену по спине, крепко обнял.

– Успокойся. Все будет хорошо. Сердобольных теток я выставил за дверь, едва позволили приличия. Я им еще сделаю внушения.

– Может быть, я напрасно все это? Может быть, родным полагается быть сердобольными, может быть, это называется заботой? Может быть, это потому, что я росла как волчонок? Одна. Совсем. После бабушки, до тебя, меня никто не любил. Никто-никто! И я никого не любила. Не было ни заботы, ни ласки. Единственное движение навстречу, знакомое мне, это нападение. Это въелось в кровь. Вероятно, люди так не живут.

Она затихла, замерла.

– Нет… Нет. Нет! Нет!!! – поспешно сказал Обнаров. – Тая, только не слезы!

Ладонями он вытер ей глаза, щеки поцеловал.

– Все перемелется. Все войдет в нужное русло. Это просто день такой, злой…

– Утешаешь… Я для тебя второй ребенок. Я перестала быть для тебя женщиной.

– А по-моему, ты просто не понимаешь, насколько быстро ты восстанавливаешься, насколько сейчас хороша и привлекательна и как мне трудно сдерживать себя.

– Костя! – она прикрыла его рот рукой.

Он перехватил руку жены, поцеловал запястье, ладонь, потом шею, спереди возле ямочки и возле ушка. Он нежно привлек жену к себе, мягко поцеловал в губы.

– Завтра Новый год. Хочешь, я увезу тебя на «необитаемый остров»? Только ты, я и Егор. Хочешь?

Мириады озорных солнечных зайчиков резвились на белоснежных сугробах, то бросаясь друг от друга на утек, то собираясь в бесшабашный хоровод искрящихся крохотных радуг. Свет дразнил, свет манил, свет завораживал бриллиантовыми брызгами, свет пробуждал в душе что-то доброе, нежное, задавленное серыми угрюмыми городскими буднями. Свет стаей резвых белок несся наверх по снежным вензелям сосновых крон, заставляя серебряные шубы сосен искрить на солнце, переливаясь. Засыпанные снегом поля, сонный зимний лес, чистая, точно именно к Новому году умытая бездонная синь неба, хрустальный морозный воздух – все сегодня было особенным, с неуловимым оттенком сказки, в которой добро обязательно побеждает зло, желания исполняются, и все живут долго и счастливо.

По узкой, очевидно, поутру прочищенной дороге машина уверенно пробиралась к деревне.

– Таечка, красотища-то какая! Не то, что пропитанная смогом и реагентом Москва!

Обнаров со счастливой улыбкой посмотрел на жену, сидевшую рядом, с сыном на руках.

Она виновато улыбнулась в ответ, поправила сынишке шапочку.

– Как ты умудряешься не застрять на этой ужасной дороге?! И потом, я все думаю, как мы сквозь метровые сугробы к дому подъедем. Опять же, дом промерз насквозь. Когда еще нагреется… Вовлекла я тебя в эту авантюру, теперь каюсь.

– Не надо переживать. Это наше маленькое приключение.

– Костя, ты не злишься на меня?

– Я люблю тебя.

Не выпуская из виду дороги, он обнял жену, прижал к себе и поцеловал.

У околицы их встретил единственный в деревне рыжий пес по прозвищу Тишка, совершавший ежедневный обход владений, и увязался за машиной до самого дома, ожидая, как всегда, получить столичный гостинец.

Едва слышно прошелестев шинами по тщательно расчищенной дорожке к дому, автомобиль замер у самого крыльца.

– Так, я не понял. А где обещанное приключение?! – не скрывая недоумения, сказал Обнаров. – Кто снег-то разгреб? Не иначе, Галимские. Таечка, вы с Егором посидите, а я посмотрю, что в доме творится. Если отопление в порядке, трубы не разорвало, включу котелок, и в тепло, к Галимским, поедем. Я быстро.

– Костя, мы с тобой! У меня предчувствие какое-то странное.

Подхватив сына на руки, Тая решительно вышла из машины.

– Таечка, двери заперты. Какое предчувствие?! Успокойся. Сядь в машину. Замерзнешь, – говорил Обнаров, отпирая входную дверь.

Но жена не послушалась.

– Я с тобой! – упрямо повторила она.

– Паникерша… Теперь что-то и я волноваться начал, – пробормотал он и из холодной пристройки распахнул дверь в жилое помещение дома.

Против обыкновения, дом дохнул на них живым уютным теплом и вкусным запахом еды.

– Что за…

Обнаров включил свет.

– Костя, как же это? – растерянно пробормотала Тая.

В центре комнаты был накрыт щедрый новогодний стол с полагающимся шампанским, домашним грузинским вином, тушеным с яблоками гусем, всевозможными салатами, котлетами, укрытой зеленым лучком еще теплой картошкой и, конечно же, обязательными мандаринами. Справа от стола, в углу, стояла елка – настоящая красавица, украшенная несколькими блестящими шариками и гирляндами разноцветных лампочек. Коробка с елочными игрушками стояла под елкой, точно тот, кто наряжал елку, оставил хозяину закончить начатое. В камине аккуратной пирамидкой были сложены дрова. Оставалось только спичку поднести.

Обнаров подошел к столу, взял лежащий поверх гуся листок бумаги, вслух прочел:

– «Счастливого Нового года, ребята! Любви, здоровья, удачи! Жаль, не дождался, надо успеть до Гринвича на нулевой меридиан. Повезу новый год в Европу. Подарки под елкой. Вино на столе – подарок от Талгата Сабировича. Ваш Дед Мороз, в миру Сергей Беспалов. Р.S. Моя Снегурочка Ольга тоже вас обнимает и поздравляет. Жаль, мобильной связи здесь нет…»

Обнаров растроганно перечитал записку, нервно провел рукой по лицу.

– Серый… Ну, сукин кот!!! Он же в Лондон на Новый год собирался.

– Костя, как же они узнали?! Какие же они молодцы! Костенька, даже не верится! Нам устроили настоящий праздник!

– Вот это подарок! – с чувством сказал Обнаров.

Он взял у жены начавшего капризничать сынишку. Тая обняла их обоих.

– Как я рада, что мы здесь! Этот дом – волшебный! Здесь точно крылья вырастают!

Она сбросила шубу, раскинула руки в стороны и, смеясь, закружилась по комнате.

– Как елкой чудесно пахнет! Как я люблю Новый год!

Обнаров с улыбкой абсолютно счастливого человека смотрел на жену, и в его глазах появлялись озорные искорки.

Он положил сынишку на диван и стал снимать с него пуховый комбинезон.

– Я срочно, непременно хочу за праздничный стол! Я очень голодная! – требовательно заявила Тая. – Я почему-то все время голодная!

– Сейчас-сейчас. Мы с Егором уже почти готовы.

Обнаров сменил сынишке памперс, надел теплые фланелевые ползунки, шерстяные носочки, снял теплую вязаную кофточку.

– Так, мужчины! Пока вы переодеваетесь, я елку для вас включу. Вам понравится! Один из вас точно ни разу в жизни новогодней елки не видел.

– Только осторожней. Серый у нас легендарный электрик. Когда он в институтской общаге электрический чайник включал, вся общага оставалась без света.

Тая склонилась к розетке.

– Здесь записка.

Она вытащила из-под узелка свернутый в трубочку маленький, очевидно, наскоро вырванный из записной книжки листок, вслух прочла:

– «Тая, пожалуйста, не слушай этого умника. Включай смело! Про электрический чайник в общаге он сочиняет…» Нет, Костя, ты это слышал? Ладно. Сейчас проверим Сережины способности самым верным русским способом. Хором, на три-четыре: «Елочка, зажгись!»

Летел над миром мелодичный звон курантов, и совсем еще юный Новый год легкой поступью шагал по стране.

Звенел хрусталь бокалов, искрилось шампанское, выпиваемое вдогонку загаданным желаниям. Даже салат «Оливье», смирившийся со своей участью традиционного новогоднего блюда, стал в эти волшебные минуты необыкновенно вкусным.

Человеку свойственна вера в чудо. Поэтому сейчас, в эти первые секунды нового, две тысячи шестого года особенно верилось, что новый год принесет только хорошее, что все проблемы, беды и напасти старый год, этот старый смурной ворчун, окончательно и бесповоротно заберет с собой. Ощущения окрыляющей радости, светлой надежды переполняли, пьянили не хуже шампанского, заставляли ликовать.

Заплутавшее счастье заглянуло и сюда, в затерянную в непролазных верхневолжских лесах крохотную деревушку, заблестело колдовскими искорками в его внимательных черных глазах, осветило ее лицо пленительной счастливой улыбкой и растаяло, растворилось в ней, словно, в конечном итоге, было специально для нее предназначено.

– С Новым годом, родная! – наполненным вином бокалом Обнаров коснулся бокала жены. – Здоровья, веры, надежды и любви.

Он привлек жену к себе, нежно обнял.

– Я очень люблю тебя, Костенька. Очень-очень… – ее голос дрогнул. – Мне просто слов не подобрать. Поэтому звучит как-то сухо и неубедительно.

– Убедительно.

Обнаров погладил жену по щеке, легонько поцеловал в уголок губ.

– Мне столько всего хотелось пожелать тебе, так хорошо поздравить, а сейчас… – она смутилась, на щеках выступил легкий румянец. – Сейчас все слова куда-то разбежались, и сосредоточиться не удается никак. Наверное, это шампанское.

Он улыбнулся.

– Ты такая красивая, когда смущаешься. Знаешь, у нас не было свадьбы. Меня это не угнетает. Но я очень хочу, чтобы мы обвенчались. Чтобы не только перед людьми, но и перед Богом мы были мужем и женой. Мне почему-то очень хочется пережить эту церемонию. С тобой. В этом новом, уже наступившем году. Что ты об этом думаешь?

– Конечно, я согласна!

– Я так рад! Таечка, кажется, у меня тоже все слова куда-то разбежались! – со счастливой улыбкой признался Обнаров.

Обнаров целовал жену нежно и бережно. Он целовал ее мягкие доверчивые губы, покорные под его поцелуями, целовал покрытые милым румянцем щеки, прикрытые в сладкой истоме глаза, ее изящную шею. Тая отвечала на его поцелуи сперва сдержанно и осторожно, точно с оглядкой, потом все смелее, настойчивее. Постепенно и поцелуи, и ласки их становились все жарче, желание стало заполнять все естество.

– Тихо! Ты слышишь? – точно очнувшись, вдруг спросила она.

Обнаров прислушался, посмотрел на сына.

Егор лежал, деликатно похныкивая, ногами сбросив с себя одеяло, и сонными глазенками бестолково смотрел перед собой.

– В самый раз! Как по заказу! – с коварной улыбкой глядя на жену, прошептал Обнаров. – Он не уснет. Он, наверное, пить хочет. Он хорошо поел. Да и одеяло для него слишком жаркое.

Он взял жену за руку, не спеша, даже чуть торжественно склонился, поцеловал, прошептал: «Я сейчас». Потом он подошел к лежавшему на диване сынишке, что-то тихонько приговаривая, дал ему попить, уложил на бочок, погладил его по голове, по спинке и укрыл легким пледом. Он довольно улыбнулся, услышав, как ровно засопел ребенок, крепко засыпая.

В неверном свете елочной гирлянды Тая поманила его рукой.

Обнаров с удовольствием отметил, что двуспальный надувной матрас, на котором они сидели у елки, жена превратила в настоящую постель, с полагающимися простынями, одеялом и подушками. Он сел на эту постель напротив жены. Тая легким движением сняла свитер, затем надетую под него футболку, оставшись в джинсах и кружевном бюстгальтере. Она потянулась к нему, расстегнула пуговицы на его рубашке, теплой нежной ладошкой ласково коснулась его груди, обняла, поцеловала. Он ответил ей пылко, страстно. Сплетенные в объятиях они упали в постель.

Это было непередаваемое наслаждение – после стольких месяцев разлуки, нервов, отчаяния вновь ощущать друг друга так нескромно и близко, понимать друг друга с полужеста, с полувздоха, дарить друг другу неистовый восторг утоленного желания, россыпи нежности, трогательной заботы и по-настоящему верной, всепобеждающей любви!

Усталая, она уснула первой. Опасаясь, что на полу жене будет холодно, Обнаров осторожно, чтобы не разбудить, взял ее на руки и отнес на диван к Егору. Он заботливо укрыл ее одеялом, легонько поцеловал в губы.

– Костик, не уходи… – улыбнувшись сквозь сон, попросила она.

– Я рядом, – прошептал он жене на ушко. – Приятных снов.

Старый холостяцкий диван был узким, едва-едва для двоих. Чтобы не беспокоить ни жену, ни сына, Обнаров взял четыре стула, приставил их к дивану, бросил на них полушубок и лег. Лежать было шатко, жестко и неудобно, но не было сейчас в мире человека более счастливого, чем он.

Огромный экран на заднике сцены погас, умолкла музыка, сцену залил золотой дождь, и только ведущий церемонии вручения ежегодной премии «Золотой Орел» Дмитрий Ребров стоял в луче яркого белого света.

– Заинтриговал я вас, дамы и господа! – торжественно начал он. – Не буду скрывать, я и сам заинтригован. А каково тем, кто в номинации? Вот хоть бы разок оказаться на их месте! Попереживать, поожидать, поволноваться…

По залу пробежал легкий шепоток, и опять наступила торжественная тишина.

– Вы хорошо знаете эти лица. Вы прекрасно знаете их прежние фильмы. Вы только что посмотрели четыре коротких сюжета-нарезки из их новых работ. Внимание! Мы приступаем к самой волнующей номинации! Четыре фильма. Четыре титана. Четыре лучших исполнителя главных мужских ролей. Итак, в номинации: детектив «Отчаянные меры», исполнитель роли майора Козлова Алексей Акуличев; бандитская сага «Лекарство от выживания», исполнитель роли бандита Бака Тимур Бабенко; авантюрная комедия «Козьи рожки», исполнитель роли неудачливого любовника Александр Майко, и историческая сага «Капитан», исполнитель роли капитана Роберта Фэлкона Скотта Константин Обнаров! Кто же из них на сегодня признан лучшим из лучших? Интересно, правда? Вскрыть конверт с мнением достопочтенного жюри я, как всегда, предлагаю моей очаровательной спутнице, ведущей этой церемонии Татьяне Красько!

Тая сжала руку мужа, тихонько на ухо прошептала.

– Я очень волнуюсь!

Обнаров улыбнулся, заметив, как жена напряженно ловит каждое слово, как пристально следит за происходящим на сцене, как трогательно переживает за него, плохо скрывая эмоции, как нервно теребит пальчиками рукав его пиджака.

Он взял ее руку, легонько сжал, прошептал:

– Любое соревнование – всего лишь игра. Не волнуйся напрасно.

– Знаю, что напрасно. Ты все равно победишь! Тебе слишком трудно досталось это кино.

Это был их первый после больницы выход в свет. Сначала Тая ехать на церемонию категорически отказалась.

– Нет, Костя, я все понимаю: это очень важно для тебя, и все такое. Но я еще не достаточно хороша для таких мероприятий.

– Ты превосходно выглядишь! Фигурка – пальчики оближешь!

– А мешки и синева под глазами, как у алкоголички? А бледность? А волосы? Где волосы?!

– Таечка, я привезу тебе лучшего художника-гримера, он сделает из тебя розовощекую пятнадцатилетнюю девочку. А, волосы… Парик натуральный наденешь. Черный. Черный цвет просто уникален. Ну давай, соглашайся! Я же без тебя не поеду.

И она согласилась.

Художник-гример был действительно волшебником. От последствий болезни не осталось и следа. Вечерний макияж, выдержанный в модных, так шедших ей золотистых тонах, изящно подчеркивал загадочную, спокойную красоту ее лица. Несмотря на косметику, она выглядела естественно. Черный парик из натуральных волос до плеч ей превосходно шел, подчеркивая утонченную хрупкость лица.

Черное закрытое вечернее платье из тончайшего гипюра на шелковом чехле от дома «Шанель» очень плотно облегало ее фигуру, непривычно откровенно подчеркивая формы. Это был простой классический фасон «в пол» с кружевным воротом-стоечкой и длинным рукавом, с застежкой-молнией на спине. Изысканным элементом наряда была роскошная, подаренная еще в медовый месяц меховая накидка из черной норки с узором из бриллиантов.

Увидев себя в зеркале, Тая зажмурилась. За последние полгода она как-то привыкла к своему невзрачному виду, смирилась, хотя и достаточно по этому поводу поплакала. Сейчас из зеркала на нее смотрела та, другая Тая, которая была когда-то, разве что чуть-чуть похудевшая.

Она так и не справилась до конца с «молнией» на платье. Помедлив в нерешительности, Тая несколько раз глубоко вдохнула и, распахнув двери, вошла в гостиную. Муж ждал ее, готовый к выходу. На нем был строгий черный костюм с белоснежной рубашкой, без галстука. Расплатившись с гримером, он как раз наливал себе коньяк, когда Тая появилась на пороге.

– Ну как?

Обнаров кивнул, не сразу сообразив, что нужно сказать, и застыл в изумлении.

– Нормально… – наконец нашелся он.

Тая рассмеялась.

– Я думаю, все же лучше, чем нормально, судя то тому, что ты вылил всю бутылку дорогущего коньяка на стол.

Обнаров посмотрел на солидную лужу и переполненный бокал, потом на Таю, поставил бутылку и, наконец, с чувством произнес:

– Ты потрясающе выглядишь!

Он подошел, откровенно любуясь женой, не отводя от нее восхищенных глаз.

– Костя, не надо. Ты смущаешь меня. Пожалуйста, помоги мне с застежкой.

Он застегнул тоненькую черную «молнию», потом вдруг опустился перед женой на колени, обнял и спрятал лицо в складках ее платья.

Время шло, а она все гладила и гладила его по волосам, едва сдерживая слезы. И сейчас, в эти мгновения, им обоим так хотелось изменить то, что изменить было уже невозможно…

– Ой, я так волнуюсь! – с легким смешком проронила ведущая, одновременно пытаясь справиться с опечатанным конвертом.

– Успокойся. Твоей фамилии в этом конверте точно нет, – съязвил Ребров, заполняя паузу. – Давай, помогу. Чего ты копаешься, людей до инфарктов доведешь! Вот, и руки дрожат. Кстати, ну-ка выведите мне на большой экран наших номинантов! Посмотрим, как они себя чувствуют.

Ведущая победно вскинула руку. Ребров облегченно вздохнул:

– Открыла? Молодец! Давай сюда.

Он взял листок, пробежал глазами текст и многозначительно произнес:

– Ага!!! Вот, смотрю я на имя нашего победителя, уважаемые дамы и господа, и прихожу к выводу, что уважаемое жюри никогда не ошибается…

Тая с замиранием сердца смотрела на мужа.

Под прицелом фото– и кинокамер Обнаров сидел с легкой полуулыбкой не слишком заинтересованного в результате человека, но то, как азартно горели его глаза, говорило об обратном.

– Для вручения «Золотого Орла» на сцену приглашается посол Великобритании…

– Костя! – радостно воскликнула Тая.

Точно борясь с вырывающейся из груди радостью, Обнаров ладонями закрыл лицо и замер, точно в оцепенении.

– Мы приветствуем победителя! Премию получает… Константин Обнаров за фильм «Капитан»!

Нужно было встать и подняться на сцену, а он сидел, словно во сне, точно не веря.

– Я знала, что ты победишь! Я поздравляю тебя! Я так рада! – взволнованной скороговоркой говорила ему Тая.

– Да! Да!!! Так и должно быть! Справедливо! Молодец, Костя! – кричал Талгат Саддулаев и, пританцовывая в проходе, обнимался с Антоном Мелеховым.

– Константин Сергеевич, наши поздравления! – слышалось отовсюду.

– Костя, молоток! Рад за тебя! Знай наших!!! – кричал сидевший через два ряда Беспалов и сквозь толпу поздравляющих пытался пробраться к Обнарову.

Поздравлявшие оттеснили Таю. Шум, суета, радостные приветствия, возгласы восхищения, крепкие объятия – всего этого было с лихвой.

– Я вынужден просить уважаемых мэтров кино отпустить из своих цепких объятий нашего победителя, – с нажимом произнес ведущий. – Дайте же и нам поздравить счастливчика!

Наконец Обнаров вырвался из кольца коллег, нашел Таю и, крепко взяв ее за руку, повел на сцену.

– Дамы и господа, вот он – наш победитель. Константин Обнаров! – почти выкрикнул в микрофон Дмитрий Ребров. – Сегодня с ним рядом его супруга Таисия. Приветствуем!

Пока они шли к сцене, аплодисменты становились все громче, громче и громче.

Короткая речь посла. Поздравления. Рукопожатия. Заветная статуэтка в руке. Зал замер в ожидании ответной речи. Обнаров стоял возле микрофона и смотрел на награду. Он знал, что говорят в таких случаях, но стандартные, заготовленные слова не шли.

– Пусть простят меня коллеги, – начал Обнаров сдержанно, – но от всего сердца я говорю спасибо не им, а этой великой женщине – моей жене Таисии за ее волю к жизни, за терпение и за любовь. Если бы не ее мужество, этого фильма просто не было бы. Так что этот «Орел» больше ее, чем мой. Спасибо тебе, родная! Я очень люблю тебя!

Обнаров передал Тае статуэтку и крепко обнял.

Зал встал, щедро награждая их аплодисментами.

В холле к ним подошла Кира Войтенко.

«Надо рассмотреть и сравнить…» – раздраженно подумал Обнаров.

– Константин Сергеевич, мои поздравления! Я так рада за вас!

– Извините, нас ждут, – холодно сказал Обнаров.

Он намеревался увести жену, чтобы, не дай боже, ей не вспомнился злополучный журнал.

– Ой, Таисия, вы так прекрасно выглядите! – Кира преградила им путь. – Этот черный парик… Он вам так идет!

– Какого черта… – зло начал Обнаров.

– Парик? Подождите! Черный парик… Хайфа…Да! Да! Это же вы были в клинике в черном парике! Это вы мне передали журнал с питерскими фотографиями. Вы говорили, что приехали навестить тетю. Как ваша тетя?

– Что? – не веря ушам, переспросил Обнаров. – Кира, вы были в клинике?!

Кира смутилась.

– Таисия, вы путаете меня с кем-то. Нет-нет, Костантин Сергеевич, она ошиблась.

– Ну что вы, милая! Вы еще жалели меня, говорили, что пока я лечусь, Константин Сергеевич хорошо проводит время с хорошенькими девочками. Кстати, у вас на левом запястье татуировка в виде бабочки. Поднимите рукав. Все сомнения отпадут.

Обнаров жестко взял Киру за руку, тряхнул, сквозь зубы сказал:

– Тебе повезло, что ты баба. Будь ты мужиком…

– Родной мой, у нас праздник, – Тая погладила мужа по плечу. – Отпусти с миром этот забавный эпизод!

На банкет они не остались, навязчивое внимание фоторепортеров и просто любопытных стало раздражать.

– Костя, как ты все это терпишь? Я чувствую себя как рыбка в аквариуме. Все хотят рассмотреть, постучать по стеклу, за хвост потрогать.

– Это точно. Тогда… Может быть, уедем отсюда? – предложил Обнаров.

– Но ты же должен…

– Это я тебе должен. Куда ты хочешь? Домой, в ресторан? Только скажи.

– Домой. Завтра вставать рано. Или венчаться ты передумал?

– Не надейся! Подожди меня минутку, я выйду на улицу, скажу, чтобы нашу машину подогнали.

В огромном холле среди снующих туда-сюда людей Тая стояла трогательно, обнимая роскошный, подаренный Обнарову букет и статуэтку «Золотого Орла».

– Мое почтение, Таисия Андреевна. Извините, не мог подойти раньше. Журналисты одолели. Позвольте поздравить и поцеловать вашу руку.

Тая обернулась, улыбнулась счастливо, протянула руку.

– Талгат Сабирович! Здравствуйте!

– Константин прав. Этот «Орел» и ваш по праву. Я всегда завидовал ему. Была бы у меня такая прелестная муза…

– Ты бы жил на работе и выпускал в год не по одному, а по пять фильмов! – убежденно заключил вернувшийся Обнаров. – Талгат, пойми, работа… – он лукаво улыбнулся. – Счастье живет где-то в другом месте и выглядит как-то не так!

Саддулаев заключил его в объятия, похлопал по спине, покладисто вздохнул:

– Узнать бы.

Морозный солнечный день. Занесенная снегом крохотная деревушка Большие Котицы. Маленькая деревенская церквушка на берегу озера Селигер, как раз там, где берет свое начало неописуемой красоты Селижаровский плес.

Таинственный церковный полумрак. Сладкий аромат ладана. Ровное мерцание свечей. Торжественное ожидание у святых дверей, ведущих из притвора в храм. Муж – с правой стороны, жена – с левой. Священник торжественно кладет на святой престол кольца в знак того, что венчающиеся супруги поручают свою судьбу воле Промысла Божия и от Господа испрашивают благословение на своё обручение.

Ее радостный взгляд, улыбка. Его легкий кивок в ответ, прикосновение чуть дрожащих пальцев к ее руке.

Проникновенное пение деревенского церковного хора: «…Ей, Царице наша преблагая, надеждо наша несокрушимая и Заступнице необратимая! Не отврати лица Твоего от нас за множество прегрешений наших: но простри нам руце матерняго милосердия Твоего, и сотвори с нами знамение во благо…»

Хор умолк. В наступившей тишине священник зажег венчальные свечи и направился к венчающимся. На женихе черный строгий костюм, белый тонкий пуловер, на невесте длинное серебристое платье, серая норковая шуба (в храме достаточно холодно), на голове белый шелковый русский платок с длинной белой бахромой.

– Ну что, ребята, как говорится, с Богом! – шепотом, чтобы было слышно только двоим, произнес Сергей Беспалов.

Он с женой Ольгой стоял немного позади Обнаровых.

В торжественной тишине священник подошел к жениху и невесте.

– Во имя Отца и Сына и Святого Духа, – произнес он, трижды благословляя жениха, и дал ему зажженную венчальную свечу. – Во имя Отца и Сына и Святого Духа, – произнес он, трижды благословляя невесту, и дал ей такую же венчальную свечу.

После благословения священник крестообразно взмахнул кадилом и повел молодых из притвора в храм. Священник старенький, седой, с добрыми лучистыми глазами и с лицом, покрытым глубоким кракелюром морщин. Его движения несуетливы, степенны, даже торжественны, и дело здесь совсем не в том, что в силу возраста он немного устал после заутрени.

– Благослови, владыко! – вместо диакона, которого в церквушке нет, хорошо поставленным голосом нараспев начал внук священника, студент-семинарист, сегодня поющий в церковном хоре.

– Благословен Бог наш всегда, ныне и присно, и во веки веков! – тут же откликнулся священник.

И уже хор, с замиранием в сердце, нараспев:

– А-ами-инь.

Влажный, умоляющий взгляд невесты наверх. Туда, где на фреске изображен Спаситель, возносящийся к небесам.

– О рабе Божии Константине и рабе Божией Таисии, ныне обручающихся друг другу, и о спасении их Господу помолимся! – продолжал нараспев священник.

Тая пошатнулась, Обнаров подхватил ее.

– Что? Что с тобой?

– Простите, – виновато сказала она. – Чуть-чуть голова закружилась.

Священник внимательно посмотрел ей в лицо, почтительно склонил седую голову, тихо произнес:

– Поддержите невесту, только за руку не берите. Рано.

Обнаров обнял жену за талию, плечом она коснулась его плеча.

Священник осенил себя крестным знамением, в молитве простер руки к небу.

– Боже вечный, разстоящаяся собравый в соединение, и союз любве положивый им неразрушимый: благословивый Исаака и Ревекку, и наследники я Твоего обетования показавый: Сам благослови и рабы Твоя сия Константина и Таисию, наставляя я на всякое дело благое. Яко милостивый и человеколюбец Бог еси, и Тебе славу возсылаем, Отцу, и Сыну, и Святому Духу, ныне и присно, и во веки веков!

Хор приглушенно:

– Аминь.

– Мир всем!

Хор:

– И духу твоему.

– Преклоните головы ваши пред Господом, – сказал священник

– Тебе, Господи! – пропел хор.

Священник прошел в алтарь, перекрестившись, преклонил колени и застыл в молитве.

Обнаров посмотрел на жену. Ее лицо было бледным, точно восковым, точно в нем не осталось ни единой кровиночки.

«Господи! – закрыв глаза, взмолился он. – Господи, спаси и помилуй! Неужели опять? Не дай повториться тому кошмару снова. Сохрани мне ее, милую, нежную, мою родную девочку. Господи! Если… – он запнулся, спазм сжал горло. – Если болезнь, то дай ее мне. Не коснись гневом твоим рабы Божией Таисии! Молю тебя, Господи! Аминь!»

Священник прервал молитву, обернулся к Обнарову. На старческом лице застыла печаль. Он отвернулся, прижал руку к сердцу и стал молиться с еще большим рвением.

Когда молитва была окончена, священник тяжело поднялся, взял с алтаря кольца и вернулся к молодым. Трижды он начертал крест над головой жениха, надел кольцо на безымянный палец правой руки Обнарова и трижды произнес:

– Обручается раб Божий Константин рабе Божией Таисии, во имя Отца и Сына, и Святого Духа. Аминь!

Тот же ритуал он совершил и в отношении невесты, и в завершение надел кольцо на безымянный палец ее правой руки.

– Обручается раба Божия Таисия рабу Божию Константину, во имя Отца, и Сына, и Святого Духа. Аминь! Теперь, пожалуйста, трижды обменяйтесь кольцами.

«Я люблю тебя» – одними губами произнес Обнаров, когда жена надевала ему на палец кольцо. Тая смущенно улыбнулась, точно была не готова делить с посторонними эту его откровенность. Он видел: она устала. Вместе, почти три часа, они отстояли заутреню, обручение. Даже для него это было физически тяжело. Что было говорить о ней, едва-едва оправившейся после болезни.

Священник внимательно наблюдал, как жених и невеста обмениваются кольцами, относясь к ритуалу внимательно и ответственно, и теплые, радостные искорки появились в его глазах.

– Помните, обмениваясь кольцами, вы клянетесь друг другу в вечной любви. А любовь долготерпит, любовь милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине; все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит. Любовь никогда не перестает. [54]

– Господу помолимся! – красиво, нараспев возгласил внук священника.

– Господи, помилуй! – старательно подхватил женскими голосами хор.

– Господи, Боже наш! Сам благослови обручение рабов Твоих Константина и Таисии и утверди еже у них глаголанное слово… – читал священник.

Слова впитывались в воздух. Становилось легче дышать.

«Что ж за жизнь-то такая! – досадовал, стоя за спиной Обнарова, Сергей Беспалов. – Проходит время и любимых любить мы уже не можем. Нет ни сил, ни желания. Почему все уходит, Господи? Куда? Почему мы с истовым рвением поганим себе же единственную, такую короткую жизнь? Почему эгоистично считаем, что знаем, как правильно и как должно? Почему я – умный, я – мудрый, но бесконечно несчастный, непонятый и одинокий, а она всегда тупая, глупая, надоевшая нудением нутрия, с гонором, претензиями и навязчивой идеей о том, что ты – козел и мерзавец? А начинается все так хорошо…»

– Яко милостив и человеколюбец Бог еси, и Тебе славу возсылаем, Отцу и Сыну, и Святому Духу, ныне и присно, и во веки веков.

Хор торжественно:

– Аминь!

– Медленно подойдите и станьте на подножие, начинается венчание, – торжественно произнес священник.

Под церковное песнопение Обнаровы приблизились к аналою, на котором лежали крест и Евангелие, и встали на ручной работы белое полотенце.

– Блаженны все боящиеся Господа, ходящии в путех Его! – провозгласил священник.

Хор запел:

– Слава Тебе, Боже наш, слава Тебе!

Тая осторожно коснулась руки Обнарова, обнимавшей ее за талию, прошептала:

– Не держи меня. Мне лучше, – и опять виновато улыбнулась.

Его лицо было напряженным, взгляд тревожным и пристальным.

– Не волнуйся. Все хорошо, – повторила она и добавила для убедительности: – Правда.

– …Ты будешь вкушать от плодов труда рук твоих, ты блажен и будет благо тебе! – пел священник.

– Слава Тебе, Боже наш, слава Тебе.

– Жена твоя, как плодовитая лоза в стане твоего отечества, сыновья твои, как вновь посаженные масличные деревья вокруг трапезы твоей.

– Слава Тебе, Боже наш, слава Тебе, – вторил хор.

– Так благословится человек, боящийся Господа!

– Слава Тебе, Боже наш, слава Тебе! – торжественно завершил хор.

В наступившей тишине священник подошел к жениху, и внимательно глядя ему в глаза, строго спросил:

– Имеешь ли ты, Константин, свободное и доброе желание и твердое намерение взять себе в жену сию Таисию, которую здесь перед собою видишь?

– Имею, честный отче, – убежденно ответил Обнаров.

– Не обещался ли ты другой невесте? – продолжал настойчиво священник.

– Не обещался, – не сдержав улыбки, ответил Обнаров.

Удовлетворенный ответами священник приблизился на шаг к Тае, и ласково глядя ей в глаза, спросил:

– А ты, Таисия, имеешь ли свободное и доброе желание и твердое намерение взять себе в мужья сего Константина, которого здесь перед собою видишь?

– Имею, честный отче, – с легким поклоном ответила она.

– Не обещалась ли иному мужу?

– Не обещалась.

Священник довольно кивнул, степенно погладил седую бороду, и отойдя к амвону, провозгласил:

– Благословенно Царство Отца, и Сына, и Святого Духа, ныне, и присно, и во веки веков!

– Аминь! – откликнулся хор.

– Миром Господу помолимся!

– Господи, помилуй.

– О рабах Божиих Константине и Таисии, ныне сочетающихся друг другу для брачного общения и о спасении их, Господу помолимся.

– Господи, помилуй, – напевно выводил хор.

– О том, чтобы благословитися этому браку, Господу помолимся!

Священник пошел в алтарь, а его внук красивым речитативом стал читать молитву, и его голос в гулкой тишине храма пламенел, проникал в самое сердце, разжигая в нем огонь всепрощающей любви, было потушенный серыми, суетливыми, нескладными буднями.

– Серёж! – тихонько позвала Ольга Беспалова супруга.

– Чего ты? – недовольно ответил тот.

– Это что, все что ли?

– Я откуда знаю? – отмахнулся Беспалов.

– Куда священник-то ушел?

Беспалов недовольно поежился.

– Оленька, помолчи. Ну откуда я знаю. Увидим сейчас.

– …Твоя воля есть законное супружество, и еже из него чадотворение… – летели слова молитвы.

– Серёж! – Беспалова дернула мужа за рукав.

– Оля, что опять?

– Я вспомнила! Там еще венцы над головами держат. Ну, короны такие, специальные. Дед за ними ушел.

Беспалов прижал руку к сердцу, вымученно произнес:

– Слушай, дай хоть в храме Божьем от тебя отдохнуть, службу послушать. Достала! Честное слово.

– Хам и сволочь! – резюмировала Беспалова и рассерженно отвернулась.

– …яко Бог милости, и щедрот, и человеколюбия еси, и Тебе славу возсылаем, со безначальным Твоим Отцем и Пресвятым, и Благим, и животворящим Твоим Духом, ныне и присно, и во веки веков!

– Аминь, – заключил хор.

Неспешно, торжественно священник вынес из алтаря на амвон венцы, уложенные на лилового бархата подушку, встал лицом к алтарю и начал молитву о благословении и сохранении брачующихся.

Обнаров отрешенно смотрел на венцы в руках священника. С ним происходило что-то странное. Стало вдруг легко дышать, точно с груди убрали тяжеленный камень, точно воздух был чистый мед. Стало покойно, радостно и светло, точно внутри, и в сердце, и в душе, не осталось ни капли того, что отравляло жизнь, что заставляло просыпаться ночами, а потом долго курить, отрешенно глядя в потолок. Он вдруг с колоссальной ясностью ощутил, что сейчас, в эти мгновения, ему вручается Богом хрупкое существо, которому он сказал: «Я тебя люблю». Сейчас, в эти самые мгновения, его суетная, тусклая, по большому счету бесцельная жизнь, вдруг засияла, переливаясь всеми красками радуги, наполняясь Богом данным смыслом.

«Господи, спасибо…» – прошептал он.

– …Боже святый, создавый от персти человека, и от ребра его возсоздавый жену, и спрягий ему помощника по нему, за еже тако годно бысть твоему величеству, не единому быти человеку на земли: сам и ныне Владыко, низпосли руку твою от святаго жилища твоего, и сочетай раба твоего сего Константина и рабу твою сию Таисию зане от тебе сочетавается мужу жена. Сопрязи я в единомудрии, венчай я в плоть едину, даруй има плод чрева, Благочадия восприятие. Яко твоя держава, и твое есть Царство, и сила, и слава, отца, и Сына, и святаго Духа, ныне и присно, и во веки веков!

Возглас хора:

– Аминь!

Окончив молитву, священник подошел к жениху, взял венец и трижды крестообразно осенил им жениха со словами:

– Венчается раб Божий Константин рабе Божией Таисии, во имя Отца и Сына и Святого Духа. Аминь.

Обнаров поклонился и поцеловал иконку Спасителя на венце.

Священник вознес венец над головой жениха и со значением посмотрел на стоящего за его спиной Сергея Беспалова. Тот принял венец и стал держать его над головой жениха.

– Венчается раба Божия Таисия, рабу Божию Константину, во имя Отца и Сына и Святого Духа. Аминь.

После троекратного осенения венцом Тая поклонилась и поцеловала иконку Богородицы на венце, и венец вознесся над головою невесты. Ольга Беспалова с готовностью не к месту пролепетала: «Да, да. Я держу. Я поняла».

Священник отступил на шаг, трижды благословил жениха и невесту, торжественно призвал:

– Господи Боже наш, славой и честию венчай их! Господи Боже наш, славой и честию венчай их! Господи Боже наш, славой и честию венчай их!

Затем священник торжественно простер руки к небу и замер.

Постепенно его строгое и сосредоточенное лицо стало смягчаться, черты стали благостными и, наконец, точно солнце, лицо озарилось каким-то необыкновенным светом. Священник опустил руки и, глядя на Обнаровых, улыбнулся той особенной светлой улыбкой, которая невольно выдала в нем свидетеля главной части таинства – сошествия Святого духа на венчающихся.

– Да, – растроганно сказал он, – любовь не перестает [55] …

Он взял у шаферов венцы и надел их на головы счастливых супругов.

Тая растроганно заплакала.

– Это я от счастья! От счастья… – улыбаясь, повторяла она.

– Вонмем… – осторожно начал красивый мужской голос из хора.

– Мир всем! – торжественно пропел священник.

Хор:

– И Духу Твоему!

– Премудрость: Ты положил на главах их венцы из драгоценных камней, они просили у Тебя жизни, и Ты дал ее им, – возгласил все тот же чтец.

Хор повторил проникновенно и торжественно:

– Ты положил на головах их венцы из драгоценных камней, они просили у Тебя жизни, и Ты дал ее им!

Священник начал читать «Отче наш».

Невольно, повинуясь желанию души, их губы сначала робко, а потом все смелее и смелее начали повторять единственную молитву, данную народу самим Спасителем. От простых и понятных слов на душе светлело, точно душа вырвалась, наконец, из-под диктатуры циничного разума, припала к истокам, питающим ее, как реки и ручейки питают весною озеро.

– Преклоните головы, – ласково сказал священник, вынося из алтаря чашу с вином.

– Тебе, Господи! – возвестил хор.

Священник благословил молодоженов священной чашей и попросил:

– Отпейте из чаши по три глоточка. Будете навсегда делить общую чашу жизни, с ее радостями и горестями. Все на двоих.

Обнаров пил так, точно хорошо понимал, что такое делить пополам радости и горести. Тая смотрела на мужа, и ей так хотелось коснуться его, обнять – в знак благодарности, в знак того, что чашу горести он уже давно пил с нею пополам, но прерывать обряд, конечно, было нельзя. Она последовала за ним с легким сердцем, в свою очередь, сделав несколько маленьких глоточков, опасаясь, что натощак даже от мизерной дозы вина опьянеет.

По вкушении из чаши священник взял правые руки супругов и соединил их, покрыв концом епитрахили.

– Помните, что Бог соединил, человек да не разлучит.

Обнаров сжал руку жены, погладил ее тонкие пальчики. Он наконец понял, что именно этого прикосновения, этого ощущения ее тепла, ее близости ему не хватало все время. Он даже почти поддался искушению поцеловать ее руку, но священник строго водрузил поверх епитрахили свою руку и произнес короткую молитву. Потом он взял с аналоя крест и повел мужа и жену вокруг аналоя с лежащим на нем Евангелием.

Они обходили аналой трижды, и хор, ликуя, пел тропари, и торжественно звонили колокола на церковной колокольне, и мурашки бежали по коже, и сердце замирало восторгом.

Когда муж и жена встали на прежнее место, священник приблизился к ним и с молитвой снял венцы, забрал свечи, крестом благословил мужа и жену и повел за собой, на амвон, где у алтарных врат супруги поцеловали принесенные из дома иконы: муж – икону Спасителя, которой его затем благословил священник и передал в руки, а жена – икону Богородицы, которой ее тоже благословил священник и передал в руки. Спустившись на нижнюю ступеньку амвона, они остановились.

– Дайте целование друг другу, чтобы поздравить со светлой радостью, – сказал священник. – И вы теперь можете подойти, поздравить, – он приветливо кивнул притихшим Беспаловым.

Церемонное троекратное целование, радостные улыбки, добрые слова.

Священник нараспев произнес отпуст:

– Иже в Кане Галилейстей пришествием Своим честен брак показавый, Христос истинный Бог наш молитвами Пречистыя Своея Матере, святых славных и всехвальных апостол, святых боговенчанных царей, равноапостолов Константина и Елены; святого великомученика Прокопия и всех святых, помилует и спасет нас, яко Благ и Человеколюбец!

Хор радостно подхватил:

– Многия, многия лета! Многия лета! Многия лета! Многия лета! Многия лета…

Это многолетие неслось им вслед, переливаясь серебряными колокольчиками.

На улице, дав волю чувствам, супруги обнялись и замерли, душа к душе.

– Ну, все! Ну, все! – растроганно сказал Беспалов. – Не могу смотреть на этот любовный беспредел.

– Сережа, я тоже венчаться хочу, – капризно объявила Ольга Беспалова.

Беспалов сунул сигарету в рот, щелкнул зажигалкой, крепко затянулся, с шумом выдохнул дым и с зеленой тоской в глазах сказал:

– Для того, чтобы венчаться, любить друг друга надо.

– Нет, ты патентованная свинья, Беспалов! Значит, двоих настрогал…

– Оля, любовь – это же как картины, нарисованные слепыми.

«Больной!» – пробубнила Беспалова и покрутила пальцем у виска.

– Костя, мы подарки священнику и хору отнесем, а вы в машину садитесь, – сказал Беспалов.

Мотор урчал прилежно и ровно. В машине было еще холодно. Остывший салон прогревался медленно. Обнаров держал в объятиях жену, укутанную в теплый плед, и казалось, никакая сила не может теперь их разлучить.

– Костенька, спасибо тебе, мой хороший. Я такая счастливая! – осторожно, словно опасаясь, что услышат посторонние, сказала она.

Он тихонько поцеловал жену в макушку, еще теснее прижал к себе.

– Давно я слышал притчу. Одного монаха-отшельника, известного своей прозорливостью, умением исцелять и даже, подобно Христу, ходить по воде, спросили, как устроен мир. Он ответил: «Нет пространства, нет времени. Есть любовь. И только любовь». Как же он был прав…

До начала спектакля оставалось не больше двадцати минут.

Одетый, загримированный Обнаров сидел, облокотившись о гримерный столик и курил, глядя отсутствующим взглядом на свое отражение в зеркале. Он никогда не понимал, как можно «настраиваться» на спектакль, как можно было «сосредоточиваться» перед спектаклем. Перед спектаклем он всегда ощущал тупую пустоту, точно существовал в вакууме и внутри него тоже был вакуум, куда не проникали ни мысли, ни чувства, ни эмоции. Даже когда шел по длинному узкому коридору к сцене, он никогда не думал о спектакле и очень удивился бы, если бы кто-то подошел к нему и сказал, что через минуту-другую он окажется на сцене. «Включался» он моментально, с первого шага, едва едкий свет софитов ударял в глаза.

– Привет, Костик!

Дина Друбич по-свойски чмокнула Обнарова в щеку, обняла за шею и, прижавшись щекой к его щеке, посмотрела на их отражения в зеркале.

– Привет, красавица.

Обнаров втянул носом, раз, потом другой.

– Ап! – Дина, точно фокусник, поставила на столик перед Обнаровым начатую бутылку коньяка и два бокала. – Выпьем. Отметим!

– Да я смотрю, ты уже наотмечалась. Ничего, что тебе спектакль играть?

Она наморщила нос, тряхнула каштановыми кудрями.

– Плевать!

Партнерша присела на краешек гримерного столика перед Обнаровым и с деланной веселостью разлила коньяк по бокалам.

– Уже в образе, как я погляжу? – подозрительно спросил Обнаров.

– Ага, – кивнула та и ладошкой вытерла побежавшую по левой щеке слезинку.

– Что, позволь спросить, отмечать будем?

– Отмечать будем мой последний выход в «Берлинской стене». Все, Костя. Поиграли и хватит.

– Дина, я ничего не понимаю. Да поставь ты рюмку!

Дина сдержанно всхлипнула, прикрыла глаза ладошкой.

– Я ухожу из спектакля. Что тебе не понятно?!

– Все не понятно. Ты уходишь из спектакля. Почему?

Она коснулась ладонями его лица, притянула к себе, лбом уперлась в его лоб.

– Теперь с тобой будет Кира Войтенко играть. У нее и спросишь.

– Дина, это шутка?

– Да какая шутка, Костя?! Она уже репетирует! Меня сегодня утром Севастьянов вызывал! – сквозь слезы выкрикнула Друбич. – Понимаешь, я по коридору иду, слышу свой текст. Смотрю, а на сцене эта б…дь! Сейчас в первом ряду сидит, гадина. Посмотреть на мою лебединую песню пришла.

– Все. Все! Прекрати. Сейчас глаза «поплывут». Держи салфетку.

Он налил стакан воды, подал Друбич, глянул на часы.

– Севастьянов никогда раньше восьми не уходит.

Друбич схватила его за руку.

– Не ходи! Ты наживешь себе неприятности. Не ходи! Прошу тебя, Костя. Тебе и без меня несладко. Симонец на тебя очень злой за твои «отмены». Не надо.

Он жестко убрал ее руку и, взяв со столика бутылку, вышел.

– «Сердце красавиц склонно к измене…» – тихонько, себе под нос, напевал Севастьянов, с довольной улыбкой изучая только что полученную смету на ремонт театра. – «…и к перемене, как ветер в мае…» Так-так-так-так-так… Очень хорошо. Просто прелестно. Так-так-так…

Директор театра, он же его художественный руководитель заслуженный артист СССР Олег Ефимович Севастьянов был в приподнятом настроении, потому что наконец сбылась его давняя мечта и прекратилась наконец его давняя «головная боль»: на капитальный ремонт театра появились деньги.

– Разрешите, Олег Ефимович?

– А! Константин Сергеевич! Входи, входи, дорогой. Присаживайся.

Обнаров подошел к столу худрука, но остался стоять.

– Говори, с чем пожаловал? Хвастай, так сказать!

Севастьянов довольно улыбнулся и потер руки.

– Почему вы убираете из «Берлинской стены» Дину Друбич?

– Тьфу ты! Господи! – Севастьянов поерзал в кресле. – Ну, знал же, знал, что кто-нибудь обязательно испортит настроение. – Он солидно кашлянул и совсем другим, начальственным, не допускающим возражения тоном сказал: – Константин Сергеевич, это не твое дело. Оставь мне решать кадровые вопросы. Все. Иди.

– Как это, извините, не мое дело? Великолепную актрису, с которой мы отыграли пять сезонов, с аншлагами, между прочим, вы запросто выбрасываете из спектакля, и это не мое дело?

Севастьянов демонстративно отвернулся к окну.

– Не советуясь со мной, исполнителем двух главных ролей, вы втихаря готовите замену Друбич. И кого?! Киру Войтенко!

– Константин Сергеевич, не вмешивайся, пожалуйста, в…

– Я вообще ни во что не буду вмешиваться! Я просто не выйду на сцену, и все!

– Скажите, пожалуйста! – все же вышел из себя Севастьянов. – На сцену он не выйдет! Угрожать он мне будет! Я что тебе, Симонец?!

Худрук гулко припечатал пятерней по лежавшей на столе смете.

– Будем считать, я испугался, – спокойно произнес Обнаров.

Севастьянов обхватил седую голову, склонился над столом

– Олег Ефимович, если вы не оставите Друбич, это будет большой ошибкой. Мы с нею вдвоем три с половиной часа играем чувства. Весь спектакль тащим на себе. Войтенко просто не умеет этого. Она сопливая пэтэушница по сравнению с Друбич. Спектакль развалится к чертям! За свои слова я отвечаю. Вы же актер и режиссер. Вы должны понять.

– Да знаю я… – вымученно сказал Севастьянов. – Сядь.

Худрук пошелестел ворохом бумаг на столе, потом вдруг резко все их отпихнул, так, что несколько листов упало на пол.

– Вместе с Войтенко в наш театр пришли большие деньги. Понимаешь ты это или нет?! Вот смета на капитальный ремонт, оплаченная. У нас же кровлю менять надо, крыша течет, штукатурка с потолка на головы зрителям валится. У нас кресла в зрительном зале как в заброшенных сельских клубах. У нас стены в потеках. У нас паркет уже на паркет не похож. Ковры плешивые. У нас оборудование сцены со времен царя Гороха! У нас малая сцена закрыта из-за провалившегося потолка! Я в начале каждого отопительного сезона валидол пачками жру, потому что система отопления на ладан дышит. А мы… Мы – ведущий театр. Мы марку держать должны! Вам – актерам – квартиры обеспечь! Дом престарелых актеров содержи! Доплату к актерским пенсиям дай! Я уж не говорю о текущем ремонте, зарплате, ежедневных расходах на оборотные средства. А где столько денег взять? Только обыватели думают, что мы тут на золоте сидим, на золоте едим да золотом карманы набиваем! – Севастьянов с шумом взял стоящий слева на журнальном столике графин, налил себе воды, жадно выпил, с чувством продолжал: – Ходишь, как проститутка, по инстанциям: «Дай. Дай! Дай!!!» А всем плевать. Плевать! Хоть с протянутой рукой на улицу, милостыню просить. Вот возьму всех вас, расставлю по Тверской вместо выдворенных на Ярославку проституток, и будете у прохожих цыганить!

Севастьянов обиженно подпер кулаком щеку.

– А что значит: «Вместе с Войтенко в наш театр пришли большие деньги»?

– То и значит! Ее друг предложил профинансировать ремонт театра, взамен попросил поставить Киру в спектакль «Берлинская стена». Войтенко хоть и начинающая, но актриса. Вот с тобой недавно в кино удачно засветилась. Я счел сделку для театра выгодной. Тем более, что к вашей паре журналисты проявляют нездоровый интерес. Да не переживай ты, Костя! Дам я твоей Друбич главную роль в новой постановке! А ты у нас актерище матерый, Кире поможешь.

– Вы не поняли, Олег Ефимович. С Войтенко я играть не буду. Вводите и мне замену.

– Что за детский сад, ей-богу! Буду – не буду!

Обнаров склонился через стол к Севастьянову и жестко сказал:

– Я с Войтенко работать не буду! Хочет главную роль – пусть играет. Но – без меня!

Севастьянов пожевал губами, сосредоточенно поправил ремешок часов.

– Не хотел тебе говорить, Костя, – через силу начал он. – Деньги нам дали с тем условием, что играть она будет с тобой. О твоей замене речи быть не может.

Обнаров удивленно вскинул брови, усмехнулся.

– Даже так…

В дверь осторожно постучали.

– Извините, Олег Ефимович, Константину Сергеевичу на сцену нужно. Спектакль уже на десять минут задерживается. Народ после двух отмен волнуется.

– Закройте дверь! – взревел Севастьянов. – Не понимаю тебя, Костя, и не пойму! Гордился бы, что ради того, чтобы с тобой сыграть, молодая актриса готова платить бешеные бабки! Костя, иди на сцену. Завтра все решим.

– Мне не по душе быть разменной монетой в вашей сделке.

– «Монетой»… «В сделке»… – передразнил Севастьянов. – Что ты мне предлагаешь? Взять и вот это все спустить в унитаз?! – Севастьянов схватил со стола бумаги и, зажав в кулаках, потряс перед носом Обнарова. – Сам себя слышишь?

– Увольняйте. Пойду, поработаю. В последний раз!

Всю дорогу домой Обнаров думал о том, какие же сволочные существа эти бабы. Он вспоминал подлость Киры Войтенко, ее бестактный напор, размытые границы моральных принципов, нежелание понять простое и ясное «нет», и на душе было гадко.

«Не мужик ведь! Морду не набьешь. Никому не пожалуешься, что баба достала…» – с сожалением думал он.

На фоне ее проделок его мнение о женском поле полиняло настолько, что дверь в квартиру он открывал, как это сказал бы Валера Юдин, «в сильных нервах».

«Сильные нервы», строго говоря, появились еще раньше, когда сквозь яркий свет софитов Обнаров разглядел сидящую в первом ряду одетую в ядовито-красный брючный костюм Киру. Он начал психовать, едва не перепутал местами два действия. Это еще больше разозлило его. Очевидно, для полноты впечатления на поклонах новоиспеченная партнерша демонстративно поднялась на сцену, подарила ему букет роз, шепнув на ухо: «Я рада, что тебя купила!»

Из-за пустой, никчемной бабенки часть его жизни летела к черту. Он это прекрасно понимал.

«Как поступит Севастьянов? – то и дело спрашивал себя Обнаров. – Я бы уволил меня. Кирины деньги терять было бы не так обидно…»

Стараясь производить как можно меньше шума и не разбудить сынишку, он осторожно притворил за собой дверь. Раньше жена не спала, она всегда ждала его после спектакля.

Обнаров вздохнул: «Хорошие были времена…»

Он остановился в прихожей, привалился спиной к мягкой обивке двери, закрыл глаза. Было паршиво.

Шлепанье босых ног по паркету, шорох длинного шелкового халата, легкий запах духов, радостная улыбка, ласковые руки, привычная тяжесть на шее, вкрадчивое:

– Хороший мой, наконец-то! Я так соскучилась!

– Это тебе.

Шелест целлофана, восхищенный вдох, обязательный поцелуй в щеку.

– Спасибо. Но лучше бы ты купил хлеба. Я же присылала тебе сообщение на телефон.

«Когда-то она говорила: «Спасибо. Цветы просто великолепны! Марш умываться и ужинать», – с грустью глядя вслед шедшей на кухню жене, думал Обнаров.

Он помнил, что эта фраза была как гарантия, что все хорошо, что все в полном порядке. Он так хотел услышать ее и теперь. Он провел рукой по лицу, сжал пальцами веки, подумал: «Избаловал…»

Тая водрузила букет в вазу и поставила на подоконник.

– Ну, как? Тебе нравится?

– Охренеть.

– Ты всегда это говоришь, а я не понимаю, это хорошо или очень хорошо.

Она подошла, заглянула в глаза.

– Как спектакль?

– Как обычно.

– Тогда что случилось?

Он обнял ее, поцеловал шею возле ушка.

– Как ты сегодня вкусно пахнешь.

– Я нашла духи, что ты дарил мне в Париже. Подожди, а что значит «как обычно»?

– «Браво!» кричали минут десять. За поклоны устал больше, чем за три с половиной часа.

– Это же здорово!

– Да… Здорово… – механически повторил он и жестко стал целовать жену в губы, точно в наказание за учиненный допрос.

Когда целуешь женщину в губы, как правило, не бывает вопросов, на которые ты не можешь или не хочешь дать ответ.

– Прекрати! Больно! – она грубо оттолкнула его, ладонью коснулась нижней губы, на краешке которой выступила капелька крови.

Он усмехнулся, надменно, нехорошо, взял со стола коньяк, прямо из бутылки сделал несколько больших глотков.

– Костя, что с тобой? Ты пришел какой-то бешеный.

Тая с нескрываемой тревогой смотрела на мужа.

Обнаров отшвырнул бутылку, схватил жену за руку, рывком привлек к себе, подхватил на руки, посадил на краешек столешницы рядом с газовой плитой и рванул одежду на ее груди. Шелк халата и ночной рубашки податливо затрещал и упал с ее плеч.

– Костя, прекрати! Ты разбудишь Егора. Что с тобой происходит? Пусти ме…

Он не дал договорить. Он целовал ее жадно, безумно, страстно ласкал ее тело. Ему было неважно в этот момент, чего хотела она.

Несколько минут спустя, небрежно перехватив сигарету кончиками пальцев, с самым независимым видом Обнаров сидел на кухонном диване. Трогательно прикрывая наготу обрывками одежды, жена сидела на столе напротив.

– Ну что ты молчишь? – раздраженно сказал он. – Скажи, что я хам, сволочь. Что там еще вы, порядочные, говорите в подобных случаях о нас, мудаках?

Она молчала.

– Вообще, ты права. Для бабы нет ничего лучше хорошего траха. Вы же ради этого мужика купить готовы, как дешевку, последнюю! Покупает кто чем. Кто деньгами, кто смазливым рыльцем, кто добродетелью. Но все равно покупает! И имеют! Имеют! Что ж, по поводу сексуальной неудовлетворенности у тебя не должно быть претензий. Я отработал свое. Ну, что ты молчишь?

Она молчала.

– Я спрашиваю, я отработал свое?! – почти выкрикнул Обнаров.

Она молчала.

Она дотянулась до валявшейся в раковине бутылке коньяка, вытащила пробку и, приложив к губам, стала пить.

– Ты с ума сошла? Что ты делаешь?!

Обнаров подскочил, грубо вырвал из рук жены бутылку, отшвырнул.

Тая нежно обвила его шею, длинными стройными ногами обняла за талию, поцеловала в уголок губ и с обворожительной улыбкой низким, будоражащим желание голосом произнесла:

– Ты был тороплив и невнимателен. За технику – шесть ноль! А за артистизм, милый, единица. Надежд не оправдываешь.

Она оттолкнула его и походкой царицы пошла прочь.

Выдержки хватило до порога спальни. Дальше слезы полились ручьем. Рыдания душили. Тая зажала рот ладошкой. Обида, горькая, как полынь, тяжелая, точно свинец, терзала сердце. Она еще могла понять и как-то объяснить действия, но слова…

Хлопнула входная дверь.

С балкона она смотрела вслед его машине. Смотрела и плакала.

Грохот музыки, калейдоскоп света, лица, лица, лица…

– Костя, я же тебе говорил, так бабу любить нельзя! – старался перекричать музыку Беспалов. – Ну, расскажи, расскажи другу, что у вас стряслось?

Обнаров отрицательно качнул головой.

Беспалов обнял друга за плечи.

– Я тебе так скажу: просто бухать – это глупо. Давай возьмем пару девок и поедем ко мне на дачу. Хрен с ней, с семейной-то жизнью. Как говорили великие, «нет такого женатика, который хотя бы на минуту не мечтал стать холостяком»! Тебе какие нравятся?

– О! Серый, я не знаю. Умные нравятся.

– Пальцем покажи.

Обнаров налил полный бокал коньяка и залпом выпил.

– Не-не, ты погоди. Так не пойдет. Давай выбирай. Какую? Вот, смотри, цыпочка в кожаной юбчонке. Танцует красиво, эротично так. Морданчик ничего. Ножки – супер! Нас давно пасет. Подружка тоже ничего. Рыженькая…

Обнаров изящно перехватил сигарету пальцами, выпустил вверх дым, вальяжно развалился на кожаном диване.

– Чего? Веду?

Обнаров приподнял темные очки, оценивающе посмотрел на девушек.

– Серый, у них же интеллект, как у гусениц.

– Тебе чего с ними, в шахматы играть?

– Но не в моем вкусе.

– Костя, определись! У тебя одна Тая, твоя, в твоем вкусе.

– Не лапай имя.

– Ты зачем приперся сюда? Зачем меня из супружеской постели выдернул?

Беспалов сделал большой глоток коньяка.

– Серый, ну почему мне не нужен никто, кроме нее? Почему я не хочу этих сосок?

Беспалов поднялся, похлопал его по плечу.

– Я беру ситуацию под контроль. Все будет супер! Жди меня здесь!

«Господи! Какая же я скотина…» – Обнаров закрыл лицо руками. Он сидел так минуту или две, пока вдруг кто-то обнял его за плечи.

– Познакомься, Старый, это Людочка, – объявил Беспалов.

Обнаров покосился на обнимавшую его девицу, отнюдь не любезно сказал:

– На диване много свободного места. Не обязательно висеть у меня на плечах.

– Людочка, не обращай внимания на стариковское брюзжание. Он вообще-то очень нежный и доверчивый, как ребенок!

– Как зовут «ребенка»? – спросила Людочка, и ее руки стали откровенно нескромными.

«Профессионалка, – подумал Обнаров. – За технику 6.0. За артистизм – единица…»

– А зовут его Старый. Вот такое чудное имя. «Старый». А это – Светочка! Для меня, – на всякий случай уточнил Беспалов.

Он обнял девушку за талию и усадил к себе на колени.

– Ой, мальчики! Мы так рады знакомству!

– А мы-то как! – старался Беспалов, наливая девушкам коньяк. – Какую тему для беседы выбирают прекрасные дамы?

– О природе и погоде слишком банально. О курсе валют – скучно, – сказала Людочка. – Может быть, об искусстве? О театре, например.

– Театр – дерьмо! – безапелляционно сказал Обнаров.

– Зачем вы так говорите? – надула губки Людочка.

– Жизнь тоже дерьмо, если прожигать ее в ночных клубах, – буркнул Обнаров.

– У Старого просто очень много денег. Скучает! – с улыбкой пояснил Беспалов.

– А чем вы занимаетесь, мальчики?

– Онанизмом, – невозмутимо ответил Обнаров.

– Нет, это только когда мы с целью инспекции выезжаем на затерянные в тундре буровые вышки. Там же женщин нет, – с обаятельной улыбкой пояснил Беспалов. – А так мы нефтью занимаемся. Чем же еще в этой стране можно заниматься? Вот, сейчас вернулись в родную столицу, отдыхаем. Решили себе спутниц жизни найти. Все вроде бы есть: деньги, положение в обществе, дома, яхты, даже по острову в Тихом океане купили. Круто, да? А вот с женским полом нам пока не везет.

Девушки заметно оживились, полученная информация делала все более и более привлекательными этих двух внезапно возникших в их жизни мужчин.

– А тебя действительно зовут Старый? – с обворожительной улыбкой уточнила Людочка и попыталась снять с Обнарова темные очки.

Обнаров грубо отстранил девушку.

– А почему такое странное имя? – спросила Светочка.

– Понимаете, Светочка, на самом деле имя звучит как Старчюниякис. Не пробуйте. Я второй раз тоже не выговорю. Он из греков. Посмотрите на его нос. Типично греческий нос.

– Скорее римский, – возразила та.

– Слушайте, а что мы тут сидим? Едем ко мне! У меня особняк на Истре. Отдохнем, в бассейне искупаемся, в сауне пожаримся, шашлыков поедим, на снегоходах по реке покатаемся!

– Какие снегоходы? Какой бассейн? Нам утром в Берне надо быть. Самолет в шесть, – сказал Обнаров.

– Ой, как жалко… – надула губки Светочка.

– Черт бы побрал эту работу! Я совсем забыл. Увидел вас, Светочка – и забыл! Мы же завтра с австрийцами контракт на поставку…

– Ой, ну до чего же вы прикольные, мальчики! Я тащусь! – звонко рассмеялась Светочка. – Мы же вас сразу узнали!

– Действительно, ребята, – поддержала подругу Людочка. – Вы же сами по себе интересны. Зачем вам истории разные придумывать? Я просто в восторге, что общаюсь с Сергеем Беспаловым и Константином Обнаровым! Костя, я надеюсь, вашей жене лучше?

Обнаров посмотрел, как ударил.

– Ой, девчонки! Какие же вы клёвые! Суперские! – постарался увести разговор Беспалов. – Так бы и съел обоих! Все ко мне на дачу!

– Мы согласны! – хором завопили девчонки.

– Я вперед поеду, камин растоплю, – сказал Обнаров.

Он встал и хмельной походкой направился к выходу.

– Сережа, вы думаете, он вернется? – спросила Людочка, глядя вслед Обнарову.

– Вряд ли. Ох, трудно одному мне с вами будет! Горячие вы, девчонки! Но кто сказал, что Сергей Беспалов боится трудностей?! Давайте еще по рюмашечке хлопнем и погнали.

Выехав на МКАД, Обнаров нажал на газ. Он гнал все быстрее, быстрее и быстрее. Неведомая сила влекла его туда, назад, к ней. Он не сбросил скорость и на ночном шоссе, и на улочке, ведущей к дому.

Въехав во двор, он сразу же увидел «скорую» возле своего подъезда.

– Тая… – прошептал он, и не дожидаясь лифта, что было сил бросился вверх по лестнице.

У дверей квартиры сердце перестало колотиться как бешеное, оно теперь ударяло через раз, подрагивая, точно трусливый заячий хвост. Ноги сделались ватными. Он дернул на себя ручку двери. Дверь была заперта. Суетливыми руками он стал искать по карманам ключи, наконец, нашел, уронил, поднял, опять уронил, поднял, выбрал нужный ключ и стал торопясь открывать замок. В квартире было тихо и темно. Осторожно, на цыпочках, он прошел в спальню. Жена спала, трогательно обнимая сынишку. Он привалился лбом к дверному косяку: «Господи, спасибо тебе!»

Обнаров проснулся оттого, что жена тормошила его за плечо.

– Костя, вставай. Уже семь часов. Опоздаешь. Талгат Сабирович опять будет звонить и ругаться по-узбекски.

Обнаров сел. Кожаный диван под ним жалобно скрипнул. Он огляделся. Пиджак лежал рядом на полу. Один ботинок валялся у входа в гостиную, другой – в центре, прямо посередине ковра. Гостиная была пуста, точно и не было совсем той, которая его разбудила. Вчерашний вечер и прошедшая ночь напомнили о себе гадким горьким привкусом во рту, комом тошноты в горле и адской тупой болью в висках.

Нервно взъерошив волосы, чертыхнувшись, Обнаров пошел на кухню.

Жена выкладывала ему на тарелку овсяную кашу. Яичница, пожаренная с беконом, как он любил, уже стояла на столе, заботливо накрытая стеклянной крышкой. Эта милая, повседневная мелочь сейчас почему-то раздражала, как раздражало это ее покорное внимание. Он бы понял, если бы жена стала пенять ему, выговаривать за вчерашнее, если бы устроила сцену за то, что не ночевал дома. Но эту кроткую амебообразность, это библейское всепрощение ему было видеть тошно.

Обнаров взял приготовленную для него бутылку минералки, приложился к горлышку, выпил половину и громко рыгнул.

Жена поставила пустую кастрюльку из-под овсянки в мойку и повернулась, чтобы уйти. Он поймал ее за руку.

Она остановилась. Теперь она просто стояла и ждала, не показывая ни внимания, ни недовольства.

– Я не помню, говорил или нет, что заказал билеты на послезавтра, – сказал он, чтобы с чего-то начать.

– Какие билеты? – голос был ровным, бесцветным.

– В Хайфу.

– Нет. Не говорил.

Жена осторожно высвободила руку и пошла в спальню, откуда доносилось хныканье сына.

– Мама завтра приезжает поездом в двенадцать. Она присмотрит за Егором, – сказал он вслед жене и пошел в ванную.

– Стоп! Перерыв пятнадцать минут.

В растянутой на снегу палатке Саддулаев сел к монитору и стал внимательно смотреть только что отснятый материал. Он смотрел, хмурился, опять смотрел, и опять хмурился, наконец, что-то недовольно пробормотал по-узбекски.

– Талгат Сабирович, может, чаю? – чтобы сгладить фон, предложила помреж Валя. – У меня цейлонский, с шиповником.

– Мне только шиповника тут… – едва сдерживаясь, гаркнул Саддулаев. – Костю позови!

Просмотрев вместе с Обнаровым запись еще раз, Саддулаев выругался по-узбекски и, ткнув пальцем в монитор, сказал:

– Костя, прости, я не понимаю, что ты играешь! Это, по-твоему, выдержка? Это, по-твоему, дипломатия? У тебя за спиной шестнадцать человек заложников. Ты бандитам хамишь, дерзишь и вообще посылаешь на хрен тех, кто может тебя и еще шестнадцать человек в любой момент по стенке размазать! Ты постоянно провоцируешь их! Ты так наехал на бандитов, что мне их жалко стало! Я тебя сам сейчас шлепну! Ты мне шестой дубль портишь. Валя! – крикнул он помрежу.

– Да, Талгат Сабирович, – тут же услужливо откликнулась та, просунув голову в палатку.

– Принеси мне пистолет. Быстро! Я Обнарова пристрелю.

– Не ругайся, Талгат. Вернусь из Израиля – доснимаем.

– Какой «доснимаем»?! Натура уходит. Снег тает. Смотри, дорога рухнула, лужи стоят. Слушай, какой «доснимаем»?! Это только по календарю февраль. Не бывает февраля с температурой в плюс пять. Через две недели здесь растает все. Работы на час осталось. Соберись, черти бы тебя побрали! Валя!!! – опять крикнул он.

– Уже несу, Талгат Сабирович! – откликнулась та и, юркнув в палатку, протянула Саддулаеву пистолет. – Вот. Как просили.

Последовала немая сцена. Саддулаев не сразу ухватил суть, поэтому какое-то время тупо смотрел на пистолет в руках помрежа и «переваривал».

Обнаров взял пистолет и бросил в руки режиссеру-постановщику.

– Не могу я работать, Талгат. Не мытарь ты меня. Отпусти.

– Как отпусти? Куда отпусти? У меня график! У меня бюджет! У меня не частная лавочка. Кинобизнес не может зависеть от твоих, Костя, капризов! Ты, как Шерстнёв, уважаемых людей подставляешь! Ты на горло мне наступаешь! Я перед тобой сверхзадачи не ставлю. Просто работай!

Саддулаев поднялся, рассерженно топнул ногой. Он хотел еще что-то сказать, но передумал, безнадежно махнул рукой и вышел из палатки.

Андрей Шерстнёв протянул режиссеру руку.

– Здравствуй, Талгат! Не ожидал?

Саддулаев окинул его цепким взглядом. Шерстнёв был пьян, но старательно пытался это скрыть.

– Я вижу, Андрей, у тебя прогресс намечается. Ты сегодня не в стельку. Так, навеселе…

Воодушевленный рукопожатием, Шерстнёв увязался следом.

– Ехал мимо, вижу, ребята твои. Думаю, не прогонишь. Я ведь…

– Витя, готовь свет! – крикнул Саддулаев и погрозил кому-то кулаком. – Звучки, на двадцать четвертой сцене звук, как из преисподней. Я вам, бездельникам, поставлю день простоя. Все на исходную! Три минуты. Гримеры, чтобы мне ни одного блестящего носа и замерзшей морды! Мираб, снимаем сразу с трех точек. Витя, я тебе русским языком сказал, проверь свет!

По съемочной площадке он шел точно полководец среди полков перед началом сражения.

– Талгат Сабирович, нужно подписать, – девушка-бухгалтер сунула в руки Саддулаеву ведомость.

– Видел твоего «Капитана». На премьере, правда, не был. Мне пиратскую копию принесли, – заплетающимся языком Шерстнёв старательно выговаривал слова. – Представляешь, я смотрел и плакал…

Саддулаев вернул бухгалтеру ручку и подписанную ведомость, спросил:

– Андрей, ты сейчас зачем мне это говоришь?

Шерстнёв не слышал. Он неотрывно смотрел на суету съемочной площадки.

– Что ж вы, суки, со мною сделали?! – в отчаянии произнес он. – Ну, ляпнул я со зла англичанам, что вы с Мелеховым треть бюджета картины в карман себе положили. Ну пьяный же я был! Психовал, что меня Обнаровым заменили! Я же не думал, что джентльмены все проверять будут. Интерпол! Скотланд-Ярд! Допросы, опросы… Уголовное дело завели. Как полагается… Деловая репутация! Деловая репутация студии, деловая репутация банка, деловая репутация продюсера, деловая репутация режиссера-постановщика… Даже деловую репутацию бухгалтерши Симы не забыли! Добились. Молодцы! Теперь мне отказывают даже в пробах. Продюсеры… Эти денежные мешки… – он пренебрежительно фыркнул. – Они же все знают друг друга. Мелехов-то не последний! Мелехов в авторитете. Мелехов постарался. Меня после вас никуда не берут. Я бы женские прокладки пошел рекламировать. А меня не берут. Никуда не берут. Кто такой Андрюшка Шерстнёв? Был – и нету! Нету больше Андрюшки-то Шерстнёва! – он обнял режиссера за плечи. – Из театра меня выгнали. Жена меня бросила, все имущество отсудила. В коммуналке кукую. Жрать нечего. Довольны?! Здорово! Блеск! А идейка-то моя «Золотого Орла» в трех номинациях получила. Но кто об этом помнит?! Меня же больше нет…

– Валя! – крикнул Саддулаев помрежу. – Где охрана? Почему посторонние на площадке? Все по местам! Продолжаем съемку!

Заботливые руки гримера только что привели в порядок грим. Теперь гример оценивающе смотрела на лицо Обнарова.

– По-моему, чудесненько вышло! Синячки мы достоверненько нарисовали. Ссадинки освежили. Можно в кадр!

Обнаров кивнул, и тут же, с разворота, лицом к лицу столкнулся с Шерстнёвым.

– Привет, старик! – Шерстнёв был сама любезность. – Я не поздравил тебя с «Золотым Орлом». Поздравляю! – и он с силой ударил Обнарова кулаком в челюсть.

– Прекратите! Прекратите, Шерстнёв! – кричала гримерша. – Талгат Сабирович, сюда! Сюда, скорее!

– Охрана!!! Милиция!!! – истошно вопила помреж Валя и неуклюже, по-женски, отпихивала Андрея Шерстнёва от Обнарова.

Подбежавшие милиционеры тут же скрутили Шерстнёва, враз потерявшего к событиям всякий интерес.

– Оставьте его, – сказал Обнаров.

Он сплюнул кровью, рявкнул:

– Да отпустите, я сказал! – и пошел на площадку.

Вечером Обнаров приехал к сестре.

– Привет, Наташка!

– О, братец изволили пожаловать! Счастье-то какое! – всплеснула руками та и подозрительно стала следить за тем, как неуклюже, боком Обнаров протиснулся в приоткрытую дверь, как, слегка пошатываясь, стал снимать куртку и ботинки.

Сестра подошла, обняла и демонстративно понюхала.

– Ай, молодца! – нараспев сказала она. – Узнаю поганца. Жорик! Порежь лимон и завари чай, покрепче. Будем заслуженного артиста спасать.

– Костя, может, лучше еще по рюмашке, и у нас заночуешь? – крикнул из кухни шурин.

– Я вам покажу «по рюмашке», латентные алкоголики!

Из дальней комнаты в прихожую ураганом влетели двое мальчишек в мушкетерских костюмах. Они тут же повисли на Обнарове и, дергая его за руки и за свитер, стали наперебой клянчить:

– Дядя Костя! Дядя Костя! Поиграй с нами в мушкетеров! Ну пожалуйста! Пожалуйста! Пожалуйста!

Обнаров обнял мальчишек.

– Привет, мои хорошие.

– Так! Марш в комнату. У нас взрослый разговор, – потребовала Наташа.

Но ребятня точно не слышала. Тогда Наташа взяла за руки сыновей и, несмотря на их просьбы и протесты, невозмутимо повела на второй этаж, в детскую.

– Здравствуй, Жора.

– Привет, Костя!

Стоя на пороге кухни, Обнаров не без интереса смотрел, как одетый в белый халат и белую врачебную шапочку Журавлев сосредоточенно месил тесто.

– Что, и пироги будут? – едва скрывая улыбку, уточнил Обнаров.

– Если часика два подождешь, то обязательно будут. Чего случилось-то?

Обнаров пожал плечами.

– По-твоему, родственники нужны только когда что-то случилось?

Он прошел к дивану, сел напротив Журавлева.

– Жорик, тебе заняться больше нечем?

Журавлев не обиделся.

– С Таей поцапался?

Обнаров усмехнулся, грустно, с издевкой.

– У меня на морде написано?

– Он просто боится, – сказала Наташа, входя. – Боится пережить еще раз те страшные полгода. Боится за нее, боится за себя. Боится, что не хватит им сил, везения. Боится, что Бог от них отвернется. Нервы. Ожидание. Жалость, к себе, к ней. Страхи, вымышленные и настоящие. Психика не выдержала. Вот, Жорик, он и напился.

Согбенная поза, безысходно опущенные на колени руки, усталый, затравленный взгляд… Ничем сейчас Обнаров не напоминал того, кого любили и хорошо знали.

Наташа села рядом, обняла брата за плечи, поцеловала в щеку.

– Сознательно ты ее не винишь. Но в твоем подсознании сидит модель счастливой супружеской жизни, без больниц, без лекарств, без тяжелейших периодов реабилитации, без жизни на разрыв. Подсознательно ты делаешь жену виноватой. Ведь реальность и желаемая модель не совпадают. В этом у тебя виновата Тая.

– Прекрати! – с нажимом произнес Обнаров.

– Чаша подсознания переполнена. Уже плотно задействована эмоциональная сфера. Это я тебе как врач говорю. С Таей, пережившей тяжелую психологическую травму, работали психологи. Ты же варился сам в себе. А помощь тебе нужна, и не меньшая. Хочешь, я позвоню знакомому психоаналитику?

– Нет.

– Костя…

– Я сказал – нет!

– Если ты любишь ее, тебе придется еще многое пережить. Права быть слабым ты не имеешь. Если разлюбил, принимай радикальное решение прямо сейчас и не мучай ни ее, ни себя.

– Спасибо, родственники, за поддержку!

Он резко поднялся и пошел к выходу. От этого короткого разговора даже хмель иссяк.

– Костя, а чай с пирогами? – растерянно сказал Журавлев.

– Катитесь вы с вашими пирогами и с психоанализом вашим!

Искупав и уложив сынишку, Тая на кухне мыла посуду.

– Поговорим? – осторожно предложил Обнаров.

Она безразлично пожала плечами.

– Я не вижу твоей дорожной сумки.

– Я не поеду.

– Что значит «не поеду»? Это нужно, Тая. Всего на неделю. Доктор Михайлович ждет нас.

Она обернулась, улыбнулась, и нельзя было понять, что означает эта улыбка.

– Это из-за вчерашнего, да? Глупо. Глупо! Ну, прости меня! Хотя, если разобраться, вчера не было ничего такого…

– От тебя пахнет спиртным, – прервала она. – Мне противно.

Она отвернулась. Обнаров усмехнулся, надменно, холодно.

– Значит, ты придумала мне месть! Месть?!

Он взял жену за плечи, тряхнул, потом развернул, заставил посмотреть в глаза.

Ладошкой Тая смахнула бежавшую по щеке слезу.

– Мне сегодня приснилась бабушка. Никогда не снилась, а сегодня…

Обнаров вскинул руки, точно защищаясь от того, что может услышать.

– Мы стояли у реки: ты с Егором, я и бабушка. Бабушка все уговаривала меня не плакать, а я плакала. Я от вас уходить не хотела. Потом бабушка взяла меня за руку, и мы пошли через мост. Мы перешли на другой берег, а там все было не так. Вернее, там ничего не было, кроме света. Такой необычайно яркий свет… – она замолчала, словно пытаясь припомнить мельчайшие детали.

Обнаров опустился перед женой на колени, нежно обнял ее.

– Прости меня. Прости, пожалуйста. Ради Бога, прости меня… – с болью в голосе произнес он.

Он стал целовать ее руки, ее тело сквозь тонкий халатик, и все говорил, говорил, говорил….

– Таечка, прости! Ну что мне сделать, чтобы ты меня простила? Я просто подонок! Дурак! Круглый идиот! Как я мог тебя с кем-то сравнивать?! Как мог не быть нежным?! Как мог обидеть? Мне нет оправдания. Это было как наваждение. Ну что мне сделать, что сделать, чтобы ты простила меня?!

Жена не сопротивлялась, она была покорной в его руках. Когда он немного успокоился, она продолжила, и в ее голосе звучали слезы.

– Я не хотела оставаться с бабушкой. Я к вам хотела. Но мост исчез. Мне хотелось переплыть эту реку, но течение было страшным. Я долго не решалась, а потом все равно поплыла. Я доплыла, но твой берег был очень крутой. Я надеялась, что ты поможешь мне, дашь мне руку, но ты просто стоял и наблюдал.

– Нет…

Ладошкой она растерла по щекам слезы. Он поднялся с колен, погладил жену по шелку успевших отрасти волос, коснулся щекой ее щеки.

– Это просто дурной сон. Я же с тобой. Я никуда тебя не отпущу. Бабушка уйдет назад, через мост. Одна. Мы втроем останемся на нашем берегу: ты, я и Егор. Я буду всегда держать тебя за руку.

Она обняла.

– Ты устал. Ты очень устал. Я измучила тебя. Так дальше продолжаться не может. Я лягу в больницу здесь, по страховому полису. Все равно, где умирать.

– Что ты говоришь, Тая? Как я буду жить без тебя? Как?!

– Знаешь, – она коснулась мокрой от слез ладошкой его щеки, – я выжила потому, что знала, что нужна тебе. Нужна, как воздух! А нужна ли? Вчера мне показалось, что только чувство долга и сострадание не дают тебе…

– Это неправда! Я сдохну без тебя!

– Хватит, Костя. Не нужно громких фраз. Я устала. Я хочу унести с собой, на тот берег, как можно больше хороших воспоминаний.

Она улыбнулась сквозь слезы, осторожно высвободилась.

– Прости, уже поздно.

Она ушла. Он слышал, как она тихонько плачет в ванной, как потом умывает лицо. «Уже поздно… Поздно… Поздно…» – крутилось в мозгу. С размаху он врезал кулаком о бетонную стену, разбив костяшки в кровь.

Часы с кукушкой внезапно прошипели, оконце распахнулось, показавшаяся из домика серая кукушка как-то робко произнесла: «Ку-ку», – и спряталась, захлопнув дверцу. Обнаров вздрогнул. Посмотрел на часы. Часы встали, отмерив стрелками конец суток.

Он схватил часы, распахнул балкон и швырнул их вниз. Какое-то время часы летели вниз домиком, но потом гири потянули за собой домик, и, наконец, с едва слышным треском хрупкий механизм разлетелся вдребезги при ударе об асфальт.

Так закончился первый день последнего месяца зимы.

Съемочный день закончился рано, в два часа дня, и Обнаров уехал домой.

– Привет, мои хорошие! – Обнаров чмокнул мать в щеку, потом поцеловал сына. – Как доехала?

– Нормально, – сдержанно ответила мать. – Что это у тебя с левой щекой?

– Да, так. Отголоски одной очень удачной роли.

Обнаров прислушался.

– А Тая где?

– Это у тебя надо спросить, где Тая, – недружелюбно ответила мать. – Она ушла сразу, как я приехала. Сказала, у нее дела. Позволь спросить, почему ты нагружаешь еще не оправившуюся от болезни жену какими-то делами?

– Подожди, подожди. Она не сказала, куда, к кому идет, надолго ли?

– Нет. Она только сказала, что за нее не нужно волноваться. А как не волноваться, Костя?!

Обнаров набрал номер мобильного телефона жены. Спустя пару секунд из спальни полилась знакомая мелодия.

– Нет, это не возможно! – точно не веря себе, произнес Обнаров. – Невозможно… – сокрушенно повторил он.

– Вы поругались?

– С чего ты взяла?

– Что у вас происходит?

– Оставь, мама.

– Мне показалось, Тая не была счастливой. Мне показалось, что она очень хотела отсюда уйти. Что ты сделал ей? Чем ты ее обидел?

– Мама!

– Что «мама»? «Мама!» – передразнила она. – Вы с отцом совершенно одинаковые. Того, бывало, психи обуяют, хоть из дома святых выноси! Ты забываешь, что твоей жене не к кому пойти поплакаться, некому ее утешить. Она же сирота. Что же ты, мерзавец, сделал ей, что она бежала от тебя без оглядки, в никуда? Отвечай матери!

– Позвони мне, когда она вернется. Пожалуйста, мама, – сказал он и заторопился к лифту.

Он ждал уже почти полчаса. Пустое сидение в тесном неуютном холле «серого дома» на Лубянке действовало на нервы.

– Капитан, простите, а как долго еще мне ждать? Скажите хотя бы приблизительно.

Служивый бросил на Обнарова равнодушный взгляд.

– Я доложил. Ждите. Вам сейчас пропуск оформляют. Рабочий день закончился три часа назад. Это обстоятельство несколько затрудняет процедуру оформления.

Он набрал номер генерала Олега Петровича Канавцева, к которому пришел, но вызов оборвался.

– У нас здесь не работает мобильная связь, – предупредил капитан.

– Послушайте, я вас очень прошу, позвоните генералу Канавцеву еще раз. Он мне очень нужен, но ждать я больше не могу.

Капитан недружелюбно поднял на Обнарова желтые глаза.

– Я доложил. Я не уполномочен давать указания генералам поторопиться. Поймите меня.

– Вы наберите номер, я сам с ним поговорю.

– Не положено! – отрезал капитан.

С Канавцевым Обнаров был знаком давно, с того времени, как приобрел участок под дачу на озере Волго. Одновременно с ним дачи строили Галимский и Канавцев. Общие проблемы по строительству познакомили, сблизили. Потом они вместе рыбачили, вместе охотились, вместе кушали водочку под шашлычок. Общение было взаимно приятным. Постепенно сдружились, не на взаимной выгоде, а на родстве душ.

Сотрудник в штатском принес на пост паспорт Обнарова и обещанный пропуск. Капитан что-то записал в журнале и вернул документы.

– Господин Обнаров, следуйте за мной, – негромко, но убедительно произнес «штатский».

Длинные коридоры сменяли друг друга вперемешку с лестницами то вверх, то вниз. «Из этого лабиринта самостоятельно точно не выбраться…» – невольно подумал Обнаров. Следом за сотрудником в штатском он свернул направо, в короткий, как и остальные застеленный красной ковровой дорожкой коридор, оканчивающийся дверью с надписью: «Приемная».

– Здравия желаю. К генералу. Лично согласовано.

Майор, сидевший за массивным, заваленным бумагами столом, тут же поднял трубку, но докладывать не пришлось, в дверях появился сам генерал.

Майор и «штатский» тут же вытянулись по стойке «смирно».

– Миша, сделай-ка нам чайку. Константин Сергеевич, рад видеть! Прошу! – и генерал сделал радушный жест рукой, пропуская Обнарова в свой кабинет.

– Слушай, Олежек, вы тут охренели совсем! Легче к Папе Римскому аудиенции добиться! – плохо скрывая раздражение, сказал Обнаров.

– Костя, только тебе можно здесь орать! Как я соскучился по твоему брюзжанию, если б ты знал! – и генерал сгреб Обнарова в крепкие объятия. – Ну, проходи. Рассказывай. Как ты? Что ты? Давно с Галимским на охоте был? Закончил ли он перестраивать свою дачу? Как там наше озеро?

– Олег, я буду вести себя как свинья. Мне сейчас не до рассказов. Помоги человека найти.

Канавцев изумленно уставился на друга.

– Олег, очень надо.

– А что значит «найти»?

– Поезда, самолеты, больницы… У меня жена сегодня из дома ушла. Я не знаю, где ее искать.

Канавцев обнял Обнарова за плечи, чуть тряхнул.

– Костя, ты издеваешься?

– Ты не понимаешь. Она едва оправилась после болезни. С ней может случиться все что угодно! Может прямо на улице потерять сознание. Мы поругались. Я вел себя, как придурок. Она ушла, а у нее никого нет! Понимаешь? Она из детдома. Я всех знакомых обзвонил. Бесполезно. Помоги.

Канавцев нахмурился.

– Милые бранятся, только тешатся. Давай поищем. Не иголка в стоге сена.

Канавцев встал, пошел за свой стол, поднял трубку и коротко обождав, приказал:

– Иванов, ну-ка человечка мне найди. Быстро! Обнарова… Обнарова через «о».

– Таисия Андреевна, – подсказал Обнаров.

– Обнарова Таисия Андреевна. Паспортные данные… – и он продиктовал данные паспорта с положенной Обнаровым на стол ксерокопии. – Рысью, чтоб я сигарету докурить не успел!

В дверь коротко постучали.

– Разрешите? Чай, Олег Петрович.

– Очень кстати. Костя, спиртное не предлагаю. У нас строго.

– Не до спиртного мне. Да, и не до чая, в общем.

– Ничего, – Канавцев сдавил его плечо. – Три к носу.

– Я рад видеть тебя генералом. Тебе идет.

Канавцев усмехнулся.

– Это Галимский расстарался. От должности отказался, меня рекомендовал. У деда связи. Дед в авторитете. Так бы я хрен в это кресло попал. Мотался бы по Занзибарам. Ты чай-то пей. Настоящий. Из Индии. В магазине такого не купишь.

Телефон на столе генерала едва слышно зашелестел.

– Так. Я понял. Спасибо! – выслушав кого-то, коротко сказал генерал и что-то записал на листочке.

Он улыбнулся и лукаво посмотрел на Обнарова.

– Костя, с тебя четыре билета на «Оду нищим». Никак билеты достать не могу. Даже погоны не помогают.

– Не томи!

– Обнарова Таисия Андреевна два часа назад на Ленинградском вокзале села в поезд Москва-Осташков, вагон шестой, место восемнадцать, станция следования Селижарово. Поезд будет там в половине седьмого утра. Ну-у?

Обнаров задумался, потом, точно припомнив что-то важное, резко поднялся, протянул Канавцеву руку.

– Спасибо, Олег. Я даже не думал, что такое бывает! Найти человека за пару минут… Я твой должник.

Прощаясь, они коротко обнялись.

– Про билеты «на тебя» не забудь! Иначе мои жена, дочка и теща просто спишут меня на берег за упущенный шанс.

К поезду Обнаров, конечно, опоздал.

Сначала он застрял в длиннющей пробке в районе Рублёвки на МКАДе, потом от Москвы до Клина стоял в пробках на забитой фурами Ленинградке, потом, до Твери, движение было настолько плотным, что максимум, на что приходилось рассчитывать, это шестьдесят километров в час. Он матерился, корил себя, что нужно было ехать через Волоколамск, Шаховскую, Ржев, но менять что-либо было уже поздно. Проведя всю ночь за рулем, в дороге, он был голодный, хмурый и злой.

На вокзал живописного, раскинувшегося по берегам трех рек – Волги, Песочни и Селижаровки – поселка Селижарово Обнаров приехал только в десять, когда поезд давно ушел.

На вокзале было безлюдно и пусто: ни поездов, ни автобусов. Привокзальная парковка тоже была пуста, только два необитаемых «жигуленка» с шашечками на крыше и красный старенький «Мерседес» притулились в дальнем ее углу. Водители всех машин собрались в «Мерседесе» и сейчас азартно играли в карты, время от времени отпуская соленые комментарии по поводу и без.

Обнаров постучал в боковое водительское стекло.

– Тебе чего, мужик? – не оборачиваясь, спросил водитель, вот-вот готовый объявить «двадцать одно».

– Ребята, как мне до деревни Большое Кашино добраться?

– Серегу ждать надо. У него «девятка». Туда сейчас только на переднеприводной. Тает все! «Девятка» легкая. Если что, ее на руках вынести можно. Мужики, «двадцать одно»! – победно возвестил водитель «Мерседеса» и, бросив карты на импровизированный столик, обернулся к Обнарову.

Какое-то время он откровенно его рассматривал, потом кивнул и, чуть запинаясь, сказал:

– З-здрасьте!

– Здравствуйте.

– На своей ты не доедешь, – ткнув пальцем в обнаровскую «Мазду», сказал водитель «Мерседеса». – Хоть и переднеприводная, но тяжелая, тонны полторы. На брюхо сядешь, «просвет» у тебя сантиметров шестнадцать. Видишь, на улице «стоит» плюс. Дороги рухнули. По асфальту еще можно. Но ты только километров тридцать по асфальту проедешь. Дальше асфальта нет. По грунтовке сядешь.

– Далеко до деревни от конца асфальта?

– Километров восемь. Но если сядешь, тебя только трактором. А трактор один на три колхоза. За ним еще побегать надо. А просторы там – две Швейцарии! Опять же, дороги узкие. Не чистит никто. Тебе не развернуться будет. У тебя же диаметр разворота метров десять. Не езди сам. Давай Сереге позвоним. «Девятку» вдвоем-то вытолкаете откуда угодно.

Обнарову не хотелось брать кого-то с собой. Афишировать семейные неурядицы всегда неприятно. К тому же не в том он был сейчас состоянии, чтобы удовлетворять чужое любопытство. Подумав, он предложил.

– Слушайте, мужики, а если поступим так: вы звоните вашему Сереге, он приезжает на своей «девятке», пишет мне доверенность, а я ему оставляю свою машину и доверенность. Вечером поменяемся.

– Если тысячи три кинешь – не вопрос. Я уверен, проблем не будет. Тем более что Серегина «девятка» как два колеса твоей «Мазды» стоит, – сказал водитель «Мерса» и стал звонить.

Уже через четверть часа Обнаров сидел за рулем «девятки».

– Сейчас до первого перекрестка, направо, дальше мост через Селижаровку, за мостом нелево, и опять через мост, но уже через реку Волга. За мостом свернешь направо и дуй по главной до Песочинского моста. Мост через Песочню. За мостом налево. Это уже окраина поселка. Дальше едешь, пока не упрешься в Большое Кашино, это тридцатник с небольшим отсюда. Да! Деревня Дмитрово. В ней налево тебе надо, – инструктировал Серега. – На всякий случай шпаргалку держи. Я тут все нарисовал.

Обнаров кивнул.

– Машину я заправил. Тебе два раза туда и обратно хватит. Катайся. Если что, звони. Телефон я в доверенности написал. На поворотах поосторожней. «Девятка» легче твоей. И еще, сцепление в самом конце придержи, иначе задергается. Ну, все. Удачи!

– Константин! – крикнул Обнарову водитель «Мерседеса». – Не жаль тебе такую красавицу с чужим народом оставлять? Это же полторы тонны счастья!

– Без обид, мужики, но мое счастье выглядит по-другому.

Как говаривали в русских сказках: «И поехал он искать свое счастье…» И было точно, как в сказке: чем дальше, тем страшнее.

Обнаров много ездил по стране. Его работа состояла из сплошных разъездов. Он был убежден, что видел русскую глубинку. Но это убеждение таяло в нем, упорно и стремительно, как снег под колесами его «девятки», по мере того, как он удалялся от поселка Селижарово.

Жизнь замирала в пяти километрах от райцентра. Дальше Обнарову попадались одни брошенные деревни с полуразрушенными, покосившимися деревянными домами, безысходно глядящими в небо черными глазницами выбитых окон.

Кекешево… Филистово… Березуг… Тетенькино… Дмитрово… Шелуденево… Илья-Песочня… Бурцево… Парамоновка… Азародня… Прудки… Девясилка…

Асфальт кончился.

Болотниково… Проваледная… Морочи…

От мертвой тишины и безлюдья стало жутковато.

«Девочка моя, куда же тебя понесло…» – с тревогой думал он и жал на газ.

Машина шла тяжело, то и дело зад «гулял» по снежной каше, и тогда Обнаров выжимал из железа все до предела.

Большое Кашино оказалось совсем не большим, но расположенным на вершине холма, откуда на десятки километров были видны живописнейшие окрестности. Почувствовав безвременное тепло, гуси здесь нагло, стаями разгуливали по дорогам, изредка переругиваясь между собой и с апатичными деревенскими собаками. В большинстве примыкающих к домам огородов грелись на солнышке коровы и овцы, сонно пережевывая надоевшее за зиму сено. Людей видно не было.

«Как же они живут здесь, за тридцать пять километров от райцентра? Ни школы, ни больницы. Одни пилорамы…»

Пилорам было две: на въезде в деревню и на выезде. У поворота на пилораму, что на выезде из деревни, Обнарову встретилась старушка, шедшая, как в старину, с узелком.

– Здравствуйте, мать, – сказал Обнаров, приоткрыв пассажирскую дверцу.

– Здравствуй, сынок, – приветливо ответила она.

– Подскажите, как мне на Спасскую Власовку проехать?

Старушка удивленно посмотрела на него.

– Так, милый, там же никого не осталось. Деревни-то нет. Аль ты на пилораму?

– Я на кладбище.

– А-а-а, – протянула с пониманием старушка. – На Спас, значит. Так Спас отыскать не мудрено – проехать туда трудно. Сейчас следующая деревня Борисовка будет. Ты в нее не заезжай. Перед деревней езжай направо. Будет Ручьевая, Филипповы, Сосновка, потом Жегорино и Спасская Власовка. Они все в ряд, по берегу Тудовки. Только не живет в них никто. В Жегорине дома три пустых, еще не обвалились, а в Спасской Власовке не знаю. Давно не была. А в Сосновке только пилорама. Наш председатель туда сегодня на «козле» поехал. Раньше мой внук там работал. А теперь тут, на этой пилораме. Обедать ему носила. Ну, помогай тебе Бог! – сказала старушка и, поклонившись Обнарову, пошла в деревню.

– Спасибо вам! – крикнул ей вдогонку Обнаров.

За деревней Большое Кашино дорога превратилась в пытку. Рыхлый, тающий снег был глубоко изрезан колеями от лесовозов. Ехать можно было только по гребням. Малейший промах грозил многочасовыми поисками трактора. Где какая деревня, понять было нельзя. Дорожных указателей деревень, как и дорожных знаков вообще, не было. Да и самих деревень тоже не было. Справа, по берегу реки, он разглядел остатки сада, а километра через полтора две полуразрушенные печки, видимо, на пепелищах домов.

«Надо думать, это и есть Филипповы и Ручьевая…» – подумал Обнаров.

Он сосредоточенно пытался угодить в след прошедшего здесь совсем недавно УАЗа, которого старушка по-свойски назвала «козлом». От такой «езды» он взмок и изматерил российскую глубинку вдоль и поперек. Несколько раз он опасно зарывался колесами в снежную кашу, буксовал, но выбирался, а «сел» на движок только в Сосновке.

Понимая, что самому уже ничего не сделать, Обнаров бросил машину и, грязно ругаясь, пошел вперед пешком. Было уже почти два часа дня, нужно было спешить. День все еще был коротким, с заходом солнца около шести, так что светлого времени у него было не больше четырех часов.

За деревней Сосновка колеи сворачивали на пилораму, и Обнарову ничего не оставалось делать, как подчиниться. Двор пилорамы был расчищен стоявшим здесь же грейдером. У самого входа в цех стоял председательский УАЗик.

Двое рабочих обедали. Над ними «нависал», расхаживая туда-сюда, председатель.

– Я тебя, Рябцев, зачем старшим поставил? Чтобы ты за порядком следил! А у тебя бардак. Красавин опять пьяный!

– Да не пил я, Василий Кузьмич. Это вчерашнее! – обиженно гнусавил Красавин.

– Из-за такого «вчерашнего» случаются случаи производственного травматизма! Сказал же вчера: ждем проверяющих. Предупредил! Хоть пару дней можно потерпеть?

Рябцев ложкой ткнул в сторону Обнарова, и председатель обернулся.

– О! Приехали уже? Здравствуйте! – председатель радушно протянул Обнарову руку. – Можете все здесь посмотреть. У нас все в полном порядке. Секретов от вас нет. Вот, и огнетушители висят, и лопаты, и багор, и пожарное ведро, и песок. В общем, все как надо. Извольте сами убедиться. Ребята работают ответственные. Сейчас перерыв у них. Кушают.

– Извините, но я не проверяющий.

– Уверены? – как-то подозрительно уточнил председатель. – Разыгрываете? Мне ваше лицо знакомо. У меня память на лица плохая, но вашего брата, пожарников, я еще долго помнить буду.

– Мне бы дорогу на Спасскую Власовку узнать. Можно как-то туда проехать?

Рабочие прыснули от смеха. Председатель цыкнул на них.

– Что, правда, вы не пожарник?

– Да, нет же! Нет.

– Слава богу! Только на Спас вы никак не проедете. Дороге каюк.

– У вас же грейдер во дворе.

– А солярку где я тебе возьму? – тут же перешел с «вы» на «ты» председатель. – Вот и дамочка утром все просила на Спас подвести, на кладбище, к бабушке, ей надо было. Так пешком пошла. Я, конечно говорил, мол, не ходи, волков много. Стаи прямо к деревне подходят. Одолели! Третьего дня почтальона чуть не загрызли. Слава богу, в нежилом доме успел спрятаться. Но дамочка отчаянная. Все равно пошла. И ты иди, если надо.

– Далеко тут?

– Нет, километров шесть.

– Машину мою дерните своим УАЗиком. На «движок» сел у поворота на вашу пилораму. Иначе вам не выехать будет.

– Да жалко, что ли? Дернем, конечно. Сюда, во двор, ее затащим. Двор не купленный, а из вредителей одни медведи. От погодка, а?! – взвился председатель. – Февраль на дворе, а медведи проснулись. Вчера Андрюха Лаптев одного завалил. Тает все, как в …

Сравнения Обнаров ждать не стал. Мысль о том, что она там одна, беззащитная, робкая, родная, ударяла кровью в виски и гнала вперед. Теперь он четко знал, что на правильном пути. Он шел по дороге, то и дело проваливаясь по колено в глубокий снег, но его вели ее следы. Ошибиться было невозможно. Вот, ее следы тоже уходят глубоко в рыхлый снег. Вот они скользят: здесь она, наверное, упала. Здесь останавливаются, видимо, она остановилась, чтобы передохнуть. От ходьбы стало жарко, он распахнул куртку.

Проделав примерно половину пути, Обнаров без сил рухнул в глубокий снег, жадно зачерпнул пригоршню снега и растер по лицу. Снег тут же растаял и пополз каплями. Он посмотрел на часы, стрелка стремилась к четырем. Он тяжело перевел зашедшееся дыхание, поднялся и пошел дальше.

Справа осталось Жегорино, на фоне белого снега черневшее двумя полуразобранными домами. Открытая местность закончилась, и дорога свернула в лес. На лесной дороге стало жутковато. Сумрачный еловый лес был неприветливый и глухой, с космами серых лишайников, колышущимися на ветру траурными лентами. Ветер печально блуждал по кронам, рождая неприятный уху гул. Солнечные лучи сюда не проникали, поэтому дорога здесь была еще сносной. По ней можно было идти, уже не проваливаясь.

Едва Обнаров воодушевился этой сомнительной радостью, как вдруг увидел на снегу совсем свежие следы лап.

«Нет, это не собака. Это волк. Волки…» – подумал он и непроизвольно огляделся.

Кладбище, которое местные называли Спас, было на высоком холме сразу за лесом. Когда-то на самой вершине холма стояла деревянная церковь. Как-то странно получилось, что переехали люди из этих мест, и церковь сгорела, точно мешала этим бескрайним полям и лугам, и этому угрюмому лесу, точно уже не модно стало жечь за собою мосты, и люди стали жечь церкви.

Еще издали, поднимаясь в гору, Обнаров заметил темную человеческую фигурку на фоне белого снега. Сердце заколотилось где-то в горле, готовое вот-вот выпрыгнуть. Утопая в снегу, он пошел ближе. Теперь он был просто уверен, что это была она.

Тая сидела в снегу, привалившись спиной к голубой ограде. Она была абсолютно неподвижна, ее глаза были широко открыты, неподвижный взгляд был устремлен на розовеющий закат.

Хрипло дыша, обливаясь потом, из последних сил, через наметенные сугробы, глубокие с этого, северного склона, он пробирался к ней. Он вглядывался, он пытался отличить, но так и не мог уловить ни единого признака жизни в этой застывшей точно изваяние фигуре.

– Тая!

Он наконец дошел. Он бросился к ней, тряхнул.

– Тая!!!

Она вздрогнула, посмотрела на него.

Он жадно рванул ее на себя, сжал в объятиях, и время остановило свой бег.

Занимался по-зимнему ранний закат, пели разбуженные безвременным теплом птицы, искрился снег, плотной стеной зеленел лес у подножья холма, у самой опушки наперегонки мерили сугробы зайцы, шуршали, задевая за ледяные берега, уплывая вниз по реке, уже редкие льдины, будто подтверждая, что за зимою обязательно придет весна.

– Мне нужно было навестить бабушку, – точно в оправдание, произнесла она.

– Куда же ты? Места здесь дикие. Милая моя, родная моя, куда же ты одна?!

Он стал, точно безумный, целовать ее лицо, ее ледяные руки. Он держал ее в крепких объятиях, точно бесценный Божий дар, боясь отпустить хотя бы на мгновение.

– Когда я умру, ты меня здесь, рядом с бабушкой, похорони.

Она отстранилась, отвела взгляд.

– Там, в низинке, есть ручей, ты его видел. Его в старину называли Рубежница. Понимаешь, рубеж между живыми и мертвыми. Бабушка рассказывала, что когда хоронят кого-нибудь, то все усопшие выходят новенького встречать и стоят по эту сторону Рубежницы. Родственники обязательно своих встречают. Кто же меня на московском кладбище будет встречать? А здесь бабушка мне на встречу выйдет, мама, папа. Правда, маму с папой я так мало помню… Но это же ничего, правда? Я же должна узнать…

Он осторожно коснулся ладонью ее щеки, медленно, точно боясь вспугнуть, погладил. На глаза навернулись слезы.

– Не смей так думать, и говорить так не смей, – дрогнувшим голосом произнес он.

– Не помогла химиотерапия. Все опять возвращается, Костя. Слабость, тошнота, боли в костях и в мышцах… Это не вчера началось. Уже недели две как. Я тебе не говорила.

– Тая…

– Ты не хуже меня знаешь, что ударной дозы химиотерапии мне не выдержать.

Из его груди вырвался какой-то нечеловеческий то ли рык, то ли хрип, он пошатнулся и упал на колени

– Я весной умру. Уже снега не будет, – очень буднично произнесла она. – Песочек здесь подсохнет. В могилке сухо будет…

Он закрыл лицо руками, пригнулся к земле.

Жена погладила его по голове, тихонько сказала:

– Костенька, я так виновата перед тобой. Я украла у тебя твое счастье. Это я должна плакать. Но слез не осталось…

Она отняла руку, закрыла глаза и застыла, как неживая.

Солнце одним краем уже ушло за горизонт. Закат полыхал в полнеба. Воздух был смоляным, хрустальным. Ветра почти не ощущалось. В низине, у подножия холма, блестящей лентой струился ручей, беря начало от родника в корнях могучего дуба. Ручей журчал по камням, торопился, наполненный кристально чистой студеной водой, бежал к реке, в которой, как в зеркале, отражалось небо.

– Зачем мы пришли сюда?

Не скрывая удивления, Тая смотрела то на мужа, то на обветшавшие голые стены покосившегося деревенского дома.

Этот дом был одним из двух, уцелевших в деревне Спасская Власовка после пожара, и стоял недалеко от кладбища, на самом берегу реки. Каким-то чудом в доме сохранились нетронутыми двойные рамы и стекла в них. Только выходившее на дорогу кухонное окно, то, что в маленьком чуланчике, зияло пустой глазницей. Все: стены, потолок, пол, сломанная мебель, печь было подернуто жирным слоем паутины и пыли. Зрелище разоренного человеческого жилья с ушедшей отсюда навсегда жизнью было тягостным и унылым

– Костя, зачем ты привел меня сюда? Нужно возвращаться, пока не стемнело.

Обнаров смотрел в окно и это, по-видимому, занимало его сейчас куда больше, чем вопросы жены.

Тая бесцельно прошлась по комнате, зябко передернула плечами. В углу, справа от входной двери, под грудой полуистлевшей ветоши она увидела табурет. Ухватившись за ножку, не без труда она вытащила его и, приставив к пыльному боку рыжей печки, села, опершись спиной о печь и устало вытянув ноги.

Вдруг из чуланчика раздался грохот и треск ломаемых ударом ноги досок. Тая вздрогнула, вскочила.

– Обнаров, прекрати! Это невыносимо! – почти в истерике выкрикнула она.

В чуланчике она увидела, что маленький самодельный кухонный столик оторван от стены и приставлен к окну, точно щит, а полуразвалившийся самодельный буфет Обнаров придвинул к окну и прижал им загораживавший окно столик.

– Ну, вот. Кажется, больше доступа в этот дом нет, – деловито осмотревшись, сказал он.

– Нам нужно возвращаться. Темнеет уже. Костя, твои баррикады все равно не препятствие для мародеров. Да и брать здесь нечего. Пойдем. Я замерзла.

Обнаров взял жену за руку, подвел к забаррикадированному окну, сквозь небольшую щель указал на дорогу.

– Смотри. На опушку леса смотри. Туда, где дорога в лес уходит. Видишь?

Жена безразлично пожала плечами.

– Собака бегает. Нет, две. Или три… И что?

Он взял жену за плечи.

– Это волки! Понимаешь?! Стая волков! Их там не два и не три! Я их еще с кладбища заметил. Как? – глазами, полными тревоги, он смотрел в ее глаза. – Как ты могла отправиться сюда одна? Черт побери! Как ты шла по этому жуткому лесу? Как ты полдня была здесь одна? Тебя в любой момент могли сожрать волки. Когда ты начнешь думать головой, Тая?! У тебя когда-нибудь появится ответственность перед Егором, передо мной?

Она замотала головой.

– Я совсем никого не встретила. Волк – это же собака, только дикая. Я бы веточку сломала и…

– «Веточку…» Волк не подбежит к тебе и не укусит за ногу, как собака. Волк бросается на жертву в шестиметровом молниеносном прыжке и еще на лету клыками рвет жертве горло! Ясно тебе? А если волк не один? Если это стая?!

Она всхлипнула.

– Не кричи на меня.

Обнаров обнял жену, прижал к груди.

– Прости. Я просто очень за тебя переживал, боялся. Могло случиться что угодно. Края дикие. Прости!

Он стал целовать ее мокрые от слез щеки, глаза, губы.

– Как же мы вернемся? – вдруг осознав всю серьезность положения, спросила она.

– Не знаю. Темнеет. Думаю, нужно дождаться дня.

– Где дождаться?

– Здесь дождаться?

– Здесь?!

– У тебя есть другие идеи?

Тая замотала головой.

– Костя, я не хочу здесь оставаться. Мне страшно.

– Страшно?! – он усмехнулся. – А день на кладбище одной не страшно?

– Там бабушка, и мама, и папа.

В ее глазах опять заблестели слезы.

– Тая, не надо. Прошу тебя! – умоляюще произнес он. – Запас прочности на сегодня я выбрал. Лучше давай думать, как дотянуть до утра. Как не замерзнуть. Мороз ночью будет.

– Что тут думать? Печь топить надо. Видишь, печь глиняная. Тяга будет даже в отсыревшей. У нас с бабушкой такая была. Печь нагреется, на ней спать можно будет.

Обнаров с интересом посмотрел на жену.

– Тогда чего рассуждаешь? Давай приступай! Потому что я в этом совершенно ничего не понимаю.

Вместе они стали собирать обломки мебели, ветошь, ломали остатки забора и разрушенной временем и людьми хозпостройки, где хозяева когда-то держали корову и поросят. Потом Тая каким-то хитроумным способом сложила эти «дрова» в печи, добавила выдранной из пазов между бревнами пакли, ветоши, обрывков бумажных обоев и, взяв у Обнарова зажигалку, подожгла. Огонь вспыхнул и пополз в разные стороны, постепенно охватывая все большее и большее пространство.

– А почему дым наружу тянет? – спросил Обнаров, обеспокоенно наблюдая, как дым скопился было вверху просторной топки печи, а потом дружно пополз наружу. – У нас же целый дом дыма будет.

– Он не наружу ползет, а в трубу. Нагнись и посмотри вверх. Это же не камин. Сначала отверстие для трубы, а дальше топка. Не наоборот. Огонь в топке нагревает печь, как раз то место, где спят. Не бойся, дыма не будет. У хозяев даже задвижка в трубе была закрыта.

– Какая связь… – пожал плечами Обнаров.

Дрова в печи весело потрескивали, от печи шел приятный гул – признак хорошей тяги. От топки тянуло приятным теплом.

– Ну вот. Теперь раза два-три подкинем наших «дров», потом угли помешаем, подождем, заслонку в трубе прикроем, и можно будет ждать тепла, – сказала Тая и стала отряхивать от пыли перчатки и шубу.

– Ты как-то легко с этим справляешься.

– Я же деревенская, Костя. И потом… – она запнулась, точно решая, говорить или нет то, что хотелось. – Мне очень тебя жалко.

– Меня?

– Ты из-за меня здесь. Ты устал, и замерз, и расстроен, и… Ты прости меня, ладно?

– Простить за что? За то, что устал и замерз? Или за то, что моя жена расстроила меня тем, что помирать собралась?

– Не передергивай.

– Ну, простите меня, Таисия Андреевна! Я все еще в шоке. Не каждый день женщина, которую ты любишь больше жизни, объявляет тебе, что весной умрет и просит похоронить рядом с бабушкой! Я не умею на это правильно реагировать! У меня просто нет опыта! – выкрикнул он.

Она прикрыла ладонью ухо.

– Я понимаю. Тебе надо выговориться, Костя. Но это же ничего не изменит.

Он схватил ее за плечи, тряхнул.

– Выговориться? Мне нужно выговориться?! Тогда слушай! Ты – эгоистка! Ты просто маленькая, распустившая сопли дрянь! Ты милая, нежная, ласковая, ты… Тая, ты очень хорошая! Ты та женщина, о которой мечтает любой нормальный мужик! Уж и не знаю, чем я угодил Богу, что он послал мне тебя. Ты не понимаешь, что тебя любишь до беспамятства! Ты не понимаешь, что мужику без тебя уже нельзя ощущать, дышать, жить. Ты привязываешь к себе намертво! Прости мне это слово, я просто другого не подберу. Потом ты просто бросаешь того, кто не может без тебя дышать и жить. Говоришь: все будет так, не иначе. Тебе плевать, что я прирос к тебе всей кожей, что мне больно, что режешь по живому! Теперь давай про Егора.

– Отпусти меня. Я не хочу это слушать! – она сделала попытку освободиться от его цепких рук.

– Ты будешь это слушать!

– Нет! Не надо! – почти в истерике выкрикнула она.

– Ты сына решила сделать сиротой! Как ты можешь говорить, что любишь его?! Ты безответственная мать!

– Я люблю его! – сквозь слезы выкрикнула она. – Замолчи, Костя!

– А меня? Меня ты любишь?

– Отпусти! Мне больно!

Она вновь попыталась вырваться, но Обнаров не отпускал.

– Если бы ты любила нас с Егором, ты бы боролась! Сколько надо! Сколько Богом отпущено! Есть разные методики лечения. Не помогла одна, надо пробовать другую. Надо пытаться, Тая! Ты еще не знаешь выводов врачей. Возможно, некоторое ухудшение твоего состояния – норма. Вместо того чтобы поддержать близких тебе людей, которым, поверь, тоже не сладко, ты тут же ставишь на них и на себе крест и единственный выход, который приходит тебе в голову – смерть!

– Я просто устала. Я не хочу! Я не выдержу эту пытку второй раз! – сквозь слезы выкрикнула она.

– Почему ты решила, что все надо начинать с нуля? Врачи говорили о новом этапе лечения, о новых препаратах. Михайлович заверил нас, что достигнут положительный результат. Иначе бы он просто тебя из клиники не отпустил. Я понимаю, что ты нервничаешь перед госпитализацией, но всему же есть предел!

– Я не могу! У меня нет сил!

– А я могу. Я – могу!!! Я могу работать, как вол, могу мотаться к тебе в Израиль, могу опять работать и опять лететь в Израиль. Между всем этим могу добывать бабло на твое лечение, могу нянчить сына, могу утешать больную мать, могу сниматься в комедийном кино, могу улыбаться, ломать шута на сцене, петь, танцевать. Наконец, могу улыбаться и балагурить с тобой, хотя сердце на куски от боли рвется! Я могу!!! Почему ты не можешь?! Я знаю, что все ради тебя, ради сына. Я знаю, что ради вас я смогу все выдержать! Почему ты не можешь? Любовь, Тая, это не слова: «Я тебя люблю». Если любить так, как любишь нас с сыном ты… Лучше пожалей. Не надо нам душу до весны рвать. Лучше сейчас, сразу. Вот дверь. Метров сто через поле. Дальше стая голодных волков быстро и качественно сделает то, что ты хочешь. Даже весны ждать не надо. И никаких врачей!

Обнаров подтащил жену к двери. Ударом ноги распахнул дверь.

– Убирайся! Я похороню тебя рядом с бабушкой. Твои желания я привык уважать!

Он отпустил ее. Тая застыла в дверном проеме и какое-то время стояла абсолютно неподвижно. Потом дрожащей рукой она ухватилась за дверной косяк и стала медленно оседать. Наконец, она села на порог и заплакала.

Он не подошел. Он стоял чуть поодаль, за ее спиной, и глазами, полными боли и сострадания смотрел на жену. Ему оставалось только надеяться, что она примет правильное решение.

– Это что такое, вашу мать? Что это такое, я вас спрашиваю?! – председатель взволнованно ходил вокруг стоявшей у пилорамы «девятки». – Почему здесь машина? Где этот хрен?

Рабочие безразлично пожимали плечами.

– Мы-то откуда знаем? С утра так и не приходил.

Председатель подскочил к Рябцеву, потряс кулаком перед его носом.

– Раньше вы мне не могли сказать?! Я ж у вас пять раз на дню был.

– Так вы что, Василий Кузьмич, сами машину не видели?

– У меня в голове только машины смотреть! У меня налоговая с проверкой, прокуратура ищет лесонарушения, пожарников жду… Еще эти волки! Волки! Стыдобина какая! Полдеревни охотников, а волки прямо обнаглели! Сегодня в Мишкине на доярку напали, всей фермой еле отбили. В больницу отвезли в тяжелом состоянии. На Калыжихе народ с работы, из овчарни, выйти не мог. Овчарню стаей прямо так и обложили. Хорошо, сторож с ружьем на работу пришел. Волки лютуют, а на Спасе эта утренняя баба и мужик с «девятки»!

– Василий Кузьмич, что мы, следим, кто куда пошел, кто когда вернулся?! – опять попытался оправдаться Рябцев.

– Нам тогда и работать будет некогда, – поддержал Красавин.

– Вы мне за этого пожарника ответите. Врет он, что не пожарник. Я совсем недавно его морду видел. А нигде, кроме как у пожарников, я не был.

– С вашей зрительной памятью, Василий Кузьмич…

– Хорошо хоть жену узнаете.

– Он на артиста одного похож. Только тот помордастее.

– Точно! – подтвердил Красавин. – Я позавчера комедию смотрел. Там еще…

– Вот только артистов мне здесь и не хватало! Хватит зубы сушить. Стемнело. Людей искать надо. Дело-то серьезное.

– Если серьезное, в МЧС звонить надо, – сказал Красавин.

– «МЧС…» – передразнил председатель. – В своем колхозе я сам себе МЧС! Садитесь оба на моего «козла», дуйте на центральную усадьбу. Поднимайте Андрюху Лаптева, Валеру Сотова и Женю Рассказова, пусть берут ружья, садятся на снегоходы и едут сюда. Я их здесь ждать буду. Потом ты, Рябцев, на «козле» вернешься сюда. Может, понадобится на обратном пути «девятку» дернуть. Так! – председатель посмотрел на часы. – Чего стоим? На все про все вам полчаса.

Точно в благодарность за то, что люди о ней все же вспомнили, что опять нужна, печь щедро дарила тепло.

Обнаров сидел на печи, прислонившись спиной к печной трубе. Глиняные самодельные кирпичи прогревались равномерно и медленно, поэтому тепло было еще ненавязчивым и приятным. Тая сидела на некотором расстоянии от мужа. Оба молчали. Было абсолютно темно.

С наступлением темноты в чужом брошенном доме стало жутковато, ожили незнакомые звуки, неожиданные, пугающие. Прогреваясь, давно не топленная печь то и дело «стреляла» лопающимися кирпичами. Дом от нежданного тепла поскрипывал. От этого казалось, что кто-то крадется по чердаку.

Вот балка над их головами жалобно скрипнула, непонятный шорох побежал по углам и замер где-то внизу, под лавкой. Тая инстинктивно протянула руку к мужу. Он точно этого ждал. Он привлек ее к себе, обнял, поцеловал в макушку.

– Мне страшно, – прошептала она.

– Просто ночь. Поспи.

– Я так устала… Я не осилю обратной дороги. Ноги страшно болят и спина.

Обнаров молчал.

Обеими руками она взяла его руку, прижала к груди и затихла. Обнаров внимательно слушал ее дыхание, в темноте он тщетно пытался уловить, уснула жена или просто лежит очень тихо. Так прошло около часа.

Вдруг неподалеку раздались выстрелы, донесся жалобный, похожий на собачий, визг, потом слабый шум мотора.

– Что это, Костя?

– Не знаю. Может быть, охотники.

– Тогда… Что ж мы сидим?

– Мы не знаем, куда идти. Пойдем к охотникам, попадем к волкам. Ночь. Темень.

– Тихо!

– Что?

– Мотоцикл. Слышишь?

– Скорее снегоход. Ну-ка, погоди, – Обнаров ловко соскочил с печи и пошел к забаррикадированному окну.

В лицо ударил свет фары. Обнаров зажмурился.

– Слушай, похоже, нас ищут, – неуверенно сказал он жене.

Снегоход подкатил к дому.

– Эй! Тут есть кто-нибудь?! – зычно крикнул водитель. – Есть кто живой? Или вас волки сожрали?

Обнаров откинул в сторону стол, закрывавший проем окна, крикнул:

– Здесь мы. Живы!

Водитель снегохода вскинул ружье и выстрелил в воздух. Тут же на выстрел через поле заспешили два огонька.

Обнаров помог жене спуститься с печи, и вместе они вышли на улицу.

– Здорово! Меня Андреем зовут.

– Костя.

Мужчины пожали друг другу руки.

– Ну чего, барышня, натерпелись страху? – подмигнув Тае, спросил Андрей Лаптев.

– Натерпелись.

– Как вы нас нашли?

– А я дым из трубы заметил, вернее не дым, а теплый дух. Как после протопленной печки. Неспроста, думаю. В этих же домах давно никто не живет. Как же это вы сообразили, что переждать надо в доме?

– Это все жена. Она у меня любому спасателю фору даст!

Подъехали на снегоходах Рассказов и Сотов. После короткого обмена любезностями и непременного рассказа о встретившейся стае волков, решили возвращаться.

– Ты ко мне садись, а барышня хоть к Валерке, хоть к Женьке. Прокатим с ветерком, – говорил Андрей Лаптев.

– Слушай, Андрей, а можно, я сам поеду и жена со мной.

– Умеешь?

– Конечно.

– Ну, садись. В середине пойдешь. Женя, мы с Валерой вперед. Посмотрим, где волки. Ты за гостями присмотри. В рубашке вы родились, ребята, одной на двоих! Можете второй день рождения справлять!

Возвращались без приключений по залитым лунным светом полям, напрямки. Тепло прощались у пилорамы, где председатель все хлопотал и хлопотал, приглашая Обнарова, как пожарника, отужинать, а заодно и подписать акт проверки.

Спустя два часа Обнаров уже запустил мотор своей «Мазды», а еще спустя полчаса, миновав грунтовку, он был на трассе А111, всего в сотне километров от Твери.

Тая не спала. Отрешенно, задумчиво она смотрела на дорогу.

– Костя, – вдруг позвала она.

– Что?

– Я очень тебя люблю. И я очень люблю сына, – твердо произнесла она.

– Я знаю.

– Я все вытерплю ради вас. Даже если все нужно начинать сначала. Только… – Она судорожно вздохнула, грязной ладошкой стала растирать по щекам слезы.

Он остановил машину, включил «аварийку».

– Иногда мне кажется, что я тебе обуза.

Обнаров взял руку жены, склонился, поцеловал.

– Если счастье может быть обузой, то ты моя обуза.

Глава 6. Горечь полыни

За долгих четыре с половиной года тонкая бумага пожелтела, чернила выцвели, стало почти не разобрать печатей. Старая бумага свидетельствует, никого не обвиняя.

Выписка из истории болезни.

«…19 февраля 2006 года. Больная обратилась в клинику для курса реиндукции в плановом порядке. Жалобы на слабость, быструю утомляемость, периодические подъемы температуры до 38 с ознобом, но без катаральных явлений, боли в мышцах спины, костях. Кожа бледная. Кровоизлияний нет. В начале февраля перенесла ОРЗ. Больная госпитализирована. Назначено обследование. В анализе крови при лейкоцитозе 3100 бластных клеток 3 %, в костном мозге бластов 65,8 %. Констатирован рецидив 1. Начат курс химиотерапии по схеме RACOР.

20 февраля 2006 года. Жалобы на слабость, тошноту, общее недомогание, неприятные ощущения в кишечнике. Внешне резкая бледность, лицо осунувшееся, черты заострены. Продолжается курс химиотерапии. Результаты анализов…

24 февраля 2006 года. Жалобы на сильные боли в животе после приема пищи. Проходят спонтанно. Консультирована хирургом – хирургической патологии не найдено. В анализах крови и костного мозга положительных сдвигов нет. Перелита донорская кровь (взята у мужа, прямое переливание).

26 февраля 2006 года. Самочувствие улучшилось. Сохраняется слабость. Кожа бледная. На голенях появились мелкие кровоподтеки. Перелита эритроцитарная масса. Введение лекарств через катетеризированную по Сельдингеру правую подключичную вену продолжается по схеме. Последний день курса RACOР. Результаты анализов…

28 февраля 2006 года. Беспокоит небольшая слабость. Кожа бледная. Свежих геморрагий нет. Перелита эритроцитарная масса. Вечером сильная головная боль, тошнота, частичная потеря речи. При осмотре выявлены признаки поражения мозговых оболочек – менингеальные симптомы, очаговые неврологические симптомы – признаки очагового поражения левого полушария головного мозга. Проведена люмбальная пункция, ликвор взят на анализ по экстренности. В анализе ликвора цитоз 20 и бластные клетки 12 %. Диагностирована нейролейкемия. Сделана люмбальная пункция с введением лекарств. Больная слаба, заторможена. Речь невнятная, односложная. Сохраняется головная боль. Тошноты нет. Результаты анализов…

1 марта 2006 года. Состояние больной резко ухудшилось. Речь невнятная, сильная слабость, боли в мышцах, чувство нехватки воздуха. Температура нормальная. Бледность кожи с серым оттенком. Выраженная одышка. Число дыхательных движений до 45 в минуту при норме 16. В дыхании участвуют крылья носа. Над правым легким ниже шестого ребра укорочение перкуторного звука (при выстукивании). Резко ослабленное дыхание. Снижение давления крови до 60/20 мм рт. ст. Частый жидкий стул. Выделение мочи (диурез) снижено. Диагностирована правосторонняя нижнедолевая пневмония. Начата интенсивная терапия антибиотиками и бронхолитиками. Проведена люмбальная пункция, введены следующие препараты для лечения нейролейкемии…

5 марта 2006 года. Состояние тяжелое. Больная в сознании, но резко заторможена. Речь невнятная, тихая. Лицо бледное, исхудавшее, на лбу постоянно капли пота. Глаза лихорадочно блестят. Периодически тихо плачет. Сохраняется выраженная одышка, давление крови 70/30 мм рт. ст. Температура 38,5. Перелита тромбоцитарная масса. Продолжается ранее назначенное лечение по схеме… Результаты анализов без улучшений…

7 марта 2006 года. Состояние крайне тяжелое. Речь разбирается с трудом. Жалобы на боли в руках и ногах, онемение ног. Кожа бледная. Выражен цианоз – синюшный оттенок губ, кистей, стоп. На коже живота выраженный геморрагический синдром – множественные мелкопятнистые кровоизлияния. Резкая одышка. С вечера предыдущего дня внутривенно непрерывно капельно вводится раствор дофамина. При попытке его отмены давление крови падает до нуля. Продолжается назначенная терапия. Результаты анализов…

8 марта 2006 года. Состояние больной без положительной динамики. Больная в сознании, стонет. Судороги мышц ног, кистей, лица. Усилился цианоз (синюшность) губ, лица, кистей рук. Под глазами темные круги. Температура понижена до 35,5. Резкая одышка. Сердцебиение очень слабое. Продолжается капельное введение дофамина. Дается вдыхать увлажненный кислород через катетер, введенный через нос. Скорректирована проводимая терапия по схеме… Результаты анализов…

9 марта 2006 года, 3 часа утра. Состояние крайне тяжелое. Больная в сознании, но резко заторможена. Мечется в постели, стонет, хрипит. Выражен цианоз губ, лица, кистей. Резкая одышка. Кровяное давление в критических цифрах, с интервалом в 15 минут составляет… Продолжается введение дофамина, дыхание кислородом. Продолжается скорректированный курс терапии по схеме… Результаты анализов…

9 марта 2006 года, 5 часов утра. Состояние крайне тяжелое. Больная без сознания. Резкая одышка, дыхание хрипящее. Кровяное давление не определяется. Пульс нитевидный. Принятые реанимационные мероприятия неэффективны. В сознание не приходит.

В 5 часов 20 минут 09 марта 2006 года наступила смерть больной при явлениях расстройства дыхания и остановки сердца.

Проводимая химиотерапия сопровождалась развитием глубокого агранулоцитоза и тромбоцитопении. Антибактериальная, гемостатическая, гемозаместительная терапии положительного эффекта не имели.

Проведенным вскрытием выставленный диагноз «ОЛЛ (острый лимфобластный лейкоз)» полностью нашел свое подтверждение…»

Бумага сохранила выцветшие, но все еще отчетливые подписи врачебной комиссии и синие штампы таможенной службы. Кое-где чернила были слегка размыты, будто на бумагу упали капли несмелого весеннего дождя.

– Па-ап!

Обнаров вздрогнул. Бумага выпала из рук. Сынишка стоял в прихожей и настороженно смотрел на него.

– Ты что не спишь?

– Я хочу с тобой. Ты мне сказку дорассказать обещал.

Обнаров погасил сигарету, прикрыл дверь на балкон. Меньше всего ему хотелось сейчас рассказывать сказки.

– Егор, я думал, после длинной дороги да свежего воздуха, надышавшись, ты спать до обеда будешь. Помилосердствуй. Еще только пять утра.

Он взял сына за руку и повел в спальню.

– Давай-ка забирайся в кровать.

Он заботливо укрыл сына одеялом, поправил подушку.

– А сказку? Пап, ну пожалуйста! Про Маленького Принца.

– Антуан де Сент-Экзюпери, сын, не тот автор, которого следует читать или слушать в полудреме.

Обнаров склонился к сыну, чмокнул его в нос. Сынишка обвил его шею руками, прижался носом к колючей отцовской щеке.

– Пожалуйста, не уходи. Папочка, только не уходи! – зашептал он.

Обнаров погладил сына по ежику волос, по спинке, поцеловал в щеку.

– Куда же я уйду? Я же люблю тебя. Вот сейчас лягу рядышком и буду рассказывать тебе сказку.

– Ура! – радостно воскликнул ребенок и приготовился слушать. – Пап, дальше про Лиса. Маленький Принц встретил Лиса.

– Ох, Егор, ты из меня веревки вьешь.

Сын удивленно раскрыл глазенки.

– Как это?!

– Так это… Итак, Маленький Принц встретил Лиса. Надо сказать, что Маленькому Принцу было очень грустно, потому что он искал друзей, но пока не смог найти. Ты, конечно, прав, Егор. Люди всегда крайне заняты и озабочены своими проблемами. А Маленькому Принцу, этому маленькому мальчику с другой планеты, было грустно и одиноко. Поэтому он попросил Лиса поиграть с ним. Лис ему показался умным и добрым, гораздо мудрее и добрее людей. Такое часто бывает, когда сравниваешь животных с людьми. Лису Маленький Принц понравился тоже. Еще там, на полутемной улочке, возле кафе, Лис загадал, чтобы Маленький Принц для него стал единственным другом на всем белом свете, чтобы дороже и ближе Маленького Принца для него не было никого-никого. Им обоим понадобилось много терпения, чтобы приручить друг друга. Несмотря на то, что Лису нравился Маленький Принц, Лис часто не понимал его, был нетерпелив, упрям, капризен, даже пытался навязать свой стиль игры. Но терпение и ласка сделали свое дело. Они стали настоящими друзьями. Маленький Принц любил Лиса всем сердцем, и именно сердце, а не глаза, могло отличить его Лиса ото всех остальных лисиц. Шло время. Им было хорошо вместе. Но… К большому сожалению, они были вынуждены расстаться. Маленькому Принцу нужно было возвращаться на свою планету. У него были обязательства перед Всевышним. Взять Лиса туда он не мог. Лис не скрывал, что будет тосковать и, может быть, даже плакать по своему Маленькому Принцу, оставшись на Земле. Так бывает, сын. Когда даешь себя приручить, потом всегда случается плакать…

Четыре года назад…

Из-за таможенных заморочек похороны состоялись только на десятый день. Как он прожил эти десять дней, Обнаров не помнил.

Он занимался транспортировкой тела жены в Россию и в то же время вел себя так, будто жена была жива: заказывал на двоих еду в ресторане, оплачивал номер в гостинице на двоих, покупал для нее лекарства и обновки, даже забронировал для жены билет на самолет домой в бизнес-классе. Он высох, как щепка, почернел, но на озабоченные расспросы родных о здоровье всегда с недоумением отвечал: «Нормально».

Поминальный обед в узком кругу самых близких был завершен. За столом остались он и сестра.

– Как ты себя чувствуешь?

– Подонком я себя чувствую.

– Костя, прекрати.

Сестра обняла его за плечи, погладила по голове.

– Пить больше не смей. Я тебе как врач говорю. Сердце посадишь.

Обнаров кивнул.

– Что ты киваешь? Это серьезно. На кладбище сердечко прижало, сознание потерял. Опять хочешь?!

– Понимаешь, Наташка, она могла бы еще жить и жить. Если бы я не настоял на лечении. Она ведь чувствовала, нет, она знала. Знала и подчинилась мне. А меня даже не было с нею рядом, когда она… – он запнулся, так и не решаясь произнести страшное и горькое слово. – Как мне с этим жить?

– Время, Костенька. Время все залечит.

Он усмехнулся, холодно, зло, до хруста сжал кулаки.

– Будущее время.

– Что?

– Ты фразы строишь в будущем времени. Сейчас как мне жить? Она же меня специально отправила с театром на гастроли. Нью-Йорк, Лос-Анджелес, Филадельфия… Сказала, ей лучше. Соврала. Пожалела меня. А я… Я ничего не понял. Даже с врачами говорить не стал. Просто взял и уехал. Сейчас я понимаю, что хотел уехать, хотел взять паузу от этого кошмара. Я бросил ее. Бросил бороться одну, понимаешь?!

Он сразмаху ударил кулаком по столу. Посуда подпрыгнула, жалобно зазвенела.

– Что бы изменилось, если бы ты был рядом?

– Может быть, со мною ей не было бы так страшно… Я – подонок! Я просто спрятал свою задницу там, где было весело и комфортно. Я бросил ее. Бросил…

Ладонями он надавил на глаза.

– Костя, она же была без сознания. И потом, Тая просто очень любила тебя и не хотела причинять тебе ненужную боль.

– Дура! Разве боль бывает нужной?! Это только у вас, у врачей! – в истерике выкрикнул он.

Сестра обняла его, прижала его голову к своему плечу.

– Ну, все. Все… Тихо, тихо, тихо… Прекрати терзать себя. Ты ни в чем не виноват. Живи дальше. Включайся, Костя! У тебя сын. Думай о нем! Думай о сыне. Тебе придется смириться, что Таи больше нет с нами.

– Ты что-то не то говоришь, Наташа, – он высвободился. – Это меня нет с вами. Уходи. Сейчас уходи. И маму, с ее надрывными причитаниями, с собой забери. Духи ей новые купи. Запах ее духов ненавижу!

– Костя, не надо сейчас тебе одному оставаться. Поедем к нам. А завтра я приеду, посуду помою и со стола уберу.

– Сына возьми к себе на пару дней. Я просто… – он запнулся, судорожно вдохнул. – Я просто не могу сейчас с ним. Ускользает все…

– Возьму, конечно.

– Наташка, ты знаешь, какая штука, оказывается, умереть очень даже просто. Вот, сейчас ты живешь, а потом – раз! – и уже тебя нету. Главное перешагнуть эту хрупкую грань… Главное смочь…

– Костя!

Он усмехнулся.

– Ты понимаешь, самое страшное, что вокруг ничего же не меняется. Есть ты, нет тебя… Все одно и то же. Солнце светит, по небу облака плывут, трава зеленеет, люди спешат по делам, птички в парке чирикают, собаки лают. Что жил, что не жил…

– Тебе лучше…

– Я знаю, что лучше. Уйдите все. Пожалуйста! Оставьте меня.

– Я буду звонить тебе каждый час. Не ответишь – приеду! Ты понял?

Обнаров обхватил голову руками, зажмурился, склонился над поминальным столом и застыл в этой жалкой согбенной позе.

«Это я виноват… Виноват! Если бы я не был упрям, как баран… Если бы я не настоял… Ты бы еще жила. Жила… Милая моя, сильная девочка… Ты бы еще жила…» – все твердил и твердил он себе.

Едва дверь за родными захлопнулась, Обнаров наполнил водкой стакан до краев, рукавом смахнул слезы и залпом осушил стакан до дна. Вдогонку налил второй и тут же выпил. Вкус сигареты показался необычайно крепким. Он перехватил сигарету пальцами, кашлянул и, тяжело поднявшись, пошел в ванную. В ванной он открыл оба крана на полную, перекрыл слив. Лишившись стока, вода стала быстро прибавляться. Он сделал пару глубоких затяжек, потрогал воду, поежился, точно от холода, и пошел в комнату.

С поминального стола он взял бутылку водки, стакан, на ходу налил себе водки, и также на ходу выпил. Бутылку и стакан он отнес в ванную и поставил на ее широкий край. Сюда же, на край ванной, он положил вытащенную из кармана пачку сигарет и зажигалку. Из ящичка туалетного столика он вытащил черный кожаный футляр, открыл его, достал оттуда бритву, откинул лезвие, пальцем потрогал заточку, одобрительно кивнул и положил бритву на край ванной, рядом с бутылкой. Оглядев приготовленные вещи и не найдя, что бы к ним еще присовокупить, Обнаров взялся за свитер, но вдруг снимать его передумал и, безразлично махнув рукой, взял бутылку водки и, чуть покачиваясь на ногах, стал пить из горлышка.

В кухне трезвонил телефон. Ему вторил мобильный. Обнаров достал мобильный телефон из кармана, приложил к уху. Звонила сестра.

– Сплю. Не пил. Пока, – не слушая ее, механически произнес он и нажал отбой.

Телефон он бросил на туалетный столик и прямо, как был, в ботинках, в свитере и брюках залез и лег в ванную.

Вода продолжала прибывать. Он закрыл кран, взял в руки опасную бритву и, не раздумывая, хладнокровно полоснул по запястью левой руки. Вода в этом месте тут же стала алой, алое пятно расползалось, ширилось, росло. Не выпуская бритвы, он взял бутылку и сделал несколько жадных глотков. Потом он попытался перехватить бритву левой рукой, но пальцы, вероятно, из-за поврежденных сухожилий, почти не слушались. Тогда он зажал бритву коленями и вскользь ударил по ней правым запястьем. Пошла кровь. Он опустил руки под воду, откинул голову на резиновую подушечку. Запястья чуть-чуть пощипывало, незаметно подкралась слабость, легонько закружилась голова, стало сухо во рту, ком тошноты застрял в горле.

– Вот и хорошо, – вслух сказал он. – Как ты, Наташка, сказала? «Время лечит»? Правильно. Потерпи, Таечка, родная моя. Еще минут пятнадцать…

Обнаров закрыл глаза. Слабость и апатия нарастали. Вдруг так отчетливо, точно наяву, он увидел лицо жены. Глаза смотрели строго, с молчаливым укором.

«Не гони меня!» – хотел крикнуть он.

Но из уст вырвался всего лишь шепот. Он потянул к ней руку, он открыл глаза, сделал над собою усилие, чтобы разобрать исчезающие черты ее лица.

– Прости меня. Умоляю, Таечка, прости меня…Там, в деревенском доме… Я бы не пустил тебя к волкам. Ни за что на свете!

Сил не было совершенно. Он закрыл глаза и провалился в какую-то вязкую серую вату, где не было никого и ничего, и времени тоже не было.

Резкая боль в позвоночнике заставила его вздрогнуть. Перед глазами все дрожало и множилось. Тело шевелилось как-то само собой. Потом спине стало жестко и холодно. Женский надрывный голос бился в виски, но шел нечетко, эхом, так что слов было не разобрать. Руки до локтей нещадно ломило, точно их сдавили огромными тисками. Чтобы спрятаться, защититься от боли, он закрыл глаза. Тут же чьи-то руки приподняли его голову, несколько раз тряхнули и стали бить по щекам. Это были неласковые, чужие руки. В них не было любви.

– Дайте умереть… – прошептал он этим рукам и потерял сознание.

Сдержанный стук. Распахнутая дверь. Уверенное:

– Разрешите, Олег Ефимович?

Севастьянов поднял голову от разложенных на столе бумаг.

– Входи, Петр Миронович. Присаживайся. Что делать будем? Чем заменим спектакли Обнарова?

Симонец сел напротив худрука, как-то по-павлиньи дернул головой, расправил перья и тоном, не допускающим возражений, сказал:

– Так, тут все ясно, Олег Ефимович. Гнать надо Обнарова за прогулы, к чертовой матери! Вводить замену ему надо. А его спектакли в репертуаре двух ближайших месяцев заменят «Король Лир» и «Чайка». А что вы на меня так смотрите? Больше нечем!

Севастьянов бросил на стол ручку, откинулся в кресле и сложил руки на животе.

– Эк ты! «Гнать»… На него же народ как одержимый прёт. Как кино в прокат выйдет, все «живьем» посмотреть хотят. Идут, точно в зоопарк, на редкого зверька. Ты же, Петр Миронович, считать умеешь, знаешь, что за последние лет шесть на Обнарова аншлаги, он нам самую хорошую кассу делает. А ты – «гнать»…

Симонец поерзал на стуле.

– Нельзя так относиться к театру. За два последних месяца шесть отмен!

– Так не потому же, что пьет или в кино снимается. У человека жена серьезно больна…

Он вздохнул и добавил:

– Была…

– Я так понимаю, вы Обнарова защищаете, Олег Ефимович?

Севастьянов не любил прямых вопросов, и деления жизненных ситуаций строго на черное и белое он тоже не любил. Так что Севастьянов придавил тяжелой ладонью лежавшие перед ним бумаги и сказал:

– Полно тебе, Петр Миронович, счеты с Обнаровым сводить. Прямо как маленький!

– Нет, я…

– Оставлю я Обнарова в театре. Пока я еще тут главный! – с нажимом произнес он. – А если бы ты мне перед выходом на сцену стал нервы портить, с под…боном, как ты умеешь, я бы тебя точно пристрелил. И Обнаров был прав. Абсолютно!

– Ну, знаете, Олег Ефимович!

– Ты даже не извинился перед человеком. Я уже не говорю, что это еще и ведущий актер театра!

– За что извиняться-то?! Он едва не убил меня!

– Реквизитом? Побойся бога! Обнаров задницы наши прикрыл. В невероятно сложном физическом и психологическом состоянии он нашел в себе силы выйти на сцену и отыграть спектакль. Перед спектаклем пил обычный гранатовый сок. Ты облил его грязью в присутствии посторонних. Мало того – сейчас гаденько пришел ко мне сводить счеты. Противно, в самом деле!

– Не надо меня совестить, Олег Ефимович. Вы, понимаете ли, все с ног на голову!

– С совестью не получается. Тогда про деньги давай! Давай-ка о работе, Петр Миронович. Тут твоей головы не заменить. Считать ты умеешь. Как театру выйти с наименьшими потерями из создавшейся сложной ситуации? Обнаров в ближайшие полгода работать не сможет. Если тебя формальная сторона интересует, есть от него заявление о предоставлении отпуска по уходу за ребенком, – соврал Севастьянов. – Юридически имеет право. За что ж ты его гнать собрался?

– Да хотя бы за это заявление! Мать Тереза нашлась! Няньку не нанять!

– Вот, не актер ты, – грустно, с оттенком искреннего сожаления сказал Севастьянов. – Не можешь понять, как это – выдержать любопытные взгляды зрительного зала, как это – выйти на сцену лицом к лицу. Я не говорю о том, что на сцене еще и работать надо. Как силы найти? Откуда их взять? Обнаров только что похоронил жену. Он опустошен. Весь мир черный. Внутри все дрожит, стонет. Ему спрятаться бы, чтобы не видал никто, не трогал. Ему бы в себя придти. Ему бы просто выжить! У него куража нет. Ему жить не хочется. А ты его на сцену… Играть он минимум месяца четыре не сможет. Это я тебе как актер говорю. Да какой – четыре, клади все полгода…

Севастьянов расстроенно потер подбородок, вздохнул.

– Так я готовлю график замен? – поспешил окончить разговор Симонец.

– Нехорошо это – человека в горе одного оставлять. Надо бы к нему съездить. Ты уж скажи Дине Друбич, пусть народ соберет. Я тоже поеду.

– Не много ли чести, Олег Ефимович? Впрочем, как вам угодно.

В коридоре Симонец столкнулся с Лопатиной.

– Что вы, Ольга Михайловна, под ногами-то вертитесь! Смотреть надо, куда идете! Наберут, понимаешь, дураков и идиотов!

– Ой, извините, Петр Миронович! Я задумалась.

– Есть чем? И о чем задумались-то, если не секрет?

Лопатина поправила очки, как-то неуверенно сказала:

– Даже не знаю. Я в таком шоке… Сейчас в интернете прочла, – она склонилась к уху Симонца. – Пишут, будто бы… – она замялась, точно в последний момент передумав делиться новостью.

– Да что пишут-то? Рожайте уже!

– Пишут, будто бы наш Константин Сергеевич вчера вечером при невыясненных обстоятельствах умер… – упавшим голосом сказала Лопатина и с испугом посмотрела на Симонца.

Тот усмехнулся и погрозил указательным пальцем перед носом Лопатиной.

– А я всегда говорил, что этим кончится. Я даже не удивлен. Что вы стоите, Ольга Михайловна, как тупая овца? Подбирайте кандидатуры на роли Обнарова, к вечеру список ко мне на стол. Свято место пусто не бывает…

Белоснежный пассажирский лайнер чуть качнулся и замер на взлетно-посадочной полосе. Командир корабля Андрей Валентинович Шалобасов окинул цепким взглядом контрольные приборы и запросил разрешение диспетчера на взлёт. Взлет разрешили.

– Taking off [56] , – абсолютно буднично произнес он. – Start chrono [57] !

Второй пилот Коля Шнуров посмотрел на командира. Он был талантливым вторым , имел допуск на самостоятельное пилотирование и ждал перевода на должность командира воздушного судна. Ему Шалобасов доверял как себе.

Шалобасов кивнул, улыбнулся:

– Nike, you have control [58] .

– Оkay [59] ! – довольно откликнулся Шнуров.

Он перевел ручку управления двигателем на взлетный режим. Дождался выхода двигателя на параметры взлета.

– Thrust set [60] .

Самолет послушно побежал по полосе, все ускоряясь. Вот он аккуратно приподнял нос, и переднее шасси уже оторвалось от серой бетонки. Еще секунда и уже наполненные подъемной силой крылья приняли на себя вес многотонной машины.

– Positive climb [61] .

Высотомер старательно накручивал обороты.

– Gear up [62] !

Еще несколько коротких минут, и самолет занял свой эшелон.

Коля Шнуров включил систему «автопилот».

– Молодец! – похвалил Шалобасов. – Штурман, что с погодой в Хитроу? Перспективы?

– Сейчас там полная задница, командир, – гладя на компьютерный монитор, сказал штурман. – Фронтальные грозы. Судя по динамике, к нашему подходу муть на север утащит. Но садиться все равно придется вслепую.

– Ты когда-нибудь научишься начинать полет с позитива? – с деланным недовольством сказал Шалобасов.

– Вот вам позитив, – тщательно скрывая веселые нотки в голосе, сказал штурман. – Дума приняла в первом чтении закон об изменениях в административный кодекс. Будут отменять 0,3 промилле при тестировании водителей на алкоголь. Трезвыми теперь все будут ездить!

– Мы же вынуждены трезвыми летать! – усмехнулся Шалобасов.

– Что, не скрою, приятно, но непривычно, – хохотнул «второй».

– Ты откуда про отмену допуска содержания алкоголя взял?

– Этой новостью весь интернет пестреет.

– Чем еще он «пестреет»?

– Скончался актер Константин Обнаров. В Царицыно запустили новый парк развле…

– Кто скончался? Обнаров?! – перебил штурмана Шалобасов. – Что за чушь? Ну-ка распечатай.

– Уже. Держите.

Шалобасов жадно пробежал глазами текст.

– Вот сука жизнь! Какого мужика прогнула…

Поигрывая ключами от машины и насвистывая что-то легкомысленное, Сергей Беспалов шел по служебному коридору.

– Сережа, к Симонцу зайдите, – сказала ему Лопатина.

– Чего ему надо-то?

Лопатина остановилась, воровато оглянулась.

– Он хочет предложить вам роль майора Володина в «Мужском сезоне». Только я вам, Сереженька, ничего не говорила.

Беспалов кивнул, двинулся дальше, но через пару шагов вдруг встал как вкопанный, обернулся.

– Ольга Михайловна, это же Обнарова роль!

Лопатина замахала руками, зашептала:

– Тише, пожалуйста, тише! Вы что, ничего не знаете?

– Нет.

– Константин Сергеевич умер.

– Как умер? – механически пробормотал Беспалов.

Лопатина пожала плечами.

– Когда умер?

– Вчера вечером.

– Я же видел Костю вчера вечером. На поминках… – растерянно произнес он.

– Ну, долго ли… – сердобольно вздохнула Лопатина и развела руками.

– Кто вам сказал?

– Я в интернете прочла. Собственными глазами.

– Вы бы лучше работу работали, Ольга Михайловна! Корова вы моя читающая! – на бегу крикнул Беспалов и исчез в дверях служебного входа.

Лопатина поправила очки и, погрозив ему вслед пальцем, как это делал Симонец, с чувством произнесла:

– Наберут, понимаете ли, дураков и идиотов! Шагу ступить невозможно!

В палате из-за закрытых жалюзи был полумрак. Тихонько шелестел кондиционер, создавая приятную прохладу.

Беспалов огляделся, после полуденного солнца глаза медленно привыкали к приглушенному свету.

Белые стены, белая постель, черный паркет на полу, на тумбочке в вазе букет роз, под кроватью «утка» и мягкие шлепанцы, на стуле рядом длинный домашний халат.

Обнаров лежал на кровати, до подбородка укрытый одеялом. Его глаза были закрыты, лицо было спокойным и не выражающим абсолютно ничего. На какое-то мгновение Беспалову показалось, что черты лица стали более резкими, холодными, неживыми, но это было лишь мгновение, потом Обнаров открыл глаза.

– Хреново дело… – неопределенно сказал Беспалов.

Он вздохнул, запустил руки в карманы брюк и уставился на Обнарова.

– Ты чего с Наташкой не разговариваешь, дурья твоя башка? Сестренка тебя с того света вытащила, заштопала. А ты? Старый, как маленький! Обидку, значит, закатил. Я-то не Наташка. Давай хоть поздороваемся.

Беспалов протянул другу руку. Тот помедлил, нехотя откинул одеяло и протянул в ответ забинтованную от запястья до локтя правую руку. Рукопожатие Беспалова было намеренно крепким. Обнаров поморщился от боли, но промолчал.

– Собирайся. К Наташке поедешь. Нельзя тебе домой. А то опять ванну нальешь, вены вскроешь…

Обнаров послушно сел в кровати, тряхнул головой, зажмурился, видимо, пытаясь побороть головокружение. Его лицо тут же стало мертвенно-бледным.

– Врача? – осторожно предложил Беспалов.

Обнаров не ответил, он свесил ноги с кровати и медленно, придерживаясь за спинку кровати, стал вставать. По стеночке он дошел до стенного шкафа с одеждой и медленно, нехотя, стал одеваться. Джинсы, пуловер, кожаная куртка…

– Слышь, Костик, может, уедем куда-нибудь, а? Обстановку сменишь. А что, меня ребята давно в Уссурийск зовут. По тайге походим, поохотимся. Встряхнемся. Тигра завалим. Ты как?

Обнаров точно не слышал.

– Ладно. Не хочешь в Уссурийск, поедем в Карелию. В голубые глаза озер посмотрим, рыбки половим. Там, говорят, рыбалка отменная. Местные баса из Америки завезли. Или на Ахтубу, в низовья Волги. Точно! Сомов ловить! Там сомы под сто двадцать килограммов! Круто, да?

Обнаров оделся и теперь, надев ботинки, тщетно пытался завязать шнурки. Пальцы плохо слушались, но он с тупым упорством повторял попытки вновь и вновь.

– Ну что ты делаешь?! – не выдержал Беспалов и, опустившись перед другом на корточки, стал завязывать ему шнурки. – Дурья твоя башка! Какие тебе, на хрен, сомы… Охота… Тигры… Твою мать! Чудило ты недоделанное! Так бы и двинул тебе по уху! Очки держи, – он протянул Обнарову темные очки. – Возле клиники толпа журналюг. Хоронят тебя!

Обнаров надел очки и молча пошел в коридор.

Запой продолжался четвертый день.

Хлипкое, пасмурное, серое ощущение себя. Дрожь в каждой жилочке, тошнота, застрявшая в горле, вонь и горечь во рту, тупая, непроходящая боль в голове, полуторанедельная щетина, почерневшее, исхудавшее лицо, грязные слипшиеся волосы, отощавшее сутулое тело, тошный запах блевотины и перегара.

– Хоро-о-ош!

Встав одной ногой на диван, взяв брата подмышки, Наташа не без труда подняла и посадила его. Мутными покрасневшими глазами он хмуро глянул на сестру и безразлично уставился в противоположную стену.

– Фу-у! Обнаров, ты как свинья. Пуловер облеван, штаны мокрые, мочой воняет. Это сколько ж выпить надо было?! Ну-ка, давай, снимай все.

Наташа взялась за его ремень. Он грубо отстранил ее и попытался лечь.

– Ну уж нет! Иди, к столу садись! Швы снимать надо! – приказала она. – Все по-своему делаешь! От больницы такси поймал. Смылся! Надо было тебя ко мне везти, там хотя бы был под присмотром.

На стол Наташа выложила из сумки инструменты и пузырьки. Потом надела стерильные перчатки.

– Иди, я жду!

Обнаров точно не слышал. Отсутствующим взглядом он смотрел перед собой и тяжело, хрипло дышал.

– Костя, не мотай мне нервы. Мне противно ухаживать за здоровым мужиком, как за маленьким!

Он не двинулся с места.

– Ну, хорошо.

Наташа села рядом и стала снимать с рук брата грязные бинты. Разбинтовав его руки, она поочередно внимательно осмотрела их, потом ловко, ниточку за ниточкой, стала удалять наложенные швы. Иногда Обнаров вздрагивал от боли в тех местах, где нитка задевала прикрывавшую ранку корочку, но по-прежнему не произнес ни звука. Обработав мелкие ранки антисептиком, смазав швы мазью, Наташа наложила легкую стерильную повязку.

– Ну, вот. Большинство швов – косметические. Корочки не трогай. Все… – сказала она, и стащив перчатки, откинулась на спинку дивана. – Завтра бинты можно будет снять, но мазь накладывать все равно дня три нужно. Для регенерации тканей.

– Может, душу твоей мазью, а? – хрипло сказал он. – Для регенерации тканей…

Наташа склонила голову брату на плечо.

– Слава Богу! Заговорил… Я боялась, у тебя с речью что-то.

– Плохо мне, Наташка. Думал, залью. Но… Не проходит…

– Костенька, не надо тебе больше пить. На тебя смотреть страшно. Ты же черный весь!

– Спать не могу. Пусто и страшно. Особенно вечером и ночью. Страх такой накатывает, что… хоть в петлю. Думал, выпью, усну, ее увижу, – он покачал головой, со вздохом сожаления добавил: – Не снится.

– А ты о живых думай! Егор по тебе скучает, плачет. Забери к себе Егора, маму. Тебе будет легче.

– Не будет. От того, что она Там, я не люблю ее меньше.

– Да будь она проклята, такая любовь! Ты губишь себя! Эта любовь легла на твою жизнь надгробным камнем! Кому нужна такая любовь? Тае?! Тебе?! Егору?!

– Ты не любила.

– А Жорик? А дети?!

–  Мне не лги.

Обнаров отвернулся, откуда-то из-под подушки извлек недопитую бутылку водки и, приложившись к горлышку, тут же осушил.

Наташа притихла. Долго, внимательно она изучала свой маникюр.

– Ты меня с ним видел? – чуть смущаясь, спросила она.

– И с ним видел, и с другим видел.

– Жорику не говори, пожалуйста.

– Это твоя жизнь.

Раздался звонок в дверь. Обнаров посмотрел на часы, тяжело поднялся и, пошатываясь, пошел открывать.

Рассыльный из соседнего супермаркета внес в прихожую две коробки, Обнаров передал ему несколько купюр, тот поблагодарил и ушел.

– Что это?

Стоя в дверях, Наташа с любопытством разглядывала коробки.

Обнаров достал из кармана нож, выбросил лезвие и полоснул по клейкой ленте на крышке. Из коробки он извлек бутылку водки.

– Ясно… – упавшим голосом констатировала Наташа. – Костя, я не знаю, что мне с тобой делать.

– А ты, сестренка, в психушку меня упрячь. Сейчас это модно, – сказал Обнаров и, отшвырнув пробку, приложился к горлышку.

Он пил жадно, точно на дне этой бутылки было желаемое освобождение от пытки действительностью, в котором не было ни боли, ни муки, ни горького сожаления.

– Знаешь, Костя, это – мысль! Так дальше продолжаться не может. Я приведу тебе очень хорошего психотерапевта. Надо же ставить на место твою голову. У тебя реактивная депрессия.

– Курица! Ты – тошная, хлопотливая наседка, которая душит своей заботой! – он выхватил из коробки вторую бутылку. – Я ненавижу твою показную заботу, твои диагнозы, эту твою правильную ухмылку! Пошла вон!!! Можете считать меня сумасшедшим, Папой Римским, но не лезьте ко мне! Оставьте меня! Дайте побыть одному! Дайте свободно дышать! Я вот уже две недели не могу вдохнуть полной грудью, точно застряло там что-то. А вы все лезете с советами, с поучениями, с вашей правильной нудистикой! Вон пошла, стерва! Вышвырну сейчас!

Когда, после второй бутылки, брат рухнул на диван и уснул, Наташа потихоньку вынесла в подъезд злосчастные коробки и, осторожно захлопнув за собой дверь, поехала домой.

Утром, до работы, Наташа опять заехала к брату. Привезла две сумки еды, в том числе самолично приготовленные котлетки, горячую картошечку и испеченные мамой пирожки.

В квартире стоял стойкий запах корвалола.

Упав ничком, Обнаров спал все на том же диване в гостиной. Рядом, на полу валялись пустые склянки из-под корвалола, а рядом еще две нетронутые бутылочки.

– О нет! – взмолилась Наташа и, приложив пальцы к шее брата, стала считать пульс.

Потом она перекатила безвольное тело на бок и посмотрела зрачки, опять потрогала пульс.

– Ой, спасибо тебе, мама, что родила нас здоровыми. От такой дозы у лошади сердце встанет…

Обнаров пришел в себя через четыре с половиной дня.

– Старый, сучий ты потрох, нельзя же так! – сказал ему Беспалов, едва он открыл глаза.

Обнаров облизал пересохшие губы, смахнул со лба испарину и непослушным, заплетающимся языком спросил:

– Где я?

– Пока на сцене.

Обнаров подозрительно огляделся.

– Нет, это я не на сцене. Это я дома.

– Ну как же? «Весь мир – театр, а люди в нем актеры». Кажется, так говорил господин Шекспир?

– А какое сегодня число? Двадцать пятое?

– Двадцать девятое.

– Как двадцать девятое? – Обнаров потряс головой, тяжело сел на диване.

– Так. Двадцать девятое. Еще бутылку корвалола выжрешь, про число у архангела Михаила будешь спрашивать.

– Нет, я не хочу у Михаила. Дай попить.

Беспалов протянул ему чашку с мутно-зеленой жидкостью.

– Пей. Это Наташка для тебя какой-то отвар сделала.

Зажав чашку в трясущихся руках, Обнаров послушно выпил, ладошкой вытер губы. Организм начал оживать.

– Это что, я четыре дня спал, что ли?

– Почти пять.

– Да ладно…

– Факт!

– Ты что здесь делаешь? – покосившись на Беспалова, спросил Обнаров.

– Жду, когда ваша светлость изволит проснуться.

– Светлости надо в туалет.

Обнаров с трудом поднялся и, пошатываясь, пошел в коридор. У самых дверей его сильно качнуло, и потеряв равновесие, он упал на бок, сбив при падении торшер и повалив стеклянную этажерку с цветами. Цветочные горшки упали на паркет и со звоном раскололись на кусочки, оставив в месте падения черные холмики земли вперемешку с растительностью.

– Твою мать! Башку себе разобьешь. Старый, завязывай! Завязывай бухать!

Обнаров неуклюже встал на четвереньки. Правой рукой поскреб бок.

– Больно-то как…

Беспалов, точно нашкодившего кота, поднял его, и взвалив на плечи, потащил в туалет. В туалете он расстегнул Обнарову брюки, стащил их и трусы и посадил на унитаз. Потом Беспалов молча прикрыл за собой дверь и ушел на кухню разогревать приготовленную Наташей овсянку.

В туалете что-то глухо упало на пол, сдавленно ойкнуло, матюгнулось. Беспалов сокрушенно вздохнул, нервно провел рукой по лбу. Дверь туалета с шумом распахнулась.

– Да-а-а, друг любезный, задал ты всем хлопот! Костя, куда ты пошел? Пошел куда? На кухню иди! Поешь, а то сдохнешь. Бухаешь и не жрешь ничего.

– Отстаньте вы от меня, – еле слышно произнес Обнаров и крабом пошел в гостиную на свой любимый диван.

– Штаны застегни, чудило! И осторожней там! Я подмести не успел.

Беспалов взял тарелку с овсянкой, ложку и с сомнением посмотрев на то и другое, еще раз тяжело вздохнул и пошел к Обнарову.

Обнаров лежал на диване, поджав под себя ноги, сжавшись в позу эмбриона. Беспалов сел рядом. Он зачерпнул в ложку немного каши и протянул Обнарову. Тот отвернулся.

– Надо, Костя. Ты три недели толком ничего не ел. От бухла банально сдохнешь. Ешь!

Обнаров закрылся руками.

– Нет, это бред какой-то! Он еще и выдрыгивается! Не стыдно? То Наташка, то Жорик, то я возле тебя сиделками крутимся. Прямо как за дитем малым ходим!

– Зачем? – тихо, почти шепотом спросил Обнаров.

– Тебя, дурака, жалеем. Да опусти ты руки, дубина! Не напичкаю я тебя насильно этой гребаной кашей!

Беспалов поставил на паркет тарелку и рванул от лица руки Обнарова.

– Тебе в больницу надо. Надо выводить тебя из этого состояния. Так дальше продолжаться не может. Костик, ты прикончишь себя. Ты слышишь?!

– Зачем?

– Что «зачем»?

– Зачем вы лезете ко мне? Зачем жалеете, как умственно неполноценного? Зачем упрекаете, заставляете чувствовать себя виноватым? Зачем подгоняете под ваши мерки, учите, как правильно и как должно? Зачем, ответь? – попросил Обнаров.

– Костя…

– Неужели вам не понятно, что после двух литров нет боли, что когда вырубаешься, нет ни мыслей, ни чувств? Неужели я вам это объяснять должен?!

– То, что ты делаешь, неправильно ни по человеческим, ни по Божьим законам.

– Бога не трогай.

– У тебя сын. Ты ему нужен. А бабы… Да ты их хоть сотню, хоть миллион найдешь!

Обнаров кивнул, с горечью подытожил.

– Как же у вас все просто…

Он со стоном обхватил голову и замер.

Беспалов обнял друга за плечи.

– Ладно, Костик, прости. Я понимаю, тебе тяжело.

Обнаров горько усмехнулся.

– Уходи, моралист. Я хочу один остаться в своей норе. Не трогайте меня. Оставьте! Не трогайте!

– На кухне обед Наташка оставила. Пюре, легонькое, овощное. Овсянка. Больше тебе сейчас ничего нельзя. Поешь, ладно?

Обнаров с нажимом повторил:

– Уйди, Сергей. Наташе скажи, чтобы зря не ходила. Я сегодня замок поменяю. Не квартира, а… проходной двор.

Беспалов поднялся и пошел к двери. В прихожей он обернулся, пристально посмотрел на Обнарова.

– Пока ты спал, Олег Канавцев два раза заходил и мужик какой-то, летчик гражданской авиации. Оба передавали привет и велели побыстрее поправляться. Из театра была делегация, но я не пустил. Сказал, что ты простужен и спишь с температурой. Да, еще Наташа с психотерапевтом договорилась. Ты позвони ей. Она к тебе с ним подъедет. А я… Я тебе сейчас новый замок куплю. Протрезвеешь – установишь.

Отлежавшись, Обнаров достал ящичек со слесарными инструментами и принялся устанавливать новый, приобретенный Беспаловым, замок на входную дверь. Потом опять был недельный запой. Только на этот раз его никто не навещал, хотя в дверной звонок регулярно и подолгу звонили.

Потом мать воспользовалась ключом от нового замка, предусмотрительно припрятанным Беспаловым, и восьмого апреля совершенно неожиданно возникла перед сыном с внуком на руках.

– Мама?! – протирая глаза удивленно пробормотал Обнаров. – А как ты вошла?

– Через замочную скважину, – ответствовала Марта Федоровна.

Она посадила внука на пол перед лежащим на диване Обнаровым, рядом бросила сумку с детскими вещами.

– В сумке пакет молока. Один раз кашу сварить тебе хватит. Наташа с Жориком и детьми на Гавайях. Я уезжаю домой, в Питер. Свои проблемы, сын, решай сам. Я для них уже слишком стара.

Он слышал, как мать гулко хлопнула входной дверью, видел, как, испугавшись резкого забытого звука, вздрогнул и заплакал Егор. Лежа на диване, мучаясь похмельем, Обнаров тупо смотрел на рыдающего малыша. Сил встать к ребенку не было.

Едва Марта Федоровна села в машину, Наташа засыпала ее вопросами.

– Ой, дочка, что я наделала! – Марта Федоровна прижала руки к сердцу.

– Ты все правильно сделала, мама.

– Наташенька, ерунду твой психотерапевт сказал. Вернуть ребенка! Да он же лежит там, как тень худющий, поседевший, руки дрожат… Как бы не сделал с мальчишкой чего худого!

– Прекрати, мама! Если Костя сейчас ради сына не выкарабкается, он не выкарабкается вообще.

Страшная головная боль вот уже сутки не отпускала ни на секунду. Адская боль отдавалась и в зубы и в шею. Сердце трепетало, как овечий хвост. На глаза давило, точно кто-то выдавливал их изнутри.

– Господи, почему ты не дал мне сдохнуть? – с чувством произнес Обнаров и, сцепив зубы, сполз с дивана на пол к плачущему сыну.

Когда Обнаров протянул к нему руку, ребенок заплакал еще сильнее, точно испугался прикосновения.

– Забыл ты меня, Егор, – рука бессильно упала на пол.

Обнаров лежал, завалившись на бок, и смотрел на плачущего малыша. Личико сына покраснело, ротик судорожно ловил воздух, все тельце сотрясал надрывный плач. Плач резал уши, плач терзал сердце. Обнаров подполз ближе и, положив голову у ног сынишки, стал гладить ребенка по спинке.

Манная каша подгорела и получилась пересоленной. Попробовав то, что приготовил, Обнаров в сердцах выплюнул кашу на пол и швырнул кастрюльку в мойку.

Сидевший на мягком кухонном диване сынишка поднял настороженные глазенки на отца. Их взгляды встретились. Усталый, затравленный, пожухший взгляд одного и чистый, открытый и доверчивый взгляд другого. Сын счастливо улыбался и смотрел на отца любопытными глазенками.

– С ума сойти… – прошептал Обнаров. – Как же ты на маму свою похож…

Еще какое-то время он стоял абсолютно неподвижно и пристально смотрел на ребенка, затем взял чистую кастрюльку, остатки молока и сосредоточенно стал заново варить кашу.

Егор от каши отказался наотрез, старательно выплевывая ее и выталкивая языком.

– Что ж ты делаешь, дурень, до утра голодным будешь сидеть. Ешь, вкусно же! Я пробовал, – пытался договориться Обнаров.

Но мальчонка был настырным и стоял на своем.

После «ужина» Обнаров впервые за прошедший месяц включил телефон. Помедлив в нерешительности, он набрал номер Беспалова.

– Здорово, Серый. Это я. Ты говорить сейчас мо… Не надо, не надо! Не надо этого делать, прошу тебя! Отпусти! Отпусти, я сказал! – резко перебил он себя, видя, как сын тащит в рот валявшийся на диване его грязный ботинок

«Костя, ты с кем там? – беспокоился Беспалов. – Тебя что, бьют? Ты где? Я сейчас же приеду! Куда ты опять влез?!»

Обнаров бросил ботинок на пол, сел рядом с ребенком и дал ему вместо ботинка иллюстрированный журнал со старой программой телепередач. Ребенок с интересом взялся за страничку и стал отрывать ее.

– Пошло дело… – кивнул Обнаров – и уже орущему в трубку Беспалову: – Серый. Прости, что дергаю. Ладно, не кричи. Не ори, говорю! Башка и без тебя болит. Мне Егора покормить надо. Он каши манной не хочет, а у меня жрать нечего. Ты не мог бы привезти мне продукты? Я бы тебя вечером не дергал, но у меня, честно, полный ноль! А до магазина я не дойду, хреново мне. Хоть в петлю!

«Сейчас приеду», – сказал Беспалов.

– Вот и славненько, – сам себе сказал Обнаров. – Пойдем-ка, Егор, я посажу тебя в манеж, мне переодеться надо. Иначе упадешь ты с дивана.

Он взял на руки ребенка, особенно бережно прижал к себе и, пошатываясь, понес в спальню.

Очевидно, сынишка соскучился по своим старым игрушкам: во всяком случае, оказавшись в манеже, он увлекся игрой, больше не обращая внимания на взрослого.

Пользуясь удобным случаем, Обнаров пошел в ванную. Он снял с себя и бросил в стиральную машину всю грязную, пропахшую потом, мочой и блевотиной одежду, встал под душ. Растирая тело мягким махровым полотенцем, он глянул на себя в большое, во весь рост, зеркало и испугался того, как высох за месяц запоя.

– Мать честная! А это еще что? – растерянно сказал он, присмотревшись и открыв для себя щедрые пряди седины в волосах.

Эти открытия не расстроили его, он воспринял их как данность и стал одеваться, выбрав все же, чтобы скрыть худобу, просторный спортивный костюм.

Заглянув в комнату к сыну, он довольно отметил, что ребенок по-прежнему занят игрой, и решил, что нужно наконец-то побриться.

Длинную щетину было удобнее взять опасной бритвой, но, пошуровав в шкафчике в ванной, бритву он так и не нашел.

«Наташка спрятала…» – догадался он.

Пришлось бриться электробритвой. Занятие окончательно вымотало его. Лишившись месячной щетины, Обнаров хмуро смотрел на себя в зеркало. Снаружи он выглядел так же, как и изнутри. А внутри было совсем худо. Голова раскалывалась от непроходящей боли, перед глазами мельтешили яркие звездочки, все нутро ныло, дрожало и томилось, и в душе зияла сосущая пустота.

Из спальни послышалось хныканье Егора. Опираясь рукой о стену, Обнаров пошел к сыну.

– Дай! Дай! – произнес он, увидев отца.

Ребенок стоял на ногах, держась ручонками за сетку, и пальчиком указывал на выброшенную из манежа игрушку.

– Егор… – растерянно пробормотал Обнаров.

Он вынул ребенка из манежа и поставил на ножки.

– Та-а-ак… Ну-ка, иди ко мне, мой хороший, – он отошел немножко назад и игрушкой поманил ребенка.

Тот улыбнулся, потянул к игрушке ручонки и сделал шаг, другой, третий…

Обнаров подхватил сына на руки, прижал к себе и стал целовать, как одержимый.

– Какой же ты молодец! Какой молодец! Какой умница! Ах ты, мое родное солнышко! Вот Таечка обрадуется! Как же она будет рада… – шептал он, и слезы текли по щекам.

Потом он посадил ребенка на пол, закрыл лицо руками и плакал уже не таясь, вздрагивая всем телом, точно желая, наконец, избавиться от копившихся в нем весь последний месяц боли и горя.

Беспалов с удовольствием доедал суп, оставшийся в тарелке Егора, когда в кухню вошел Обнаров.

– Уснул?

– Уснул.

– Слушай, вкуснятина, просто оторваться не могу. Вот пить ты не умеешь, а готовишь очень вкусно. Очень вкусно!

– С Ольгой поссорились? Голодный сидишь.

– Олька к матери смоталась, два дня как.

– Опять?

– Что значит «опять»? С ними не бывает «опять». Это процесс непрерывный, как смена времен года. Сейчас у нас зима.

– Не изменять не пробовал?

– Костик, ты давно моральным стал?

– Серый, взрослый мужик, а ума нету.

Беспалов через край тарелки допил суп и довольно подытожил:

– Хорошо, но мало.

– Давай, налью тебе еще.

– Ты только себе оставь, – заглядывая в кастрюльку, попросил Беспалов.

Обнаров вылил остатки супа в тарелку Беспалову, сел на диван напротив, откинулся на спинку и блаженно закрыл глаза.

– А сам? Давай за компанию.

– Не могу я, Серый. Не лезет ничего. Чуть что съем, сразу вон. Башка раскалывается, мочи нет. Сердце молотит, как напуганное. Суп варил, думал, вагон разгружаю.

– Выглядишь ты хреново. Я бы сказал, очень хреново. Фингал под глазом откуда?

– Не помню.

– Как это «не помню»? Судя по цвету, недельной давности.

– Слушай, у тебя же есть знакомый нарколог…

– Костя, куда тебе нарколог? Нарколог – это доктор, который лечит алкоголиков. Он их из запоя выво… – Беспалов осекся. – Тьфу ты! Морда твоя песья!

Беспалов отодвинул тарелку, достал телефон и стал звонить.

– Что? – едва дождавшись конца разговора, с надеждой спросил Обнаров.

– Сейчас приедет. Н-да…

Оба замолчали. Чуть слышно тикал будильник на холодильнике, шумно прихлебывал суп Беспалов, где-то наверху протяжно и противно выл водопроводный кран.

– Черт! Ненавижу город! Задница к заднице, как сельди в бочке! Как только смогу, на дачу уеду. Не могу больше в этих четырех стенах. Егора заберу и уеду.

– А что, это хороший вариант. Тепло уже. Лес… Озеро… Воздух свежий… Егору там хорошо будет. Да, и тебя никто дергать не будет.

– Это уж точно. Полтора жилых дома в деревне. Магазина нет. Мобильной связи нет. Один телевизионный канал…

Беспалов рассмеялся, Обнаров улыбнулся, одними кончиками губ.

– Ничего-ничего, Старый! Полежишь возле камина, почитаешь, рыбку половишь, с ружьишком побродишь, а через месячок купаться можно будет!

– Не знаю… Хочется лежать, и чтобы не шевелил никто. Сил нет. Внутри пусто, точно кто высосал все.

– Время, Костя. Пусть пройдет время…

– Серега, ты представляешь, Егор ходить начал!

– Да ты что! Когда?!

– Сегодня.

– Сколько ему, девять?

Обнаров кивнул.

– С хвостиком.

– Вот видишь, а ты говоришь, ты – алкоголик! Даже лет сколько сыну, помнишь!

– Месяцев, дурень!

Обнаров вымученно улыбнулся.

– Серый, у тебя завтра день творческий?

– Я на «Мосфильм» хотел съездить, поболтаться. А что?

– Останься у меня. За Егором присмотреть надо. Я думаю, что после капельниц я вряд ли сразу смогу встать.

– Чего, так хреново?

– Хуже. Честно.

– Ну, ты всегда у нас отличался любовью к крайностям. Вот и сейчас, сидишь как лягушка, раздавленная.

– Останешься или нет?

– Останусь. Что за вопрос?

– Спасибо.

– Только я жрать готовить не умею. Э-э! Костя, ты чего?!

Тело Обнарова обмякло. Голова безжизненно склонилась к плечу.

Беспалов осторожно уложил его на диван, потрогал пульс на шее, нервно сказал:

– Где ж этот нарколог-то долбаный?! Так же можно запросто богу душу отдать!

– Пальцев сколько видите?

– Четыре.

– Сейчас сколько?

– Два.

– Сейчас?

– Пять.

– Как ваше имя?

– Наполеон.

Обнаров попытался встать.

– Лежите-лежите! Вы куда? Нельзя вам вставать! Категорически нельзя, Константин Сергеевич!

– Б..дь! Да уйди ты от меня! – рявкнул Обнаров и грубо оттолкнул врача.

– Костя, я тебя умоляю, ляг! – сказал Беспалов. – Послушайся хоть раз в жизни кого-нибудь!

– Ничего-ничего, не нужно мне помогать, Сережа. Злость – это специфическая эмоциональная реакция на преграду, помеху в удовлетворении потребности. А помехой ему сейчас весь мир.

– Слышь, мозгоклюй, я тебе сейчас звук выключу!

– Старый, угомонись наконец! Врач конкретный. Я отвечаю.

– «Конкретный…» – передразнил Обнаров. – Где ты его только взял, этого «конкретного»? Двенадцать часов прошло. Мне только хуже! Голову давит, как в тисках. Хреново суетишься, «конкретный»! Сейчас тебе перо в жопу, кулак в зубы, шиш в карман – и на родину!

– Что ж вы, голубчик, хотели? Нельзя неприятности водкой заливать. Нельзя месяц издевательства над организмом исправить за двенадцать часов.

Обнаров обернулся к окну, где на полу, на ковре, Сергей Беспалов играл с его сыном.

– Послать бы тебя, фашист, по известному адресу, да перед сыном стыдно. Учтите, потомок Гиппократа, моя выдержка не беспредельна. Башка болеть не перестанет – уйдете с разбитой пятачиной! Подальше от философии и ближе к медицине!

Врач выразительно глянул на Сергея Беспалова, игравшего в кубики с Егором.

– Могу вас заверить, что пациент скорее жив, чем мертв, – невозмутимо ответил Беспалов. – Держу пари, он и Господа на Страшном суде будет поучать, как судить. Не обращайте внимания.

Врач сел на табурет рядом с лежащим Обнаровым.

– Константин Сергеевич, капельницы нужно ставить еще дня два. Наша цель – как можно скорее вывести алкоголь из организма, снять отек коры головного мозга и вывести из печени токсичные вещества. Это, надеюсь, понятно?

Обнаров прикрыл глаза в знак согласия.

– Все это время я должен находиться рядом с вами, поскольку могут начаться судороги или отказать почки. И вообще… – врач замялся. – В вашем состоянии я настоятельно рекомендую лечь в клинику.

– Об этом не может быть и речи.

– Вы, наверное, не понимаете…

– Нет, это вы не понимаете! – взорвался Обнаров. – А я как раз очень даже хорошо понимаю, что такое актерская репутация! А еще лучше я понимаю, что такое ее лишиться! Надеюсь, вы понимаете, что значит лишиться куска хлеба?!

– Спокойно, не надо так переживать.

– Я лучше здесь сдохну, док. Это ясно?! Если вы не можете помочь, скажите прямо. Я найду того, кто сможет!

– Я помогу вам. Только волноваться вам, Константин Сергеевич, не надо. От этого поднимается давление, а оно и так у вас зашкаливает. Выпейте вот это лекарство и давайте-ка руку, я вам опять капельницу поставлю.

Доктор заботливо поддерживал чашку, пока Обнаров пил, потом быстро и ловко поставил ему капельницу.

– Неприятности… Несчастья… Целая трагедия для нас. Никто со счастья-то не пьет, все пьют с горя. А стоит ли? Кто-то из древних мудрецов сказал, что причиной нашего несчастья является не само несчастье, а наше представление о нем. А если подумать хорошенько? Может быть, эти неприятности не такие уж неприятности, а проблемы не такие уж и проблемы? Пройдет время, и то, что нам сегодня кажется ужасным, непоправимым, завтра может обернуться для нас большой удачей. Такова жизнь.

– Смеяться, чтобы не заплакать. Ненавидеть, чтобы не любить. Предать, чтобы выжить. Сука ты, и философия твоя – сучья… – едва слышно произнес Обнаров.

Он облизал запекшиеся, от боли искусанные в кровь губы. Его дыхание было тяжелым, судорожным, а сам он мало походил на человека, способного выжить.

– Это же так по-русски, уйти в запой. Во всяком случае, честно…

Он закрыл глаза и провалился в тяжелый полусон-полузабытье.

– Даже не верится, что уже сорок дней прошло, – вздохнула Марта Федоровна.

Сидя на заднем сиденье джипа Журавлевых, Марта Федоровна украдкой вытирала слезы.

– Ах, Тая-Тая… Не могу смириться. Такая молодая, красивая, любимая… Сына родила… Как Костю жалко! – Наташа тряхнула головой, топнула на тормоз. – Куда прешь, козел! – в сердцах крикнула она и врезала ладонью по рулевому колесу. – Вот хамло! Режет он меня! Я тебе сейчас у светофора козью морду устрою!

– Наташенька, доченька, не горячись. Смотри на дорогу, – попросила Марта Федоровна.

– Лучше бы сразу на кладбище поехали. Только время потеряем, – сказал Журавлев. – Костя давно уехал. Не будет он сидеть и нас ждать.

– А сына куда? Не поедет же он на кладбище с сыном?

– Да куда угодно! У него что, друзей мало?

– Так, Жора, ты сейчас помолчи. Ладно? Не заводи меня. Брат мне вчера сказал, что нас дождется. За руль ему никак нельзя. Он слишком слаб, а дорога тяжелая. Он неделю как с того света выкарабкался.

– Ну-ну… Посмотрим! – и Жорик безучастно откинулся на спинку сиденья и скрестил руки на груди.

Подниматься в квартиру Обнарова ей не пришлось. Завидев Наташу, консьерж Василич растерянно развел руками.

– Опоздали, голубушка. Константин Сергеевич раненько уехали. Еще четырех часов не было. Сынишку взяли и уехали. Его товарищ дожидался. Машина у него страшная такая. Только по болотам ползать.

Наташа расстроенно кивнула консьержу и пошла к машине.

– Надо же, день какой яркий…

Обнаров закрыл глаза, привалился спиной к кресту, судорожно сглотнул. По щеке из-под закрытого века поползла слезинка.

Утро плавно переходило в полдень, а цветущий май – в лето. Зеленела трава, свежая, еще не успевшая выгореть на солнце. Пенными гроздьями цвела черемуха, кудрявилась душистая сирень, а вдалеке, у подножья холма, на лесной опушке ярко-желтыми пятнами благоухала успевшая расцвести до положенного срока акация. После лютой зимы природа радовалась жизни. Солнце, словно чувствуя свою вину за долгое отсутствие тепла, старалось, грело во все лопатки. Щебет птиц, стрекот цикад, легкое дуновение ветра, бабочки, наперегонки гоняющиеся друг за другом… Казалось, жизнь повсюду. Казалось, смерти просто нет, и не может быть ей места в этом мире. Но…

Рыжий продолговатый песчаный холмик, свежий, еще не успевший обрасти травой. На нем деревянный крест и охапка нежнейших белых роз.

– Таечка, какие цветы ты любишь?

– Только не гвоздики! – смеясь, отвечала жена. – От них веет кладбищем.

Он не купил полагающиеся в подобных случаях гвоздики. Он принес ей огромный букет белых роз, которые жена так любила.

– Знаешь, когда отец уже тяжело болел, они с мамой снимали дачу под Питером. Лес, озеро, воздух, пропитанный смоляным сосновым духом. Я там редко бывал. Я считал, что в этой глуши скучно. Однажды я проснулся очень рано. В доме никого не было. Я вышел на улицу. Была поздняя осень. Было холодно. Еще не осел утренний белесый туман. Туман перемежался с дымом, потому что жгли опавшие листья. Я пошел к озеру. Отец любил сидеть на берегу в том месте, где ручей впадает в озеро. Я и правда нашел его там. Он стоял и как завороженный смотрел, как колышутся под тонкой пленкой льда прибрежные водоросли. Они были похожи на развевающуюся на ветру конскую гриву: такие же рыжие, тонкие, длинные. Я тронул отца за плечо. Он накрыл мою руку своей теплой рукой и приложил палец к губам. Мы стояли рядом и слушали утро. Мне стало не по себе. Мое бодрое, мажорное настроение ушло, растаяло где-то в вязком промозглом тумане. На душе стало муторно и тревожно. Эти вмерзшие в лед желтые листья, эти запертые подо льдом, мечущиеся в поисках спасения живые нити травы, этот сырой, пахнущий прелью и дымом воздух, этот голый лес, это крохотное тесное пространство, ограниченное туманом, отсутствие неба, солнца совершенно осязаемо давили. На тактильном уровне я чувствовал, как жизнь замирает, уходит из этих мест. Вечером отца не стало.

Обнаров пальцами сжал веки, ладонью провел по лицу.

– Когда он ушел, для меня неожиданно открылось, что я столько не сказал ему, столько долгов не отдал, что мне стало страшно. Страшно от того, что мы легко и ловко научились отрывать листки календаря, мять и комкать их, совсем не осознавая, что выбрасываем в мусор еще один прожитый день, а с ним недоданную нежность, нерастраченную любовь, несказанные добрые слова, неподаренные улыбки. Мы становимся беднее. Ведь к нам возвращается ровно столько, сколько отдаем. А отдаем все меньше и меньше. Наш опыт утрат нас не учит. Мы с тупым упорством воруем сами у себя. А спохватываемся, когда… Когда …

Горло перехватил спазм, дрожащими руками он обхватил голову, склонился к земле. Где-то высоко над ним, в бездонной сини неба, распластавшись крестом, парил аист. Чутко, повинуясь природному чутью, птица ловила восходящие потоки воздуха, наполнявшие ее крылья подъемной силой, и не спешила на землю.

– Внутри… Понимаешь, внутри пусто так… Выскоблили там, вычистили все до крови, ничего не оставили. Только отвратительное ощущение пустоты. Шершавое, темное ощущение пустоты… Еще боль. Много боли…

Он встал на колени и ладонями сосредоточенно и неспешно стал гладить могильную землю.

– Ты знаешь, ты, конечно же, знаешь, Таечка, Егор ходить начал. Ты же все про нас знаешь, правда? А я… Я виноват перед тобой. Так виноват, что жить не хочу. Мне же ничего не надо. Я без всего проживу. Только бы ты была. Была, понимаешь? – давя в себе слезы, шептал он. – Мне много говорили, мол, успокойся, потерпи, мол, время лечит. Лечит от чего? От любви? От памяти? А если я не хочу лечиться? Если я болен тобой навсегда? Если я хочу помнить каждое мгновение с тобой, каждую твою черточку?! Если я не могу тебя предать и себя обмануть не могу?! Если я тебя люблю, тогда так?!!

Он сжал в кулаках могильную землю, поднял лицо к небу.

– Господи! Что же ты делаешь?! Что ты делаешь? Что? Почему же ты так ненавидишь людей?!

– Костенька, мы стол накрыли. Иди, тебе нужно поесть.

С того момента, как на кладбище приехали родные, Обнаров не проронил ни слова. Отстранившись ото всех, спрятав глаза за темными очками, он сидел на корточках в углу ограды и сосредоточенно смотрел на стоявшую на могиле фотографию жены.

– Вставай, Костик. Пойдем!

Наташа потянула брата за руку. Он нехотя подчинился.

– Ну, что ж, по традиции давайте помянем. Пусть Тае земля будет пухом. Царство ей небесное. Легкое ей лежание, – сказал Журавлёв.

Все подняли рюмки с водкой и выпили. Только Обнаров по-прежнему стоял неподвижно.

– Костя, я сам за руль сяду или Наташка. Тебе надо выпить. Это помогает.

– От чего? – едва слышно спросил Обнаров.

– Тебе надо расслабиться. На тебя смотреть больно, – Жора старался быть убедительным.

– Извините. Я, пожалуй, поеду. Мне еще надо Егора от Беспаловых забрать. Спасибо, что не забыли и приехали, – так же тихо произнес он.

Марта Федоровна взяла сына за руку, усадила рядом с собой на скамейку.

– Давай, сынок, поешь. Голодный, ведь. Утром второпях, потом дорога, сейчас обед уж давно наступил. Поешь и посиди с нами. Вместе в горе легче.

Марта Федоровна сунула ему в руку котлету с куском хлеба.

Обнаров послушно взял котлету и хлеб и теперь вертел их в руках, не притрагиваясь.

– О-о! Кажись, гости к нам, – сказал Жорик, указывая пальцем на остановившуюся у подножья холма, у самого въезда на кладбище «девятку».

Из девятки вышли двое и по извилистой тропинке, петлявшей между громадных валунов, стали не спеша, оглядываясь и приглядываясь, подниматься наверх.

– Похоже, «желтая пресса» пожаловала, – констатировал Жора.

– Ой, Господи, милостивый, за что же нам такое наказание? – запричитала Марта Федоровна. – Мучение, чистое мучение. Спаси и сохрани!

– Жор, ты шугани их, ладно? – попросила Наташа. – Как эти журналюги достали нас на похоронах! Если бы не генерал Канавцев со своими ребятами, они бы всех нас до инфарктов довели.

Столик был в стороне от могилы Таи. Его сделали на свободном пространстве на краешке погоста, очевидно, общим, для поминок.

Мужчина и женщина из «девятки», вероятно, точно знали, куда шли. По тропинке сквозь заросли шиповника и крапивы они добрались до середины маленького деревенского погоста и свернули налево, к могиле Таи. Женщина профессиональным движением сделала несколько снимков могилы издали и вблизи. Потом они заметили группу людей за столиком поодаль и стали о чем-то бойко совещаться.

– Я узнала этих подонков. Они были на похоронах, – зло сказала Наташа. – Я изувечу их, если нас фотографировать станут!

– В соседнюю ограду зашли. Сейчас из-за памятника снимать будут. Оптика у них будь здоров! – сказал Жора. – Костя, я пойду их вышвырну!

– Вы пришли сюда, чтобы побыть с Таей. Вот и поминайте, – по-прежнему очень тихо сказал Обнаров.

Он встал из-за стола и пошел к журналистам. Разговор длился не больше полуминуты, после чего Обнаров вернулся обратно и как ни в чем не бывало сел за стол, а «желтая пресса» направилась назад, к машине.

– Во дела! – прокомментировал Журавлев. – Что ты им такое сказал?

– Попросил не снимать. Они меня поняли.

– Так просто?

– Жорик, люди намного лучше, чем о них принято думать. Только самому надо не быть дерьмом. Потому что подобное тянется к подобному. Вот и все.

Продавщице деревенского магазина было чуть-чуть за тридцать. Она была хороша собой и, очевидно, вследствие этого чрезвычайно медлительна. Ее движения были грациозны, повадка уверенной, взгляд оценивающе-пристальным. Роскошные формы и копна взбитых белокурых волос довершали образ уставшей от бесперспективного мужского внимания, живущей случайно, скучно и буднично женщины.

Бросив пакет с сахарным песком на весы, она молниеносно отбила комбинацию на калькуляторе и, выжидающе уставившись на покупателя, объявила:

– С вас три восемьсот. Еще чего-нибудь брать будете?

Обнаров окинул взглядом убогий ассортимент магазина. У него было стойкое ощущение, что что-то купить он все-таки забыл.

– Посмотрите, не спешите. Может, забыли чего, – посоветовала продавщица. – Спешить некуда. Народу, сами видите, нет.

Она покрутила между пальцами выбившийся локон, жеманно повела плечом.

– Что-то, я гляжу, вы сами сегодня за продуктами, обычно вы женщину пожилую привозите и ждете в машине.

Обнаров вспомнил, наконец, что забыл купить сигареты. Привезенный из Москвы блок закончился вчера, и несколько оставшихся в пачке сигарет он тянул, как мог.

– Еще «Манхеттен», два блока.

Продавщица с сожалением качнула головой.

– Не бывает.

– А что бывает?

Продавщица простерла руку вправо от весов.

– Вот. Смотрите. Все, что есть. А вы правда Константин Обнаров? – воспользовавшись паузой, спросила она, откровенно разглядывая покупателя. – У нас, на центральной усадьбе, уже месяц только и разговоров, что про приехавшего на дачу в соседнюю деревню Константина Обнарова.

– «Кент» только в одном варианте?

– Только, – с сожалением пропела продавщица.

– Жаль. Пожалуйста, две пачки.

Продавщица вновь изобразила чудеса скоростного вычисления и объявила:

– С вас три тысячи девятьсот шестнадцать.

Обнаров подал деньги, спрятал бумажник в потайной карман.

– Благодарю вас. До свидания.

– До свидания. А вы ведь так и не сказали…

– Что, простите?

Продавщица смутилась.

– Ну, я же вас спросила, правда ли, что вы тот самый Константин Обнаров, ну которого мы все знаем и любим? А вы не ответили.

– «Тот самый»? Вряд ли.

Дома его встретил Егор радостным «Папа!»

– Привет, мой хороший. Ты слушался бабушку?

Сын хитро заулыбался.

– Ах, Бармалей!

Обнаров оставил пакеты с продуктами на кухне и пошел к матери.

Подложив под спину подушки, Марта Федоровна лежала в кровати.

– Я все купил. Только колбасы копченой у них нет. Как ты? Давление мерила?

– Что теперь наше давление мерить… – вздохнула мать. – Одно, скоро к Сергею Дмитриевичу, на кладбище.

Мать спохватилась, видя, как дрогнуло лицо сына.

– Прости, Костенька. Расклеилась. К дождю, видимо. Старость и есть старость. Но это пройдет, я таблетки уже приняла. Поезжай. Не каждый же день кинофестиваль бывает. Нечего затворником на даче сидеть. Поезжай! – настойчиво повторила она. – Тебя люди ждать будут. То Тая болела, ты никуда не ездил, то траур, то опять затворником сидишь. Всему есть предел. И страданиям тоже. Егору надо прививку делать. Надо его в Москву везти. Егора у Наташки оставишь, сам на мероприятие пойдешь.

Мать взяла руку сына своими маленькими сухонькими руками, легонько сжала.

– Не бойся осуждения, сын, даже если ты будешь блюсти траур десять лет, найдутся люди, которые скажут, что и этого мало, что ты ее не любил.

Обнаров достал из черного матерчатого чехла прибор для измерения давления, надел манжету на правую руку матери, вставил дужки фонендоскопа в уши и, методично сдавливая черную мягкую «грушу», стал нагнетать воздух в манжету.

– Это для меня сейчас самое важное, – сказал он.

Стрелочка манометра послушно поползла к ста семидесяти. Он чуть ослабил выпускной клапан, и стрелочка также послушно поползла назад. На отметке 130 она дрогнула, и Обнаров отчетливо услышал сердечный ритм, затихший у отметки 80.

– Сто тридцать на восемьдесят, мам, – сказал он. – Слава богу, упало.

– Вот видишь! Таблетки действуют. Хорошие таблетки. Поезжай. От Наташки мне еще таблеток привезешь.

Обнаров погладил сына по голове. Ребенок стоял рядом и внимательно следил за манипуляциями взрослых.

– Мам, я уже давно не боюсь, кто чего скажет или подумает. Просто я не хочу все это видеть.

– Что?

– Шоу, мам.

– На банкет можно не оставаться, но на официальную часть поезжай. Это нужно. Тебе нужно, раз ты выбрал такую профессию.

Обнаров замотал головой.

– Не могу. Сил нет.

Лето Обнаров провел на даче, заботясь о сыне и матери, купаясь, загорая, бродя по лесу или рыбача. Лишь однажды на неделю он выбрался в Питер на озвучку нового английского мультика, выходившего в российский прокат. На участии в работе именно Обнарова настоял лично продюсер проекта Сэм Брэдуэй, отказать которому Обнаров, конечно, не мог.

А в остальном преданный ему Валера Юдин прочно держал глухую оборону, скрупулезно выполняя обещание никого к Обнарову не допускать и его местонахождение не раскрывать.

Родной театр встретил своего ведущего актера настороженно. На сборе труппы 11 сентября его разглядывали, точно диковинку, сторонились, точно чумного.

– Костя, не заводись. Не обращай внимания, – говорил ему Сергей Беспалов.

– «Ах, как вы похудели!» «Вы просто на себя не похожи!» «Ой, как же мальчик-то ваш без мамы?» А за спиной: «Пьет. Точно пьет!» Серый, достали, честное слово! – горячился Обнаров. – Даже госпожа Войтенко заднюю скорость включила. Шарахнулась от меня, как от крокодила.

– Пойдем в зал. Начальство на сцену выползло.

Они сели в последнем ряду партера.

– Серый, если Симонец меня сейчас начнет утюжить, ей-богу, я брошу все к чертовой матери и уеду опять на милое сердцу озеро!

– Тихо, тихо, Костя. Не горячись. С чего ему тебя утюжить?

– А ему повода не надо.

Беспалов вздохнул, поджал губы. Обнаров был прав.

– В новом сезоне я просил бы вас, уважаемые коллеги, обратить особенное внимание на дисциплину, – старательно декламировал со сцены Симонец. – Ибо дисциплина – это залог успешной работы театра. Будет дисциплина – не будет авралов, отмен, замен. Будет стабильность. В том числе в денежном выражении. Я понятно изъясняюсь? – Симонец цепким взглядом обвел зал. – Что-то я не вижу нашего ведущего актера Обнарова Константина Сергеевича. Здесь он?

– Здесь! – крикнул Беспалов и помахал Симонцу рукой.

– Очень хорошо! – почему-то обрадовался Симонец. – Что ж вы, Константин Сергеевич, на самой, так сказать, «камчатке»? Ведущему актеру полагается первый ряд!

– Сука! – сквозь зубы произнес Обнаров. – Серый, ты понял, что он делает?

– Сиди и не рыпайся, Костя. Он специально тебя подначивает.

– Я и говорю: за отмены и замены по неуважительным причинам будем бить по карману и решать вопрос о дальнейшем пребывании в театре. Кто не с нами – тот, так сказать, против нас. Ситуация, которая сложилась у нас в конце прошлого сезона, не должна повториться.

Севастьянов прервал его:

– Я думаю, мы перейдем к репертуарной части, Петр Миронович. Достаточно о дисциплине. Убежден, в нашем театре работают профессионалы самого высокого класса и сугубо порядочные люди. Уверен, проблем с дисциплиной у нас не будет. Присядьте, Петр Миронович. Теперь я скажу.

Севастьянов как-то по-кошачьи помялся у микрофона и чуть дрогнувшим голосом сказал:

– Прежде всего я хотел бы сказать большое человеческое спасибо тебе, Константин Сергеевич, что нашел в себе силы начать работать, что не выпали из репертуара твои четыре самых кассовых спектакля. И еще спасибо за то, что снисходительно вытерпел ты речи моего зама. Да-да! – с нажимом подчеркнул худрук. – Не актер ты, Петр Миронович. Не понять тебе! Ну, хватит эмоций, перейдем к делу.

Собрание было необычайно долгим и нудным. Обнаров вообще не любил подобных сборищ, не имевших, как он полагал, к творчеству никакого отношения.

Расходились под вечер.

– Костик, ты видел? Театр раскалывается надвое. Одни за Севастьянова, другие – против! – возбужденно говорил Беспалов. – Н-да-а… Сожрут деда. Правильный дед. Честный.

– Не исключено.

Первый в сезоне спектакль с его участием играли 13 сентября на гастролях в Екатеринбурге.

Весь день шел дождь. Он монотонно барабанил по крышам, кронам деревьев, зонтам прохожих, разливался широкими лужами на асфальте, растекался непрозрачными потоками по стеклам.

По заранее достигнутой договоренности с администрацией Обнаров попросил водителя остановить машину у служебного входа, где, к его удивлению и радости, не было ни одного поклонника. Списав все на дождь, Обнаров отпустил машину и побежал к служебному входу. Однако служебный вход был закрыт. Не веря себе, Обнаров с силой дернул ручку двери еще раз. Результат был тем же. Дверь служебного входа была накрепко заперта. Чертыхнувшись с досады, Обнаров поднял воротник серой замшевой куртки и под проливным дождем побежал вокруг здания к главному входу.

У главного входа стояла толпа народа, не доставшего билеты.

– Есть лишний билетик? Мужчина, лишний билетик есть? – несколько раз спросили у него, пока он продирался сквозь толпу.

Ручейки воды с зонтов лились ему за шиворот. Кто-то несколько раз больно наступил на ногу.

На входе хамоватая контролерша отбивалась от желающих пройти без билета.

– Куда прешь? Билет давай! – крикнула она Обнарову, попытавшемуся между двумя слезно умолявшими впустить, протиснуться в холл.

– У вас почему служебный вход закрыт? – ответил вопросом на вопрос Обнаров.

Но бдительность контролерши было не так-то просто усыпить. Верно говорят, что контролерша – это не профессия, а состояние души.

Цепко схватив Обнарова за рукав, она остановила его, грудью заслонила дорогу и громовым голосом потребовала:

– Вон, раз билета нету! Ходят тут всякие!

– Ничего, что без меня спектакль не состоится? – по-прежнему спокойно осведомился Обнаров.

– А ты меня не пугай. Пуганая! Катись отседова, из храму искусства!

Обнаров не стал дальше спорить. Вышел.

Он стоял на улице, под проливным дождем, в стороне от толпы, и курил. Желание убраться из этого «гостеприимного городка» боролось в нем с чувством долга.

– Ой, Миш, смотри, это же Обнаров! – прошептала какая-то девушка, шедшая в обнимку с парнем под одним зонтом. – А почему он не на сцене?

От начала прошло пять минут.

В кармане затрезвонил мобильник.

– Константин Сергеевич, вы где? Что случилось?! Начинать же пора! – взволнованно кричала в трубку организатор гастролей.

– Я, милая барышня, уже десять минут мокну под дождем у главного входа. Служебный вход у вас закрыт, а с центрального меня не впустили. У меня же билета нет.

– Ой! – сдавленно ойкнуло в трубке. – У нас же Танька Обедникова сегодня на дверях. Я сейчас, Константин Сергеевич! Простите. Все уладим!

Вместе с администратором они миновали бдительную контролершу.

– А мне-то что? Обнаров, Сидоров, Петров… Я обязана по билетам пропускать, вот я и пропускаю! – неслось ему вслед. – Есть билет – проходи! Нет билета – проваливай!

– Да как же вы, Татьяна Павловна, Обнарова-то не узнали? – совестила контролершу директор театра.

– Я не дура. Я знаю Обнарова. Кто ж его не знает? Звезда! А этот… Этот не Обнаров. Этот – скунс полинявший!

И это окончательно выбило его из колеи.

Обнаров сидел в отведенной ему гримерке в насквозь промокшей одежде, сгорбившись, опершись локтями о колени, и курил сигарету за сигаретой.

– Костик, ты чего?

Дина Друбич присела перед ним на корточки и ладошкой коснулась щеки.

Он посмотрел ей в лицо спокойно и пристально.

– Дин, зачем все это?

– Ты про что?

– Зачем три часа себе выматывать душу, грузить сердце, рвать аорту? Для кого? Для Татьки Обедниковой?

– Подожди, я сейчас.

Она куда-то исчезла и вернулась с фляжкой коньяка.

– Давай пару глоточков. Как лекарство. Иначе ты простудишься, – она протянула Обнарову коньяк. – Ну, же! Костя!

Он не шевельнулся.

– Я не могу идти туда, – очень тихо произнес он.

– Что за глупости? Контролерша, конечно, хамка. Но работать-то надо! Денежки в кармашке лежат. Тебя зал ждет. Люди пришли посмотреть спектакль. Вставай. Пойдем!

Он качнул головой.

– Куража нет.

– Да бог с ним! Как-нибудь отыграем! Не в Москве! Был спектакль и прошел. Поглядели на столичных актеров и будет. Это же про-вин-ци-я! Ты воспринимаешь все слишком серьезно, Костя. Соберись! Я скажу, чтобы начинали.

Оставшись один, Обнаров вдруг отчетливо понял, что у него нет сил идти на сцену, нет желания работать. Внутри было глухо и пусто, хотелось спать. Обнаров зевнул, потер глаза. Ему вдруг стало совершенно ясно, что он не готов выдержать пристальное внимание к своей персоне десятков людей. Не готов быть ироничным, невозмутимым, небрежным, снисходительным. Не готов доминировать и подчинять, командуя залом, точно полководец на поле сражения. А играть «как-нибудь» он позволить себе не мог, да и не хотел.

Обнаров подошел к двери, взялся за ручку. Ручка была округлой и удобно умещалась в ладони. Ее можно было крутануть вправо и выйти наружу, а можно было крутануть влево и запереться, отгородиться дверью ото всех. Он медлил. Он понимал: вот она, та грань. Если найдешь силы переступить, будешь жить дальше, если нет – все полетит к чертям, под откос. Он коснулся лбом холодного глянца двери, закрыл глаза.

Вдруг, так отчетливо, точно это было здесь и сейчас, он увидел жену. Она, счастливая, бежала к нему по центральному проходу. «Костя, мне так понравилось! Это было великолепно! Ты такой молодец!!!» – возбужденной скороговоркой говорила она. Это действительно было когда-то на репетиции «Мужского сезона», как раз в день регистрации их брака.

Обнаров вздрогнул. Сердце забилось чаще. Он радостно улыбнулся в ответ и стремительно рванулся навстречу, туда, к ней, бегущей по центральному проходу к сцене. Он едва не сбил с ног администратора, стучавшего в дверь и без конца повторявшего: «Константин Сергеевич, ваш выход!»

Едва Обнаров ступил на сцену, зал взорвался. Зал встретил его овацией. Зрители кричали «Браво!», вставали со своих мест и аплодировали стоя. На сцену длинной вереницей понесли букеты, их получать, еще не отыграв спектакль, было непривычно и странно. Он принимал букеты, сдержанно благодарил, заботясь лишь об одном – чтобы люди не заметили в его глазах слезы.

Глава 7. Мужская компания

– Папа! Папа! Смотри, бабочка, какая красивая! Ух ты! Я думал, таких не бывает!

Пятилетний мальчонка резво бежал по лугу, пытаясь поймать пеструю, украшенную затейливым узором, большую, с детскую ладонь, бабочку. Детский смех колокольчиком звенел в хрустальном осеннем воздухе, его отголоски улетали в подернутую полуденным маревом даль.

– Осторожней, Егор! Не упади! Оставь ты эту бабочку. Сейчас в траве запутаешься и чебурахнешься.

От деревенского погоста тропинка спускалась под гору, петляя между валунами, точно полоумный заяц. Косогор был крутоват, поэтому быстрым, решительным шагом Обнаров поспешил к сыну.

– Ну-ка, притормози, чуть-чуть. Руку давай.

Но мальчонка скорчил смешную гримасу и пустился наутек.

– Не догонишь! Не догонишь! – смеясь, повторял он, и только пятки сверкали.

– Под ноги см… Ну вот! Добегались, господин Бармалеище. Поднимайтесь уже!

Обнаров опустился на корточки рядом, помог мальчонке стать на ноги, отряхнул от сухой травы брюки и свитер.

– Ты как, не ушибся?

Насупив брови, сын был готов вот-вот разрыдаться.

– Ничего, до свадьбы заживет, – сказал Обнаров, внимательно осматривая ободранные в кровь сухой травой ладони сына. – Главное – заноз нет.

Он нежно поцеловал оцарапанные ладошки и заглянул сыну в глаза.

– Егор, без слез. Ладно?

Тот кивнул.

Обнаров погладил сынишку по ежику волос.

– Идем. Сейчас с горки спустимся, в низинке родник есть. Там умоемся и перекусим.

Сын послушно зашагал рядом, кулачками вытирая глаза.

– Егорка, ты же мужик. Пусть девчонки плачут.

– Ты тоже мужик, – всхлипывая, ответил мальчонка, – но тоже плачешь.

– Стоп. Стоп, сын! Когда это ты видел, чтобы я плакал?

– Дома, на кухне. Я ночью проснулся – пить захотел, а ты на кухне за столом сидишь, куришь и плачешь.

Запрокинув голову, он с интересом посмотрел на отца.

– Иди ко мне, – Обнаров подхватил сына на руки, крепко обнял, поцеловал и прибавил шаг. – Вот, так быстрее будет. Ты за бабочкой-то зачем погнался? Думал, поймаешь? – постаравшись придать голосу веселые нотки, спросил Обнаров.

– Думал… – со вздохом ответил сын и обнял отца за шею, прильнул щекой к его колючей, дня два небритой щеке. – Помнишь, мы сказку про Дюймовочку читали? Вдруг это была Дюймовочка? Папа, сказки же сбываются!

– Тебе надо в это верить, сынок. Перестанешь верить в сказки, станешь взрослым.

– Пап, а ты перестал верить в сказки?

– Перестал. У меня была очень красивая сказка, но она закончилась.

Родник бил из-под корней могучего векового дуба, ручейком спускался в низину, зажатую между двух высоких холмов, и старательно пробирался к реке через поросший густым орешником берег. Река же, не в пример говорливому, искрящемуся на солнце ручью, была темной и молчаливой, с чудным названием Тудовка.

Обнаров расстелил плед неподалеку от родника, выгрузил на него из машины припасенную снедь.

– Пап, а эту воду пить можно? Я воду из родника никогда в жизни не пробовал.

– Пей. Тебе понравится.

Из вымытого водою колодца Обнаров выбрал опавшие листья и аккуратно оборвал сухую траву возле стоявшей рядом, прямо на земле, иконки Спасителя. Осенив себя крестом, он склонился к воде и сделал несколько больших глотков. Вода была такой холодной, что сводило зубы. Зачерпнув в ладони воды, он умыл лицо.

– Пап, а можно я, как ты?

– Давай.

Обнаров невольно улыбнулся, наблюдая за тем, как, старательно подражая ему, ребенок исполнял нехитрый ритуал.

– А где полотенце? – выставляя напоказ мокрые ручонки и растерянно глядя на отца, спросил Егор.

– Нет полотенца. Родниковая вода сама должна высохнуть. Так от нее пользы больше. Эта водичка – знатная. От нее твои царапины мигом затянутся. В давние времена, говорят, этой водой вся округа лечилась.

– А что такое «округа»?

– Здесь раньше по берегу деревень много было. Деревня – это маленький-маленький город. Много деревень – это и есть округа. Понимаешь?

Ребенок кивнул.

– Пойдем кушать.

– Пап, а здесь тоже деревня была?

– Да. Спасская Власовка называлась. В ней дедушка и бабушка твоей мамы жили. Сейчас, видишь, только два покосившихся, нежилых дома и остались. Остальные в пожар сгорели, когда твоей маме только пятнадцать лет было.

– А куда люди делись? – спросил сын.

– Люди… – Обнаров вздохнул. – Люди за хорошей жизнью в город подались. Бросили свои дома.

– Пап, а мне больше в деревне нравится. Я люблю наш домик на озере. В городе народу много, но никто никого не знает.

Обнаров вздохнул.

– И не поспоришь с тобой. Ну, ешь, ешь. Не торопись. Мясо бери. Только жуй лучше. Я тебе чаю налью. Только погоди немного – пусть остынет.

Он налил в маленькую пластиковую чашку чай, достал сигареты и выбрал место, чтобы дым не шел в сторону Егора.

«Держись, сынок, время лечит…» – вспомнились слова матери.

«Черта с два оно лечит, мам. Столько не живут…»

Обнаров потер лицо руками и, запрокинув голову, стал глядеть на бездонную синь неба.

Где-то высоко-высоко, у самого солнца, кружила черной точкой на голубом какая-то птица. Он цепко следил за нею взглядом, ни на мгновение не упуская из виду. Постепенно птица стала снижаться. Описывая широкие круги, она опустилась так низко, что теперь можно было рассмотреть черного аиста.

«Снова ты. Ну, здравствуй… Чего ж ты один, дурашка? Пара где твоя?»

Он вспомнил очень ясно, словно это было вчера, как такой же аист сопровождал всю дорогу до кладбища сто тридцатый «зилок», что вёз по весенней распутице гроб. Аист затем долго кружил над свежей могилой и улетел только тогда, когда её покрыли венками и цветами.

«Это душа ее вьется. Настрадалась, натерпелась, намучилась. Силы нет к Богу подняться без провожатого. Быть второму покойнику!» – громко, специально, чтобы он слышал, сказала одна из пришедших поглазеть сердобольных деревенских старух.

«Молчи, пустомеля! – урезонила старуху соседка. – Её боль аист давно на топкие болота отнес да в трясине утопил. Душа легкой стала. Может, в раю уже. Аист теперь кружит, нечисть высматривает, родных новопреставленной оберегает».

Он хорошо помнил, что после этих слов машинально поднял глаза к небу и совсем низко над собой увидел этого аиста. А потом…

«Что же было потом?»

– Пап, пап! Смотри, какая большая птица! Ух ты!

Аист теперь опустился по ту сторону ручья и, ничуть не опасаясь людей, степенно пошел к воде и стал пить.

– Можно его покормить? – тихонько, боясь вспугнуть, прошептал Егор.

– Давай.

Мальчонка отломил от пирога несколько маленьких кусочков и бросил птице. Аист не притронулся к пище. Изогнув изящную длинную шею, птица щелкнула клювом, громко хлопнув крыльями, взмыла в небо и полетела над дорогой.

Егорка насупился.

– Ты чего?

– Он улетел. Никто меня не любит!

– Да что ты такое говоришь, сынок? Я люблю тебя. Очень люблю.

– Ты очень любишь свою работу. Ты обещал, что поедем в домик на озере, будем купаться и рыбу ловить, но из-за твоей работы мы не поехали. Ты покататься на снегоходе обещал, мы так и не покатались. На лошадках тоже не покатались. Опять из-за твоей работы! А в кукольный театр и в зоопарк с бабой Женей я больше не пойду! Там все дети с папами и мамами, один я как сирота.

– Егор!

Обнаров понял: еще чуть-чуть, и он не выдержит, сорвется, дав волю накопившимся нервам. Раздавшийся телефонный звонок оказался кстати.

– Да! – поначалу нечаянно резко произнёс он в трубку.

– Куда ты пропал, друг хороший? Все в сборе. Тебя одного ждем. Пресс-конференция через пятнадцать минут начнётся. Время, дорогой. Время! – с легким акцентом, слегка растягивая слова, говорил ему Талгат Саддулаев.

– Спасибо, Талгат. Я же просил, без меня, – уже сдержанней произнес Обнаров.

– Что за голос у тебя? Случилось что?

– Нормально все. Извини.

– Некому будет тебя извинять. Журналисты и зрители твоего любимого режиссера уже на части рвут. Требуют предъявить исполнителя главной роли.

– Оставь…

– Зачем так талантливо работал?

– Талгат…

– Зачем лавры не идешь пожинать? Мне одному много! Я же поделиться могу! Хватит сидеть затворником. Неразумно, в самом деле!

Саддулаев горячился, от чего его южный акцент был особенно заметным.

– Талгат Сабирович, меня в городе нет.

– Где ты?

Обнаров замялся.

– Понимаешь… С сынишкой на природу выбрались. Я ему давно обещал.

– Нашел время, честное слово! У тебя совесть есть? Такой успех! Такой триумф пропускаешь!

– Наслаждайся за двоих.

В трубке послышался какой-то шум, и режиссер торопливо сказал:

– Здесь Сергей Беспалов меня дергает. Хочет тебе пару слов сказать.

– Алло, алло! Старый, ты слышишь меня?! – голос говорящего был встревоженным, речь торопливой, точно Беспалов боялся опоздать сказать намеченное.

– Не кричи, Серый, слышу.

– Что случилось? Мы же договорились: на премьеру вместе!

– Извини, подвел.

– Нет, это просто возмутительно! Что происходит?! Что за настроение? Что за голос у тебя? Ты где? Я сейчас приеду. Дождись меня! Просто сядь, спокойненько, в кресло, и дождись меня. Понял? Обещаешь?

Обнаров помнил, что подобное слышал неоднократно. Пару раз было, когда такие простые и бесхитростные слова удерживали его от большой и непоправимой беды.

– Сегодня день рождения жены. Мы с сыном сходили на кладбище. Сейчас вот сидим у родника, на берегу Тудовки, обедаем. Я вполне адекватен. Мыслей о суициде нет. Вокруг золотая осень, природа изумительная. С Егоркой видели просто потрясающую бабочку. Егор уверен, что это Дюймовочка. Я с ним совершенно согласен. Вот что происходит, дружище. Ещё деталей подбросить?

– Извини… Извини, брат, – явно смутившись, произнёс Беспалов. – Я просто беспокоюсь, понимаешь? Не мог дозвониться к тебе весь день. Сразу мысли всякие в голову… Извини, никак не хотел обидеть. Прости, я забыл об этой дате…

– Иногда я завидую твоей короткой памяти, Серый. Созвонимся. Пока…

Обнаров сунул телефон обратно в карман и повернулся к сыну. Тот с удовольствием уплетал шоколадные конфеты, аккуратно, на коленке, разглаживая блестящие фантики.

– Ах, тетя Женя, тетя Женя! Это просто партизан какой-то, а не тетя Женя! – в сердцах произнес он. – Говорил же, сладкое не клади. Егор! – он стал собирать в пакет рассыпанные по пледу конфеты. – Мы же говорили с тобой: конфет тебе нельзя. Что за… елки-моталки! Опять сыпь на щеках будет. Все. Трапеза окончена!

– А что такое трапеза?

– Что такое, что такое! Давай, полощи рот после сладкого, и едем. Собирайся. Вот что это такое! Бери пирог с собой – в машине доешь.

Он наскоро побросал свертки с едой в пакет, стряхнул с пледа крошки и, взяв сына за руку, пошел к машине.

Путь по бездорожью занял минут двадцать. Обычно хорошая песчаная дорога в весеннюю распутицу была разбита тяжелыми лесовозами, и теперь то и дело приходилось лавировать, объезжая глубокие, наполненные водой выбоины. За двадцать минут они преодолели всего метров пятьсот, но привыкший к хорошим московским дорогам Обнаров порядочно взмок.

Борясь с рулем и бездорожьем, Обнаров не видел, что следом, держась на почтительном расстоянии от его машины, летел одинокий аист. У поворота на трассу птица отстала, точно была не вправе покидать заповедных мест, резко взмыла в небо и исчезла из виду.

За поворотом Обнаров остановился.

– Пап, а можно, я спать буду?

– Теперь можно. Поспи, пока будем ехать по свежему воздуху…

Он убрал детское сиденье в багажник, подал сынишке мягкую, плюшевую черепаху, служившую подушкой, и плед.

– Укладывайся.

– Тартаруга, ты – хорошая. Ты самая лучшая на свете черепаха!

Мальчонка обнял черепаху, прижался к ней щекой.

Обнаров улыбнулся. Это имя черепахе они с сыном придумали года три назад специально, чтобы научиться чисто выговаривать букву «р».

– Будешь спать долго. В Питер прибудем только к ночи. Разведенные мосты увидишь, идущие по Неве кораблики.

– Прикольно! Пап, улёт! Надоела Москва.

– Перевод: «Это так здорово! Я так рад, папа! Это просто отлично!»

– Так говорить долго и скучно.

– Я понял. Обязательно потом почитаем с тобой сказки Пушкина и стихи Есенина. Увидишь, как это на самом деле интересно и красиво. Ложись. Пледом укройся.

Обнаров внимательно осмотрел машину перед дальней дорогой. Бездорожье он миновал удачно – без потерь для новенького внедорожника. Когда он сел за руль, ребенок уже сладко спал.

«Как же быстро дети засыпают…» – невольно подумал он.

Обнаров вел машину очень аккуратно и осторожно. Ведь вез поистине бесценный груз – самое дорогое, что у него было в этой жизни. Он более не определял сил, чтобы жить для себя. Он теперь жил для него, для сына, для своего будущего в нём. Сын – все, что ему осталось от нее – самой нежной, любимой и единственной, от его солнечной девочки Таи.

Вкусные запахи еды пробрались из кухни в спальню и разбудили Егора. Наскоро умывшись, ребенок пошел к отцу.

– Привет, Бармалей! Что-то ты разоспался. Питерский воздух на тебя так действует?

Обнаров радостно улыбнулся сыну.

– Доброе утро, папа.

– Умылся? Марш завтракать! У меня в два важная встреча.

– Опять… – недовольно протянул сын. – Что за встреча?

– Один из питерских телеканалов пригласил меня в передачу. Это будет большое интервью.

– А когда мы на дачу, к бабушке, поедем?

Обнаров разложил по тарелкам только что приготовленные макароны по-флотски, омлет и разлил по чашкам горячее какао.

– Вечером и поедем. Ешь. Я приготовил, как ты любишь.

Сын взял вилку и с удовольствием приступил к завтраку.

Обнаров смотрел на мальчугана, радовался его хорошему аппетиту, но самому кусок в горло не шел. С ним всегда так бывало после поездок к жене или в их памятные даты. Минуло четыре с половиной года, боль потери постепенно притупилась, но меньше ее не стало.

– Пап, очень вкусно. Ты тоже ешь, – сказал сын.

– Да, я сейчас. Ты кушай, кушай…

– Я знаю, ты переживаешь, – вздохнул сын. – Я тоже переживаю. У всех мамы настоящие, а у меня только на фотографии. Еще на могилке вчера побывали.

– Егор!

– Бабочки там красивые. Я никогда таких не видел. И аист классный.

– Егор, «классный» применительно к аисту мне не нравится. Достаточно нормальных слов, чтобы выразить свое восхищение.

– Разве в словах дело? Пап, было бы хорошо, если бы у нас с тобой была мама. Тебе бы не пришлось готовить и стирать, а мне бы не пришлось убирать пыль и пылесосить.

Обнаров улыбнулся.

– По-твоему, женщины нужны только, чтобы выполнять домашнюю работу?

– Нет, конечно.

– А зачем еще?

– Женщина – существо ласковое, как кошка, и красивое, – очень серьезно рассуждал сын. – Ее можно приручить, как того Лиса, из истории про Маленького Принца. Я думаю, что люди называют это полюбить. А любить – это здорово! Ты согласен?

– Сколько же вам лет, философ?

– За пять перевалило. А почему ты спрашиваешь?

Обнаров потрепал сына по ежику волос.

– Умны не по годам.

Сын аккуратно отодвинул пустую тарелку и стал пить какао.

– Давай тебе булочку маслом намажу или твоим любимым плавленым сыром. Хочешь?

– Нет. Спасибо. Пап, а ты так и не ел. Так нельзя.

– Не хочется.

– Знаешь, я тут подумал… Тебе просто нужно влюбиться. Тогда ты не будешь грустный. Ребенок – это, конечно, хорошо, но все дети маленькие и глупые. Тебе нужен взрослый друг. Я имею в виду женщину. Чтобы вы могли разговаривать о своих взрослых делах, целоваться, помогать друг другу, чтобы она возвращала тебе ласку и заботу взамен той, что ты ей отдаешь. С меня же мало толку. Я только беру, – сын вздохнул. – Отдавать пока не умею. Но я научусь, пап. Я обещаю!

Обнаров внимательно смотрел на ребенка. Суждения сына были настолько взрослыми и точными, что становилось не по себе.

– Я тут предпринял кое-что… – продолжал сын. – Но это оказалось полной шнягой.

– Егор, ты же знаешь, я против таких слов!

– Забей! Несколько дней назад я гулял в парке с тетей Женей. Представляешь, вдруг мне показалось, что я увидел маму!

– Что?

– Да, папа! Я выслеживал ее два дня. Мне нужно было увидеть ее опять и успеть, чтобы она не села в автобус и не уехала. Она шла по аллее к автобусной остановке, точно такая, как на фотографии! Я окрикнул ее. Я побежал за ней.

– И что? – холодно спросил Обнаров.

– Когда я догнал ее, она обернулась. Я увидел…

– Это была не она.

Сын кивнул.

– Тогда я понял, как тяжело тебе. Я же маму не помню, а ты помнишь. От разочарования я даже заплакал. А я редко плачу. Ты знаешь.

Сын притих, что-то внимательно разглядывая в чашке.

– Какой-то не утренний у нас с тобой разговор, Егор. Жизнь продолжается! Смотри-ка, солнце светит, что редко для Питера. Наверное, в честь нашего приезда старается. На дворе роскошная золотая осень. У нас нет причин для огорчений! Давай-ка, Бармалеище, марш зубы чистить! Пора одеваться.

Парк был как раз по дороге на телецентр. На тротуаре, ведущем к автобусной остановке, он увидел ее.

Она шла, плавно, легко ступая, точно не касаясь земли. В ее длинных пепельных волосах струился ветер. Голова была чуть запрокинута вверх, лицом к солнцу. Подчиняясь скорее порыву, чем разуму, Обнаров резко вжал в пол педаль тормоза и, бросив машину посреди шоссе, бегом пустился вдогонку.

– Тая!!! – что было сил крикнул он.

Он рванул ее за плечо, развернул.

– Простите, – поспешно добавил он, отступая на шаг. – Простите…

Обнаров стоял посреди тротуара и тупо смотрел на асфальт под ногами, по которому ветер гнал опавшие желтые листья клена.

– Пап, я же говорил тебе, это – не она.

Сын встал рядом.

– Какого… Какого дьявола ты вылез из машины?! Ты посмотри, движение какое! – заорал Обнаров.

Сын взял его за руку, потянул назад.

– Пойдем, пап. Ты на передачу опоздаешь. Пойдем, забудь…

Подперев кулачком щеку, Егор сидел за столиком служебного кафе телецентра и смотрел в окно.

– Мальчик, ты откуда здесь взялся? Уже час сидишь, – дородная официантка с подносом грязной посуды в руках возвышалась над Егором.

Мальчуган обернулся, вынул из ушей наушники.

– Простите, вы мне что-то сказали?

– Я спросила, чего ты тут сидишь? Уже час сидишь. Ты откуда взялся?

– Я папу жду и аудиоспектакль слушаю.

Официантка покосилась на ребенка.

– Здесь тебе не зал ожидания. К папе иди. Только столик занимаешь. Видишь, людям сесть негде.

Мальчуган посмотрел на переполненный зал кафе.

– Я понимаю, – кивнул он. – Из-за меня вы с этого столика денег не получаете. Я куплю ананасовый сок и мороженое. Так можно ждать папу?

Официантка усмехнулась.

– Грамотный какой! Так можно. Деньги-то есть?

– Папа мне оставил карточку. Только чек дайте, пожалуйста. Я папе покажу. Можете присчитать чаевые – двадцать процентов. И еще. Черный горький шоколад, пожалуйста. Это для папы.

Буфетчица покачала головой.

– Вот дети пошли! Еще сопли зеленые, а уже на чай дают!

Она взяла кредитку и колыхаясь исчезла за барной стойкой. Через пару минут она принесла мороженое, стакан сока и шоколадку, протянула Егору кредитку и чек.

– Не потеряй.

– Спасибо. Не потеряю.

Не спеша Егор съел мороженое, выпил сок, а потом заскучал. Сидеть в кафе ему надоело, аудиоспектакль он прослушал весь. Поразмышляв над ситуацией, он решил, что восьмую студию, где был отец, найти очень даже просто.

Он вышел из кафе и пошел по длинному нескончаемому коридору со множеством дверей, старательно пытаясь отыскать на них цифру 8, которую знал. Вообще, он знал все буквы и все цифры. Даже читал, правда, пока, не совсем бойко.

«Тетя Женя, не переусердствуете? Он же еще маленький. Я вот в школу пошел – ни буков, ни цифр не знал», – говорил Обнаров выполнявшей роль няньки Егора Евгении Антоновне Галимской, бывшей школьной учительнице. «Что вы, Костенька! Когда это было! Сейчас же программы другие. В первом классе дети уже вовсю и пишут, и читают!» – отвечала та. «Ну-ну. Только грамотностью наша молодежь что-то не блещет…» – скептически замечал Обнаров, но занятиям не препятствовал.

– Простите, пожалуйста, вы не подскажете мне, где найти восьмую студию? – спросил Егор у бежавшей мимо со стопкой бумаг в руках женщины.

– Четвертый этаж, – не глядя на него, ответила та и скрылась за ближайшей дверью.

– Спасибо, – крикнул Егор ей вслед и пошел к лифту.

Лифт ожидало трое мужчин. Один из них был важный господин, одетый в черный деловой костюм и белую рубашку с галстуком. Он стоял к лифту ближе всех. Остальные двое были помоложе и одеты просто, как и большинство в телецентре, в джинсы и неброские толстовки.

– Простите, вы наверх? – спросил Егор.

Мужчины кивнули.

В лифте важный господин спросил:

– Кому куда? Мне на третий.

– А мы выше, – сказали остальные двое.

– И я выше, – сказал Егор.

– Это кто же у нас детей с собой на работу таскает, а? Был же приказ! – сказал важный господин, обращаясь к Егору, когда двери лифта закрылись.

Егор невозмутимо поправил в ушах наушники и выжидающе посмотрел на двери.

– Мальчик, я к тебе обращаюсь. Как твоя фамилия?

Егор продолжал делать вид, что не слышит.

Важный господин взял его за плечо, тряхнул.

– Я к тебе обращаюсь!

– Ваш третий этаж, – сказал Егор.

– Невежливый мальчик. А ну пойдем со мной! Развели детский сад!

Важный господин взял Егора за руку, но тот резко рванулся вперед и побежал по коридору.

– Стой! Вернись, я тебе сказал! – неслось вслед, но все призывы были тщетны.

По лестнице, запыхавшись, он взбежал на четвертый этаж и сразу увидел отца.

Обнаров разговаривал в коридоре с похожей на мальчика-подростка блондинкой.

– …А вообще, ни один здравомыслящий актер не будет рассказывать вам о том, как он готовился к роли. Важен результат. Кино. Понимаете? Ты можешь всю жизнь готовиться, но у тебя ничего не получится. И наоборот.

– Костя, я в восхищении! Вы удивительно хороший собеседник и потрясающе обаятельный и умный мужчина! – восклицала блондинка.

– Почти эпитафия. Дайте пожить, – отвечал ей Обнаров, добродушно улыбаясь.

Блондинка коснулась его руки, чуть выше локтя, смущенно улыбнулась.

– Я от чистого сердца. Я просто попала под обаяние вашей личности, – она кокетливо поправила волосы, демонстративно обнажив запястье. – Вообще, у меня есть мечта. Я хотела бы написать о вас книгу.

Обнаров вскинул руки, точно защищаясь.

– Костя, но это же так естественно! Вы интересны, вы столько успели, вы… – убрав руку от волос, она провела пальцами по шее и груди.

«Фэйс у нее противный, хитрый. Как папа ее терпит?» – подумал Егор, наблюдая исподтишка из-за дверей лестничной площадки.

– Я не готов сейчас обсуждать задумку с книгой. Простите.

Блондинка взяла Обнарова под руку и, чуть поглаживая его руку, произнесла:

– Мне нужно, чтобы вы уделили мне всего-то неделю. Я могла бы приехать к вам домой или на дачу. Беседы я запишу на диктофон. Это не займет у вас много времени.

«Папа, она нам не нужна. Пошли ее! Ну же!» – сжав кулачки, прошептал Егор.

– Видите ли, Ирина… – Обнаров коснулся кончиками пальцев щеки блондинки, лукаво улыбнулся.

Она, лаская, накрыла его руку своей.

Егор рванулся из укрытия и побежал к отцу.

– Папа! Нам пора ехать! – строго сказал он и, обращаясь к Ирине, добавил: – Вам не идет эта косметика. У вас губы как у вурдалака, а глаза как у дохлой рыбы. Бюста нет, попы нет. И вообще, вы похожи на мальчишку, а не на женщину!

– Вот это да! – всплеснула руками та.

– Это мой сын. Извините его, Ира. Егор, ты как мужчина просто обязан принести извинения Ирине Николаевне. Твои ассоциации непозволительны и обидны. В силу возраста ты этого не понимаешь.

– Извините за правду, – невозмутимо сказал Егор и, дернув отца за руку, сказал: – Идем!

– Я должен закончить разговор. Погоди минутку.

– Раз так, я жду тебя внизу.

В холле первого этажа он столкнулся со все тем же важным господином.

– Ага! На ловца и зверь бежит! – потирая руки, сказал тот.

– Возьмите, вам это нужно. Может, подобреете! – и рассерженный Егор запихнул-таки в карман костюма важного господина шоколадку, приобретенную для папы.

– Рассказывай. Что это было? – спросил Обнаров, когда, преодолев городские пробки, они, наконец, вырвались загород.

Егор молчал. Он молчал, с того самого момента, как высказался в коридоре четвертого этажа телецентра.

Обнаров смотрел на ребенка в зеркало заднего вида, а тот, точно не слыша отца, глядел в окно.

– Понимаешь, Егор, не всегда нужно говорить то, что думаешь. Иногда правда обижает. А ты сегодня обидел человека. Говорить женщине о недостатках ее внешности нельзя. Это жестоко. Как бы там ни было, каждая женщина считает себя лучше остальных женщин, то есть самой красивой. С этим нужно считаться.

– Драная кошка. Неужели тебе такие нравятся? – выпалил Егор.

– Вот в чем дело! – Обнаров улыбнулся. – Нет. Не нравятся. Я просто пытался быть любезным. Понимаешь, мы связаны работой. Ира – хороший журналист. Ядовитый! – Обнаров усмехнулся, точно что-то припомнив. – Таких полезно держать на своей стороне.

– Да она же просто крутила перед тобою задницей!

– Выбирай выражения, сын!

– Она не похожа на маму! У нее глаза злые! Я ненавижу таких теток, они детей не любят!

Обнаров вздохнул. Он уже давно заметил, как остро Егор реагирует на тех женщин, с которыми ему приходится общаться. Любое, даже самое безобидное общение его с женским полом сын всегда воспринимал в штыки.

– Егор, давай забудем недоразумение. Мы едем на дачу. Нас ждет бабушка со всякой вкуснятиной, наше озеро и две недели райского ничегонеделания! На следующий год в школу пойдешь и уже не побездельничаешь в сентябре.

Егор насупился.

Обнаров покачал головой.

– Как же ты похож на свою мать!

Он протянул сыну руку.

– Давай мириться. Обещаю, что впредь буду держаться от женщин подальше. Мне нравится наша мужская компания!

Закат лисьим хвостом заметал остатки солнечного света. Душистый вечер остывал и таял. Над озером рваными слоями висел осенний белесый туман. Туман лоскутным одеялом укутал уснувшее озеро. Ни плеска волн, ни шороха ночной птицы, ни шелеста еще зеленых листьев прибрежных ив. Песчаный берег был темным и диким. Это и в самом деле было похоже на необитаемый остров, где время остановилось.

Здесь, на пустынном берегу, вдали от городской суеты и дел, без анестезии цейтнота он почувствовал одиночество особенно остро. Обнаров закрыл глаза, запрокинул голову. Теплый, едва ощутимый ветер невесомыми, робкими прикосновениями трепал его волосы, гладил по лицу.

Люди создали научно-исследовательский институт мозга, есть целая наука нейро-физиология, но никто так и не смог объяснить наверняка, как и почему рождаются у нас воспоминания и что заставляет память стремительно пронзать толщу лет и давно минувших событий, воскрешать с первозданной остротой чувства и ощущения, лица и слова тех, кому теперь имя – Вечность.

…Теплой ладошкой, едва-едва прикасаясь, жена гладила его по лицу. От удовольствия он закрыл глаза.

– Ох, Костик-Костик! Не хочу я тебя никуда отпускать. Опять мне изменять будешь со своей работой. Хочу в каменный век. Пусть не будет кино. Будешь с дубиной за мамонтом гоняться, а ночью спать у меня под бочком.

Он улыбнулся.

– Таечка, я же на недельку всего. А мамонта я тебе добуду. Обещаю. А ты уйди с головой в учебу. Не скучай. У нас же вся жизнь впереди…

Обнаров тряхнул головой, и наваждение исчезло.

– Вся жизнь впереди… – со вздохом вслух повторил он.

Вдруг что-то холодное и мокрое ткнулось в его ладонь.

– Тишка! Обормот! Напугал…

Обнаров присел на корточки перед рыжей деревенской псиной, совершавшей ежевечерний обход владений, и потрепал пса по ушам.

Тихон был единственной собакой в деревне. Его баловали. Дачники – особенно. Потому собачьей наглости не было предела. Вот и сейчас пес бесцеремонно лизнул Обнарова в щеку и водрузил мокрые грязные лапы ему на плечи, нежадно вымазав черной болотной грязью серую ветровку.

– Куда ж ты лезешь-то, дурень! – Обнаров скинул собачьи лапы с плеч. – Опять раков в протоке ловил? Грязный, как черт! А ну гулять! Брысь отсюда!

Еще какое-то время Обнаров что-то рассерженно бубнил вслед собаке, тщетно пытаясь стряхнуть растертую по одежде грязь. Потом, махнув на все рукой, он сел на старую выволоченную давным-давно на берег лодку и закурил.

Где-то рядом, на опушке соснового бора, дважды протяжно ухнула сова. Ей откликнулась в прибрежных зарослях выпь. Ее поддержал далекой, из самой глубины леса, дробью старатель-дятел. Обнаров прислушался. Луг тоже ожил стрекотом кузнечиков. Точно не золотая осень была на дворе, а июль. Ночь незримо вступала в свои права. Оживали звуки, в природе начиналось скрытое от посторонних глаз движение. Ощущение сокрытой ночью тайны интриговало, заставляло прислушиваться, приглядываться, волноваться по поводу и без. И только повисшая рыжим апельсином над самым горизонтом луна взирала на все холодно и бесстрастно.

«Завтра день хороший будет. На рыбалку махнуть?» – подумал Обнаров.

Но принять окончательное решение он не успел. По ушам резанул пронзительный женский визг и безудержный лай Тишки.

– Тихон, фу! Ко мне! Ко мне, я сказал!!! – крикнул в темноту Обнаров и, бросив сигарету, пошел наугад навстречу собаке.

Прижав уши, прыжками пес несся по пляжу назад, к Обнарову. Добежав, он попытался было опять по-свойски водрузить лапы Обнарову на плечи, но тот, предугадав намерение, простер вперед руку и грозно сказал:

– Даже не думай!

Пес послушно завилял хвостом и тихонько заскулив, сел перед Обнаровым.

– Ты чего творишь, морда песья? Кого ты облаял? Кого напугал? Пойдем, поглядим.

В тумане, на поросшем олешником мысу, отделявшем озеро от протоки, Обнаров различил нечеткие очертания человеческой фигуры.

– Пожалуйста, возьмите на поводок вашу собаку! – крикнула женщина и сделала несколько шагов к воде от несущегося аллюром Тишки.

– Тихон, ко мне! Ко мне! – строго позвал Обнаров и тут же добавил: – Не бойтесь. Он не кусается. Только лапы любит на плечи класть и в лицо лизнуть может.

Тишка остановился на полпути к женщине и вопросительно смотрел то на нее, то на Обнарова.

– Я убеждена, что если у вас есть собака, за нею нужно смотреть. Поводок. Намордник. Проблем не будет. Ваша собака кинулась на меня, чуть не сожрала!

Обнаров улыбнулся, заметив на белом свитере дамы прямо на изящной груди следы грязи от собачьих лап.

– У тебя хороший вкус, Тихон, – едва слышно произнес Обнаров и добавил громче: – Простите. Это деревенский пес. Общий, так сказать. Не бойтесь. Он не кусается.

– Он вам сам об этом сказал? Рассуждаете, как ребенок!

– Да будет вам, успокойтесь. Полезно иногда впадать в детство. Идите сюда. Я вас познакомлю. Тихон вам лапу даст. Только я ему лапы предварительно помою. Тихон, иди сюда, иди мыться.

– Увольте. Подержите собаку. Я домой пойду.

– Как вам будет угодно.

Обнаров сел на поваленную ветром ольху, щелкнул зажигалкой и закурил. Тишка улегся у его ног. Он потрепал собаку по холке и с шумом выдохнув сигаретный дым, стал смотреть, как торжественно и степенно над озером восходит луна.

– Полуночник, иди чайку попей! – сказала ему мать, едва он прикрыл за собою дверь.

Мать сидела на веранде возле самовара. Самовар был старинный, ведерный, на углях, как в старые добрые времена. Самовар мать научила ставить Тая.

– Я просил тебя самовар при мне не ставить? – плохо скрывая раздражение, сказал Обнаров. – Поразительно, мама! Неужели ты даже в малом уступить не можешь? Надо обязательно поперек!

Он сел в плетеное кресло-качалку.

С веранды открывался изумительный вид на озеро. Луна поднялась уже достаточно высоко и расстелила свою серебряную дорожку от одного берега до другого.

Марта Федоровна налила чашку чая и невозмутимо поставила перед сыном.

– Что за шум на берегу был? – проигнорировав претензии, спросила она.

– Да-а… – Обнаров безразлично махнул рукой. – Какую-то новую дачницу Тихон напугал. Орала, аж уши заложило!

– Костя, мед бери, конфеты.

Обнаров втянул носом чайный дух.

– Чай как странно пахнет.

– Это мята. Мы с Егором нашли заросли мяты у ручья, который местные протокой называют. Нарвали, насушили. Теперь чаек с нею завариваем. Полезно. Пей.

Обнаров подозрительно заглянул в чашку.

– Муть какая-то. Мама, выдумаешь ведь!

– Мои отец и мать, как ты знаешь, в деревне жили. Мяту все время пили вместо чая.

– Чем же их чай не устраивал?

– Тем, что денег на чай не было. Работали «за палочки».

– За что?

– За палочки. За трудодни то есть. Отработаешь трудодень, бригадир тебе в тетради учета палочку ставит. Надо, чтобы таких палочек сто сорок штук было с мая по сентябрь. Тогда можно рассчитывать, что зимой с голодухи не помрешь.

– Так это же почти каждый день рабочий.

– Вот так. А еще надо свой огород обработать, на свою корову накосить. Косить не давали, все по болотам да по неудобьям косили, в ночи. Луга-то колхозные. Это сейчас – коси, где хочешь. Луга нетронутые под снег уходят. А тогда… – Марта Федоровна грустно вздохнула. – Сена только до апреля хватало. Бывало, отец полезет на сарай, раскроет соломенную крышу и корове солому до мая и кормит, чтоб с голоду не издохла. А мы, дети, по весне с котомкой на поле гнилую картошку собирать ходили. Взрослым нельзя было. Это же хищение народного добра! За хищение народного добра сажали. Принесем, бывало, этой гнилой, мороженой картошки, мама ее вымоет, разомнет на терке да драников нам напечет. Мы и едим. До-воль-ны-е! – мать снова вздохнула. – Ладно, пей чай. Да, Костя, тут тебе бумаги оставили.

– Кто? Какие бумаги?

– Этого я не знаю.

Мать протянула Обнарову толстую папку.

– «Заслуженному артисту РФ Обнарову Константину Сергеевичу…» – прочел он на обложке.

Печатные буквы были написаны небрежно, наспех.

– Шестьсот километров от Москвы! И тут нашли! – с досадой произнес он и бросил папку на пол. – Кто принес?

– У нас, на крыльце нашла. Я приехала, а папка лежит. Почитал бы. Люди старались. Ехали. Везли.

Обнаров шумно прихлебнул чаю и звонко поставил чашку на блюдце.

– Мама! – с нажимом произнес он. – Если б ты знала, мама, сколько мне присылают макулатуры! Мне бы и работать было некогда, если бы я все это читал. От современной писанины свихнуться можно! По половине писак психушка плачет, по другой половине плачет средняя общеобразовательная школа.

Марта Федоровна недовольно поджала губы.

– Что?

– Ты, Костя, высоко поднялся. Как голова от успехов закружится, падать станешь. А падать, дорогой мой, больно! Самое обидное, что уже не подняться.

Обнаров пододвинул чашку к самовару, открыл краник. Кипяток весело заплескался в чашке. Из заварочного чайника он подбавил отвара мяты. Потом он демонстративно нагнулся, подобрал с пола папку, бросил на лавку.

– Если ты настаиваешь, Валере Юдину отдам. Пусть читает.

Мать проснулась рано, еще не было и шести. Потихоньку, на цыпочках, она вышла на веранду, где обычно молилась, пока все спали, и застыла на пороге. Сидя за столом, сын дочитывал ту самую рукопись из толстой папки. Полная окурков пепельница и пропитанный сигаретным дымом воздух молчаливо свидетельствовали о том, что он не ложился – совсем.

– Костя, как это прикажешь понимать?

Но Обнаров вдруг засобирался уезжать, даже не позавтракав и не умывшись.

– Мам, не обижайся. Дело у меня, – он чмокнул мать в щеку. – Дня через три вернусь.

– Что за срочность, Костя? Ты же не собирался никуда.

– Мам, я, может быть, всю жизнь такой материал ждал.

– Егору что я скажу?

– Скажи, что я его люблю. Очень люблю!

– Егорушка, ну нельзя же так! Сидишь с утра в папиной мансарде и ни словечка от тебя, ни звука.

Марта Федоровна, попыталась обнять внука. Внук уклонился. Он ловко спрыгнул с дивана и побежал на балкон. Опершись о перила, он стал смотреть на озеро.

– Папа любит тебя. Он же для тебя старается. Работает, чтобы у тебя все было.

– Бабусь, вот ты – взрослый человек. Скажи, много ребенку надо?

Марта Федоровна растерялась от такого вопроса, и внук перехватил инициативу.

– Ребенку нужно родительское внимание. Чтобы вовремя по головушке погладили, по заднице шлепнули, поцеловали. Больше ребенку ничего не нужно. Неужели вы, взрослые, этого не понимаете?! Вы свои желания выдаете за заботу. Так что вы виноваты передо мной. Ваши запреты больше не действуют. Все! Я пошел на озеро.

Внук юркнул с балкона в мансарду, а оттуда вниз.

– Егор! На озеро тебе нельзя одному. Папа не разрешает. Погоди, я сейчас спущусь!

Марта Федоровна стала спускаться вниз, осторожно ступая по крутым ступенькам и причитая: «Ну вылитый Костя в детстве! Все крошки подобраны!»

– Тихон! Тихон! Тихон! Ко мне! Тихон! Тихон! – звонким эхом летело над озером. – Простите, вы мою собаку не видели?

Егор остановился возле молодой женщины, стоявшей на мысу и любовавшейся озером.

– Такой рыжий, огромный?

Егор кивнул.

– Здесь вчера на меня налетел. Облаял. А сегодня я его не видела.

Егор с любопытством смотрел на незнакомку. Красивая, стройная, с черными волосами в прическе-каре, простым русским лицом и зелеными бархатными глазами. За четыре дачных сезона он успел перезнакомиться в этой крохотной деревне со всеми. Всех знал по именам.

– Простите мне мое любопытство, вы в нашей деревне живете?

Женщина удивилась такой тактичности, нетипичной для современных мальчишек.

– Надо же, какой ты милый. Давай знакомиться?

Егор довольно улыбнулся, кивнул.

– Меня зовут Полина.

– Егор.

Они церемонно пожали друг другу руки.

– Мне вас называть Полина или тетя Полина?

– Я думаю, Полина. Я же еще не старенькая. Правда?

– Что вы! Вы очень молодая. И очень красивая!

Полина улыбнулась, и Егор с удовольствием отметил для себя, что и улыбка у нее тоже красивая, открытая и добрая, как у бабушки Марты.

– Полина, вы в нашей деревне живете?

– Да. В том синем доме… – она указала на дом слева от дома Обнаровых.

– Соседи? А почему я вас раньше не видел?

– Я вчера вечером приехала. Дом еще весной купила. Но все дела, дела…

– У нас здесь хорошо. Вам понравится!

– Надеюсь. Только я рыжего пса боюсь. У меня как-то вообще с собаками не складывается. В детстве меня за ногу укусила собака. Теперь я боюсь всех собак сразу, даже очень добрых.

– Я буду вас охранять. У меня как раз, наоборот, с собаками очень даже складывается.

Полина ласково улыбнулась, погладила Егора по ежику темно-русых волос.

– Согласна.

– Почему у вас глаза стали грустные? С такими глазами обычно начинают плакать.

Полина встрепенулась.

– Нет-нет. Все хорошо. Скажи, Егор, ты чем любишь заниматься? Я, например, готовить люблю. Люблю кино, хорошее. Театр люблю.

Егор насупился, поджал губы.

– Я тоже раньше любил и кино, и театр. Теперь перестал.

– Почему?

– Простите, Полина. Это личное.

Он погрустнел, вздохнул.

Полина присела перед мальчишкой на корточки, заглянула в глаза. Егор отвернулся. Чувствовалось, он был всерьез огорчен и расстроен. Полина подергала его за ветровку на спине.

– Ты расстроился, что папа уехал. Ведь это он утром от дома отъезжал?

– Я надеялся сегодня утром сесть с папой в лодку, отправиться к острову и посидеть там с удочкой. Я очень рыбалку люблю. Но папа уехал.

– Ты обиделся на него?

– Я хотел побыть с ним. Мы редко видимся.

Полина улыбнулась.

– Егор, послушай, давай так. Ты будешь охранять меня от всевозможных добрых и злых псин, а я буду охранять тебя от скуки. Идет?

Мальчонка внимательно посмотрел на нее.

– Вряд ли у вас получится.

Но Полина не сдавалась.

– Егор, а почему бы тебе не решить проблему наполовину?

– Как это?

– Можно взять удочку, посидеть на берегу.

– Где именно?

– Да хоть здесь. Еще вот у тех камышей место, по-моему, хорошее.

– Если только посидеть. Здесь ничего не поймаешь. Сразу видно, Полина, что вы не рыбак.

– Нет.

– Понимаете, там же, у острова, место прикормленное, проверенное. Там я точно знаю глубину, кто берет, что берет, и что поплавок нужен пятиграммовый, груз грамма три, леска на ноль шестнадцать, и половинки трака на стояночный груз к лодке точно хватит.

– Погоди-погоди! – Полина с изумлением смотрела на пятилетнего ребенка. – Что такое «половинка трака»? Что значит «прикормленное место»? Еще эти граммы…

Мальчонка по-взрослому, точно от досады, всплеснул руками.

– Какая же ты непонятливая! Ты гусеничный трактор или танк видела?

В азарте он перешел на «ты».

– Видела.

– Гусеница состоит из траков, то есть звеньев. Половинка трака это и есть половинка звена. К ней мы привязываем веревку, и получается якорь для лодки. Якорь нужен, чтобы лодку течением не сносило, чтобы можно было на месте стоять и ловить. Теперь поняла?

Она кивнула.

– А прикормленное место – это место, где рыбу прикармливают. Прикормки бывают разные. Кто кашу гречневую варит, кто перловку, кто пшенку. Подмешивают льняное масло или анисовое. Почему-то анисовое масло рыба очень любит. А я нюхал, – Егор наморщил нос, – препротивное. Папа любит его в прикормку мешать. Еще в кашу кладут глину, когда каша варится. Потом из остывшей каши лепят шарики. Все это разбрасывают в том месте, где ловят. Поняла? Ой! – он осекся. – Извините, пожалуйста. Я увлекся. Я не должен был говорить вам «ты». Вы же взрослая.

Полина не удержалась, рассмеялась.

– Давай на «ты». Все равно когда-нибудь собьемся.

– Давай.

– Откуда же ты столько про рыбалку знаешь?

Егор пожал плечами.

– Мужская компания. Только я еще совсем ничего не рассказал. Про удочки, поплавки, лодки я могу рассказывать хоть целый день. А почему ты без косметики?

– Что?

Полина растерялась.

– Некоторые женщины ярко красят губы и глаза и делаются похожими на…

– Егор! Егорушка, ты где? – Марта Федоровна по тропинке торопливо шла к озеру. – Сыночка мой, милый!

– Это бабуля! Сейчас домой погонит, – со вздохом сожаления сказал Егор. – Меня одного на озеро не отпускают. Боятся. Думают, я маленький. А я специально убежал. Это мой протест против отъезда папы!

– Слушай, Егор, а у тебя удочки есть?

– Что за вопрос? Конечно, есть!

– Давай сделаем так. Я у кого-нибудь попрошу лодку, ты возьмешь удочки, и утром мы отправимся на рыбалку. Только, конечно, если бабушка разрешит.

– Ура! Это здорово! Самая лучшая лодка у старика Галимского. Мы с папой у него иногда ее берем, когда папе свою лень накачивать. Спасибо тебе, Полина. Я так рад знакомству! Я тебе тоже удочку возьму и рыбу ловить научу! А сейчас идем, я тебя с бабушкой познакомлю. Она хорошая. Ты только пока ей про рыбалку не говори. Возраст… Сердце… Бабушку нужно подготовить.

Пустынное шоссе монотонной серой лентой бежало под колеса машины. Утро растекалось по миру акварельными красками, мешая в причудливую палитру и золото осени и синь неба, и ядовитую зелень засеянных озимыми полей, и серые кляксы убогих деревень, и хрустальную чистоту уже холодного октябрьского воздуха. Поворот следовал за поворотом, изгиб за изгибом. Очевидно, шоссе проложили по следам пьяного ямщика.

Дорога была дальней. До Москвы было еще верст пятьсот. Он уже начинал казнить себя за скоропалительное решение об отъезде, после бессонной ночи и почти целого дня за рулем накануне. Чтобы не задремать, Обнаров включил магнитолу.

Обычно он записывал на диск или на цифровой диктофон куски текста очередной роли и, чтобы не терять времени, учил дорогой. Но сегодня учить было нечего. После жесточайшего цейтнота последних трех лет это было непривычным. Вообще само наличие свободного времени было непривычным и странным. Между тем, он сам старательно подгонял график так, чтобы выкроить две недели на отдых и побыть с сыном.

«Радио России» передавало рекламу биологически активных добавок к пище, «Маяк» рассуждал о внешней политике. Ни то, ни другое Обнарова в данный момент не интересовало. Пробежав по клавишам настройки и не поймав больше ничего, он сдался и поставил диск Deep Purple. Примерно с полчаса он горлопанил любимые хиты, с удовольствием «пританцовывая» в ритм, но затем и это ему наскучило, дорога стала расплываться в глазах, опять потянуло в сон.

– Костя, надо брать попутчика! – безапелляционно вслух сказал он.

Он ехал мимо крохотных деревень, мимо автобусных остановок, но окрестности точно вымерли, не являя ни одной живой души.

Шоссе уходило в гору и затем делало резкий правый поворот. Перед поворотом Обнаров чуть сбросил газ, мельком глянул на второстепенную дорогу. На у-образной развилке стояла девушка лет восемнадцати, одетая в скромное, до колен, серенькое платьице и коротенький черный плащ. Черные кожаные сапожки на «спокойном» каблуке красиво облегали стройные ноги. У ног девушки стояла большая дорожная сумка.

Обнаров притормозил, но все же проскочил развилку и резво сдал назад. Поравнявшись с девушкой, он немного опустил с ее стороны стекло. Отметил: «Симпатичная. От мамы, наверное, в город возвращается. Верно, тяжело с такой сумкой по автобусам…»

– Здравствуйте! – с добродушной улыбкой сказал он. – Может быть, подвезти?

Девушка тут же улыбнулась в ответ, подошла к машине, и очень буднично спросила:

– Развлечься не хотите?

– Что, простите? – переспросил Обнаров.

– Я работаю. Развлечься не хотите? – уже громче и настойчивее повторила она.

От несоответствия своих умозаключений реальности Обнаров не смог подавить смешок.

– В следующий раз! – сказал он и поспешно нажал на газ.

«Эх, Обнаров-Обнаров… Ты совсем потерял нюх! Умчался-то как! Будто эта девчонка за тобою гналась. Впору ставить диагноз…»

Он глянул на себя в салонное зеркало заднего вида, иронично улыбнулся и вслух спросил:

– Скажи, у тебя баба давно была?

– Да, дорогие друзья, сегодня поистине грандиозный день! Июльская жара нам не помеха. Старый добрый рок идет в наступление! – почти выкрикнул в микрофон Сергей Беспалов и победно вскинул руку.

Многотысячная толпа зрителей откликнулась восторженным ревом

– Наш рок-фестиваль демократичен. А потому на этой сцене и новички, и наши кумиры, – состязаясь с нестройным хором инструментов, настраиваемых очередной рок-группой, и заведенной действом толпой, кричал в микрофон Беспалов. – Року все возрасты покорны! И мы, организаторы этого фестиваля, мы, поклонники легендарного рока, рады, что здесь, в нашем импровизированном зале под открытым небом на берегу великой русской реки Волги, и молодежь, и среднее, и, что особо ценно, старшее поколение. Рок нас объединил! Рок научил нас лучше понимать друг друга! Да здравствует великий рок на берегу великой реки!!!

Фанаты не жалели визга, аплодисментов, энергии, и при взгляде на них Беспалову стало не по себе. Подогретая выпитым заранее и тайно пронесенным спиртным, толпа была практически неуправляемой. Редкая цепочка милиционеров вдоль сцены вряд ли могла хоть чем-то помочь. К сцене полетели пустые пивные бутылки. Несколько разбилось о доски, из которых была сколочена сцена. Из толпы раздался резкий свист, потом еще и еще. «Жми на газ! Музон давай!» – орали горячие головы. Публике был нужен драйв.

Клавишник сделал Беспалову знак, тот понимающе кивнул и тут же объявил:

– Вы слышите их первые аккорды?! Не сомневаюсь, вы узнали их! Встречайте! Глоток свободы! Группа «Либерти»!!!

Одобрительный рев и аплодисменты почти заглушили последнюю фразу. Повинуясь бешеному ритму, вверх взметнулись сотни рук с огоньками зажигалок в руках. В черноте ночи это было чертовски красиво: колышущееся море крохотных огней…

– Обнаров, ну и чего ты тут стоишь с кислой мордой? Расслабься! – выпалил Беспалов и отвесил подзатыльник стоявшему у кулисы другу. – Ты посмотри, народ веселится! Народу до одного места все проблемы! Народ кай-фу-ет!

Он ткнул пальцем в бьющееся в такт ритму море людей.

– Надеюсь, ты не забыл английский и уже пообщался с DP? Диски с автографами взял?

– Держи. Это твой.

Беспалов поспешно открыл упаковку диска Deep Purple и осторожно вынул вкладыш с фотографиями и автографами.

– Ух ты! Ух ты! Это надо запить.

– Сережа! Сережа! Вы, пожалуйста, далеко не уходите. Вам осталось представить еще одну группу, – скороговоркой тараторила молоденькая брюнетка лет двадцати пяти.

– Помню я. Помню! – огрызнулся Беспалов и бесцеремонно приложился к плоской, обтянутой коричневой кожей фляжке.

– Сережа, вы же ведущий! Прекратите сейчас же! – не унималась леди.

– Черт возьми, Лиза!

– Ударю по карману! У вас в контракте есть пункт, запрещающий употреблять алкоголь, – жестко сказала Лиза.

– Да пошла ты!

Леди фыркнула, взъерошила стриженные «под мальчика» каштановые волосы и, погрозив Беспалову пальцем, пошла приводить в соответствие ожидавших своей очереди подвыпивших рок-музыкантов.

– Достала, пипетка! Не дает, а права качает. Динамистка! – выкрикнул он ей вслед. – Вот, Старый, клиент прямо для тебя. Когда-то у тебя виртуозно получалось колоть такие орешки. Помнишь, как мы с тобой на «Кинотавре»? Чпок-чпок-чпок, уноси готовенького…

– Кто она? – спросил Обнаров, сдвинув на кончик носа темные очки и провожая сальным взглядом подвижную задницу леди.

– Лизка-то? Она поставила все это представление. Наша. Питерская. Москву покоряет. Лиза Толстых – режиссер-постановщик массовых зрелищ. Да ты наверняка слышал. Будешь? – Беспалов протянул Обнарову фляжку с водкой.

– Жарко… Свалюсь. И тебе больше не надо. Еле на ногах стоишь.

Обнаров забрал фляжку и спрятал в карман ветровки.

– Костик, уже двенадцатый час ночи. Не ханжи. Для таких мероприятий у тебя морда слишком трезвая.

– Да-а?! До машины меня на себе потащишь.

Вдруг сзади раздался пронзительный женский визг. Оба обернулись. Два милиционера стаскивали со сцены пьяную девицу, попытавшуюся демонстрировать стриптиз.

– Серый, еще выход отработаешь, и поедем. Скоро здесь начнется оргия. Народ нетрезв, народ свободен от моральных устоев, народ на грани грехопадения!

– А мы что, не люди? Не народ? Я в монахи не записывался, как некоторые. Мне же в семью завтра. Мне вынь да положь грехопадение!

Беспалов потер ладошкой нос и обернулся к музыкантам, поднимавшим на сцену свою аппаратуру.

– О! Привет кумирам! – сказал он немного развязно и ринулся пожимать руки каждому. – Я – ведущий. Беспалов Сергей. Подогреться есть чем?

– Есть. Но в автобусе. Извини, друг. Возвращаться – плохая примета. Отыграем, тогда…

– Кому-то оно потом будет надо…

Барабанщик протянул Беспалову маленькую, похожую на табакерку шкатулочку.

– Порадуйся. Только чтоб менты не засекли.

– «Дурь»? – с оттенком пьяного восторга уточнил Беспалов.

Он вертел «табакерку» в руках, борясь с искушением открыть.

– Ему еще народ веселить, – Обнаров забрал «табакерку» из рук Беспалова и вернул барабанщику.

– Значит, вот так ты, да? Ладно-ладно! Погоди-погоди! Ты меня знаешь. Я в долгу-то не останусь!

– Мужики, вы же питерские… – сказал Обнаров.

Он снял темные очки, прищурил правый глаз и пристально посмотрел на музыкантов.

– Вовчик Косых по прозвищу Косой – бас-гитара. Серега Емельянов, он же Емеля – гитара-соло. Максим… Максим…

– Чучеридзе.

– Точно. Чуча! Клавишник. И… и… – Обнаров испытующе смотрел на барабанщика. – Нет. Тебя я точно не знаю. Когда мы на Васильевском по дискочам червонцы сшибали, тебя еще не было.

– А причем тут… – начал было неопознанный барабанщик, но запнулся, глядя, с каким удовольствием, растроганно Емельянов заключил в объятия Обнарова.

– А при том, Миха, – борясь с наплывом чувств, сказал гитарист, – что перед тобой легендарный чудила и отвязный тусовщик, превосходный гитарист Костик Обнаров. У них в электромеханическом техникуме шедевральная группа была. Там, где они побывали, таким, как мы, было делать нечего! Усек?

И пошло-поехало. Общие воспоминания. Общее настроение. Родство душ. Конечно же, нашли чем отметить встречу, нашли чем закусить, нашли где. Из закутка на сцену выбирались с явной неохотой под убедительный и искусный мат Лизы Толстых.

– Вам здорово? Вы счастливы?! Да здравствует рок!!! – орал в микрофон в стельку пьяный Беспалов.

Толпа восторженно ревела в ответ.

– Сейчас очень популярна поговорка: «Все мы вышли из Питера». Я вот из Питера, например. Наш президент, опять же, из Питера. Главный спонсор фестиваля – тоже из Питера: ООО «Белые ночи». Спонсору особая благодарность от нас. А завершает этот фестивальный день питерская рок-группа, представить которую я доверяю своему другу, тоже питерцу, который очень не любит «дурь», а пьянеет только от жизни. Встречайте, дорогие друзья! Громче ваши аплодисменты! На сцене заслуженный артист России Константин Обнаров!

Обнаров такого приглашения никак не ожидал, к нему был не готов абсолютно. Рассерженный пьяной выходкой Беспалова, он и из-за кулис погрозил Беспалову кулаком. Тот же с хищной улыбкой победителя простер в приветствии в его сторону руку, а другой подбадривал публику.

– Громче, громче аплодисменты! «Звезда» не слышит!

Делать нечего. Надо было идти.

Обнаров шагнул на сцену и вскинул руку в приветствии.

В то же самое мгновение толпа экзальтированно-восторженно завизжала тысячами женских голосов.

– Добрый вечер! – сказал Обнаров в микрофон, стараясь как можно увереннее стоять на ногах.

Тысячи рук взметнулись вверх. Раскрепощенные спиртным и роком, полетели дамские выкрики-признания в любви. Обнаров не стал ждать тишины.

– Мне выпала честь представить своих земляков. Когда-то мы начинали вместе. Они прошли огонь, воду и медные трубы и не сломались! Они стали нашими рок-кумирами. Я приглашаю на эту сцену очень хороших парней, знающих и любящих старый добрый рок. Группа «Васьки»! Васильевский остров. Питер!

– А мы, дорогие мои, идем к вам, и будем вместе веселиться до утра! Ловите нас! – выкрикнул в микрофон Беспалов.

Он схватил Обнарова за руку, и пока тот соображал, что к чему, бегом увлек его за собой со сцены, сиганув прямо в толпу визжавших от удовольствия фанатов. От растерзания на сувениры их спасло только то, что «Васьки» грянули свой убойный хит «Слепой гонщик», что и переключило внимание.

Отдав дань паре-тройке хитов «Васьков», Обнаров крикнул на ухо Беспалову.

– Пойдем! С меня хватит!

Беспалов обнял друга за шею, потрясая растопыренной пятерней перед его лицом, стал орать в ухо:

– Костик, ты только почувствуй! Почувствуй!!! Это же драйв! Это же супер! Это же адреналин! Это же… От этого даже бабу хочется!

– Уходим, я сказал! Водяра это, а не адреналин! Для сплетен более чем достаточно!

Обнаров рванулся, чтобы уйти, и тут же нос к носу столкнулся с Лизой.

– Привет! А мы решили к вам присоединиться. Можно? Это моя подруга – Галя.

– Привет, девчонки! Не только можно, но и нужно! – Беспалов одарил девушек масляной улыбкой и обнял сразу обеих.

– Надеюсь, вы не будете скучать, – сказал Обнаров и стал пробираться сквозь толпу вдоль сцены к выходу.

В толпе его за руку поймала Лиза.

– Возьмите меня с собой! – сквозь грохот музыки крикнула она. – Я боюсь одна пять километров по лесу до машины.

Вместе они выбрались на тянувшуюся вдоль реки проселочную дорогу. Толпа осталась позади. Рок тоже. Сюда, к лесу, музыка долетала негромко и приятно.

– Безобразие какое-то! До машины идти и идти. Могли бы хотя бы для нас исключение сделать, – сетовала девушка.

– Обувь у вас точно не для ходьбы по проселкам, – сказал Обнаров, глядя в свете фар милицейской машины на ноги девушки, обутые в замшевые туфли на шпильке.

Она виновато улыбнулась.

– Хотелось вам понравиться.

– Не такой же ценой!

Оба рассмеялись.

– Извините. Константин Обнаров? – милиционер козырнул.

– Да. Что случилось?

– Можно нам автограф? Понимаете, мы – в оцеплении. Подойти нельзя…

– Конечно. Как зовут?

– Лейтенант Сергей Иванов и младший лейтенант Вадим Началов.

Милиционер протянул Обнарову планшет.

– Простите, Лиза. Это недолго.

– Ничего-ничего! Мне, в отличие от многих, нравится чужой успех.

Написав несколько теплых слов, Обнаров расписался и протянул планшет милиционерам.

– Ух ты-ы!!! – прочитав пожелания, радостно, наперебой воскликнули те. – Спасибо! Может, вас подвезти? До машин далеко.

– Что до меня, то я пешочком. Лиза? – Обнаров вопросительно смотрел то на туфли, то на девушку.

– Я с вами. Не поеду!

– Спасибо. Мы пройдемся. Спокойного дежурства!

Миновав милицейский кордон, они окунулись в ночь, черную, густую, точно черная школьная гуашь. От реки тянуло приятной свежестью, и после палящего дневного солнца это было как нельзя кстати.

– Достаньте вашу фляжку, – вдруг попросила Лиза. – Я бы сделала пару глотков. Надеюсь, там еще осталось…

Обнаров открыл и подал фляжку девушке. Она остановилась, поднесла фляжку к губам.

– Ваше здоровье!

Сделав несколько глотков, Лиза тряхнула головой.

– Ой, крепко! Ваша очередь.

Обнаров взял из рук девушки фляжку и сделал один большой глоток.

– Знаете, Костя, я настаивала на том, чтобы именно вы были ведущим на открытии этого рок-фестиваля.

Обнаров вытер губы тыльной стороной ладони.

– По-моему, Серега отлично справился.

Лиза остановилась, в обманчивом лунном свете попыталась заглянуть в глаза Обнарову.

– На Беспалова я согласилась, надеясь, что встречусь с вами.

– Помилуйте, чем заслужил такой интерес режиссера-постановщика?

– Не нужно иронии. Вы мне интересны. Скажем так. Для начала.

Лиза звонко рассмеялась, глядя на его озадаченный вид. Без объяснений она взяла Обнарова за руку и по некошеной траве потянула за собой, к реке.

Берег был тихим, безлюдным. Над водой легкой дымкой висел белесый туман. На другом берегу заливисто пели соловьи, в луговой траве трещали кузнечики, а в заводи неподалеку бархатным хором ворчали лягушки.

– Хочу купаться! – объявила Лиза. – День был жарким в прямом и переносном смысле. Идемте? Речка чистая, дикая. Таких почти не осталось.

– Змей не боитесь?

– Я очень хочу деревенской экзотики.

Лиза принялась раздеваться. Обнарову вдруг стало скучно от известного наизусть сценария. Он зевнул, сел на лужайке у самой воды, достал фляжку и, приложившись к горлышку, допил все до последней капли.

Вероятно, оттого, что с самого утра сегодня пили, причем усердно и регулярно, происходящее показалось Обнарову ирреальным. Красивый женский силуэт в лунном свете по колено в воде, всплеск, за ним восторженный вскрик: «Ой, как хорошо!». Дальше звонкий русалочий смех. Он смотрел, как Лиза плавала, потешно фыркая и плескаясь, как ребенок. Эти звуки, эта картинка были для него непривычными, забытыми, как и сами женщины.

«Я в монахи не записывался, как некоторые…» – вспомнился вдруг сарказм Беспалова.

За два года, прошедших после смерти жены, с женщинами он так и не начал каких либо отношений. Не почему-то, не из-за чего-то – просто не грело.

– Костя, дайте мне руку!

Он подал руку девушке, помог забраться на берег и только тут заметил, что она совсем обнажена.

– Нравится? – перехватив его изучающий взгляд, спросила Лиза.

– За перелеском есть скирды сена. Тоже деревенская экзотика.

Обнаров подобрал с травы ветровку, и более не говоря ни слова, пошел к дороге.

В перелеске их одолели стаи голодных комаров. Они наломали березовых веток и шли, то и дело обмахиваясь этими вениками. За перелеском дорога уходила в низину, к заливным лугам. Низина была укутана плотным туманом. Туман был слоистым, рваным и от того похожим на застывшие морские волны. Из тумана, точно гигантские корабли, темными силуэтами выступали скирды.

– Должно быть, здорово спать на сене. Пряный запах высушенной солнцем травы… Живая, чуть покачивающаяся под тобою постель… Вверху звезды, луна… – Лиза раскинула в стороны руки, вдохнула полной грудью. – Я хочу затеряться в этой деревенской идиллии.

Обнаров остановился, чуть виновато взглянул на девушку.

– Вы попутчика себе неправильно выбрали. Я слишком пьян для таких приключений. Я банально хочу уснуть, и чем скорее, тем лучше. Где – на сене или за рулем – не имеет значения.

– За руль вам нельзя. Так что у вас нет выбора.

Выбрав скирду у реки, вдалеке от дороги, со смехом, шутками и прибаутками они не без труда влезли наверх.

– Вот это да! Никогда не думала, что лазание по скирдам сродни альпинизму!

По шаткой плоской верхушке Лиза осторожно пробралась к другому краю, откуда открывался вид на реку.

– Кому рассказать, чем я занималась на рок-фестивале в два часа ночи, не поверят! Мама моя! Красота-то какая! Костя, идите сюда. К черту Москву! Я хочу жить здесь, на этой скирде.

Ответом была тишина.

Лиза обернулась, но никого не увидела.

– Эй! Обнаров? Ты вниз упал, что ли? Ты где?

Она прислушалась, но никто ей не ответил. Кругом было по-прежнему тихо. Лишь из-за леса далеким эхом еще доносились звуки не спящего рок-фестиваля.

Подгоняемая страхом остаться наедине с деревенской экзотикой, опасливо ступая по шаткой вершине, Лиза пошла назад.

– Нет, мужики меня поражают! Такая роскошная природа, такая роскошная ночь, такая роскошная женщина рядом, а он спит!

Обнаров спал, упав ничком на мягкое душистое сено.

– Обнаров-Обнаров… Мы так не договаривались!

Лиза потрясла его за плечо, но результата не было. Она обиженно надула губки, потом перекатила спящего Обнарова на бок, надела его ветровку и улеглась радом.

– Замерзну здесь, ты будешь виноват! Незабываемая ночь! Сказка!

Лиза поежилась. Было холодновато. Не видя другого способа согреться, она закопала в сено себя и Обнарова, и, довольная теплу, уснула.

Первый луч только что показавшегося из-за горизонта солнца прорезал туман и осторожно крался по сену к спящим. Еще чуть-чуть, еще мгновение – и, потеряв осторожность, солнечный луч заскользил по лицу, коснулся сомкнутых век. Лиза попыталась спрятать лицо, но потом, точно решив посмотреть, что же ее разбудило, открыла глаза и прищурилась, глядя на солнце. С минуту она соображала, что к чему, потом, будто вспомнив что-то важное, обернулась к мужчине.

Обнаров спал, лежа на спине. Осторожно, точно подражая солнечному лучу, Лиза приблизилась к нему, несмелой рукой убрала от его лица травинки, потом склонилась и легко, едва прикасаясь губами, стала целовать. Его дыхание на мгновение замерло, потом перестало быть ровным. Вдруг его правая рука легла ей на талию, левой он обнял ее, прижал к себе и стал целовать, жарко, неистово, страстно. От его ласк, от его нежности она шалела, возносилась к зардевшимся рассветом небесам. Лиза была готова поклясться, что никогда у нее не было ничего даже отдаленно похожего ни с одним мужчиной. Когда накал страсти стих, она не удержалась, расплакалась, как маленькая девочка. Он оставил ее. Он просто куда-то исчез, словно мираж, словно сладкое наваждение. Она так и не смогла найти его в тот день. Его просто нигде не было.

Сбежав от Лизы, Обнаров долго шел по берегу, потом долго плавал в подернутой утренним туманом реке, потом долго сидел на берегу и курил. Душа металась, мысли тоже.

С одной стороны, он испытывал стойкое чувство вины перед женой. Он хорошо помнил то чувство щенячьего восторга, когда, еще в полудреме, подумал, что его целует она. Потом ощутил, увидел другую, но не смог остановиться. По его меркам это была измена. Ее черный осадок колыхался в душе и отравлял утро полынной горечью. С другой стороны, было легко и радостно. Он очень хорошо понимал, что смог пережить самый тяжелый отрезок своей жизни, что казавшийся ему бесконечным кошмар закончился. Нет, любовь к жене никуда не ушла, это было свято, к этому было нельзя прикасаться. Но боль и горе… Теперь он мог с этим жить. Теперь он точно знал, что жизнь продолжается.

Лиза нашла его в театре, на репетиции, спустя неделю. Дождавшись паузы в репетиции, подошла.

– Привет!

– Привет! Превосходно выглядишь!

– Ничего, что я врываюсь в твой график?

– Снова хочешь предложить мне работу?

– Костя, у меня есть два билета на премьеру. Сходим?

– Сходим. Весь вопрос, когда? Если у меня репетиция или гастроли…

– У тебя нет репетиции. Я предварительно уточняла.

Он улыбнулся и этой предупредительности, и этой настороженности, с которой Лиза смотрела на него, где явно читался страх, что он откажет.

«Если жизнь продолжается, тогда…» – подумал он.

Они пошли на премьеру.

Начиная с того момента, как они вошли в холл, и до того момента, как погас свет в зрительном зале, их преследовало назойливое внимание фоторепортеров, буквально не дававших и шагу ступить.

После кино он пригласил ее в ресторан, возле которого осталась дежурить пара-тройка папарацци. Потом отвез домой.

– Зайди, – попросила она.

– Не сегодня. Спокойной ночи. И…

– Что? – с надеждой спросила она.

– Спасибо за вечер. В кино не был тысячу лет!

Она кивнула, улыбнулась.

Рванув с места, Обнаров уехал. Лиза стояла на дороге и смотрела вслед машине.

– Ты не сказал, что тебе было хорошо со мной. Ты сказал, что в кино не был тысячу лет… – с сожалением прошептала она.

Через день, после репетиции, в его гримерку зашел Беспалов. Он бросил на колени Обнарову стопку газет.

– Почему я не в курсе? Я стараюсь вытащить тебя из депресняка, я из кожи вон лезу, а у тебя, оказывается, все тип-топ!

Обнаров взял газету. На снимках был запечатлен и кинозал, где сидели рядом он и Лиза, и ресторан, где за столиком они же о чем-то весело болтали.

– У тебя, Серый, с головой все в порядке? Это ты специально для меня собирал?

– Это я у своей доченьки спер, пока она в музыкальной школе. Кстати, надо вернуть, иначе мне голову-то оторвут. У нас же тобой вся комната оклеена.

– Хорошо, не туалет. Такого б насмотрелся…

– Смешно. Слушай, за что тебя женский пол так любит?

– Ты хочешь это обсудить? – едва сдерживая раздражение, спросил Обнаров.

– Ладно… Ладно! Я рад за тебя! – Беспалов сгреб друга в объятия, тряхнул. – Наконец-то наладится твоя половая жизнь! Не зря я тебя потащил на рок-фестиваль. Не зря! Рассказывай, как девчонка? Что было, чего не было? После ресторана к тебе, к ней?

В ответ Обнаров спокойно и уверенно послал Беспалова и его «макулатуру» на популярные три буквы.

Ах, Лиза… Лиза…

Потом они встречались еще несколько раз. Вездесущие журналисты уже приписали им роман. Как раз в тот момент, когда Лиза стала строить планы совместного отдыха в предстоящие свободные недели, он честно сказал ей:

– Нам не следует больше встречаться.

Была изумительной красоты золотая осень, такая же, как сейчас. Осень отражалась в ее влажных глазах.

– Почему, Костя?

– Потому что ты достойна большего. Тебе нужен брак, семья. Этого я не могу тебе дать. Со мною ты просто теряешь время.

– Но нам вместе так хорошо…

Он грустно усмехнулся.

– Лиза, со мною не может быть хорошо. В моей жизни есть и будет только одна любимая женщина. Прости.

Он ушел. А она все стояла и смотрела ему вслед глазами, полными боли и сожаления…

– Егорушка, зачем ты разворошил эту кучу? Это старая трава, компост. Она гнилая. Не надо тебе туда лазить. Весь грязный будешь.

– Ба, а где ты предлагаешь копать червей поздней осенью?

– На лугу. Давай, я тебе лопату принесу.

– Ба, иди домой. Чайку попей, носок довяжи. Я тут сам как-нибудь. Без советчиков.

– Почему ты такой упрямый? Почему ты меня не слушаешься?

– Приехали…

Ребенок поджал губки и с укором посмотрел на бабушку. Марта Федоровна едва сдержала улыбку: внук очень точно копировал интонации и слова своего отца.

– Ба, черви, они же, как твоя поясница, тепленькое любят. А здесь, под прелой травой, тепло и черви жи-и-ирные!

Перехватив двумя пальцами здоровенного красно-малинового червяка, мальчуган протянул его бабушке.

– Ой, батюшки! Гадость какая! – всплеснула руками Марта Федоровна.

– Ба, ты ничего не понимаешь в наживке.

С нескрываемым удовольствием Егор положил червя в квадратную деревянную банку, на четверть наполненную землей, и прикрыл крышкой. Затем он отвернул новый, лежавший на самой земле пласт прелой травы и, довольный, уже двумя руками стал собирать червей, которых было здесь на удивление много.

Марта Федоровна брезгливо прикрыла рот рукой.

– Ба, если бы я опарышей собирал или, допустим, личинки короеда, тогда бы я тебя точно понял.

– Ох, Егор… Лучше бы книжечку почитал или кино посмотрел. Я же новых мультиков тебе купила!

– Спасибо, ба. Но будешь причитать, в лес пойдем.

– Зачем?

– За черными большими муравьями.

– Куда тебе муравьи?

– На них плотва просто кидается! Насадишь на крючок четыре-пять муравьев…

– Они же кусаются.

– Кто?

– Муравьи.

– Это рыжие кусаются. А черные лесные муравьи не кусаются. И вообще, папа говорит, что муравьи не кусаются. Они выделяют кислоту, которая жжется.

– Папа всякой ерунде тебя учит. Лучше бы в зоопарк сводил.

– На зверей в концлагере смотреть? Нет уж, ба. Уволь.

Егор лопатой закопал разворошенное место, притоптал, подобрал заветную банку с червями.

– Все. А ты боялась!

Саддулаев выглядел усталым и хмурым.

– Прочел?

– Прочел.

– Все прочел?

– До последней точки.

– Что скажешь?

– Мучитель ты, Костя. Садист! Совести у тебя нет. Я из-за тебя на дачу не поехал. Я только что из Лос-Анджелеса. У меня день с ночью смешался. Я отоспаться хочу. Вместо этого я день читал, я ночь читал. Я злой как черт! Я усталый, как последний ишак!

– Ладно, злой и усталый, давай по существу.

Из пузатого стеклянного чайника Саддулаев разлил в две пиалы зеленый чай. Одну он протянул Обнарову.

– Держи. Хороший чай. Настоящий. Я в него добавил немножко китайского лимонника. Мне друзья с Дальнего Востока привезли.

– Я знаю, ты всегда делаешь очень вкусный чай. Талгат, пожалуйста, не томи.

– Ты чего загорелся-то? Ты себе отпуск вырвал? Вырвал. Сидел бы на своем распрекрасном озере, с сынулей рыбу ловил. Он, наверное, забывать стал, как ты выглядишь. Опять же, о себе думать не пробовал? Ты четвертый год работаешь, работаешь, работаешь! Как заведенный! Как каторжный! Тебе в голову не приходило, что жизнь состоит не только из работы, что в ней есть и другие, куда более значительные удовольствия?

– Беспалов тут меня подбил на байдарках по Медведице сплавляться. Это в Тверской области. Так, представляешь, я простыл. С температурой и насморком неделю провалялся. А работал бы…

– Ой, не передергивай, Костя!

Обнаров насторожился.

– Тебе не понравилось?

– Да причем тут… – излишне эмоционально начал Саддулаев. – Непрофессиональные вопросы задаешь. Сюжет, конечно, увлекательный, характеры прописаны довольно точно, психологическая составляющая неглупая. Кстати, и летчиков ты еще не играл. Но… Костя, бывает и лучше. Ты сам знаешь, что бывает. Сыро. Действия нет. Развязка предсказуема. Не твой это уровень. На тебя в очередь стоят очень хорошие режиссеры с очень хорошим материалом. Ты чего за эту рукопись-то ухватился? Это даже не сценарий. Прилетел ко мне, как ненормальный. Сидишь, как на иголках… Пойми, дурья твоя башка, ты – актер. Актер! Ни сценаристом, ни продюсером ты не станешь. Ты просто права на это не имеешь. Через тебя проходит время! В твоих глазах отражается наша жизнь! У тебя душа, как камертон! Ты уникален! Других таких актеров я не знаю. Будь добр, дай тебя поснимать. Не лезь ты в писцы и администраторы. Их и без тебя много!

Обнаров поставил на стол пиалу с чаем. К чаю он так и не притронулся.

– Ты это снимать не стал бы, да? Я тебя правильно понял?

Саддулаев обескуражено развел руками.

– Костя, я в шоке! Ты из-за чего расстроился-то? Езжай на дачу и не морочь мне голову!

Обнаров вздохнул, растерянно пожал плечами, встал и направился к двери. В дверях он остановился, обернулся, взглядом, полным зеленой тоски, посмотрел на Саддулаева.

– Ты спросил, почему я ухватился за эту рукопись? Ты можешь считать меня сумасшедшим, Талгат. Можешь считать идиотом. Мне все равно. Но автор… – он запнулся, судорожно сглотнул, дрожащими пальцами провел по вспотевшему лбу. – Короче, когда читал, меня не покидало ощущение, что это Тая писала. Ее слова, речевые обороты, ее взгляд на жизнь, ее видение ситуаций, ее дипломатия, ее доброта, такт, любовь… Я пойду. Прости.

– Погоди!

Саддулаев поспешно поднялся.

– Иди, дорогой, сядь сюда. Давай договорим. Без эмоций, без спешки.

Взяв за руку, он усадил Обнарова в кресло, придавил плечо своей тяжелой теплой рукой.

– Чей это материал? Откуда? Кто писал?

– Да не знаю я, откуда! Кто писал – не знаю. Мать на крыльце нашла.

– Что за чушь?

– Ни телефона, ни обратного адреса. Талгат, я читать не хотел. А открыл – и точно затянуло.

– Ну, автор, думаю, даст о себе знать. Формальности утрясутся. Если ты такой горячий, Костя, начни со сценария. Чтобы было что инвестору показать. Не пойдем же мы к нему с этой рукописью.

– Мы?

– Нужен хороший сценарист, чтобы вытянуть идею. Думаю, автор идеи не пишет сценарии.

– Почему?

– Да потому, дорогой мой, что если бы автор идеи умел писать сценарии, тебе прислали бы сценарий. Сценарий короче, чем литературный вариант. Больше надежды, что ты прочитаешь.

– Справедливо.

– На даче в Переделкино скучает старичок Владимир Петрович Каруцкий.

– Погоди… Тот, который «Бархатный сезон», «Июнь сорок первого», «За линией фронта», «Покорители неба»?

Саддулаев кивнул.

– Сейчас он не у дел. Он же «мыла» и «стрелялок» не пишет. Идея как раз в его духе. Поезжай, поговори, дай старику денег, сведи с автором идеи. Он тебе не сценарий, а рахат-лукум сделает. Понял? – добродушно улыбаясь, сказал Саддулаев.

– Пожалел меня, да?

– Ой, лисица! – Саддулаев растворился в улыбке. – Ты же знаешь, что тебе я не могу отказать, потому и приехал.

– Это что ж за важный разговор такой? Я сгораю от любопытства.

Марта Федоровна разрезала горячую ватрушку и кусочек положила на тарелку Егору, потом себе, потом разлила по чашкам чай из самовара и села напротив внука.

Ребенок аккуратно откусил кусочек, одобрительно кивнул.

– Ешь-ешь. Старалась, хотела вкусненьким порадовать.

– Ба, ты – молодец! Путь к сердцу мужчины лежит через желудок.

Марта Федоровна рассмеялась.

– Ешь, умник! Не обожгись.

Внук с удовольствием съел ватрушку, потом аккуратно поставил чашку с блюдцем на опустевшую тарелку и очень серьезно спросил:

– Бабусь, скажи мне, что нужно делать мужчине, чтобы понравиться женщине?

От неожиданности Марта Федоровна выронила из рук чайную ложку, ложка звонко упала на пол.

– Вижу, впечатление вопрос произвел. Ба, теперь сосредоточься и рассказывай.

Марта Федоровна всплеснула руками.

– Батюшки святы! Любого вопроса от тебя ждала, но чтобы такого… Игра в машинки, молодой человек, вам уже не интересна?

– А чего ж вы, Марта Федоровна, ожидали? – невозмутимо продолжал внук. – Время сейчас такое. Низкоинтеллектуальные игры не в почете.

– Ох, Егор-Егор… Вот приедет папа, я с ним очень серьезно поговорю.

– Что-то не так?

– Не так! В голове у тебя черт-те что творится! Где у нормальных детей игрушки, сказки, мультики, у тебя наживки, прикормки, разобранный на части велосипед, насосы, гайки, передачи для взрослых, этот ужасный рок, а теперь еще и женщины! Тебе же пять лет!

Мальчик вздохнул.

– Понимаешь, ба, наживки и прикормки – это необходимость. Ты же рыбу любишь! Велосипед я разбираю от скуки, чтобы время скоротать и чтобы навык не потерять. Передачи для взрослых мне интересны, чтобы было о чем с папой поговорить и в мужской компании, где мы с папой часто бываем. Так что это тоже необходимость. Возможно, когда я подрасту, я не буду считать рок классным, но сейчас он меня бодрит. Я слушаю рок только когда барабаню по боксерской груше и занимаюсь на шведской стенке. В обычном состоянии мне больше нравятся произведения Никколо Паганини в исполнении Леонида Когана и музыка Евгения Доги и Георгия Свиридова. Еще кое-что из попсы, но это тебе не интересно. Кругозор пора расширять, ба. Мне уже почти шесть лет. Ба, давай о женщинах. Скажи мне, почему женщинам некоторые мужчины нравятся, а некоторые нет, и как понравиться женщине?

Марта Федоровна смотрела на внука и с трудом сдерживала эмоции, от которых так близко было до слез. «Как он меня – тактично, без обид, без истерик в рамки-то! Ах, молодец! Ах, умница! Таечка не дожила… Как бы она гордилась сыном, как бы радовалась! Умный, рассудительный, заботливый, умеющий держать слово, дисциплинированный, но и сорвиголова, и крутой парень к тому же. Именно из таких вот мальчиков и вырастают мужчины, которые нравятся женщинам», – думала Марта Федоровна. Но ничего подобного она, разумеется, внуку не сказала.

– Ба, ты в порядке? Может, тебе таблетку? Может быть, я расстроил тебя? – спросил Егор, подозрительно приглядываясь к выражению лица Марты Федоровны.

– Нет, что ты… Я думаю, как ответить на твой вопрос. Ведь готовых рецептов не существует. Наверное, никто не может сказать точно, почему одни люди нравятся друг другу, а другие нет. Вот мы встречаем человека, мы его не знаем, мы смотрим на него и в первые три-пять секунд понимаем, нравится он нам или нет. Почему? Что нам подсказывает? Ты знаешь, как познакомились твои папа и мама?

– Мне папа не рассказывал.

– Так вот… Твой папа пришел преподать урок актерского мастерства в институт, где училась твоя мама. А твоя мама опоздала на это занятие. Она осторожно постучалась и попросила разрешения войти. Твой папа в этот момент что-то рассказывал студентам, но обернулся, чтобы посмотреть, кто это опоздал. Он увидел ее и замер, и не смог сказать ни единого слова. Просто стоял и смотрел на твою маму, а она на него. Говорят, что это продолжалось семь минут. Говорят, студенты по часам засекали. Твоим родителям было достаточно этого взгляда – для того, чтобы понять, что они должны быть вместе. Ты спрашиваешь: «Как понравиться женщине?» Как твой папа понравился? Они даже не знали друг друга. А бывает по-другому. Люди знают друг друга очень много лет. Между ними ровные, хорошие отношения. Потом как вспышка: сердце застучало часто-часто, дыхание замерло, в животе похолодело… Люди понимают, что им друг без друга нельзя.

Мальчишка погрустнел, вздохнул.

– Да-а-а, ба… Понятно, что ничего не понятно.

– Ты бы мне хоть намекнул, кому понравиться хочешь. Я бы тогда могла…

– Не-е, ба! Лучше давай обобщать. Есть же советы на все случаи. Как, например: «Мойте руки перед едой! Чистите зубы на ночь!»

Марта Федоровна улыбнулась.

– Конечно есть. Женщины любят умных мужчин. Они не любят, когда мужчина перед ними играет, выдавая себя за того, кем не является. То есть надо быть естественным. Женщины не любят хамов, жадин, зануд. Женщины любят чувствовать себя защищенными. Они ведь всего боятся! Рядом с мужчиной должно быть надежно и спокойно. Но, знаешь, внук…

Марта Федоровна остановилась, очень серьезно посмотрела на Егора, и тот понял, что сейчас будет сказано нечто важное, то самое недостающее звено, которого так не хватало для крепости умозаключений.

– Знаешь, внук, – Марта Федоровна направила вверх указательный палец. – Все будет, как у Бога записано. Суждено, значит, и одного взгляда хватит. А коли нет, так никакие уловки не помогут и не спасут.

После разговора с бабушкой Егор удалился в папину мансарду. Он сел в угол, между окном и диваном, и размышлял до темноты.

Ход его размышлений был прерван знакомым лающим кашлем.

– Алексей Васильевич! Ура!!! – крикнул ребенок, узнав Галимского, и пустился по ступенькам вниз.

Сосед пришел не один, он пришел с Полиной.

– Добрый вечер! – приветствовал всех Егор и с разбегу бросился в распахнутые объятия старика Галимского.

Галимский подхватил мальчугана, чуть-чуть, до писка, потискал его в крепких мужских объятиях, приговаривая:

– Как же я давно тебя не видел! Вырос-то как! Возмужал! Молодец!

Наконец он отпустил Егора, и они церемонно пожали друг другу руки.

– Давайте к столу. У меня ватрушка свежая, сегодня после обеда испекла. Мы, правда, с Егорушкой по кусочку съели, полакомились. Еще торт есть. Костя торт привез! Из Питера. Очень хороший. Будем чай пить. Полина, садитесь. Алексей Васильевич, вы как маленький, ей-богу! Боксировать будете после чая.

– Ты слышал? За стол. Бабушка трижды повторять не будет. Назначит в наряд вне очереди.

– Есть садиться за стол, товарищ полковник! – бодро ответил Егор.

– Генерал-майор! – строго заметил Галимский.

– Ой! – Егор смутился. – Простите, дед Лёша! Я все никак не привыкну.

Галимский ласково погладил мальчонку по ежику волос.

– Я и сам не привыкну. В кабинете сидеть да бумажки разбирать не привыкну.

– Давайте, я чашки помогу расставить, – сказала Полина, и принялась деятельно помогать Марте Федоровне.

– А сам батя где? – тоном знающего ответ спросил Галимский.

Марта Федоровна безнадежно махнула рукой.

– Уехал вчера. Сорвался, как чумовой. Вечером приехал, утром уехал.

– Значить, вы тапереча одни кукуете. Эх-ма… Скукотень!

– Алексей Васильевич, не поднимай ты эту тему. У тебя тут сторонников много.

– Ты, Федоровна, тапереча – верховный главнокомандующий. Санкция твоя нужна. Мы же с соседушкой к тебе не просто так зашли. У нас и стратегия, и тактика запланированного мероприятия имеются. Со всеми поправками разработаны. Утверди!

– Что утвердить-то?

– Мы завтра, по утряночке, на рыбалку, стало быть, идем. Отпусти ты с нами Егора Константиновича. Он и места прикормленные знает, и где берет, и на что берет. Так что мы без него как без рук.

Марта Федоровна всплеснула руками.

– Ах, котяра хитрая! Чего удумал?! А Косте что я скажу? Он даже не разрешает к озеру Егору одному ходить.

Егор погладил бабушку по плечу.

– Ба, ну, что ты горячишься. Я жилет спасательный надену. Я же буду в лодке сидеть с двумя взрослыми людьми! Штормов на нашем озере не бывает. Лодка у Алексея Васильевича надежная. Ее даже папа у него берет. А червей мы с тобой уже накопали.

– Вот, значит, зачем ты утром в грязи копался! На рыбалку готовился. Никуда не пойдешь! Приедет папа…

– Ты можешь мне сказать, когда он приедет?

Егор убрал руку и теперь спокойно и обреченно смотрел в глаза бабушке. От этих чистых, полных тоски глаз разрывалось сердце.

– Марта, он же пацан, а ты его все лето возле юбки держишь, – с укором сказал Галимский.

Егор встал, пролепетал: «Спасибо за чай», – и пошел на крыльцо.

Взрослые молчали. Лишь Галимский намеренно шумно прихлебывал чай из расписной чашки, довольно покрякивая после каждого глотка, прекрасно зная, что хозяйка дома, ох как не любит такой его манеры.

– Марта Федоровна, пожалуйста, разрешите Егору поехать с нами, – попросила Полина. – Разве вы не видите, он очень переживает из-за отъезда отца. Немного развлечется, половит рыбы, а часам к девяти утра мы уже будем дома. Он у вас очень умный и осторожный мальчик. Мы за ним очень хорошо присматривать будем.

Марта Федоровна в упор посмотрела на новую соседку.

– Полиночка, детонька, я вас знаю со вчерашнего дня. Почему я должна с вами отпускать своего единственного внука? Было бы у меня их много, пруд пруди, а он у меня один. Единственный! Кровиночка! Это ты, Алексей Васильевич, бузу затеял. Я тебя, кота, шкодливого, знаю! – Марта Федоровна погрозила Галимскому пальцем.

– Марта… – начал с укоризной сосед.

– Я всю жизнь Марта! Решительно всю жизнь! И прекратим этот бесполезный разговор. Да в конце концов, Костя меня в порошок сотрет, если узнает!

– Костя может, – посмеиваясь, с хрипотцой сказал сосед.

Дверь в веранду тихонько отворилась, и на пороге возник Егор. Он не плакал, но вид у него был самый несчастный. Глядя на взрослых, он тихо сказал:

– Жаль, что у меня нет мамы. Мама точно бы разрешила…

Утро было прозрачным и чистым, точно специально умылось и принарядилось, чтобы понравиться.

В небе, точно голова голландского сыра, висела полная желтая луна, окруженная блестящими, начищенными до блеска звездами. Озеро дремало, укрытое пологом небес, едва тронутых рассветом. Волны мерно плескались о борта лодки.

Здесь, на бровке отмели, идущей косой слева от острова, и было «прикормленное место». Глубина была небольшой – метра полтора-два. Остров надежно защищал от холодного северо-восточного ветра. Удочки были заброшены, лодка заякорена и развернута по ветру, новичку дан короткий инструктаж.

– Полина, ты только не волнуйся. Удочку я тебе сам заброшу. Твое дело тихонько сидеть и смотреть, когда клюнет, – тихим шепотом говорил Полине Егор.

– А почему шепотом? – недоумевала Полина.

– Рыба шума не любит. Поэтому все надо делать тихо.

Егор ловко насадил червя на крючок и от руки забросил удочку.

– Удочку крепче в руках держи. Не спи. Смотри во-о-он на ту светящуюся тростиночку над поплавком. Как поплавок задергается, она тонуть станет, круги пойдут, значит – клюет. Это перепутать невозможно. Сразу мне скажи. Только не кричи. Потихоньку.

– Я поняла, поняла, – закивала Полина.

От напряжения ладони вспотели, и она вытерла их о спортивные брюки.

– Главное, не бойся. Это же рыбалка. Развлечение! – Егор ободряюще улыбнулся.

Она благодарно кивнула в ответ.

– О, Господи! Помоги мне! Куда же я влезла? Я же ничегошеньки не понимаю! – едва слышно шептала Полина.

В полном молчании сидели уже минут сорок. Озерная идиллия нагоняла сон.

Вдруг поплавок Полины дрогнул, резко пошел вниз и скрылся.

– Егор, клюет!

– Вижу. Подержи-ка мою удочку.

Полина не успела опомниться, как в лодке, в садке, уже лежал, трепыхался красноперый окунек размером с ладонь.

– Новичкам везет, – довольный началом, сказал Галимский.

В защитного цвета старой плащ-палатке, накинув капюшон, он сидел с удочкой на корме.

– Теперь сама. Бери червя и насаживай на крючок, – сказал Егор.

Полина замешкалась.

– Я не могу.

– Это же просто. Вот голова. Сюда и коли.

– Я… Мне его жалко.

– О, женщины! Давай я сам.

Едва Егор взялся насаживать червяка, как Полина излишне эмоционально крикнула:

– Егор, клюет!

– Тихо, тихо…

Он положил удочку Полины в лодку, взял из ее рук свою и не спеша, зорко стал наблюдать за поплавком. Поплавок чуть-чуть дернулся и замер.

– Чего же ты ждешь? Тащи!

– Тихо! Здесь я командир, – невозмутимо заявил Егор.

Старик Галимский сбросил капюшон и обернулся.

Поплавок еще раз дернулся и снова замер.

– Алексей Васильевич, уйдет же! Надо же дергать! – беспокоилась Полина.

– Не надо. Заглатывает, – зажав сигарету в зубах, хрипло сказал дед.

– Что, простите?

Но объяснять ей никто не собирался.

Егор повел вправо, потом чуть влево, удочка изогнулась, он изловчился и резко подсек. На крючке била хвостом крупная рыба.

– Ой, как здорово! Егор, ты молодец!

– Молодец! Молодец! – одобрительно, по-кошачьи ворчал старик Галимский.

Пока Егор менял наживку, Полина с удовольствием и восхищением рассматривала в поднятом из-за борта садке рыб.

– Егор, это ты кого такого огромного поймал?

– Это подлещик. Полина, – взмолился он, – мне, конечно, приятно твое восхищение, но ты всю рыбу распугаешь. Тише! Тише, прошу тебя.

– Прости, я буду молчать. Просто… Это все так здорово!

Она осторожно опустила садок в воду и взяла из рук Егора удочку.

Опять потекли минуты, и абсолютно ничего не происходило. Потом у Галимского дважды кто-то съел червя, и старик долго рассерженно ворчал по этому поводу. Потом опять все стихло.

«Что хорошего мужчины находят в рыбалке? – думала Полина, зевая. – Сидишь, скучаешь часами. Удовольствие длится мгновение».

– Егор, – все же не выдержала, позвала она.

Тот вопросительно кивнул.

– А, может, у меня тоже, как у Алексея Васильевича, червя съели? Посмотрим?

Но Егор строго качнул головой, и Полина смирилась, умолкла.

Так отсидели еще часа полтора.

Теперь и Егор впал в сомнение. Он проверил наживку сперва у себя, потом у Полины. С наживкой было все в порядке. Просто клев сегодня был не тот, и это признал даже Галимский.

– Напророчила нам Марта Федоровна! Накаркала! – сетовал он. – Погода точно меняться будет. Рыба чутко смену погоды чует. На дно залегла.

Он бы и дальше ворчал, все настойчивее подбивая возвращаться по домам, но вдруг услышал понятное без перевода для каждого рыбака.

– Подсачник!

Галимский тут же оказался рядом с Егором, держа подсачник наготове.

– Спокойно, сынок! Не торопись, – генеральским тоном командовал он. – Объект заинтересованности дозревает.

Поплавок дернулся и дальше не пошел ни вправо, ни влево. Поплавок просто поднялся и лег. В этот момент Галимский взялся рукой за удочку Егора и, как оказалось, вовремя. Тут же последовал жесткий рывок. Галимский бросил подсачник Полине и уже двумя руками стал помогать Егору.

– Какой-то Ихтиандр клюнул, Егорка! Помнишь, ты мне диск слушать давал, где твой батя «Человека-амфибию» читает?

Над водой показалась черная здоровенная голова рыбы.

– Ну что же вы? Тащите! – крикнула Полина.

– Волнуется девушка, – в запарке комментировал Галимский. – Можно сказать, нервничает…

Полине надоели мужские танцы с удочкой, и она попыталась подсачником поддеть не желавшую сдаваться рыбу. Однако жесткий окрик мужчин остановил ее.

– Уйди! Упустим! – кричали мужчины наперебой. – Это же не бабочка! Рыба сачка боится! Сами заведем!

Она и дальше переживала бы за исход этой битвы, возможно, и дальше пыталась бы помочь, но вдруг заметила, что с берега кто-то сигналит им светом автомобильных фар.

«Обнаров?» – невольно подумала она и растерянная обернулась к мужчинам.

Счастливые Егор и Галимский стояли обнявшись и держали в подсачнике переливающегося синеватым цветом красавца леща.

– Полина, ты прости нас, что мы накричали. Ты очень-очень молодец! Просто ты пока еще не рыбак.

Осторожно перешагивая через удочки, Егор пробрался к ней и обнял.

– Алексей Васильевич, там, на берегу, похоже, отец Егора.

– Папа?! Ура!!! Это же здорово!

Галимский надел очки, посмотрел на берег.

– Сейчас будет капитальный разбор нашей авантюрной операции. Локализацию провала готовьте.

– Садок с рыбой подойдет? – спросил Егор.

– То, что надо! У меня, Егор, аж поджилки трясутся, когда твой батя свой хорошо поставленный голос повышает. Ему бы фронтом командовать! Да-а…

Наскоро собравшись, пошли к берегу. Старенький тихоходный мотор тарахтел исправно и деловито, но берег приближался медленно.

– Да, это папа! Ура! Он вернулся!!! – радовался мальчишка.

Он подхватил садок с рыбой и показал отцу.

– Па-а! Смотри, сколько мы рыбы поймали? Здорово, правда?!

– Сядь в лодку! Сядь и не прыгай! – потребовал отец и погрозил кулаком.

Егор сел рядом с Полиной.

– Кажется, он не рад, – опасливо прошептал мальчуган.

Полина обняла его, погладила по голове.

– Папа очень волнуется за тебя. Он спешил к тебе. Ехал всю ночь. Он устал. Конечно, он любит тебя.

– Иногда в это трудно поверить.

Едва лодка днищем коснулась песка, Обнаров, как был в одежде, вошел по колено в воду и поманил Егора:

– Иди сюда, я отнесу тебя на берег.

– Смотри, сколько мы рыбы поймали. Это мы вместе! – мальчонка протянул отцу садок.

Обнаров небрежно бросил садок в лодку.

– Наше вам почтеньице, Константин Сергеевич, – приподнял кепку Галимский.

– Василич, от тебя я такого свинства не ожидал!

– Ладно, Костя, делов-то… – начал добродушно дед.

– Ты перестал головой думать. Ребенка в лодку без спасательного жилета посадил! – грубо оборвал его Обнаров. – Егор, иди ко мне! Иди сюда, я сказал!

– Нет. Ты сначала должен помочь Полине.

– Не надо, Егор. Я сама.

Она спрыгнула в воду.

– Ой! Какая холодная! Доброе утро, сосед.

Обнаров не ответил. На берегу Полина села на поваленное ветром дерево и принялась снимать полные воды резиновые сапоги, одолженные у Галимского.

Обнаров подхватил сына на руки и понес к берегу.

– Замерз? Ну-ка, руки дай. Теперь щеку, нос…

– Папа, я так рад, что ты приехал! Ты больше не уедешь?

– Не уеду.

– Ура!!!

– Заледенел весь. Курточка тоненькая. Почему ты без серого вязаного свитера? А спортивки почему под штанишки не надел? Почему жилет спасательный не надел? Егор, это безответственно!

– Пап, я так рад, что ты приехал! – сынишка обнял его, прижался щекой к отцовской щеке. – Я очень скучал без тебя! Идем, я познакомлю тебя с Полиной. Она мой друг. Это она рыбалку организовала. Круто, пап, правда?!

– Блеск! Садись в машину. Я тете спасибо скажу.

– Но я должен вас познакомить.

– Бегом в машину, я сказал! – повысил голос Обнаров.

От его колючего, надменно-пренебрежительного взгляда ей стало неуютно.

– Значит, вам я обязан головной болью? – отнюдь не любезно осведомился Обнаров.

– Мы чудесно провели время. Ваш сын просто прирожденный рыбак.

– А вы просто прирожденная дура! – едко выдал Обнаров. – Кто вы? Журналистка? Буйнопомешанная поклонница? Подбираться ко мне через ребенка низко и подло! Рыбалку она затеяла! Чем вы думали?! А если бы ребенок за борт упал? А если бы он, забрасывая удочку, поранился? Он же еще маленький! Утренники сейчас сырые и холодные. Ребенок без теплой одежды. Куда вы смотрели? Мой сын наверняка простудился! Как вы вообще посмели приблизиться к моему ребенку?! Вы просто… – и Обнаров добавил несколько сравнительных эпитетов, не подлежащих переводу на литературный язык.

– Помилосердствуйте, я все же женщина.

– Какая ты женщина?! Кошка ты драная!

– Папа, не обижай Полину. Так же нельзя! Ты же сам говорил, что…

– Сядь в машину, я сказал! Не вылезай оттуда! – рявкнул Обнаров. – Не лезь во взрослые разговоры!

– Прекратите орать на ребенка! Вы не имеете на это права, – с нажимом произнесла Полина.

– Я не имею права?! – изумился Обнаров.

– Вы бросили его на престарелую бабушку. Вы не можете вспомнить, когда в последний раз с ним рыбачили, играли, просто книжку читали! Вам так повезло в жизни! У вас есть сын. Так наслаждайтесь же каждой минутой общения с ним, чтобы потом не корить себя за беспечность! Конечно все. Понимаете? Слава, роли, деньги, хоромы, шмотки, побрякушки, и те, что блестят, и те, что возят ваш зад. Мы продолжаемся только в наших детях. Вернее, в их памяти. Мы живем ровно столько, сколько дети помнят о нас. Вы хотите, чтобы о вас забыли еще при жизни?

У него было такое чувство, будто он получил хороший удар в солнечное сплетение.

Обнаров опустился на песок там же, где и стоял, и растерянно усмехнулся.

– Пап, правда, она классная?! – сын подкрался сзади и обнял его.

Он погладил маленькие тонкие ручонки, обвивавшие шею, поцеловал.

– Где ты откопал эту злую тетку, которая сейчас построила меня, точно маленького?

Егор звонко рассмеялся.

– Тебе смешно, да? А вот мне, сын, не очень. Мне стыдно. Она ведь правду говорила. Умная тетка.

Обнаров посмотрел вслед Полине, и на душе стало неуютно и совестно.

– Тебе надо с нею помириться. Полина хорошая, добрая и очень веселая. Она так здорово про самолеты рассказывает! Она мне обещала настоящую модель Су-27 подарить. Пап, от самого летчика-испытателя! Представляешь?! А еще мы будем игрушечный вертолет запускать. Полина сказала, он совсем, как настоящий, только уменьшен в несколько раз. Круто, да?! Я так рад, что мы познакомились!

Обнаров поморщился.

– Пап, она же женщина, а ты накинулся на нее, как на задиристого мужика. Ты же сам говорил, что каждая женщина считает себя самой красивой, а ты Полину обозвал драной кошкой. Пап, это ж не дело…

– Давай теперь ты меня воспитывай!

– Ты просто устал и переволновался. Но со мною же все хорошо! А с Полиной тебе действительно помириться надо. Она наша соседка. Она любит готовить, любит театр и кино. Так что у вас много общего!

– Ничуть не бывало, – Обнаров несогласно замотал головой. – Кино с театром я не люблю, я там работаю. Это, Егор, разные вещи. Готовлю я по необходимости. Больше некому. Ты же только и умеешь, что яйца сварить, да еще покупные пельмени. Так что ничего общего.

– Пап, а ты как себя чувствуешь? Сердце не частит? Дыхание не замерло?

– Нет, а что?

– Это плохо.

– Почему плохо?

– Пойдем лучше рыбу жарить.

– Да, это будет отменный завтрак!

– Старика Галимского позовем и Полину.

Обнаров недовольно посмотрел на сына.

– Но мы же вместе ловили… – просительно уточнил он.

– Если это тебе доставит радость… Завтракай со своей злой теткой, с Галимским, а я отоспаться должен.

– Ты же хозяин дома. Как же гостеприимство?

– Ты мой заместитель. Я почти трое суток не спал.

На завтрак Обнаров из своей мансарды так и не спустился.

Он сидел в беседке с томиком Алессандро Барикко и вполглаза читал, вполглаза приглядывал за Егором.

На залитым солнцем берегу озера сын играл с Полиной в бадминтон. Рыжий пес Тихон с громким заливистым лаем носился по лужайке туда-сюда, пытаясь поймать волан. Но волан падал редко, чего пес никак понять не мог, оттого волновался и лаем призывал к порядку. Собачьи старания игроков веселили, и они хохотали от души.

«Кажется, Егору действительно с нею хорошо… – исподтишка наблюдая за игрой, подумал Обнаров. – «Друзья»… Что сын нашел в ней? Серая мышка. Даже не красится. Задница, правда, роскошная. А плечи… Плечи слишком мужские. В тренажерном зале, наверное, занимается».

Наконец, Егор промахнулся, и волан улетел к самой воде. С лаем и сопением Тихон подлетел к добыче, взял волан в зубы и, сбавив темп, степенно и даже как-то торжественно понес волан Егору.

– Надо же, научили… – улыбнулся Обнаров и стал читать дальше.

– Ой, молодец! Ой, хороший пес! – опять донеслось до уха Обнарова.

Обнаров опять отвлекся и посмотрел на берег. Полина по-свойски трепала Тихона по холке.

«И не боится…» – с любопытством наблюдая эту сцену, отметил он.

– Подожди, Егор. Подожди минутку. Я ему конфетку дам. Он же старался!

– Я тоже старался! – мальчишка скорчил смешную рожицу. – Мне тоже конфетка полагается!

– Обязательно! Держи.

– Полина, теперь идем запускать вертолет. Ну, пожалуйста! Пожалуйста!

– Тихон нам вчера лопасти несущего винта погнул. Сейчас исправим и полетим.

«Кулибины! Это становится просто невыносимым…» – Обнаров захлопнул книжку и пошел в дом.

После обеда мать отправила его за хлебом.

Соседняя деревня, в которой был магазин, находилась всего в шести километрах. Дорога была ровной, грунтовой, поездка – необременительной.

Обнаров хотел, как всегда, взять с собой сына. Егор любил ездить с ним. Но тут, совершенно неожиданно, у сына нашлись какие-то свои, более важные дела.

Набрав запрещенную, но обычную для себя на этом участке дороги сотню, Обнаров гнал по пустой дороге, поднимая следом клубы плотной рыжей пыли.

Магнитола голосом популярного шансонье ненавязчиво мурлыкала что-то про пьяную вишню, как лекарство от сердечных ран, гонимые ветром желтые листья летели в лобовое стекло, светило солнце, утопая в бездонном голубом небе. Было спокойно и хорошо.

Еще издали на обочине дороги, сразу за мостом через залив, Обнаров увидел темно-зеленый джип. Левое заднее колесо джипа было спущено, багажник открыт, а хозяин, вернее, хозяйка, доставала из багажника запаску.

«Приехала, голубушка…» – усмехнулся Обнаров.

Женщин за рулем он, мягко говоря, не любил. У него была целая теория на этот счет. Расхожий эпитет «обезьяна с гранатой» был, пожалуй, самым мягким в его лексиконе.

Нет, останавливаться и помогать менять колесо он отнюдь не собирался. Просто, отдавая дань водительской вежливости, притормозил, чтобы пыли было поменьше. Именно в тот момент, когда машины поравнялись, в водителе джипа он узнал Полину. Конечно, проехать мимо не позволили рамки приличия.

– Ключи есть или свои достану? – спросил Обнаров, выходя из машины.

Полина поставила рядом с запаской домкрат, бросила коричневый кожаный чехол с инструментом и, безразлично глянув на Обнарова, плохо скрывая иронию, произнесла:

– Теперь уж я точно не пропаду!

Она надела матерчатые перчатки и, не обращая на соседа более никакого внимания, методично и ловко приподняла на домкрате левую часть автомобиля, после чего профессионально сняла проколотое колесо и поставила запасное.

Это была не работа. Это была песня. Сраженный, Обнаров мог поклясться, что он не сделал бы лучше.

– Вы просто амазонка! – сказал Обнаров и улыбнулся, наблюдая, как, подкачав колесо стареньким механическим насосом, Полина манометром проверяла давление воздуха в шине.

Она сняла перчатки, протянула ему.

– Пожалуйста, помогите мне положить колесо в багажник.

Обнаров с удовольствием подчинился.

– Кажется, я начинаю понимать, почему вы моему сыну так понравились.

Полина захлопнула багажник.

– Спасибо, что помогли, Константин Сергеевич.

Он усмехнулся.

– Вы же сами все сделали.

– До свидания.

Она открыла водительскую дверь.

– Полина! – позвал он.

– Да.

– Спасибо вам за Егора. С вами он просто ожил.

– Егор не по годам умный мальчик. Очень добрый, внимательный и воспитанный. С ним приятно общаться.

Обнаров кивнул.

Где-то высоко над ними, в пронзительной осенней синеве, точно на мольберте, белыми росчерками застыли две чайки. Они громко перекликались между собой, неспешно парили, чутко ловя крыльями теплые, восходящие от земли потоки воздуха. Вознесенные в бездонную высь, возвращаться на грешную землю они не спешили.

– Люблю это время года. Лес пахнет по-особому. Желтые и красные кляксы деревьев на голубом. Небо, бездонное и чистое, праздничное. Даже не верится, что совсем скоро ударит мороз, озеро замерзнет и кругом будет только черный голый лес, белый снег и низкое серое небо, – чтобы заполнить неуютную паузу, сказала она.

Обнаров нервно сцепил руки, хрустнул костяшками пальцев.

– Полина, тем утром я…

Она положила свою теплую и, как ему показалось, невесомую руку на его сцепленные в замок и побелевшие от напряжения пальцы, мягко произнесла:

– Не терзайтесь. Я уже забыла.

– Спасибо!

Сев за руль, он деликатно пропустил соседку вперед, чуть выждал, когда на дорогу осядет облако пыли, и поехал следом. Он надеялся встретить Полину в магазине, но там ее не было. Обратная дорога была монотонной и пустой.

– …Так закончилась эта добрая история про щенка Тишку и его верных друзей: неугомонного поросенка Хрюся и быстрого, как ветер, жеребенка Воронка.

Обнаров закрыл книжку и посмотрел на сына. Сын улыбался каким-то своим детским мечтам. Он склонился к нему, поцеловал в щеку.

– Спи, мой родной, спокойной ночи.

– Пап, а ты Полине сегодня колесо менять помогал?

– Твоя Полина меняет колеса, как заправский автомеханик. Погоди… – Обнаров подозрительно посмотрел на сына. – Ты откуда знаешь про колесо? Полины же еще нет дома.

Сын невозмутимо пожал плечами.

– Тоже мне бином Ньютона! Я у деда Галимского железяку, похожую на шип, из гаража спер и под колесо полининого джипа подложил. У нее же «бескамерка». Галимский сказал, что спустит через километра два. Так где она остановилась? До моста-то доехала?

Обнаров растерянно смотрел на ребенка.

– Ты что творишь, маленькое чудовище?!

– Надо же вас как-то друг к другу приближать. Полина была бы мне отличной мамой.

– Я понял. Сейчас же спать! Завтра поговорим серьезно. Чувствую, без меня ты совершенно от рук отбился.

Обнаров погасил свет.

– Пап, а ты Полину поцеловал? Там, на дороге…

– Нет.

– Зря, – вздохнул Егор с сожалением. – Ей бы понравилось. Я смотрел запись на видеокассете. Вы с мамой здорово целуетесь! Она от этого такая счастливая была…

– Еще слово, и кому-то по заднице. Немедленно спать!

Обнаров пошел вниз, где на кухне еще хлопотала мать.

– Уснул? – негромко, точно боясь разбудить внука, спросила Марта Федоровна.

– Если бы! – раздраженно бросил Обнаров. – Все твое сюсюканье, мама! Растет черт-те что!

Он сунул сигарету в рот и пошел на крыльцо.

Несмотря на погожий осенний день, к ночи небо затянуло плотными облаками. Ночь была на удивление темной и холодной. Казалось, в целом мире не осталось ничего, кроме густой и сырой черноты.

Прикрывшись ладонью от ветра, он щелкнул зажигалкой, закурил. Крепкий аромат сигареты штурмом ворвался в легкие. Обнаров чуть кашлянул, поежился от ночной прохлады, прислушался. Ни крика птицы, ни стрекота кузнечиков, только жесткие пронизывающие насквозь порывы ветра.

«Пожалуй, растащит всю эту хмарь к утру. Подморозит…» – подумал он.

В кромешной темноте тихонько скрипнула калитка. До чуткого слуха Обнарова донесся шепот:

– Константин Сергеевич!

– Полина?

Обнаров зажег фонарик.

Торопливые шаги. Сдержанное:

– Извините, что так поздно.

Соседка была босиком. На ней была легенькая футболка и короткие летние шорты.

– Что случилось?

– Если б я знала… – Полина зябко поежилась. – Ощущение, точно схожу с ума. Константин Сергеевич, только не смейтесь. Это началось три дня назад. Я приехала поздно, очень устала и легла пораньше. Я уснула. Проснулась оттого, что по чердаку кто-то ходит. Мой ужас я не передам! Я не уснула до утра. Утром я почти поверила, что шаги мне почудились или приснились. А сегодня… Сейчас…. Опять эти шаги! Даже потолок под шагами скрипит! Что это может быть?!

Обнаров снял свитер, протянул Полине.

– Наденьте. На вас больно смотреть.

Осмотр жилых помещений дома и хозпостроек посторонних не выявил.

– Нужно немного подождать, – осторожно предложила Полина.

– Вход на чердак с улицы?

Полина кивнула.

– Если только… – начал Обнаров.

– Тише! Вы слышите? – Полина инстинктивно ухватилась за рукав его рубашки.

Обнаров прислушался. По доносившимся с чердака звукам было ясно, что на чердаке действительно кто-то есть. Совершенно отчетливо можно было разобрать чье-то шевеление, а потом шаг, другой…

– Константин Сергеевич, заприте дверь! – взволнованно прошептала Полина.

– Ты знаешь, никогда черта не видел. Пойду, посмотрю.

Полина схватила кочергу и с опаской ступая, пошла следом.

Не дав себе времени испугаться, Обнаров поднялся на крышу сарая и, подсвечивая себе фонариком, пошел к лазу на чердак.

– Чудище ты недоделанное! Ты кто? – спросил он, поймав в луч света обросшего, одетого в потрепанный грязный брезентовый плащ мужика.

Мужик не ответил. Он закрылся от света руками и попятился назад, к месту, оборудованному под лежак.

– Константин Сергеевич, что там? – крикнула с низу Полина.

Он не ответил. По-прежнему слепя непрошенного гостя фонарем, Обнаров подошел к нему ближе и грубо спросил:

– Ты кто такой? Отвечай быстро. Повторять не буду. Дам в ухо.

– Матвей я. Кузичев моё фамилие.

– А здесь ты что делаешь, Кузичев Матвей?

– Так… – мужик замялся. – Хозяйка ваша печку топит. От печки тепло. Труба горячая. Сплю я тутава.

– Спишь…

Обнаров зло усмехнулся.

– Точно так, хозяин.

Мужик указал на устроенный из старых книг, газетных подшивок и старого матраца лежак.

– Какого ж ты х… – Обнаров запнулся, невольно обернулся в сторону Полины. – Почему ты именно здесь решил устроить себе ночлежку?

– Так моя бывшая дом-то этот продала. Мне ж куда? Пока тепло было, я в шалаше на озере жил. А холодать стало, куда ж мне от родного дома? Я ж его этими вот руками строил!

И мужик предъявил Обнарову растопыренные пятерни.

– Ой, разжалобишь! Значит так, Матвей Кузичев, забирай вещички и вниз спускайся. Я тебя внизу жду.

– Ужель на улицу погоните, хозяин? К утру мороз будет.

– Я сказал, манатки собирай! – сквозь зубы процедил Обнаров. – В бане переночуешь. Иначе я тебя просто выкину! Усёк?

Мужик сорвал картуз с головы.

– Премного благодарен, хозяин. Я, если надо, и по плотницкой части могу, и лудить посуду могу, и лошадь подковать могу, и…

– Матвей, я не садист, но если ты еще раз в дом заберешься, – Обнаров сунул мужику под нос кулак. – Ты понял?

– Понял, хозяин. Понял. Простите. Не со зла я. Дом-то пустовал. Вот я и влез. Не хотел беспокойство чинить… – покладисто говорил тот и, собрав подмышку нехитрое имущество, пошел спускаться вниз.

Стоя уже на земле, перед домом, мужик рассыпался в извинениях уже перед Полиной, заверив, что больше не побеспокоит ее. Женщина с опаской разглядывала непрошенного гостя.

– Вот он, твой монстр… – усмехнулся Обнаров. – Совсем не страшный. Иди баню топи, чудило! До утра дотянешь. Утром будем решать, что с тобой делать. Жить-то тебе где-то надо.

С охапкой дров Кузичев Матвей проворно исчез в бане.

Полина вздохнула.

– Вот что бывает, когда мужика рядом нет…

Её легкая ирония ему понравилась. Понравились ее доверчиво распахнутые глаза, едва уловимый трепет. Обнаров лукаво прищурился, в глазах заиграли черти.

– Я слышал, что с наступлением темноты амазонки теряли свою воинственность и становились нежными и страстными.

Его поцелуй был настойчивым и чуть-чуть нахальным. Она не возражала. Потом они ушли в дом, пили коньяк, смеялись, вспоминая придуманные страхи, потом оказались в постели.

Утром Полина разбудила его, когда рассвет едва забрезжил. Она была одета и готова к отъезду.

– Привет, амазонка!

– Я уезжаю.

– Почему сейчас?

– Работа.

– Я пробуду здесь еще две недели. Я очень хотел бы, чтобы ты осталась. Возьми больничный, придумай что-нибудь! Пожалуйста, Поленька.

Обнаров привлек ее к себе, легонько поцеловал в губы.

– Ты очень красивая.

Она отстранилась.

– Дом закрой. Ключ под камень на крыльце положи. Егорке передай мое «До свидания».

– Полина, что происходит?

Он взял ее за плечи, она отвернулась.

– Так, стоп! В чем дело?

По ее щекам заструились слезы. Она сделала движение, чтобы уйти. Он поймал ее за руку.

– Мне было необыкновенно хорошо с тобой этой ночью. Мне очень важно, чтобы тебе было хорошо со мной. Но ты плачешь. Значит, я чем-то обидел тебя. Я должен понять, чем? Мне это важно.

– Отпусти меня!

Он не отпустил.

– Поленька, мы же взрослые люди. Что стряслось-то? Что я сделал не так? Я еще отъезд понять могу. Но после проведенной вместе ночи твои слезы, это же мне, мужику, как пощечина, как пинок под зад. Значит, грош цена мне. Нежная моя, милая девочка, что же я ночью сделал такого, что на утро в слезах ты бежишь от меня?

Она обняла его, прижалась мокрой щекой к его колючей щеке.

Он держал ее в объятиях, нежно гладил по волосам, а она все плакала и плакала, не переставая.

Потом она отстранилась. Он не удерживал. Она взяла сумку и, не оборачиваясь, ушла.

Она не смогла сказать ему, что ночью в порыве нежности, он называл ее именем покойной жены. Она плакала, потому, что чувствовала, что в его сердце нет места для Полины.

Он стоял все там же, совершенно неподвижно, тупо смотрел на закрывшуюся за Полиной дверь. В душе появилось и росло чувство сожаления.

Он шел домой по покрытой белым инеем траве. Трава жалобно скрипела под ногами. Мир стал черно-белым. Тяжелые, нависшие над миром небеса были молчаливы и сердиты.

– Доброго утречка, хозяин!

Обнаров вздрогнул, поднял голову и увидел Кузичева Матвея. Мужик сидел на лавочке у калитки.

– Новость слыхали? Вчера вечером под Уральском самолет с футболистами разбился. Сорок три человека погибло. Только что в новостях сказали. Я по приемнику слышал.

– Все разваливается… – проворчал Обнаров.

Он открыл калитку, остановился.

– Матвей, есть хочешь?

– Не отказался бы, – чуть смущенный такой заботой, сказал Кузичев.

– Пойдем.

В корзинку, предназначенную для пикников, Обнаров сложил хлеб, овощи, кусок тушеного мяса и вынес ожидавшему у дверей мужику.

– К одиннадцати на центральную усадьбу, к колхозной конторе подходи. Дом тебе купим.

Оставив мужика с этой новостью и открытым от изумления ртом, Обнаров запер дверь и, тихонько ступая, пошел наверх, к сыну.

Сынишка спал, лежа на спине, раскинув в стороны руки. Обнаров лег рядом на краешек дивана. Он долго смотрел на ребенка, потом осторожно, чтобы не разбудить, поцеловал его ручонку. Сын тут же открыл глаза.

– Пап, ты уезжаешь?

– Нет. С чего ты взял?

– Точно не уезжаешь?

– Точно.

– От тебя Полиной пахнет.

Обнаров смутился.

Сын обнял его.

– Я очень люблю тебя, пап.

– Я тоже тебя люблю. Очень-очень.

Он поцеловал сына в макушку и стал гладить по ежику волос.

«Может быть, так и надо? Может быть, Богу виднее… – думал он. – Может быть, нужно жить только сегодняшним днем? Видимо, я уже выбрал свой лимит счастья…»

Глава 8. Амазонка

Контрольные испытания авиалайнера нового поколения были поручены летчику-испытателю первого класса Полине Леонтьевне Задорожной. Задорожной предстояло выполнить ту же программу испытаний, которую до нее завершил ведущий летчик-испытатель Игорь Леднёв, только в максимально сжатые сроки и в максимально насыщенном ритме.

Программа предусматривала оценку работы новой системы управления торможением лайнера, оценку его скороподъемности, а также маневренности и управляемости на различных режимах полета, в том числе в полете с критическим углом атаки. Еще предстояло оценить экспериментальное навигационное оборудование.

График работы был плотный, с его выполнением запаздывали, но нужно было уложиться строго в установленный срок. Задорожной было уже выполнено четыре полета, сегодня был намечен пятый – завершающий.

Машина была передовым словом в развитии пассажирского авиастроения. На нее возлагались большие надежды и в плане эксплуатации на внутренних авиалиниях, и в плане экспорта. Предполагалось, что она полностью заменит работающие у нас, но почти выработавшие летный ресурс заокеанские «Боинги» и старый отечественный парк «Ту». За ходом испытаний пристально следили и в министерстве, и в правительстве, торопили, потому постоянно дергали отчетами, докладами и личным присутствием на испытательном аэродроме.

Вот и сегодня, несмотря на ранний час, солидная делегация важных чиновников восседала на командном пункте. С озабоченными лицами и чашками кофе в руках они прислушивались к выведенным на громкую связь переговорам «борта» с руководителем полетов, вглядывались в идеальные формы крылатой машины, стоящей на взлетно-посадочной полосе.

– Завершающий испытания полет «07-го» будет проходить на тринадцати тысячах, – пояснял чиновникам начлёт Иван Семенович Гораев. – Предстартовая подготовка экипажем завершена. Производится прогрев на повышенных оборотах и опробование двигателей. Сейчас вы увидите, как «07-й» идет на взлет.

В огромное панорамное, точно витрина-аквариум, окно было хорошо видно, как белоснежный лайнер охотно двинулся с места, сначала неспешно, потом все быстрее и быстрее побежал по взлетно-посадочной полосе, как грациозно приподнял нос и как, дождавшись скорости отрыва, изящно взмыл в небо. Гул турбин плотным одеялом укрыл землю.

Начлет вскинул руку, посмотрел на часы.

– Ну, с Богом, ребята.

Когда летчик занимает свое рабочее место за штурвалом, его жизненное пространство сужается до размеров кабины самолета. С того момента, когда крылатая машина идет на взлет, летчик и самолет, как объекты материального мира, перестают существовать отдельно друг от друга. Каждой клеточкой своего тела летчик чувствует огромное тело своей крылатой машины, а лайнер чутко ловит команды пилота. В течение всего полета они едины. Только так они могут эффективно сосуществовать.

Взлет проходил штатно.

– Командир, скорость принятия решения, – следуя инструкции, доложил «второй».

– Взлетаем!

Что что-то случилось в последнюю секунду перед отрывом – она поняла сразу. Самолет «подсел». Нет, легкий толчок, пробежавшая по корпусу вибрация не назвали причины. Они были лишь следствием, реакцией живого организма самолета. Реакция пилота была мгновенной:

– Бортинженер, видео на шасси!

Лайнер шел в наборе, с каждой секундой все удаляясь и удаляясь от земли.

– Командир! – крикнул бортинженер Женя Седов. – Правую тележку шасси будто ножом срезало.

«Этого еще не хватало!» – подумала Задорожная и как можно спокойнее спросила:

– По какому месту срезало?

– По стакану.

– Женя, стойка уберется?

– Должна.

– Убрать шасси.

Сопровождаемое звуковым оповещением загорелось привычное красное табло «Шасси убраны».

– «База», я – «07-й». Взлет произвел. Высота 200. При отрыве повреждена основная правая стойка шасси. Срезало «тележку». Разрешите следовать в зону испытательного полета и работать по утвержденной программе. Как поняли? Я – «07-й». Прием, – доложила Задорожная.

Земля откликнулась тут же:

– Понял вас, «07-й». Видим вашу колесную тележку на полосе. Следуйте прежним курсом. Ждите указаний.

– И что мы будем делать? – тоном, абсолютно безразличным к произошедшему, спросил второй пилот Слава Новгородцев.

– И что мы будем делать? – спросил начлёт Гораев руководителя полетов.

– Иван Семенович, ты же знаешь: сливай керосин и на посадку.

– Веня, пойми, это – завершающий программу испытаний полет. Работы на два часа. Я в Задорожной как в себе самом уверен!

Иванов усмехнулся.

– Веня, если ты сейчас их посадишь, программу испытаний мы сможем продолжить месяца через три. Пока ремонт, пока контрольный облет после ремонта, пока комиссии и согласования… Генеральный министра к шестнадцати часам ждет. Приготовился принимать награды, подарки и поздравления. Банкетный зал готов. Гости съезжаются. Представляешь, какой вой сейчас поднимется?! Все огребем по полной!

– Я тоже не дерзну доложить генеральному, что мы выпали из графика.

Руководитель полетов поправил наушники, щелкнул тумблером на пульте управления воздушным движением.

– «07-й», я – «База». Работайте по утвержденной программе испытаний. Ждите рекомендаций на посадку.

Генеральный конструктор Антон Давыдович Сурин был не в духе. Оглядев собравшихся в его кабинете технарей, чиновников от министерства и представителей летно-испытательного центра, он гулко припечатал пятерней по начищенному глянцу стола и, не обращаясь ни к кому персонально, резко сказал:

– Докладывайте!

– Мы со всей тщательностью осмотрели тележку, причина поломки – технологический дефект литья. Проще говоря, заводской брак. Кстати, в Толмачеве два месяца назад было аналогичное происшествие. Я уточнил: комплектующие из одной партии.

– Дожили! – сказал Сурин.

– А я еще на стадии проектирования, когда самолет на кульмане [63] был, предупреждал, что шасси нужно парные делать, по две тележки с каждой стороны. Меня никто не слушал. Дальность, мол! Грузоподъемность! Мол, добирать за счет прочности конструкции будем! Чего хотели, то и имеем! – сказал ведущий конструктор Геннадий Иосифович Гец.

– Ладно… Виноватых найти успеем. Какие будут предложения по ситуации?

– А чего тут нового? Сажать на брюхо, на грунт, слева от взлетно-посадочной полосы, – сказал начлет.

– Я бы напомнил господину Гораеву, что в этом случае машина выйдет из строя минимум на полгода! – язвительно заметил чиновник от правительства. – У нас нет таких сроков.

Начлет фыркнул, с излишней горячностью сказал:

– Любезнейший Геннадий Иосифович, самолет, видите ли, не луна. Он бесконечно висеть в небе не может. Ему садиться надо! Хотя бы изредка!

– Что инженеры думают? – спросил генеральный и уперся взглядом в группу оживленно споривших молодых людей. – Петров?

– Наше предложение: сажать самолет на оставшиеся основную левую и переднюю стойки. На посадке правая стойка подогнется. Мы сэкономим время и средства на восстановлении самолета. Мы тут посчитали…

– Опасность возникновения пожара вы учли?

– Не думаем, что…

– Вы предлагаете бред. Чистый бред! – вскочил молоденький инженер, но, спохватившись, тут же покраснел и сел на место.

– Маринин, твои соображения. Почему «бред»?

Теперь генеральный в упор смотрел на молоденького инженера. От пристального внимания генерального и снисходительного любопытства остальных присутствующих парень покраснел еще больше.

– Антон Давыдович, я кандидатскую защитил по прочности металлов. Вот мои расчеты, – и, подойдя к генеральному, Маринин положил на стол перед ним мелко исписанный листок. – На посадке, при первом касании с землей стойка ткнется в бетон, возникнет крутящий момент, машину развернет, и можно будет собирать кости. Если я не прав, увольняйте! – по-мальчишески вскинув руку, сказал он.

Присутствующие зашумели, обсуждая столь резкое заявление.

– Сколько они в полете? – спросил генеральный.

– Час сорок восемь.

– Думайте! Из-за головотяпства смежников машину потеряем!

Жареная картошка была рассыпчатая, с хрустящими светло-коричневыми корочками, как он любил. Леднёв поставил сковородку в центр скромно сервированного стола.

– Батя, иди завтракать!

Шарканье шлепанцев по паркету, старческое подкашливание. Наконец, красивый седовласый старик с явной выправкой военного, держа газету в одной руке и очки в другой, появился на пороге кухни.

– Игорюха, ты чего это со службы сбежал? Летать разонравилось?

Леднев улыбнулся, с наигранной веселостью сказал:

– Так отдыхать тоже надо!

– В день контрольного испытания твоего, между прочим, самолета! Ну-ну…

Старик сел за стол, степенно водрузил очки на нос и расправил газету.

– Знаю я, чего ты дома сидишь. С Полиной боишься увидеться?

– Батя!

– Не прошла, видно, юношеская любовь.

Леднев поставил тарелку с картошкой отцу. Сам сел напротив. Своя тарелка так и осталась пустой.

– Молодец, Полина! Сколько успела, пока вы не виделись! Военный летчик-испытатель высшей квалификации. За плечами шестнадцать типов самолетов. К вашей фирме прикомандировали для выполнения задания государственной важности! Твою работу проверяет. Мало ли чего по молодости, по глупости-то бывает? Молодые были. Амбиций – море. Теперь угомониться пора. Поди, подполковники оба!

– Мы завтракать будем или ты мне будешь морали читать?

– Тебе хоть читай, хоть записывай «морали»! Все без толку. Женился бы на Полине, внучат, мне на радость, нарожали бы. Сам был бы счастливым, Полину бы счастливой сделал. Вишь, замуж не вышла. Про тебя, дурака, помнит.

– Батя, давай я сам как-нибудь.

– «Как-нибудь…» У тебя только работа отлично получается. Личная жизнь всегда была «как-нибудь»!

Старик сердито отодвинул тарелку.

– Не хочу я твоей картошки. Супу полининого хочу!

– Посадят нас на брюхо. К гадалке не ходить. Жаль терять такую машину! – второй пилот любовно погладил штурвал. – Зверь-машина! Уже как-то сроднились.

Новгородцев был прав. Ей тоже нравилась эта машина. Нравилась устойчивостью и скороподъемностью, надежностью в закритических режимах и простотой в управлении. Лайнер на удивление покладисто и терпеливо выполнял все, что требовал от него человек.

– Женя, дай на компьютер питание шасси.

– Есть, командир. Один секунд, – тут же откликнулся бортинженер.

На экране планшета-компьютера Задорожная фломастером поставила две метки.

– Женя, вскрываешь электропанель, отсоединяешь синий кабель вентиляции кабины. Образуется проем. Через него здесь, – она ткнула пальцем в первую метку, – перерубаешь цепь электропитания шасси, а здесь, – она указала на вторую метку, – закоротишь концы напрямую. Мысль улавливаешь?

Бортинженер почесал затылок.

– Получается, левая «нога» выйдет, передняя выйдет, а покалеченная останется в гондоле. Крепеж на втором уровне жесткости надо высверливать.

– Есть чем? – спросила Задорожная.

– Обижаешь, командир. Сделаем, на раз!

– Второй пилот?

Задорожная выжидающе смотрела на Новгородцева. Тот с сомнением пожал плечами.

– Теоретически возможно. Практически… Этого никто никогда не делал.

– Ясно. Курс двести восемьдесят. Снижаемся до четырех тысяч. Женя, предупреждаю, кабель вентиляции кабины с кабелем электропитания правых двигателей не перепутай. Не обесточь. Внимательнее!

– Понял! «Мы рождены, чтоб сказку сделать былью…»

Минут двадцать спустя, рукавом отирая пот со лба и щек, бортинженер доложил:

– Готово, командир!

– Курс двести семьдесят. Снижение до трех тысяч. Идем домой. Приступить к предпосадочной подготовке. Подготовить кабину к аварийной посадке.

В наушниках щелкнуло, и сквозь шорох эфирных помех донесся тревожный голос земли:

– «07-й», я – «База». Как слышите меня? Прием.

– Как раз вовремя, – недовольно сказала Задорожная. – «База», я – «07-й». Слышу вас хорошо.

– «07-й», доложите обстановку», – потребовала земля.

– На борту, как в гареме, полный порядок. Программа полета выполнена полностью. Идем домой. Я – «07-й». Прием.

Земля выдержала паузу, потом голосом генерального конструктора, минуя условности, произнесла: «Полина Леонтьевна, это Сурин. Принято решение сажать вас на грунт, на фюзеляж, слева от взлетно-посадочной полосы. Второго пилота и бортинженера придется катапультировать».

– Здравия желаю, Антон Давыдович! Спасибо за рекомендации. Буду производить посадку на левую и переднюю стойки. Правая обесточена, на замке. Заодно руль направления с новыми тормозами оценим. Экипаж оставляю на борту. Нахожусь на подходе. Видите меня? Готовьте вторую полосу. Прием.

Земля тут же рявкнула: «Отставить, «07-й»! Уходите на второй круг!»

Задорожная усмехнулась, поймала выжидающе напряженный взгляд Новгородцева.

– Я – «07-й». Прошел высоту принятия решения. Нет керосина на второй круг, – соврала она. – Кроме меня, бортов в воздухе нет. Так что будьте любезны! Иду на посадку.

Прежде чем земля смогла оценить принятое Задорожной решение, самолет показался над полосой.

– Отключаю кислород. Включаю аварийное освещение. Второй пилот, на посадке: неиспользование тормозных щитков, неиспользование реверса, задержка опускания правой плоскости. Как поняли?

– Понял, вас.

– Бортинженер! Строго по моей команде после касания и выдерживания направления вырубаешь левые двигатели.

– Есть!

– Потом, строго по моей команде, вырубишь правые. Как понял?

– Все понял, командир.

– Торможение от педалей рабочей стойки.

– «07-й», принимаем вас на вторую полосу, – сказала в наушники земля и добавила после паузы голосом руководителя полетов: – Ох, не завидую вам, братцы. Начальник летно-испытательного центра рвет и мечет.

Лайнер уверенно приближался к полосе. Уходили последние метры высоты.

– Командир, тридцать, двадцать пять, десять…

– Спокойно, Слава! Ювелирненько, как на экзаменах в школу летчиков-испытателей…

Лайнер плавно коснулся бетона левой тележкой шасси и побежал по взлетно-посадочной полосе.

– Слава, держим! Держим!

Скорость гасла медленно.

Теперь, на земле, нужно было сделать все строго вовремя. Промедление или поспешность будут стоить не только разбитой машины, но жизни. Права на ошибку экипаж не имел.

– Есть касание передней стойки!

– Вырубай левые!

Лайнер тут же отреагировал, плавно пошел в левый разворот.

– Вырубай правые! Слава, тормоз! Тормоз!!! Держим!!!

Торможение ускорило разворот. Самолет сошел с полосы. Правое крыло летело над землей все ниже и ниже. Наконец, оно осторожно опустилось, зачертило краем по траве, оставляя за собой неглубокую вспаханную бороздку, и, провиснув, замерло, чуть виновато.

От административных зданий к самолету мчались пожарные, скорая и машина техпомощи.

– Командир… – и Новгородцев сделал выразительный жест, точно щелчком пальцев сбивал звездочку с погон.

– Какого черта вы творите, я вас спрашиваю?! – орал начальник летно-испытательного центра Роман Михайлович Шнуров, туда-сюда расхаживая по кабинету перед стоящей по стойке «смирно» Задорожной. – Кто дал вам право рисковать техникой и, главное, людскими жизнями?! Кто дал вам право на неподчинение приказу?! Кто дал вам право врать про отсутствие горючего и якобы создание в связи с этим аварийной ситуации на борту? Вы отдаете себе отчет, чем все это пахнет?!

– Так точно! Мои действия были исключительно профессиональными. Это подтвердит любая комиссия. Методика посадки мне хорошо известна. На посадке ни машиной, ни людьми я не рисковала. Вам даже отписываться не придется. Если бы на моем месте был мужик, Роман Михайлович, вы бы его хвалили за наглость. Еще бы и руку жали.

Начальник резко развернулся на каблуках, подскочил к Задорожной

– Что-о?! К черту! К дьяволу! Воспитательницей в детский сад! Убирайтесь!

– Есть!

В дверях она столкнулась с генеральным конструктором Суриным, поспешно посторонилась, пропуская его в кабинет начальника центра.

– Вы куда, Полина Леонтьевна?

Полина козырнула.

– В детский сад, Антон Давыдович.

– У вас же, по-моему, нет детей.

– Воспитательницей, Антон Давыдович. Разрешите идти?

Сурин растерянно посмотрел на Шнурова. Тот нервно махнул рукой.

– Идите, раз такое дело. Но завтра в девять жду вас, Полина Леонтьевна, у себя. К нам из следственного комитета при генеральной прокуратуре приезжают. По поводу разбившегося под Уральском самолета нашего КБ. Погибшая машина – предшественница той, с которой вы работаете. Может понадобиться ваша консультация.

Сперва нужно было найти ключи в просторной объемистой сумке. Внутренние карманы, наружные карманы, потайные карманы… Теперь поочередно, один за другим, следовало перебирать ключи в связке, примеряя каждый то к верхнему, то к нижнему замку. Вынужденное промедление действовало на нервы.

Сильные мужские руки на плечах. Неровное дыхание. Голос с хрипотцой:

– Помочь?

Она резко обернулась.

– Леднёв! Ты напугал меня.

– Прости, Полина. Слышу, в пустую соседскую квартиру кто-то ломится. Думал…

Леднёв осекся, улыбнулся, чуть глуповато.

– Забыла, какие ключи от квартиры, какие от дачи. Давно не была. Как мама вслед за папой ушла, так и не была…

Леднев взял связку ключей из ее рук.

– Этот, желтый, от верхней личины, а маленький от… Слушай, пойдем к нам. Что тебе делать в пустой квартире? Мы с отцом как раз ужинать собирались. Полина, пойдем!

Задорожная взяла ключи из его рук.

– Извини, Игорь, я устала. Командировка к вам вымотала меня. Доброй ночи, – пожелала она, притворяя за собою дверь.

– Погоди!

Леднёв удержал дверь рукой, потом, точно приняв решение, вошел вслед за Полиной в прихожую.

– Игорь, ну что? Что тебе от меня надо?!

Он притянул ее к себе.

– Может, хватит, Полина?

– Что хватит?

– Бегать друг от друга хватит.

– Семью захотел? – она пристально посмотрела в его глаза. – А помнишь, Леднёв, как ты мне говорил: «Пока не стану полковником, дети в мои планы не входят. Тебе, милая, тоже для служебного роста дети противопоказаны. Залетишь, просто прибью!» А я любила… Я аборт сделала. Сыну сейчас уже пять лет было бы!

Она вырвалась, бросила сумку, пошла в комнату. Леднёв увязался следом.

– Молодой был. Глупый. Полина, прости!

– У меня детей больше быть не может. Это ты понимаешь?! – почти выкрикнула она. – Это расплата за мою глупость! Надо было рожать! Я-то, наслушавшись тебя, думала: «Пусть Игоречек академию закончит. Пусть по службе продвинется. Пусть репутацию наработает и на ноги встанет. Своего угла у нас с Игоречком нет. Денег нет. Я и ребенок не должны быть Игоречку обузой. Я не имею права!»

– Да ты даже не сказала мне, что беременна! – в сердцах крикнул Леднёв. – Аборт сделала и поставила перед фактом! Это был и мой ребенок! Как ты могла?! Я до сих пор тебе этого простить не могу! – Леднёв с размаха врезал кулаком в стену. – Дура!

Он прислонился лбом к дверному косяку, закрыл глаза, по лицу пробежала судорога боли.

– Полина, ну сколько же можно мучить друг друга из-за одной, пусть и страшной ошибки? Я же чувствую тебя. Любишь ведь. Любишь, глупая.

– Я?! – Задорожная удивленно вскинула брови. – Да я даже себя не люблю. Ты-то здесь причем? Всю любовь гинеколог шесть лет назад из меня вычистил.

Она осторожно, точно боясь, что он не выдержит, уйдет, подошла, взяла ладонями его лицо.

– Вспомни, как я звонила тебе. Все рассказала. Просила встретиться. А ты? Ты просто ответил: «Может, не стоит?»

Он молчал.

– Объясни мне, как же ты мог? Как ты мог? Я этого до сих пор не понимаю. Ты же называл меня родной. Ты же говорил мне, что любишь, что дороже и ближе меня у тебя никого на белом свете нет! Ты же внушил мне, что детей пока ты не хочешь. Ты же понимал, что я для тебя… Я же только из-за тебя… А ты… Ты бросил меня. Уничтожил, как ненужное воспоминание.

Он отнял от своего лица ее руки, поцеловал холодные пальцы.

– Как же я любила тебя, Игорь, – очень тихо, с сожалением сказала она. – Как же я плакала… Я месяц места себе не находила! Была точно безумная!

– Если бы я мог все исправить… – в его голосе звучали слезы.

Он притянул ее к себе, крепко обнял.

– Почти на шесть лет ты просто исчез. Ты бы не вспомнил обо мне, если бы меня не перевели к вам на месяц для контрольных испытаний правительственного заказа. А сейчас… Сейчас ты делаешь вид, что ничего не произошло. Я не могу так, Игорь. Уходи. Совсем.

– Нет. Я не повторю ошибки второй раз.

Он стал целовать ее, без разбора, без удержу. Целовал лицо, плечи, руки, шею.

– Пусти! – она с силой отпихнула его.

Он отступил.

– Ты же гордая. Ты же правильная. Ты у нас мученица, один я подлец! Счастливей-то ты от этого стала?!

Леднев пошел к выходу, у дверей остановился, обернулся. Бледная, она напряженно смотрела ему вслед.

– Не могу я от тебя исцелиться! Всю жизнь ты мне разбила. Жену бросил, на баб смотреть перестал. Всех с тобой одной сравниваю. Сколько же мне еще платить за ошибку?

Катастрофу под Уральском в средствах массовой информации успели окрестить самой загадочной в истории отечественной гражданской авиации.

– Семнадцатого октября этого года совершенно исправный серийный пассажирский самолет, пилотируемый опытным экипажем, в условиях превосходной видимости производит взлет, – стоя за кафедрой конференц-зала, хорошо поставленным голосом докладывал старший следователь по особо важным делам Максим Андреевич Сырников. – На скорости примерно сто девяносто километров в час возникает некая, пока непонятная нам сила, удерживающая самолет. Он продолжает бежать по полосе, но не набирает взлетную скорость. Самолет прошел по полосе две тысячи пятьсот метров, еще по грунту около четырехсот метров, то есть три разгонные дистанции, и не взлетел. Почти втрое было превышено и время разбега. Только с расстояния в две тысячи девятьсот метров самолет набрал скорость отрыва. С момента взлета самолет пошел в набор, но вдруг, буквально через минуту, свалился на левое крыло и рухнул с двадцатиметровой высоты. Причина катастрофы пока не установлена. Вот… – следователь обвел взглядом присутствующих. – Надеемся, товарищи, на вашу помощь. Сорок два человека погибло.

Наступившую тревожную паузу прервал генеральный конструктор.

– Это наш самолет. Мы, как никто, знаем эту машину. Но сейчас не о чести мундира. Задавайте вопросы, товарищи. У нас не лекция. У нас поиск решения. Я вас тут пятнадцать человек собрал по просьбе следственного управления. Элиту нашего КБ, так сказать. Разве что Задорожную со стороны пригласил. Только помните, ведется запись нашей встречи, называйте фамилию и должность.

– Позвольте?

Сурин кивнул.

– Вячеслав Новгородцев. Летчик-испытатель. Если вы говорите об абсолютно исправной машине и исключаете ошибку пилотов, как с топливом?

– После катастрофы топливо с Ярославского нефтеперерабатывающего завода, которым был заправлен самолет, было арестовано до получения результатов экспертизы. Согласно экспертному заключению авиационный керосин качественный, кондиционный. Кстати, на таком же топливе благополучно улетели еще четыре борта. Результаты первоначального анализа расшифровки параметрического самописца погибшего самолета свидетельствуют об отсутствии оснований полагать, что топливо было некачественным.

– Иван Эйнис. Летчик-испытатель. Насколько я помню схему препятствий аэродрома в Уральске, если самолет взлетел с курсом 233, он мог зацепить курсовой маяк. В новостях я слышал, что курсовой маяк все же поврежден.

– Я понял. В ходе следствия, путем допросов очевидцев, наблюдавших трагедию с земли, установлено, что самолет зацепил курсовой маяк уже при падении. Среди показаний есть обстоятельные показания военных летчиков, наблюдавших взлет. Этим показаниям можно доверять. Предварительная расшифровка «черных ящиков» также столкновение не подтверждает.

– Еще я обратил внимание, что на фотографиях, что вы рóздали нам, закрылки и подкрылки не во взлетном положении, – добавил Эйнис.

– Иван, ты же понимаешь, через три километра полосы взлететь можно было и на «чистом» крыле, – сказал кто-то из летчиков.

– Может, на расчетной скорости пытались оторвать, да так и ехали с поднятым носом. Из-за увеличения сопротивления рост скорости замедлился, и к концу полосы скорость была еще недостаточна для отрыва без закрылков, – добавил другой.

– Всякое могло быть. Например, отказ сразу двух двигателей после скорости принятия решения. При отказе одного положено взлетать. Отказ двух двигателей на взлете ни в теории не описывался, ни на тренажере не отрабатывался, – добавил кто-то третий.

– Не забывайте, коллеги, что согласно летным правилам в случаях возникновения любых проблем технического характера при взлете пилоты обязаны были прекратить разгон и начать экстренное торможение, – сказал начальник испытательного центра Шнуров. – Если они не сделали этого, то либо не было достаточных оснований, либо проблемы возникли в последний момент, когда прошли скоростной «рубеж» на полосе и тормозить было уже поздно!

– Минуточку, минуточку, товарищи! Двигатели работали. Есть расшифровки самописцев, – сказал следователь. – По результатам выкладки фрагментов воздушного судна удалось выяснить, что на момент авиационного происшествия закрылки и подкрылки были установлены во взлетное положение, спойлеры убраны.

– А стабилизатор? – Игорь Леднёв встал, с интересом взглянул на следователя. – Стабилизатор – это подвижной горизонтальный руль в хвостовой части, с помощью которого можно поднимать и опускать нос машины. Возможно, неправильно был установлен стабилизатор. Я объясню. Смотрите, при взлете самолетов этого типа стабилизатор должен быть поднят вверх на угол восемь с половиной градусов, чтобы помочь машине оторвать переднюю стойку шасси от земли. Если мы поставим стабилизатор, как в «эшелоне», горизонтально, подняться в воздух и набрать высоту лайнеру будет довольно сложно. Вы же как раз о возникших сложностях с набором скорости и высоты говорили…

– Правильно, Игорь! – излишне возбужденно крикнул Эйнис. – А желтой лампы на панели приборов, как сигнализатора неправильного положения стабилизатора при взлете, в солнечную погоду просто не видно!

Летчики зашумели, обсуждая новую версию. Генеральный требовательно постучал карандашом по столу, призывая к тишине.

– Продолжайте, Леднёв.

– Допустим, ошибку все же обнаружили. Быстро исправить ее не удастся. Вращение стабилизатора происходит не мгновенно, а ступенчато. Руль фиксируется во всех промежуточных положениях. На его передвижку может уйти до пятнадцати секунд. Вспомните прошлогоднее ЧП в Чердынске. Установлено, что лайнер пошел на взлет с неисправным переключателем управления стабилизатором. В результате самолет вышел на закритические углы атаки, тангаж увеличился до сорока градусов, скорость упала до девяноста восьми, а крен достиг восьмидесяти шести градусов. Только резервное управление стабилизатором и спасло!

Собравшиеся вновь зашумели, вспоминая и обсуждая события годичной давности.

– По предварительным данным, – сказал следователь, – стабилизатор был в положении около десяти градусов на кабрирование. Выкладка проводки управления рулем высоты показала, что на момент авиационного происшествия рассоединения проводки не было.

– Давайте запись переговоров экипажа послушаем, – предложил Леднёв.

Тишина, только светящееся табло-синхронизатор времени на экране. Бегут секунды. Потом шорох эфирных помех. Голоса звучат неожиданно, чересчур резко и остро. Голоса болью отзываются в сердце. В принципе, каждый из летчиков, сидящих сейчас в конференц-зале, понимает, что при определенных обстоятельствах точно также слушать могут и его.

Первый голос: «74, 76».

Второй голос: «74, 76».

Первый: «Время. Фары. Взлетаем. Рубеж 190».

Пауза.

Первый: «Три, четыре, пять. Номинал».

Второй голос: «На номинальном».

Пауза.

Тот же голос: «Командир, скорость увеличивается. Параметры в норме».

Пауза.

Тот же голос: «120».

Пауза 3 секунды.

Тот же голос: «130».

Пауза 3 секунды.

Тот же голос: «150».

Пауза 3 секунды.

Тот же голос: «170».

Пауза 3 секунды.

Тот же голос: «190».

Первый голос: «Взлетный».

Второй голос с паузой в 8 секунд:«210».

Пауза 8 секунд.

Тот же голос: «220».

Пауза 8 секунд.

Тот же голос: «230. Наверное, стабилизатор».

Первый голос: «Взлетный. Взлетный. Стабилизатор».

Второй голос: «Миша, что ты делаешь?!»

Первый голос: «Взлетный. Зараза!»

Второй голос, нецензурно: «Миха, п…дец!»

Первый голос: «Братуха!»

В наступившей тишине только механические стенные часы тихонько отстукивали секунду за секундой.

– Извините, больше ничего нет. Это вся запись, – точно извиняясь, сказала девушка-техник.

– Спасибо, – мягко сказал генеральный.

Он налил себе минералки, сделал несколько глотков.

– Ладно. Надо продолжать, – тоном вынужденного вести заседание сказал он. – Игорь Михайлович, продолжайте, пожалуйста.

– Смотрите, – сказал Леднёв, точно размышляя вслух, – сначала самолет разгоняется, как положено. Прибавляет по двадцать километров в час за три секунды. На ста девяноста километрах в час ему точно что-то начинает мешать. Эти же двадцать километров в час он набирает уже за восемь секунд. «Рубеж» определили в сто девяносто. Но и при двухстах двадцати отрыва не произошло. Командир слишком поздно скомандовал «взлетный», двигаясь на «номинальном».

– Простите, я не летчик. Я юрист. Можно то же самое, но изложить понятнее? – попросил следователь.

– Пожалуйста. Нормативно регламентировано, что летчик должен сделать на первом этапе взлета. Не волнуйтесь, нам нужны только первые четыре пункта. Во-первых, летчик должен получить разрешение на взлет. Во-вторых, необходимо, удерживая самолет на тормозах, плавно и синхронно перевести РУД [64] всех двигателей в положение 74–76 %. В-третьих, после выхода двигателей на режим, соответствующий 74–76 %, так называемый «номинал», отпустить тормоза и начать разбег. В-четвертых, через две-три секунды с момента страгивания самолета установить в течение одной-двух секунд РУД всех двигателей в положение «взлет», а это 100–115 %. Вот и всех делов-то, как говорится. Мы дважды прослушали запись. Командир корабля, получив разрешение на взлет, удерживает самолет на тормозах и дает команду установить режим «74–76», тот самый «номинал». Команда выполняется. Через секунду командир говорит: «Взлетаем. Рубеж 190». Мне непонятно, почему «рубеж» сто девяносто километров в час, но об этом позже. Командир отпустил тормоза и начал разбег. По руководству, через две-три секунды от момента страгивания самолета с места РУД всех двигателей должны быть синхронно установлены во взлетное положение, т. е. на 100–115 %. По записи переговоров после отсчета командиром трех секунд от момента страгивания самолета с места – «три, четыре, пять» – командир произносит: «Номинал». Мы слышим подтверждение выполнения команды. Командир не дал команды синхронно установить РУД всех двигателей во взлетное положение. Вместо этого дал две команды «номинал». На 190 у них что-то случилось, потому что ускорение падает почти втрое. Командир произносит: «Стабилизатор». По времени полоса уже заканчивается. Времени на установку стабилизатора нет. Зачем в конце полосы давать «взлетный», если надо было тормозить? Не понятно. Абракадабра какая-то. Простите, – обратился он к следователю, – как ваше имя и отчество?

– Максим Андреевич, – подсказал Сырников.

– Максим Андреевич, по данным самописцев при ста девяноста был «взлетный» режим или все же был «номинальный»?

– Выясняется. Расшифровка не окончена. Но я понял проблему. Спасибо вам.

– Да, пожалуйста. Только не может быть все так просто. Такой ошибки даже пьяный летчик не сделает. Вероятнее всего, оговорился командир, указывая второй раз «номинальный». По факту выполняли «взлетный». Что у них на 190 могло случиться? Если мы ответим на этот вопрос, мы ответим на все остальные.

– Виктор Темрюков. Летчик-испытатель. Я во многом с Игорем Леднёвым согласен. Просто выпустить стабилизатор забыли. На пробеге командир заметил, крикнул: «Взлетный!» Стал выпускать по аварийно-ускоренной перекладке. Благо рычаг под правой рукой. Второй пилот в это же время, помня об инструкциях, решил прекратить взлет и стал тормозить. Но закрылки, подкрылки выпущены, стабилизатор переложился и самолет пошел на взлет. Команда «взлетный» была повторена? Была. Теперь они уже вдвоем бодро тянут штурвалы на себя. Просто «поддернули» лайнер. Вышли на закритические углы. Вдобавок помпаж. С «задранным» носом возникает «затенение» двигателей. То есть крылья резко преграждают путь воздушному потоку к двигателям. Двигатели «не тянут». Вот вам и сваливание на крыло.

– Спасибо. Я понял вашу версию. А почему вы, Леднёв, не согласны со скоростью отрыва? – что-то подсмотрев в блокноте, спросил следователь.

– Почему 190 командир назвал «рубеж»?

– Да-да.

– Давайте считать.

Леднёв пошел к доске, совсем такой же, как в школьных классах, взял мел и стал писать, выводя цифры, четким прямым почерком.

– Предельная взлетная масса самолета 56 тонн. Четырнадцать тонн топлива на борту, тонна снаряжения и спецтренажоров, прибавим живой вес. Получаем взлетную массу 54 тонны.

Летчик вывел жирно мелом «54».

– По формуле рассчитаем скорость отрыва передней стойки при взлетной массе 54 тонны. Минуточку.

Рука Леднёва стремительно бежала по доске, выводя мелом формулы и цифры.

– Двести десять.

Он обвел в круг цифру «210» и поставил знак восклицания.

– Не сто девяносто. Двести десять!

– Я не могу от предположения отделаться. Может, у них КТ-141 заклинило?

– Как вы сказали?

Эйнис смутился.

– Я говорю, колеса, может, заклинило, одно или два. Колеса не крутятся, заторможены, скорость не растет. Экипаж за секунды не может оценить проблему. Пытается самолет оторвать. А что? Сами на фото видели: валяется колесами вверх основная стойка шасси, колеса горят.

Он обвел взглядом присутствующих, точно искал поддержки.

Генеральный тяжело вздохнул.

– Видите, Максим Андреевич, сколько мы вам наговорили. Еще больше неразберихи стало.

– Почему же? На то оно и следствие, Антон Давыдович, чтобы версии проверять. Межгосударственный авиационный комитет комиссию формирует по расследованию технических причин катастрофы. К вам обязательно обратятся.

– Да-да. Поможем, чем можем, – качнул крупной седой головой генеральный. – Мне вот только жаль, что, несмотря на наше довольно бурное обсуждение, правдоподобной версии катастрофы так и не прозвучало.

– Антон Давыдович, возможно на большом экране взглянуть на подборку фотографий, где зафиксированы следы шасси? – спросила с места Задорожная.

– Пожалуйста. Техники, дайте слайды на большой экран.

Вновь наступила тишина. Вновь было слышно только мерное тиканье стенных ходиков.

Слайдов было немного. Часть снимков была сделана на бетонке взлетно-посадочной полосы, другая часть на грунте.

– Полина Леонтьевна, есть идеи? – спросил генеральный, когда просмотр был окончен.

Прямого вопроса она не ожидала.

Задорожная встала. Привычно поймала на себе заинтересованные мужские взгляды. Джинсы и тонкий черный свитер выгодно подчеркивали ее красивую фигуру, но делали абсолютно непохожей на летчика, тем более на летчика-испытателя.

– Вы все видели, что на газоне следы только от задних тележек. А вы обратили внимание на то, что следы не однородны? На грунте есть углубление колеи, а на бетонке фрагменты черных прерывистых следов.

– Будьте добры, дайте слайды еще раз, – попросил генеральный.

– Автомат антиюза хоть и не блокирует колеса, но сильно замедляет, хоть и на очень короткий промежуток времени, – продолжала Задорожная. – Разница между линейными скоростями ведет к проскальзыванию шины. Это – черный след на бетонке и углубления на грунте. Причем на грунте углубления встречаются только на первых ста метрах. К сожалению, самописцы на этом типе самолета не фиксируют срабатывание тормозной системы. Но «черные следы» и следы-углубления – это следы срабатывания тормозной системы погибшего лайнера. Они притормаживали на взлете.

Летчики зашумели, обсуждая столь неожиданное заявление.

– Ну, знаете ли, даже мы пока воздерживаемся от обвинений экипажа, – с улыбкой глядя на Задорожную, сказал следователь и спросил: – Простите, а вы кто?

– Полина Задорожная. Летчик-испытатель.

– «Испытатель»… – хмыкнул следователь. – Ясно.

– Полина Леонтьевна, вы понимаете, что высказываетесь сейчас в пользу обвинения экипажа? У них семьи, между прочим, остались! – не скрывая раздражения, сказал начальник летно-испытательного центра Шнуров.

– Не надо мне на жалость давить, Роман Михайлович. Я бы оставила моральные категории и предпочла, если позволите, говорить только о технической стороне дела.

– Сделайте одолжение.

– Если в рамках расследования вы поднимете документацию, уважаемый следователь по особо важным делам, вам станет ясно, что торможение на взлете не такое уж редкое явление среди экипажей, переучившихся с самолетов предыдущего типа. Вы спросите, почему? Да потому, что схожи системы управления на разбеге самолетами обоих типов. Эти пресловутые «парные» педали… На типе погибшей машины, чтобы подкорректировать направление разбегающегося самолета, пилот нажимает нижнюю часть педалей, отклоняя руль направления в хвосте. Причем нажимает носком, а ступня, в том числе и пятка, стоит на полу. Запомните схему, уважаемый следователь: нижняя педаль – носок. Как балерина. Нужно затормозить, пилот давит на верхнюю часть педали. Точно, как в автомобиле. А теперь самое интересное. Я попрошу техников поискать нам и вывести на большой экран эти же педали с самолета предыдущего типа. Зачем мне это? Сейчас поймете. Погибший экипаж уважаемый старший следователь назвал опытным. Но какой это был опыт? Оба пилота имели солидный налет, более восемнадцати тысяч часов. Львиную долю налета они наработали на предыдущем типе самолета.

Вспыхнул экран. На нем было сразу два слайда. Левый слайд показывал «сдвоенные» педали в интерьере кабины самолета погибшего типа, а на правом эти же педали изображались в интерьере кабины самолета предыдущего типа.

– Отлично! – продолжала Задорожная. – Смотрите, педали с предыдущего типа имеют снизу специальные полочки-чашки под каблук. Ноги в них можно как бы положить и держать постоянно весь полет. На типе погибшей машины таких удобных полочек-чашек, как видите, нет. Соответственно, ногу постоянно на педалях держать нельзя. Но есть такая вещь, как «перенос навыков». Вот и сидел экипаж с ногами на педалях, в привычной позе, наработанной за всю предшествующую летную жизнь. Каблуками вместо положенных носков корректировали направление, а носком ненамеренно притормаживали из-за неправильного положения ног во время взлета. Я летала на обоих типах. И у меня возникала тоска по «старым», удобным педалям. Леднёв, ты же был ведущим летчиком-испытателем машины новой серии. Ты же об этих «неудобных» педалях целые тома написал! С тебя же за упорство тогда звездочку сняли. Почему ты молчишь?!

– Полина Леонтьевна! – повысил голос генеральный. – Вы же сами настаивали на исключительно технической стороне вопроса!

– А ошибки всегда тяжело признавать, Антон Давыдович. Особенно когда цена ошибки сорок две жизни!

Присутствующие зашумели. История конфликта между летчиком-испытателем Игорем Леднёвым и руководством КБ из-за критики этих самых «сдвоенных» педалей нового образца была еще жива в памяти. Начальник летно-испытательного центра Шнуров что-то резко, неодобрительно говорил генеральному, то и дело указывая пальцем на Задорожную.

– Роман Михайлович! – Задорожная повысила голос. – Специально для вас. Чтобы доказать, что я не монстр. Созданное кем-то из пилотов притормаживание само по себе не привело бы к трагедии!

– Конечно, не привело бы! – поддержал Леднёв. – Возникающее замедление экипаж компенсировал бы тягой двигателей и более энергичным «подрывом» передней стойки шасси.

– Спасибо, Игорь. Притормаживание на взлете было первой ошибкой. О второй мы уже говорили. Леднёв?

– Скорость принятия решения.

– Именно! – довольно отметила Задорожная. – Не сто девяносто, а двести десять. Если вы, уважаемые коллеги, успели прочитать материалы расшифровки, любезно предоставленные нам вчера следственным комитетом, вы, конечно, заметили, что на разбеге штурвал второго пилота был не в нейтральном положении, как положено, а чуть отдан от себя.

– И зачем вы нам все это говорите?! – раздраженно бросил Шнуров. – Из-за того, что штурвал был «чуть отдан от себя», самолеты не падают! У вас, надеюсь, все, Полина Леонтьевна? – с вызовом уточнил он.

Генеральный тронул начальника летно-испытательного центра за руку, точно пытаясь остановить. Весь его облик выдавал крайнее внимание и заинтересованность.

– Она хочет сказать, что прижатые к бетонке за счет дополнительного пикирующего момента передние колеса начали вибрировать, – очень тихо сказал генеральный. – Тут еще свою роль сыграли подразбитые амортизационные стойки…

– …еще неровности бетонки… – сказал кто-то.

– Спасибо, Антон Давыдович! Тряска спровоцировала командира начать «подрыв» передней стойки еще раньше, чем наступили неправильно запланированные как скорость отрыва сто девяносто километров в час. Он и получил вполне предсказуемый результат.

– Колеса от земли не оторвались, – сказал следователь.

Задорожная кивнула.

– Возьмите любую крупную авиакатастрофу. В подавляющем большинстве случаев к катастрофе ведет цепочка мелких ошибок. Где же ваш сарказм, Сырников Максим Андреевич?

Она смотрела на следователя холодно и строго, точно классная руководительница на нерадивого ученика.

– А дальше? – все же спросил Сырников.

– «Дальше»… – усмехнулась Задорожная. – «Дальше» у вас в расшифровках «черных ящиков». Пытаясь оторвать передние колеса от земли, командир энергично взял штурвал на себя, подняв таким образом руль высоты на десять градусов вместо восьми с половиной. При этом на штурвале командира возникло усилие в несколько десятков килограммов. Он едва удерживал штурвал двумя руками, переставить рычаги управления двигателями в положение максимальной тяги он уже не мог. Твердил, судя по записи: «Взлетный! Взлетный! Взлетный!» Но турбины и так уже были на пределе… – в ее голосе звучала обреченность. – С ростом скорости увеличилось давление встречного потока на отклоненный руль высоты. Удерживать штурвал стало еще труднее. Руль высоты стоял на десятке в положении кабрирование. Чтобы удержать штурвал, пилот уперся ногами в педали. Непроизвольно давил на тормоз. Как только пикирующий момент от тормозов пропал, самолет с задранным рулем высоты круто поднял нос, потерял скорость и свалился на левое крыло.

Задорожная вздохнула, посмотрела на Шнурова. Начальник летно-испытательного центра был хмур и сосредоточен. Быстро-быстро он что-то чертил на лежавшем перед ним листке.

– По сути, у экипажа был единственный выход – прекратить взлет. Не думаю, что они этого не понимали. Но дальше технические аспекты заканчиваются и начинаются моральные. Не будем забывать, кем были пассажиры того рейса. Футбольная команда летела на ответственный матч. Не прибудь команда вовремя, маленькая фирма – собственник лайнера – разорилась бы на штрафных санкциях. Пилотов бы однозначно уволили. Они это знали. Знали, что на их места очередь. Знали, что семьи кормить надо. Вот и получается: с одной стороны глупость, с другой – подвиг.

Задорожная села на свое место, с удовольствием вытянула уставшие от долгого стояния ноги. Зал затих.

– Интересно получается! – сказал в абсолютной тишине Шнуров. – Подвиг у вас, Полина Леонтьевна, это невыполнение инструкции!

– За штурвалом сидят не инструкции, Роман Михайлович, – сказала Задорожная. – За штурвалом сидят люди.

Задорожная уже садилась в машину, когда ее окликнул Сырников.

– Полина Леонтьевна, извините великодушно! На парочку минут вас задержу.

Она бросила сумку в машину, захлопнула дверцу. Побыть на щедром осеннем солнышке после утомительного сидения в конференц-зале было приятно.

– Я хотел извиниться, – сходу выпалил Сырников. – Я…

– Что вам от меня надо? Давайте без предисловий. Я в автосервис опаздываю.

– Я слушал вас… – следователь замялся. – Короче… Короче, я подумал, хорошо бы смоделировать полет, повторяя все действия экипажа! Только не на компьютере, а вживую, с параметрами погибшей машины.

– Это называется «натурные испытания». Если вы выйдете с этой идеей на руководство, можете на меня рассчитывать, Максим Андреевич!

Оставив в автосервисе машину, Полина на такси подъехала к частной клинике «Мать и дитя», где была записана на прием к гинекологу.

– Слушаю вас. На что жалуетесь?

Врач-гинеколог была любезна и внимательна.

– Понимаете, доктор, последнее время я чувствую себя странно. Непонятная тяжесть внизу живота, задержка месячных на две недели.

– Тест на беременность делали?

Полина Задорожная отрицательно качнула головой, грустно улыбнулась.

– Доктор, у меня не может быть детей. Когда-то давно неудачно сделала аборт. Потом лечилась. У меня не может быть детей, – с болью в голосе повторила она.

– Раздевайтесь за ширмой, ложитесь в кресло. Я посмотрю вас.

Во время процедуры осмотра Полина напряженно смотрела в потолок. Она знала, сколько по времени продолжаются такие осмотры. Но осмотр затягивался. Наконец, врач сказала:

– Идите на кушетку. Сделаем ультразвуковое исследование.

– Что-то серьезное, доктор?

– Потерпите пару минут.

От этих слов сердце ёкнуло. Стало страшно. Её предупреждали, что последствия того, давнего, аборта могут быть самые тяжелые. Бесплодие – самое мягкое из них.

Ультразвуковое исследование врач делала тщательно, неотрывно глядя на монитор компьютера. Полина ждала его завершения, как приговора.

Набрав комбинацию на клавиатуре компьютера, врач остановила изображение и развернула экран к Полине.

– Не знаю, расстрою вас или обрадую, но у меня сомнений нет. Вы беременны. Срок три-четыре недели. Посмотрите на ребеночка.

Полина села на кушетке. Она смотрела на экран монитора и не верила.

– Этого не может быть… – прошептала она, и слезы радости помимо ее воли потекли по щекам.

– Распечатать?

Полина кивнула.

– Поздравляю вас! Одевайтесь. Я выпишу вам направление на анализы. Лаборанты работают до двадцати одного часа. Вы успеете сдать анализы сегодня.

Потом она отвечала на вопросы врача, заполнявшего ее карту беременной, сдавала анализы, и все это время состояние изумления и восторга не покидало ее.

Сомнений не было – отцом ребенка был Обнаров. Выйдя из клиники, Полина позвонила ему и предложила встретиться.

«Я обязательно ему расскажу», – пообещала себе она.

У выхода из метро было тесно и многолюдно. Обнаров стоял у лотка с цветами и сосредоточенно всматривался в толпу выходящих из метро людей. Минуты текли одна за другой, подобно людскому потоку. Было ветрено, холодно, накрапывал мелкий осенний дождь.

– Мужчина, купите даме цветы, – в который раз дергала его за рукав торговавшая поздними садовыми цветами бабулька. – Купите, за сотню отдам. Недорого.

Он порядком продрог. Он устал ждать. Он то и дело смотрел на часы и злился.

– Полина! – громко позвал он, обрадованный, наконец, тем, что ожидание завершилось, и махнул ей рукой.

Она не без труда вырвалась из потока.

Счастливая улыбка, летящая походка, искорки в глазах.

– Привет!

– Садись в машину, – отнюдь не любезно буркнул он и, не обращая более никакого внимания на женщину, пошел к машине.

Улочка старого центра Москвы была узкой, движение односторонним, а поток машин плотным и не прекращающимся.

– Где ты работаешь? Возвращаешься в ночи.

Она как-то странно посмотрела на него, улыбнулась.

– В детском саду. Воспитательницей.

– Сопливые носы, горшки и манная каша?

– Вроде того.

– Почему вдруг детский сад?

– Я из провинции.

– В институт «провалилась», а потом не свезло? И что ты так долго там, в своем детском саду? – не скрывая раздражения, спросил Обнаров. – Горшки мыла? Сломанные игрушки по местам расставляла? Или целовалась с папашей, пришедшим забрать свое чадо? Ну?! Чего молчишь?

– Это был мой старый знакомый. Мы не виделись шесть лет, – пошутила она.

Обнаров выразительно посмотрел на нее.

– Ты с придурью, или юмор у тебя безобразный? Хотя… – он пренебрежительно фыркнул. – Человек имеет очень маленький набор стереотипов поведения. Если ты со мной сразу, значит, и с другим – сразу. Забеременеешь от папашек, на меня ребенка не вздумай вешать! Кстати, прости, не купил тебе цветы.

– Ерунда, Костя, я не люблю срезанные цветы.

Обида звучала в ее голосе. Его слова ранили глубоко и больно. Но Обнаров не замечал.

– Метро – это как понимать? Машину разбила? Еще, наверное, кредит за нее выплатить не успела.

– Поставила в сервис на два дня. Нужно тормоза посмотреть и поменять резину. Я ведь на «запаске» ездила после того деревенского прокола.

– У тебя вся жизнь один сплошной прокол. Знаешь, почему? Потому что ты бесхребетная! – не дожидаясь ответа, ядовито заключил он. – Живешь в Москве, где тысячи возможностей, но ничего не хочешь, никуда не стремишься. Если ты никуда не стремишься, никуда и не придешь! Нянчишь чужих детей, когда своих давно пора иметь. Ни дома, ни семьи, ни денег, ни мужика… Вот, что ты молчишь?! Тебе же неприятно? Ну, обидься! Начни выговаривать мне! Что, феномен узнаваемого лица? Забудь о том, что я Обнаров!

Полина улыбнулась чуть виновато.

– Отчасти ты прав, Костя. Я хочу быть бесхребетной. Я не хочу никуда стремиться. Я хочу просто жить. Потому что в погоне за целью жизнь проходит. Цель – всегда будущее. Я хочу жить в настоящем. Здесь. Сейчас.

Обнаров покосился на нее.

– Точно с придурью.

– Куда мы едем? – все-таки овладев собою, спросила Полина.

– В ресторан. Жрать охота!

Ели изысканно приготовленное мясо с трюфелями, вкуснейшие овощные салаты, запивая все это березовым соком. От алкоголя Полина отказалась наотрез, Обнаров тоже не стал искушать судьбу. С некоторых пор, спасибо Егору, он предпочитал ездить трезвым.

Ужин был исключительно поглощением пищи. Обнаров ел небрежно, неаккуратно, был молчалив, невнимателен.

– Костя, о чем ты все время думаешь? Ты совсем не замечаешь меня.

– О работе, – отрезал Обнаров тоном, не допускающим дальнейших вопросов.

Когда подали кофе, Обнаров закурил, спросил:

– Как тебе здесь, воспитательница? Держу пари, такие роскошные места ты только по телевизору видела.

– Здесь очень хорошо и уютно. Повар хороший. Нужно бы его поблагодарить, сказать несколько теплых слов.

Он выпустил вверх сигаретный дым.

– Перебьется. Так что там было у вас с папашкой? Твое детсадовское увлечение не идет у меня из головы.

– Костя, у тебя что-то случилось?

– Случилось, – не задумываясь, ответил он. – Но тебя это не касается.

– С Егором все в порядке?

– В полном. Он в Питере, у бабушки.

– Почему ты не заберешь его к себе?

– От советчиков тошно!

В день рождения жены Обнаров всегда не находил себе места. Ее смерти он так и не смог принять. Говорят, что счастье – это разница между ожиданием и реальностью. Эта разница из-за несправедливости и грубости к ним реальности превратилась в несчастье, растянувшееся кошмаром для Обнарова на годы.

Она улыбнулась. Улыбка была открытой, доброй, нежной.

– Я все-таки думаю, тебе нужно мне все рассказать. Тебе будет легче.

– Что ты понимаешь?! – раздраженно выдохнул он. – Копаешься, как гусыня, в сопливых носах. Сюсюкаешь. Мусюсюкаешь. Жалеешь… Меня жалеть не надо. Не поможет.

– Каждому хочется, чтобы его поняли и пожалели, и по голове погладили. Ты не исключение.

– Смысл?

– Это поможет тебе вновь стать сильным.

Обнаров усмехнулся, грустно, с издевкой.

– Давай попробуем. Едем ко мне, воспитательница. Начнешь меня жалеть.

Лунный свет на мягких кошачьих лапах крался к ее подушке. Еще немного, еще чуть-чуть, и смелым художником-импрессионистом он раскрасил светом и тенью ее лицо, подернул серебристой паутинкой ее черные волосы, лег полутенью на изгиб шеи, спускаясь все ниже и ниже, к загадочным полутонам.

Он любовался ею, купающейся в лунном свете.

– Спасибо тебе, – отчего-то шепотом сказал он.

Она отвернулась, как можно ровнее произнесла:

– За что?

Он осторожно протянул руку, нежно, едва прикасаясь кончиками пальцев, погладил ее по щеке.

– За то, что ты есть. Такая…

– Какая?

Он не ответил, он притянул ее к себе, обнял и так уснул, спокойно и безмятежно.

Утро ворвалось в его жизнь ярким солнечным светом, запахом горячего кофе, задорной детской песенкой из телевизора на кухне и ее улыбкой.

– Который час?

Она присела на краешек кровати, подала ему кофе.

– Уже поздно. Восемь тридцать. Просыпайся.

Обнаров отхлебнул кофе, одобрительно кивнул.

– Ты очень красивая сегодня. К чему бы это?

– Просто утро.

Она склонилась к нему, легонько поцеловала в щеку.

– Я побежала.

Она подхватила сумочку и пошла к двери.

– Я отвезу тебя.

– Нет-нет. Я возьму такси.

– Завтра у меня спектакль. Значит, в двадцать три тридцать у служебного входа.

На кухне его ждал завтрак: овсянка и яичница с беконом, как он любил. Так всегда готовила жена. Обнаров одобрительно хмыкнул:

– Даже…

Он пошел в ванную. Помадой на зеркале было написано: «Прощай. Забудь меня».

Кровь прилила к голове. Злость вперемешку с уязвленной гордыней накатили, размазали.

– Зеркало-то зачем поганить?! Колхозница…

Горячась все больше и больше, Обнаров полотенцем остервенело уничтожал надпись, потом пошел на кухню, с размаха бросил полотенце в мусорное ведро, налил себе стакан коньяку, залпом выпил, занюхал кусочком хлеба. Помедлив секунду, он схватил тарелку с кашей и яичницу и швырнул все это в мусорное ведро.

– Пожалела.

Он оперся кулаками о край стола, согласно кивнул.

– Стерва!

«…Без преувеличения, это будет очень опасный эксперимент. На грани катастрофы, – стоя на аэродромной бетонке, бодро вещал с телеэкрана известный тележурналист Валентин Седов. – Нам стали известны подробности. Принято решение смоделировать полет с повторением всех действий погибшего экипажа. Рядом с нами летчик-испытатель Игорь Леднёв. Именно он войдет в состав экипажа, которому поручено смоделировать полет погибшего самолета. Игорь Васильевич, скажите, как это будет?

– В ходе расследования катастрофы под Уральском уже пришлось отбросить множество версий. Осталась основная версия о тормозном усилии, которое и помешало машине взлететь. Мы выполним так называемый контрольный или штатный взлет, точно как предписывают инструкции. Затем на самолет установят спецаппаратуру для фиксации всех наших действий, и мы выполним шесть прерванных взлетов, повторяя разбег с нажатой педалью тормоза, выставляя штурвал, щитки так, как это делали пилоты разбившейся машины.

– Я думаю, главное здесь – вовремя остановиться, – сказал Седов. – Ведь если самолет оторвется от земли, он упадет так же, как и его предшественник в Уральске.

– Да. Это вообще противоестественное такое явление – взлет на тормозах, – сказал Леднёв. – Никто еще подобных испытаний не проводил.

– Скажите, Игорь Васильевич, вы испытываете страх перед полетом? – спросил Седов.

– У нас говорят: «Если летчик идет в полет, как на подвиг, он к полету не готов». Наш экипаж готов к полету…

Задорожная нажала кнопку пульта, и экран телевизора погас.

– Кра-са-ва… – чуть нараспев сказала она. – Вы, Игорь Васильевич, просто телезвезда! Во всех новостях, по всем каналам – ваше лицо.

– Издеваешься? – добродушно сказал Леднёв. – Я всего лишь старался выполнить твое поручение.

Леднёв сидел в низеньком кресле в углу летной комнаты, вытянув ноги и закрыв глаза. Он был уже облачен в летную амуницию. Рядом, на журнальном столике, лежал летный шлем. Казалось, комментарии Задорожной его совсем не задевают.

Она подошла к окну. Лайнер стоял на рулежке, и отсюда, из окна второго этажа, был виден как на ладони. Самолет окружало оцепление из военных и милиции.

– Что они там возятся?

– Следственный эксперимент, командир. Пока права представителям завода-изготовителя разъяснят, пока права представителям КБ разъяснят, пока права понятым и специалистам-наземникам зачитают… Следственное действие.

– Один полет, а растянули… – Задорожная нервно поиграла застежками-молниями на карманах комбинезона, надетого поверх противоперегрузочного костюма. – Бегают без цели туда-сюда. Никакой организованности у этих гражданских.

Леднёв поднялся, подошел, встал рядом.

– Не психуй, Задорожная. Я понимаю, катастрофа и все такое…Неужели мы с тобой вдвоем не поднимем эту бандуру? – он ткнул пальцем в самолет. – Полетит, как миленький! Куда денется?

– Я не о полете, Леднёв. Не сотрясай воздух. Штатный полет. Для меня, как и для тебя, никакой сложности не представляет. Задание для курсантов летного училища. Ты меня сегодня на Камергерский забросишь? Я из-за «следственного действия» машину из сервиса забрать не успеваю.

– Что там, на Камергерском? Свидание?

Дверь в летную комнату приоткрылась, и молоденький милиционер сказал:

– Извините. Летчики, пройдите к следователю. Вам, как привлеченным специалистам, права зачитают.

– Вы, Полина Леонтьевна, имеете право хранить молчание, все, что вы скажете, может быть использовано против вас, – шагая рядом, с легкой полуулыбкой говорил Леднёв. – Так, с кем свидание-то? Я – человек секретами проверенный. Мне-то сказать можно.

– Не томи, Леднев. Врубай форсаж.

– Полина, я на Варшавке один премиленький кинотеатр знаю. Можно сидеть в авто, смотреть кино, есть попкорн и целоваться. Как в десятом классе. Тряхнем стариной!

– Смотри, чтобы «старина» не отвалилась.

К ночи собрался дождь. Немилосердные порывы ветра срывали с деревьев последние желтые листья. Мокрый шквал подхватывал их, гнал по опустевшей мостовой, швырял и топил в глянцевых черных лужах. Улица точно оцепенела. Немногие прохожие, тщетно кутаясь в воротники пальто и прикрываясь от дождя и ветра бесполезными, выворачиваемыми на изнанку зонтами, пробегали мимо и тут же исчезали, растворяясь в черноте ближайших подворотен.

Она спряталась от ветра за ствол росшей у тротуара липы, прильнула к стволу щекой. Капли холодного осеннего дождя катились по щекам, точно слезы. Минуты нудно текли. Казалось, само время приостановило свой бег, укрывшись от холода и ненастья где-то в тепле, у камина.

Внезапно улица наполнилась звонкими голосами и топотом каблучков по брусчатке. Это толпа девчонок-фанаток, посмотрев спектакль, рванула к служебному входу. Фанатки вели себя вполне пристойно. Актеров они встречали сдержанными возгласами и приветственными жестами. Все изменилось, когда появился Обнаров. Толпа взревела, завизжала, засуетилась, как растревоженный муравейник. Толпа бесновалась, выкрикивая то признания в любви, то требования, то проклятья, то опять признания и обещания. Наконец, подгоняемые непогодой, окончательно продрогнув, девчонки-фанатки разошлись, оставив на площади перед театром одинокую мужскую фигуру. На фоне помпезных зданий, величия монументов и необъятного пустого пространства улицы стоящий под дождем человек казался одиноким и жалким. Он то и дело смотрел на часы и упорно продолжал ждать, игнорируя ледяные порывы ветра и льющуюся с небес влагу.

– Полина, едем. Промокла насквозь. Простудишься.

– Леднёв?!!

Ее взгляд метал молнии. Щеки стали пунцовыми. В возмущении она даже не сразу подобрала слова.

– Как… Ты… Ты посмел?! Здесь? Ты почему не уехал? Зачем?

– Полина, послушай, – Леднёв взял ее за руку, потянул за собой, – он не стоит тебя. У него много таких.

Она жестко отдернула руку.

– Ты мне кто, Леднев, мать родная?

– Полина, судьбу по подворотням не выслеживают! Где твоя женская честь и гордость? Ты себя потеряла!

– А, ты, значит, поможешь найти! Не смей за меня решать, Леднёв. Раньше надо было!

Из тени деревьев она шагнула на ярко освещенную мокрую мостовую и, не оборачиваясь, пошла к тому, кто ждал и нервно курил под проливным дождем.

Обнаров почувствовал ее спиной. Он обернулся. Смерил холодным равнодушным взглядом ее всю, с головы до пят. Сказал:

– Наверно, мимо проходила.

Она подошла ближе.

Он был промокшим до нитки.

– Я просто… – она смутилась, но, быстро справившись с собой, продолжила: – Я просто пришла посмотреть, будешь ты ждать меня или нет.

– Посмотрела?

Она кивнула.

– Слушай, у тебя в роду шизофреники были? Ты – психбольная! Какого черта я связался с тобой?! Стою тут, под дождем, мокну, слова трачу… Зачем?!

Она улыбнулась.

– Я пойду. Прости меня, пожалуйста.

– Я провожу.

– Не надо. Стоянка такси рядом.

– Я провожу, – с нажимом сказал он. – В последний раз.

Они шли вдоль залитого дождем проспекта. Мимо неслись машины, обдавая водяной пылью, хлестал проливной дождь, бесился ветер, в диком танце кружили, кружили и все никак не могли упасть последние желтые листья.

Стоянка такси была пустой. Обнаров прислонился спиной к стволу липы с подветренной стороны. Так казалось теплее.

– Мы оба такие мокрые…

Она улыбнулась заискивающе, виновато, ладошками стерла влагу со щек.

– Мы оба такие разные… – холодно, со вздохом повторил он. – У нас нет будущего. Пока все далеко не зашло… Будет правильно не встречаться.

Обнаров коснулся затылком ствола дерева, закрыл глаза. Здесь его больше не было. Хлестал дождь, где-то вдалеке притормозила, хлопнула дверцей машина, и снова влилась в поток. Когда он открыл глаза, рядом уже никого не было.

Погоды ждали неделю. Нужна была сухая полоса с коэффициентом сцепления ноль шесть и отсутствие сильного ветра.

Неделю назад был выполнен первый, так называемый штатный полет, целью которого было воспроизведение фактических действий экипажа погибшей машины. Проще говоря, летчики просто скопировали действия погибшего экипажа, но без воздействия на самолет дополнительной тормозящей силы. Лайнер благополучно набрал высоту, что укрепило экспертов и органы следствия в правильности высказанной Задорожной версии о том, что взлету борта с футболистами помешало именно торможение.

Всю неделю специалисты технической комиссии авиационного комитета скрупулёзно обрабатывали данные средств объективного контроля с целью сравнения экспериментального и аварийного полетов. Были рассчитаны те значения, до которых пилоты в экспериментальном полете должны будут произвести отклонение тормозных педалей, чтобы получить именно тот тормозящий момент, который был у лайнера, разбившегося в Уральске. Были рассчитаны параметры и время прекращения взлета, ведь если бы самолет оторвался от земли, он с большой долей вероятности повторил бы судьбу своего уральского собрата.

Стоя у ряда металлических шкафчиков с лётной амуницией, Игорь Леднев, не таясь, наблюдал за тем, как она одевалась, и делал комплимент за комплиментом. Настроение у него было приподнятое, боевое, и недовольство Задорожной летчика ничуть не смущало. Наконец, ей это надоело.

– Леднев, как ты думаешь, что должен был сделать погибший экипаж, чтобы не свалиться в плоский штопор?

Её взгляд был чуть надменным и пристальным.

– Штурвал нужно было не тянуть на себя, как мамонтам, а «отдавать», чтобы поставить машину в почти горизонтальный полет, и дать ей возможность набрать скорость, – Леднев понизил голос почти до шепота. – Полина, присвоенное тебе вчера звание полковника еще не дает права сомневаться в моей профпригодности. Будь осторожна, от полковника до фригидности всего один шаг. Для женщины всегда лучше быть «под полковником», чем полковником.

– Давай о тебе. Контрольный облет твоего «07-го» показал, что в заключении ты понаставил слишком много лишних восклицательных знаков. Летаешь ты, Игорь, прилично. Очень прилично. Но ты ужасно серый в инженерном плане. Ты не растешь. Твои знания остались на уровне академии, а авиация развивается. Не удивлюсь, если «07-й» станет последней машиной, где ты сидел в левом кресле. Вот ты пишешь о тугих педалях, а рассуждать нужно было о путевой устойчивости и решать, что делать с хвостовым оперением лайнера.

– Не мне мстишь, командир.

– Это тебе для настройки на деловой лад. Теперь о предстоящем полете. Взлететь мы не должны. Но если ты мне «подскок» устроишь и испортишь заданные параметры взлета, я тебе, подполковник, яйца оторву. Может быть, после этого романтика из твоей башки улетучится, и ты станешь думать о деле! Задача полета ясна?

– Так точно, моя королева! Но, между нами… Задница и бюст у тебя по-прежнему классные!

Задорожная подошла, встала вплотную, так, что их тела соприкоснулись, взглянула, как ударила:

– Знаешь, почему у меня больше всех на базе налёт на сверхвысотных истребителях?

– Завидная реакция. Способность мгновенно принимать правильные решения.

– Потому что там только ты и машина. Никаких похотливых щенков. Никто мозги не плавит!

Она взяла шлем, перчатки и направилась к выходу из раздевалки.

– Будешь лыбиться, Леднёв, так всю жизнь во вторых и просидишь. Нам в экипаж инженера-испытателя включили. Будет тонну регистрирующей аппаратуры обслуживать. Пойдем, посмотрим на умельца.

Проводив печальным взглядом пятые сто грамм коньяка, генеральный директор актерского агентства «Успех» Валера Юдин сокрушенно качнул вихрастой головой, не сдержал тяжелого вздоха.

– Обнаров, Обнаров… Пьёшь, как лошадь. Сколько знаю тебя, умеренность тебе не знакома!

– Коньяка пожалел?

Пьяный стеклянный взгляд Обнарова бесцельно блуждал по стене напротив.

– Пей, на здоровье, конечно. Мне, однако, доподлинно известно, Костя, что проблемы решаются по-другому.

Взгляд Обнарова дрогнул и медленно пополз к Юдину.

– У меня нет проблем.

– Я вижу. Я знал очень многих талантливых людей, у которых, как и у тебя, тоже не было проблем! Вы будете удивлены, друг мой, но кто-то из них сейчас талантливый грузчик, а кто-то талантливый бомж.

Мутный взгляд Обнарова застыл на переносице Юдина.

– Ты кто есть? – Обнаров с размаха врезал кулаком по столу. – Ты – пыль дорожная, ты кому это сказал?

– Костя… – Юдин, точно защищаясь, вскинул руку.

Обнаров, пошатываясь, поднялся, пошел на Юдина.

– Деньги считаешь… Тебе же не я нужен. Тебе нужны бабки, что ты на мне зарабатываешь.

– Костя, прошу тебя…

Юдин отпрянул в кресле. Деваться ему было некуда.

– Рыжая морда, учить меня будешь?!

Обнаров схватил генерального директора за грудки, тряхнул раз, потом еще, поднял, точно тряпичную куклу, и спиной приложил о стену. Висевшая над Юдиным картина с видом древнего Иерусалима соскочила с гвоздя и массивной рамкой больно ударила по рыжей вихрастой голове. Юдин сдавленно ойкнул, запричитал и, намеренно преувеличивая обьем вреда, стал оседать в обнаровских руках.

– Константин Сергеевич, прошу вас, пустите его! Не бейте его! У него же утренник в детском саду. Как же он с синяками к дочке сейчас поедет?! Отпустите его. Отпустите, пожалуйста! – щупленькая секретарша самоотверженно пыталась оттащить Обнарова от шефа.

Наконец эта потасовка Обнарову надоела и, враз утратив к Юдину интерес, он грубо отпихнул от себя обоих.

Сев в кресло генерального директора, он демонстративно положил ноги на стол, взял из массивного дубового ящичка на столе сигару и неспешно, церемонно принялся ее раскуривать.

Сидевший на полу Юдин сделал знак секретарше, и та поспешила выйти.

– Хватка у тебя… – потирая то шею, то шишку на голове, миролюбиво произнес он.

– Поднимайся, комедиант, или я тебе сейчас и впрямь наподдаю.

Чертыхаясь и кряхтя, Юдин встал и церемонно стал поправлять помятый пиджак, рубашку и галстук-бабочку.

– Пусть закроют уши конкуренты, но я с тебя имею хорошие деньги, Костя. Пойми, – Юдин прижал руку к сердцу, – я так не хочу, чтобы их стабильный, щедрый поток прекращался! А ты… Будешь пить, ты себя очень быстро угробишь.

Обнаров усмехнулся, горько, иронично.

– Костя, ты закис. Ты стал истеричкой. Ты стал нервным, как кузина моего отца тетя Софа. Костя, так-таки нельзя. Тебе заняться делом надо.

Из шкафа Юдин достал сценарий и еще дрожащими, суетливыми руками положил перед Обнаровым.

Это был сценарий Владимира Петровича Каруцкого по той самой рукописи, что неизвестный оставил на даче Обнаровых.

– Вот. С поправками Саддулаева. Бери, Костя, и уходи. На сегодня мне тебя точно хватит! Да, Талгат Сабирович будет тебя просить встретиться с консультантом, каким-то очень заслуженным летчиком.

– Консультант… – Обнаров надменно усмехнулся. – Опостылело все.

Он вылил в стакан остатки коньяка, рывком поднялся и подал коньяк Юдину.

– Пей! Смотреть на тебя больно. Слушай, Валера, пойдем выпьем.

– Если у тебя есть кошерное вино или кошерный коньяк…

– Валерик, коньяк дороже десятки весь кошерный.

– Спорный вопрос. Дискуссионный…

«Добирать» Обнаров стал в любимом баре, традиционно, как в старые добрые времена. Конечно же, традиционно, как в старые добрые времена, уже порядком нагрузившись, он начал бесцеремонно приставать к даме за соседним столиком и цеплять ее спутника. Конечно, традиционно возникла словесная перепалка, за нею драка, с крушением носов и подвернувшейся под руку мебели. Конечно, Обнаров был уже не тот, или, может быть, сказалось чрезмерно выпитое, но если бы не знакомый охранник и знакомый бармен, сражение переросло бы в побоище, и победителем был бы отнюдь не заслуженный артист.

В куртке нараспашку, со свисающим из рукава на дорогу шарфом, под нервный звук клаксонов и водительский мат, застопорив и без того затрудненное движение, Обнаров нетвердой походкой пережившего шторм моряка шел по проезжей части узенькой улочки. Из его носа тонкими алыми змейками текла кровь. Капли крови одна за другой падали на грудь, где белая ткань пуловера была аляповато-пестрой. Его стеклянный взгляд тупо скользил по машинам, лицам, асфальту под ногами, и вновь по машинам, зданиям, лицам…

– Ты, придурок! Уйди с дороги!

– Пьянь, дай людям проехать!

Но гневные речи водителей, вынужденных ехать следом, на Обнарова никак не действовали.

Скрип тормозов. Нервный хлопок водительской дверцы. Быстрые шаги Ближе. Ближе. Ближе…

– Иди сюда, урод! – голос водителя дерзкий, злой.

То, что последует удар именно в голову, Обнаров почувствовал каким-то звериным чутьем. Повинуясь скорее этому чутью, чем разуму, он пригнулся, ушел от удара и нанес потерявшему равновесие водителю удар локтем в солнечное сплетение. Тот согнулся, бормоча проклятия. К месту потасовки уже бежала подмога, когда неизвестно откуда возникший охранник из бара крикнул, демонстративно выхватив пистолет:

– Все назад! Перестреляю, к чертовой матери!!!

– Саня! Ща мы им вломим! – бравировал Обнаров, демонстрируя известный жест.

Охранник подхватил Обнарова под руку и потащил на тротуар.

– Все нормально, мужики! Извините! Езжайте! Без обид!

Мертвецки пьяного Обнарова он прислонил спиной к стеклу витрины.

– Константин Сергеевич, вот ваш бумажник. В баре на столе забыли. Давайте я вам такси вызову.

Обнаров поманил охранника пальцем. Тот пригнулся.

– Ты чего лезешь, торчок? Тебе в ухо дать?

– О-о-о! Спокойно. Спокойно. Не надо в ухо. Сейчас машину поймаем.

– Сам доеду. Я – почти стеклышко!

Охранник принялся торопливо ощупывать карманы Обнарова.

– Санёк, ты не лапай меня! – Обнаров попытался отмахнуться.

– Нельзя вам за руль, Константин Сергеевич. Разобьетесь. Ключи возьму. Машину к нам во двор загоню.

– А, и… – Обнаров махнул рукой. – Хрен с нею, с машиной! Дарю!

Охранник свистнул, призывно махнул рукой, и желтое такси послушно остановилось рядом.

– Садитесь. Адрес помните?

– Я? Я все помню. Я не пьяный. Сейчас позвоню одной бабе. Потом поедем.

Охранник склонился к таксисту.

– В целости и сохранности довезешь. Понял? В квартиру подняться поможешь. Вот тебе деньги. Номер и морду твою я срисовал, если что. С Богом!

По еще теплой от щедрого солнца бетонке они шли к лайнеру.

– Эх, парни! Погода-то какая чудная! Обожаю золотую осень. Если сегодня четыре полета сделаем, а завтра крайний, уже послезавтра я смогу гулять по Питеру и кормить семечками голубей на Дворцовой площади.

– А кто это придумал, ходить «челноком»? – спросил инженер Вадик Жомов.

– Полина Леонтьевна и придумала. Молодчина! Утерла нос нам, мужикам, – ответил Леднёв. – Иначе бы мы еще дня три копались,

Идея была действительно стоящей. Взлет в заданных режимах до двухсот пятидесяти, разворот на точку, и обратным курсом на посадку. Затем торможение до заданной скорости и вновь: щитки на взлет. Если не ходить по кругу, а «челноком», времени экономили втрое.

– Не нравится мне версия торможения на взлете. Противоестественно это. Не могли они… – внимательно глядя в лицо Леднёву, точно ища поддержки, сказал инженер.

– Не дрейфь, салага! – Леднёв легонько подтолкнул инженера в спину. – Все пучком будет. Ибо ты…

Звонок мобильного телефона резкой, заливистой трелью встрял в разговор.

– Так, орлы! – резко сказала Задорожная. – Телефоны нужно в раздевалке оставлять. Какого черта?!

– Это у вас, Полина Леонтьевна.

Мужчины переглянулись.

Задорожная торопливо достала телефон.

– Да! Слушаю.

– Слушает она! Хо-хо-хо! Слу-у-ушает… Привет, воспитательница! Что там, горшки все помыла?

Задорожная прикрыла телефон рукой, приказала:

– Экипажу занять свои места!

– Чего молчишь? От счастья онемела?

В телефоне довольно хрюкнуло и пьяно, нараспев понеслось:

– Это я звоню тебе – заслуженный артист России Константин Обнаров! Я хочу тебе сказать, что ты – курица! Блёклая, безмозглая курица! Встречаться она со мной не будет. Да это я с тобой встречаться не буду! Ты – ничтожество! Ты – убожество! Ты… Ты кто? Ты горшки моешь! Мышь ты серая! Я не хочу тебя. Я не могу с тобой. У тебя грудь маленькая, у тебя задницы нет, у тебя ноги кривые, шея короткая, лицо глупое и глаза разные…

– Из чего я заключаю, что я тебе не безразлична. Костя, ты пьян. Надеюсь, Егор не с тобой. Ответь мне, где Егор?

– Да в Питере, в Питере Егор! Егор… Егор… Всем нужен только Егор!

– Костя, прости, у меня совсем нет времени.

В телефоне раздался нервный смешок:

– Чего у тебя нет? Давай разберемся. Куда тебе спешить? Семьи у тебя нет. Мужик, то есть я, тебя бросил. Ты даже детей к своим сорока не завела! Ты болтаешься, как… камень в торбе. Ты же никому не нужна! И после этого у тебя «совсем нет времени»? Ты сама себя слышишь?!

Задорожная раздраженно выключила телефон, сунула его в карман. По приставной лесенке поднялась в кабину.

– Неприятности? – мельком взглянув на нее, спросил Леднёв.

– Нормально, – коротко ответила Задорожная.

Она надела шлем, перебирая непослушными пальцами, долго возилась с застежками, потом привела кресло в рабочее положение, надела перчатки, тайком смахнула слезу и каким-то чужим, глухим голосом произнесла:

– Экипажу приступить к предполетной подготовке согласно контрольным листам осмотра и картам контрольных проверок.

Экипаж выполнял стандартную программу подготовки к полету. Командир движениями, доведенными до автоматизма, выполнял свою долю подготовки, четким «Принято!» отвечал на доклады членов экипажа. И все-то было хорошо, но…

Как же ей хотелось почувствовать себя просто женщиной! Как же ей хотелось расплакаться, громко, навзрыд, а не давить в себе усилием воли обиду. Как же ей хотелось пожаловаться, погоревать, чтобы потом защитили и пожалели. Но всего этого было нельзя. Слабых ее профессия выбраковывала беспощадно.

– Экипажу доложить о готовности, – голос Задорожной был бесцветным, глухим.

– Инженер к полету готов, – Вадик Жомов еще раз заботливо оглядел обширное электронное хозяйство.

– Второй пилот… – Леднев запнулся.

Задорожная ждала, тупо глядя перед собой.

– Второй пилот к полету не готов.

– Повторите!

– Второй пилот к полету не готов. Глуши двигатели, командир.

– Леднёв, что за цирк? – Задорожная наконец вышла из ступора.

– Живот схватило, – он растерянно пожал плечами. – Бывает…

Сложив руки на столе на манер школьника, светило медицины Иван Иванович Барский терпеливо ждал возвращения Леднёва.

– Что там интересного? – спросил он, едва Леднёв показался на пороге кабинета. – Понос? Запор?

– Иван Иванович…

– Нет, милейший, не трудитесь выбирать. Вы совершенно здоровы. Я сначала думал, это у вас нервное. Но и с нервишками, батенька, у вас, извините, полный порядок.

Барский виновато развел руками.

– Иваныч, нельзя ей сегодня было лететь.

– Не понимаю вас, юноша.

– Только между нами. Задорожной позвонили. Вижу, сидит, точно в ступоре. Смотрит в одну точку. Губы мелко-мелко дрожат. Короче, «на автомате». Нельзя было лететь.

Барский склонился к нему, поманил пальцем.

– Я-то что в карту писать должен?

– Напиши банальный понос, отравление. Завтра полетим.

Барский встал, заложив руки за спину, прошелся по кабинету.

– Я всегда говорил: бабам в авиации – не место!

Леднёв ладонями потер лицо, взъерошил волосы, с жаром произнес:

– Что теперь, Иваныч? Так вышло!

По окончании натурных испытаний Задорожной полагался очередной отпуск. В отпуск ее не отпустили. В составе делегации откомандировали в США, на международный авиасалон, где Россия демонстрировала новый пассажирский лайнер – детище КБ Сурина.

Она вернулась в Москву спустя месяц. Самолет приземлился поздним вечером.

– Здравствуй, Полина! С возвращением! – Леднёв заключил ее в объятия, едва она спустилась по трапу.

– Ты на машине? Если не обременит, возьми мою сумку и отвези меня домой. Я вымотана, как сотня бурлаков!

– Есть! – Леднёв легко подхватил объемистый кофр. – Прошу, колесница ждет!

– Как твой живот? – она не сдержала улыбки. – Игорь, прости, я не поблагодарила тебя за ту отмену. Если бы не ты… Ты меня здорово выручил. Я не могла работать.

– Ерунда. Обращайся. Как слетали?

– Обычно.

Дорогой Полина молчала, рассеянно скользя взглядом по пейзажам. Все попытки Леднёва завязать разговор окончились ничем.

– Ты как, в порядке? – озабоченно спросил он, не без удивления наблюдая, как, бросив куртку прямо на пол в прихожей, не снимая обуви, Полина прошла в спальню и рухнула на постель, лицом в низ.

– Устала…

Она перевернулась на спину, раскинула руки, закрыла глаза.

– Еще два месяца, и я перестану летать. Я решила. Что скажешь, Леднёв?

Он сел рядом.

– Что случилось? Переаттестацию ты прошла.

– У меня будет ребенок.

– Как… Ты же говорила…

– Я до сих пор поверить не могу! Представляешь, Игорь?

– Это же чудо!

– Это счастье, такое, Игорь! Я не ждала, не надеялась. Это такие ощущения! Ты себе не представляешь!

– Отец, он знает?

Она качнула головой.

– Ему это неинтересно.

– Полина, мне кажется, Бог дает нам шанс.

– Опять ты за свое…

– Меня нельзя осуждать за то, что я хочу иметь семью: жену, детей. Только не говори, что тебе это не нужно.

– Забавно… – Полина улыбнулась. – Ты стареешь, Леднёв. Ты стал сентиментальным.

Он коснулся ладонями ее лица, с нежностью посмотрел в глаза.

– Выходи за меня, Полина.

Она убрала его руки, села.

– Ты на кофе напросился. За кофе и поговорим. Я бы съела чего-нибудь. Я очень голодная! Ты как? Есть хочешь?

За ужином Полина играла непринужденность. С легкой иронией рассказывала о быте и нравах «наивных американцев». Леднёв слушал ее, терпеливо, не перебивая.

– Представляешь, Игорь, где-то там, далеко, одновременно с нашей, есть другая, нормальная жизнь! Люди радуются наступившему дню, новому расцветшему цветку на альпийской горке у дома, валяются на газонах в парке всей семьей по уикендам, гордятся своими успехами, не скрывая этой гордости (и это поощряется обществом!), переживают за судьбу любимой бейсбольной команды, путешествуют, заботятся о бездомных собаках и кошках, счастливы в день рождения получить в подарок флаг, развевавшийся над зданием конгресса, и – это необыкновенное зрелище – все как один перед началом бейсбольного матча в едином порыве поднимаются с мест и, положив руку на сердце, поют государственный гимн, и из глаз многих текут слезы! Американцы полностью освобождены от быта и каждый живет так, как работает, имея доход, так сказать, «по заслугам». На вопрос: «Как дела?» не плачутся, как мы, в жилетку, а загораясь счастливой улыбкой, отвечают: «Прекрасно!». Вообще, кто-то из наших экономистов сказал, что Россия сегодня – это Америка 1895 года. Верно не только для экономики. Но… Эй! – Полина постучала кончиком вилки по хрустальному стакану. – Мистер Эй, вы слушаете или слышите меня? Игорь, ты чем-то расстроен. Я еще на аэродроме заметила. Что на работе?

Леднёв улыбнулся.

– Ты не утратила способности чувствовать меня. Уже хорошо.

– Рассказывай. И… Давай накатим.

– Что, извини?

– Накатим что? Или что такое «накатим»?

– Вульгарная чертовка! – Леднёв рассмеялся.

Полина, довольная собой, заключила:

– Все же расшевелила тебя. Сидишь, как на похоронах.

– Почти, – он налил в запотевшие рюмки водки, себе чуть больше, Полине чуть меньше. – Стасик Константиновский на моей машине разбился. Я на неделю отпросился. Отца нужно было в пансионат отвезти. Стасик на подмене. Ну и… Ненавижу эти легкие гробы, где горсть земли с места катастрофы!

Он не чокаясь выпил.

Полина погладила его по щеке. Вдруг она отчетливо увидела то, чего в упор не замечала раньше: перед нею был усталый, измученный человек с синевой под глазами и глубокими морщинками у рта.

– Я знаю о Стасике. После его гибели я и решила уйти с летной работы. Я могу рисковать своей жизнью, но я не имею права рисковать жизнью ребенка. Знаешь, мне так хочется простого бабского счастья! Хочется варить борщ, печь пироги, растить малыша, рассказывать ему сказки и петь колыбельные, ждать любимого мужчину с работы, жить с ним душой к душе.

– Будь со мной. Все это будет.

– Игорь, ты должен понять, что мужчина-друг и любимый мужчина – две большие разницы.

– Кто же я? Погоди, дай угадаю! – начал горячиться Леднёв.

– Ты – старый друг. Больше старый, чем друг. Ты из прошлого.

– Ты жестокая. Тебе…

Он запнулся. От волнения ему было трудно говорить. Он встал, чтобы уйти.

– Если чем-то смогу помочь… Я всегда рядом. Помни.

Два месяца спустя в роскошном ресторане «Ренессанс» Обнаров давал интервью одному из телеканалов. Вдруг он увидел ее. В сопровождении бравого летчика Полина Задорожная вошла в зал и походкой царицы прошествовала к столику. Официант уже подал меню, но, увидев Обнарова, Полина что-то быстро-быстро шепнула спутнику, и оба тут же встали и демонстративно ушли.

– Старый, подобное лечится подобным!

Верный себе Беспалов стал таскать Обнарова за собой в компании своих давних знакомых девиц. Вместе они даже рванули на Новый год в Швейцарию, даже почудили, как в старые добрые времена.

Потом начались дрязги в театре. Группа реформаторов старалась всеми правдами и неправдами убрать Севастьянова с должности директора и худрука. Эту должность предложили ему, Обнарову. Давили, чтобы соглашался. Он считал это неправильным. Он не уступал.

Дома его доставал Егор. Они даже поссорились. Сын объявил, что не будет разговаривать до тех пор, пока его мамой не станет Полина, и замолчал. Когда сын молчал пару дней, Обнаров подтрунивал над ним. Когда прошла неделя, и Егор не произнес ни слова, Обнаров рассердился. Когда к концу подходила вторая неделя, Обнаров всерьез забеспокоился. Масла в огонь подлила тетя Женя. Бывшая учительницей Евгения Антоновна Галимская сказала, что ребенок может утратить речевые навыки вообще. Обнаров пытался серьезно поговорить с сыном, даже отвез его к врачу, но разговоры не имели ровным счетом никакого результата. Наконец, Обнаров был вынужден твердо обещать сыну, что найдет Полину и попросит ее быть мамой Егора. Только после этого сын вновь стал говорить. Правда, нормальная речь ребенка восстанавливалась неделю.

Обнаров вновь много работал, и вроде бы опять стало удобно и комфортно. Вроде бы…

Теперь он ни в чем не был уверен. Он то и дело с удивлением ловил себя на мысли, что думает о Полине, грустит без нее и корит себя за хамство. В такие минуты его благополучие казалось ему зыбким и непрочным, а душевного равновесия не было никакого.

Явно не в настроении Обнаров подъехал к проходной летно-испытательного центра, где была назначена встреча с консультантом картины, как сказал Валера Юдин, «одним очень заслуженным летчиком».

– Здравия желаю, товарищ Обнаров, – отрапортовал дежурный. – Я предупрежден. Вас сейчас встретят.

Ждать пришлось действительно недолго.

– Здравствуйте, Константин Сергеевич. Я – Салонин Ростислав Павлович. Связи с общественностью, так сказать!

Салонин радушно улыбнулся, протянул Обнарову руку.

– Вы читали сценарий, Ростислав Павлович?

– Нет. Простите.

– А как же… – растерянно начал Обнаров.

– Да вы не беспокойтесь! Ваш консультант в курсе.

– Я полагал, вы – мой консультант.

– Тут накладочка маленькая. Вам придется подождать двадцать минут. Ваш консультант в данный момент завершает испытательный полет. Мне же поручено вас развлекать. Может, в нашу столовую?

Обнаров пожал плечами, огляделся.

– Можно мне посадку самолета посмотреть? Вообще, я бы хотел поближе к самолетам.

– Не замерзнете? Идемте. Как раз «семьдесят первый» идет на посадку. Это и есть ваш консультант. У самолета и познакомитесь. Только я вам, Константин Сергеевич, спецпропуск выпишу.

Обнаров знал, что ощущения будут новыми, но что настолько…

Обвальный гул турбин, сгибающий человека пополам, рвущая вибрация воздуха, вихрь снежной поземки, дрожащая земля под ногами, мощь и стремительность крылатой машины.

Секунда, другая – и, выбросив «букет» тормозных парашютов, самолет уже мирно скользил по бетонке посадочной полосы. Его скорость постепенно гасла, и, подобно большому автомобилю, он сделал поворот, ушел на «рулёжку» и наконец послушно замер на стоянке.

– Ну как? – Салонин, едва сдерживая улыбку, смотрел на замершего в восторге Обнарова.

– Вот это силища! – не сводя восхищенных глаз с самолета, произнес тот. – Чтобы управлять им, нужно быть полубогом!

Преодолев кордон вооруженной охраны, они пошли к самолету.

У самолета хлопотали техники. Один бегом катил к самолету лестницу-стремянку, двое других блокировали шасси здоровенными стояночными «башмаками».

Летчик спускался по лестнице. В шлеме, в противоперегрузочном костюме, в меховой летной куртке, грузных ботинках, фигура была неуклюжей и какой-то неземной.

Техник ткнул пальцем в сторону Обнарова и Салонина, помог летчику снять шлем. В благодарность, по-свойски похлопав техника по плечу, летчик пошел к гостям.

– Здравия желаю! – сказал летчик и снял белую шапочку-подшлемник.

Ею он отер пот со лба.

– Знакомьтесь, Константин Сергеевич. Ваш консультант, летчик-испытатель первого класса полковник Задорожная Полина Леонтьевна.

Задорожная протянула руку замершему в изумлении Обнарову.

– Рада знакомству.

– Полина… – пробормотал Обнаров.

– Спасибо, Ростислав Павлович. Дальше мы сами. Пропуск я подпишу.

Салонин согласно кивнул и, наскоро распрощавшись, ушел.

Повисла пауза.

– Ты меня обманула.

Обнаров раздраженно поджал тонкие губы.

– А ничего «горшок», да? – рассмеялась Задорожная. – А это, – Задорожная указала на техников, – младшая ясельная группа. Есть, правда, еще старшая, но эти не здесь. В летной комнате. Пойдем, покажу.

– Стой! – он взял ее за рукав лётной куртки.

– Обнаров, руки!

Он послушно отпустил.

– Значит, моя рукопись понравилась. Фильм хотите снять.

– А тебе, Полина, понравилось издеваться надо мною. Понравилось, что я выгляжу глупо. Понравилось мое хамство, мой бред. Ты мазохистка?!

Она улыбнулась, открыто, искренне.

– Костя, мне хотелось посмотреть, сколько дури из тебя вылезет.

– Посмотрела? Теперь катись! Чокнутая!

Глава 9. Равновесие

Обнаров остался верен себе. Он ушел в месячный запой.

Шло время. Постепенно здравый смысл взял верх над уязвленной мужской гордыней, и запой прекратился.

В честь окончательно перевернутой страницы «муторного отрезка жизни», как Обнаров называл последние четыре месяца, с октября по февраль, он решил подарить себе праздник Он поехал на дачу к Шалобасову.

Место было живописное. Берег Балтики. Огорчало только то, что стоял лютый холод.

Банька удалась на славу! Пар был сухой и добротный. Березовые веники, срубленные на Троицкой неделе, несмотря на то, что ими нещадно хлестались, не оставили на распаренных телах ни одного листочка.

– У-ух!!! Хорошо!!!

Довольные, счастливые, они выбрались в предбанник.

– Тулупчик, тулупчик накинь!

– Да какой тулупчик, Андрюха?! Внутри все закипает! Дай сделать хоть глоток холодного воздуха.

– Мало мы в снегу валялись? Пойдем еще!

Шалобасов взял друга за руку.

– Нет уж! Уволь! Больше не пойду. Это я по наивности поддался. Я ж не знал, что ты садист.

Обнаров сел в плетеное кресло и блаженно откинулся на спинку. Шалобасов снял со стены овчинный тулуп, надел. Потом снял висевший рядом другой и едва ли не насильно укутал им Обнарова.

– Предбанник у меня не отапливается. За бортом февраль. Минус пятнадцать.

– У нас внутри тридцать семь плюс сорок…

– Правильно! Чем больше керосина, тем лучше погода!

– Андрюха, это я так с непривычки разогрелся или здесь у тебя тепло?

– Дверь в парную приоткрыта. Но, если честно, Костик, слабоват ты для деревенской баньки!

– Да как же можно это зверство выдержать?! У меня уже уши с волосами начали дымиться!

– Я тебе говорил, шапку надевай. А ты: «В бане в шапке? Нонсенс!» Ладно, давай. За хороший пар!

Обнаров нетвердой рукой взял из рук Шалобасова рюмку, с сомнением посмотрел на налитую до краев водку.

– Вообще-то ты чай обещал.

– Будет чай.

– Андрюха, баня, водяра… Ей-богу, мне хватит уже!

– Не-не-не! Рано выпускать тормозные щитки. Принять еще по одной мы просто обязаны.

– Мне и так хорошо.

– Или я тебя не знаю! Будешь сидеть, про меня расспрашивать, обо мне байки слушать. Про тебя только и услышу, что все у тебя хорошо. Вот, ты сейчас выпьешь, язык у тебя развяжется, и мы поговорим.

Выпили. Закусили. Потом еще по одной, и еще, и еще …

Вначале действительно, как и предрекал Шалобасов, говорили только про него, про полеты, самолеты, бортпроводниц, семью, дачу, рыбалку. Но постепенно Шалобасов осторожно, не навязчиво, перемещал разговор ближе к другу.

– Я тогда, как в новостях прочел, что ты помер, сердце как каленым железом!

– Андрюха, нашел же ты тему. Чего ворошить-то? Хотя, признаться, они были не так уж и неправы.

– Я потом пришел соболезнования выразить, а мне говорят, что ты живой…

Шалобасов смахнул непрошенную слезу, заключил Обнарова в объятия, похлопал по спине, взъерошил волосы.

– Сучий ты потрох! Жить тебе долго!

– Я не хочу долго. Хочу счастливо.

– Объясни.

Обнаров неспеша закурил, шумно выдохнул дым, улыбнулся. Объяснить после пол-литра водки он мог что угодно.

– Есть такая штука у вас, в авиации, «подъемная сила».

– Есть.

– Вот, когда этой подъемной силы не хватает, невозможно взлететь. А жизнь – это полет, Андрюха! Понимаешь, когда нет полета, получается долго, скучно и незачем. Счастье – это та же подъемная сила.

Шалобасов с недоумением глянул на друга.

– Надо увеличить угол атаки [65] . Измени форму профиля крыла, размеры крыльев. Увеличь скорость, в конце концов! Подъемная сила возрастет. Деваться ей некуда! Это же чистая физика с аэродинамикой.

– Боюсь в штопор свалиться. Знаешь, Андрюха, в жизни – не в авиации. В жизни очень тяжело и очень страшно выйти из штопора. Потом нет ничего. Тебя самого нет. Долго нет. Со мной это было почти четыре года.

– Н-да-а… Костя, ничего не получается само собой. Надо дерзать, надо практиковаться! Легко сложить крылья и сказать: «Все и всё против меня, один ветер – навстречу». Тебя капитально трепанула жизнь, но ты еще не на четвертом развороте и в баках еще плещется горючее! Давай. Под мясо. Ленка утром возилась. Встала на два часа раньше, готовила, знала, что ты придешь. Ждала. Не верила. Радовалась, как дурочка! Я даже ревновать начал, – Шалобасов подал Обнарову рюмку водки, кусок мяса. – Сейчас уже, наверное, с работы пришла, прихорашивается и стол готовит.

– Да куда ж меня за стол-то? Андрюха, я уже и сытый, и пьяный!

Шалобасов потрепал друга по мокрым волосам.

– Дай хоть помучить тебя: покормить, попоить, в баньке попарить. Я же четыре года твоими обещаниями приехать в гости жил!

Обнаров прижал руку к сердцу.

– Андрей, я, конечно, ценю твое расположение, но…

– Никаких «но»!

– Я думал, артисты много пьют. Но летчики…

– Костя, в авиации трезвым бывает только «автопилот», и то не всегда!

Потом они опять парились в баньке, купались в насыпанном горкой снегу, опять парились, плеснув на раскаленные камни воды, в которой запаривали березовые веники. Наконец, уже затемно, довольные и счастливые друзья направились домой.

По узенькой тропинке от бани к дому они шли, то и дело подначивая друг друга проделками юношеских лет, потом, не выдержав, кинулись играть в снежки, а потом от души смеясь и подзадоривая друг друга, сцепившись, клубком катались по снегу. Именно в этот момент до их слуха донеслось напевное:

– Привет, мальчики!

– Ленка! Ленка спасай меня! Костик мне за шиворот снегу насыпал!

– Поднимайтесь! Вы же после бани! Простудитесь. Марш в дом! Ужинать пора.

Мужчины стали неуклюже помогать друг другу встать, но, очевидно, выпитое парилка выгнала не до конца, и уже под задорный смех Лены оба рухнули обратно в сугроб.

– Здесь у вас весело.

– Полина! Привет, дорогая! Посмотри на этих оболтусов! Это же два снеговика в банных халатах! Что мы с ними будем делать?

– Полинка, привет! Костик, смотри-ка, какое красивое новое лицо! – лежа в сугробе восклицал Шалобасов.

Он толкнул Обнарова в бок и оба уставились на дам.

– Знакомьтесь. Моя давняя подруга – Полина. А этот вот, «снеговик» – друг моего мужа, Костя.

– Очень приятно, – любезно сказала Полина и зябко запахнула длинную норковую шубу. – Извините. Холодно. Я в дом пойду.

– Я протрезвел. Я еще выпью, – Обнаров посмотрел на Шалобасова. – Там осталось?

Дома, переодеваясь в сухое, Шалобасов спросил Обнарова:

– Подружка у Ленки очень даже… Как на твой вкус?

Обнаров сел на диван, нервно сцепил в замок руки.

– Костик, ты чего?

– Андрей, спасибо тебе за все. Я, пожалуй, поеду.

– Куда? – Шалобасов не пытался скрыть удивления. – Нас же к ужину ждут. Девчонки старались.

– Не могу я.

Он встал, подошел к окну и, глядя в черноту наступающей ночи, спросил:

– Как от вас можно такси вызвать? Я питерские номера все забыл.

Шалобасов растерянно развел руками.

– Какое такси, Костя? Какая муха тебя укусила?

– Такая! – с нажимом произнес он и уперся лбом в прохладное стекло окна. – Я где угодно мог ее встретить, но только не здесь, у тебя. Вот, что мне делать, Андрюха, если эта баба засела во мне, как зараза, как наваждение, как болезнь?! Я пытался не думать о ней, я четыре месяца ее не видел. Думал, смогу, забуду. Я думал, что все это блажь, что выдавлю ее из себя. Тем более что и не было-то ничего. Повода руки заламывать нету! Пару раз переспали. Но чем дальше, тем хуже. Не проходит. Гложет. Мучает. Еще Егор меня достает. «Папа, где Полина? Она будет моей мамой. Ты должен ее найти…» Представляешь, даже разговаривать со мной перестал. Андрюха, я грубил ей. Я хамил ей. Я относился к ней с издевкой. Теперь я понимаю, что защищался, боялся нового чувства. Боялся вновь пережить душевную боль. Но… Она держит меня за горло. Я дышать не могу. Никогда со мною такого не было. Это не нормально! С Таей все было просто и ясно. Я понимал, что люблю, что любим. А здесь ни черта не ясно! Одна мука! Одни полунамеки и полутона! У меня даже сердце болит!!!

Он обхватил голову, со стоном стал оседать на пол.

– Костик, дружище… – Шалобасов растерянно топтался рядом.

– Понимаешь, самое страшное, что я о жене совсем думать перестал. Я совсем перестал вспоминать ее лицо, глаза, руки, как нам вместе хорошо было, – ладонью Обнаров стер покатившуюся по щеке слезу. – Сейчас она очень от меня далеко.

Шалобасов сел рядом, обнял Обнарова за плечи.

– Я предал жену, Андрюха. Представляешь?!

Шалобасов прижал голову друга к своему плечу, погладил по волосам.

– Костя, веришь, я был не в курсе, что вы с Полиной знаете друг друга. Веришь? Что бы ни произошло между вами, все недоразумения можно разрешить. Но для этого нужно поговорить. Да ты же любую бабу способен уболтать. О тебе со школы легенды ходили!

– Она не простит. Я вел себя с нею, как циничный потребитель.

– И что? Бабы, они для того и созданы, чтобы терпеть и прощать. Думаю, тебе не нужно уезжать. Уехать – самое худшее, что ты можешь сделать. Таи нет. Это не предательство, Костя. Ты просто живой. Ты живешь дальше. Тебе нужно жить дальше! Ради себя, ради Егора. Ты понял? Тебе в жизни выпало много горя, значит, должно быть и много счастья. Природа любит равновесие.

Обнаров кивнул, затих.

– Прости меня. Я не должен был…Это – водка.

– Я рад, что ты выговорился.

– Пойду на улицу. Покурю. Проветрюсь. Надо придти в себя.

По узенькой, расчищенной от снега дорожке он дошел до калитки, осторожно открыл ее и также тихонько притворил, словно не желая создавать лишнего шума. У калитки стоял ее джип. Дальше начиналось побережье, пустынное и ровное, укрытое белой снежной шапкой. За ним шумела не скованная льдом Балтика.

Обнаров потеплее запахнул куртку и по смерзшейся ледяной крошке пошел к кромке воды. Там он достал сигареты и непослушными пальцами, не сразу выбрал одну. Щелчок зажигалки ему показался необыкновенно громким. Он прикрыл ладонью пламя, закурил. Ледяной ветер трепал его волосы. Ветер был злым и колючим.

«Надо вызывать такси и ехать. Жить. Растить сына. Работать. К черту страсти! К черту баб! Покой и здоровье дороже…» – ему представлялось это решение правильным.

Погруженный в эти мысли, Обнаров не услышал ее легких шагов. Обернувшись на нежный запах духов, он увидел ее, изящную, красивую, уверенную в себе.

– Добрый вечер, – сказала она и сдержанно улыбнулась. – Я уезжаю. Я навещала подругу. Поверьте, я не знала, что здесь будете вы.

Обнаров изящно перехватил сигарету пальцами, в сторону выдохнул дым.

– Вам не нужно уезжать. Я сам сейчас уеду. Здесь ночью дорога опасная.

Ледяной ветер налетел внезапными жесткими порывами. Он рвал, раскачивал мохнатые лапы кедров. Ветер распахнул ее шубу, и Обнаров увидел заметно округлившийся живот Полины.

Она отвернулась, пошла к машине.

Она открыла дверцу. Он не обернулся.

Она запустила мотор. Он бросил сигарету, спрятал руки в карманы куртки и, склонив вниз голову, застыл в этой напряженной позе обреченного.

– Обнаров! Ну почему, почему ты не остановишь меня?! – вдруг выкрикнула она и бегом по опасному скользкому берегу пустилась назад, к нему.

Он точно ждал этого. Он подхватил ее, крепко обнял, прижал к себе.

– Почему ты позволяешь мне одной решать за нас и за нашего ребенка? Почему не хочешь меня удержать?

– Потому что дурак.

Он коснулся лбом ее лба, закрыл глаза, замер.

– Милая моя, нежная моя, как же я измучился без тебя и тебя измучил!

Ее счастливая улыбка мешалась со слезами. Она поцеловала его в губы, потом еще и еще.

– Поленька, прошу тебя, не плачь. Я тебе как наказание. Со мною ты все время плачешь.

– Это я от радости. Воспитательница – что с меня возьмешь?

Он целовал ее мокрые щеки, губы, нежные, ласковые и уступчивые, с легким привкусом слез.

Время летело мимо, не отмеряя срока нежности, надежде, вере и любви.

Жизнь кропотливо заполняла пустые амфитеатры одиночеств.

В мире зарождалось равновесие.

Примечания

1

1

2

«Поюзать» – использовать, попользоваться (молодежный сленг).

3

«Поцоканая» (молодежный сленг) – не удовлетворяющая каким-либо требованиям.

4

Мивади – шашлык.

5

Сациви – острый соус с орехами и специями.

6

Хачапури – выпечка с сыром.

7

Хинкали – грузинские пельмени.

8

Лобио – грузинское блюдо из фасоли.

9

Из стихотворения А.А. Фета «Еще одно забывчивое слово…»

10

Костя! К нам, за наш столик! (англ.)

11

Без тебя невесело (англ.)

12

Прости, Шон. Может быть, позже. Я должен поговорить с моим другом Сергеем. Это важно. Спасибо за приглашение. Еще раз прошу извинить (англ.)

13

Как поживаете, господин Обнаров? (англ.)

14

Добрый вечер, господин Брэдуэй (англ.)

15

Прошу к столу. Как вы? (англ.)

16

Спасибо. Все в порядке. Как вам московская погода? (англ.)

17

Прошу прощения, что беспокою вас. Я знаю, вы простужены (англ.)

18

Пустяки. Мне много лучше(англ.)

19

Это просто замечательно! Я рад! (англ.)

20

Я смотрел черновой вариант монтажа фильма (англ.)

21

Я в восхищении от вашей работы! Это исключительно профессионально, достоверно, талантливо! Я плакал, как ребенок, когда вы писали прощальное письмо, когда ложились в тот спальный мешок, когда, засыпая последним сном, вспоминали о Кэтлин. Я рыдал… (англ.)

22

Видите ли… Моя жена вошла в мой кабинет в этот момент. Она была обеспокоена. А я, точно дитя, сидел и рыдал. На экране была сцена прощания Роберта Скотта и Кэтлин. В итоге мы смотрели кино и плакали вместе. Это потрясающе! Еще более удивительно для меня, господин Обнаров, как вы, не англичанин, смогли так точно, нет, не сыграть, а прожить жизнь нашей легенды, героя старой доброй Англии Роберта Фэлкона Скотта? Непостижимо! (англ.)

23

Позвольте еще раз пожать вашу руку. (англ.)

24

Это действительно хорошая работа, Сэм. Вы сделали правильный выбор. (англ.)

25

Наша компания приняла решение. (англ.)

26

После выхода фильма в Англии мы будем ходатайствовать перед Ее Величеством о присвоении вам высокой награды Королевства. (англ.)

27

Слышать вашу похвалу для меня лучшая награда. Я был счастлив работать в вашем, сэр Брэдуэй, проекте. Это была хорошая школа для меня. (англ.)

28

Благодаря вам, господин Обнаров, я поменял мнение о русских людях. (англ.)

29

Меня изначально отговаривали от совместного с русскими проекта. А уж брать русского на главную роль… Я благодарен Богу, что настоял на своем! (англ.)

30

Позвольте узнать, чем же я вам приглянулся? (англ.)

31

Глаза, ваши глаза. (англ.)

32

Спасибо. Позвольте поблагодарить вас за то, что вы нашли время лично встретиться со мною. Я это высоко ценю. Для меня это очень важно. (англ.)

33

Вы – мастер, господин Обнаров. И ваш английский, он просто превосходен, совсем без акцента. (англ.)

34

Поужинаешь с нами? (англ.)

35

Я буду рад! (англ.)

36

Спасибо. Боюсь показаться невежливым, но прошу разрешения покинуть вас. Я все еще не в форме. (англ.)

37

Поправляйтесь. Вы нужны нам. Удачи вам. Увидимся. (англ.)

38

До свиданья. Был рад встрече. (англ.)

39

Уголовные дела «частного обвинения» возбуждаются в т. ч. по ст.116 УК РФ «Побои», ст.115 УК РФ «Умышленное причинение легкого вреда здоровью».

40

Литер (сленг) – особый, специальный.

41

Подсветка (сленг) – максимальный обьем информации, помогающий понять истинное положение вещей.

42

Закладка (сленг) – техническое средство добывания информации, помещенное на интересующий объект.

43

Заплюсовка (сленг) – оснащение конкретного объекта спецтехникой для получения информации.

44

Полосатый (сленг) – оперативный источник.

45

Время чая.

46

Воспаление десен.

47

Снижение количества лейкоцитов.

48

Эритроцитарная масса – концентрат из отмытых эритроцитов донорской крови, применяется при резко выраженной анемии (малокровии) в качестве гемозаместительной терапии.

49

Бласты (бластные клетки) – незрелые опухолевые клетки злокачественных новообразований системы крови, в частности, острых лейкозов.

50

Мелкие кровоизлияния кожного покрова, связанные с острой анемией, как одним из проявлений острого лейкоза.

51

Метастатическое поражение оболочек и вещества головного мозга при прогрессировании острых лейкозов, наиболее часто встречается при лимфобластном лейкозе.

52

Эндолюмбальное введение лекарств – введение лекарственных растворов под твердую мозговую оболочку спинного мозга при поясничном проколе (люмбальной пункции), это прямой путь поступления лекарств непосредственно к мозгу и его оболочкам.

53

«Что было, то и будет; и что делалось, то и будет делаться, и нет ничего нового под солнцем» – см. Ветхий завет. Книга Екклесиаста, или проповедника. 1,9.

54

См.: Новый завет. Первое послание апостола Павла к Коринфянам, 12:31–13:8.

55

См.: Новый завет. Первое послание апостола Павла к Коринфянам, 13:8.

56

Взлетаем.

57

Включить хронометр.

58

Ник, вы пилотируете.

59

Хорошо. Принято.

60

Тяга установлена.

61

Положительный набор высоты.

62

Убрать шасси.

63

Кульман – чертежный прибор.

64

РУД – рычаги управления двигетелями.

65

Угол между проекцией вектора скорости на плоскость симметрии самолета и продольной осью самолета называется углом атаки.

Table of Contents

Наталья Троицкая Обнаров

Глава 1. Тая

Глава 2. Костя

Глава 3. Вместе

Глава 4. В горе и в радости

Глава 5. «…И нет ничего нового под солнцем» [53]

Глава 6. Горечь полыни

Глава 7. Мужская компания

Глава 8. Амазонка

Глава 9. Равновесие