Annotation

Кальман Миксат (Kálmán Mikszáth, 1847―1910) — один из виднейших венгерских писателей XIX―XX веков. Во второй том собрания сочинений Кальмана Миксата вошли повести, написанные им в 1890—1900-е годы:

― «Голубка в клетке» (1891);

― «Имение на продажу» (1894);

― «Не дури, Пишта!» (1895);

― «Кавалеры» (1897);

― «Красавицы селищанки» (1901);

― «Проделки Кальмана Круди» (1901);

― «Кто кого обскачет» (1906);

― «Шипширица» (1906).

Время действия повестей Миксата «Имение на продажу», «Не дури, Пишта!», «Кавалеры», «Кто кого обскачет», «Шипширица» и «Проделки Кальмана Круди» ― вторая половина XIX века.

Историческая повесть «Красавицы селищанки» посвящена эпохе венгерского короля Матяша Корвина (XV в.). В основу повести легли изустные легенды, бытующие в комитате Фогараш (Трансильвания), где действительно есть село Селище.

Повесть «Голубка в клетке» представляет собой два варианта одного и того же сюжета в разных временных рамках: первая, романтическая, часть отнесена лет на четыреста назад и написана с легкой иронией в духе новелл Боккаччо; вторая, сатирическая, часть, относящаяся по времени действия ко второй половине XIX века, ― в духе реализма.

Все повести, в том числе сатирические, отличаются характерным для Миксата мягким, добродушным юмором.

- Кальман Миксат

- ГОЛУБКА В КЛЕТКЕ

- Предисловие к двум повестям

- Повесть первая

- Повесть вторая

- ИМЕНИЕ НА ПРОДАЖУ

- НЕ ДУРИ, ПИШТА!

- КАВАЛЕРЫ

- КРАСАВИЦЫ СЕЛИЩАНКИ

- ГЛАВА I

- ГЛАBA II

- ГЛАВА III

- ГЛАВА IV

- ГЛАВА V

- ГЛАВА VI

- ГЛАВА VII

- ГЛАВА VIII

- ГЛАВА IX

- ГЛАВА Х

- ГЛАВА XI

- ГЛАВА XII

- ПРОДЕЛКИ КАЛЬМАНА КРУДИ

- КТО КОГО ОБСКАЧЕТ

- ШИПШИРИЦА

- ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

- ЧАСТЬ ВТОРАЯ

- Эпилог,

- ПРИМЕЧАНИЯ

- notes

- 1

- 2

- 3

- 4

- 5

- 6

- 7

- 8

- 9

- 10

- 11

- 12

- 13

- 14

- 15

- 16

- 17

- 18

- 19

- 20

- 21

- 22

- 23

- 24

- 25

- 26

- 27

- 28

- 29

- 30

- 31

- 32

- 33

- 34

- 35

- 36

- 37

- 38

- 39

- 40

- 41

- 42

- 43

- 44

- 45

- 46

- 47

- 48

- 49

- 50

- 51

- 52

- 53

- 54

- 55

- 56

- 57

- 58

- 59

- 60

- 61

- 62

- 63

- 64

- 65

- 66

- 67

- 68

- 69

- 70

- 71

- 72

- 73

- 74

- 75

- 76

- 77

- 78

- 79

- 80

- 81

- 82

- 83

- 84

- 85

- 86

- 87

- 88

- 89

- 90

Кальман Миксат

Повести

ГОЛУБКА В КЛЕТКЕ

Перевод А. Гершковича

Предисловие к двум повестям

Когда-то (лет десять назад) я писал рассказы, сплетая из двух-трех сюжетов один: брал какую-нибудь фабулу и, так как ее одной было маловато, приклеивал к другой, — вот и получалась из двух слишком коротких историй одна, более или менее подходящая.

Но, старясь, человек утрачивает изобретательность. Теперь у меня лишь одна фабула, а я хочу сделать из нее два рассказа.

И с помощью Музы я это сделаю. Впрочем, и без нее справлюсь. Ведь Муза тоже сильно одряхлела: та, что некогда правила миром, сейчас держит всего-навсего крохотную галантерейную лавочку; та, что прежде вдохновляла поэтов, ныне, в эпоху искусственных цветов, способна разве что придать некоторую поэтичность туалету. Да и прислугу свою Муза сменила: уволила прелестную служанку Фантазию и держит вместо нее колючую брюзгу — Наблюдение.

В первой повести Муза кое в чем мне еще пригодится, но во второй она только путалась бы под ногами. Уже из одного этого почтенные читатели поймут, что я взялся за весьма странное предприятие, которое напомнит ему те хитрые картинки, которые в венгерских домах встречаются повсюду. Взглянешь на такую картинку прямо — увидишь портрет Гарибальди, а посмотришь сбоку — обнаружишь папу римского Пия. Два портрета на одной картинке. Каждый по отдельности — вполне серьезный портрет, но вместе они выглядят прекомично.

Итак, учитывая сказанное, я мог бы назвать свою повесть «Голубка в клетке» юмористической. А между тем вы услышите от меня две чрезвычайно трогательные истории.

Повесть первая

Когда-то (лет этак четыреста тому назад) жил в Вероне один честный и добрый человек по имени Балдуин Джервазио, который больше всего на свете любил цветы. Это была его страсть, притом единственная. Он привозил луковицы знаменитых тюльпанов из Голландии, черенки роз — из Турции и был счастлив, твердо веря, что саду его нет равного в мире.

Но и это счастье его разрушил сосед — старый Рикардо, которому он однажды показывал свои клумбы и саженцы.

— Как ты думаешь, в раю красивее, чем здесь? — спросил гостя Балдуин.

— Не знаю, рая еще не видывал. Пока, слава богу, ты меня туда не отправил. (Балдуин, между прочим, по профессии был врачом.)

— А зачем мне тебя туда отправлять? — отвечал, смеясь, Балдуин. — Тебя все равно в рай не пустят. (Рикардо, между прочим, был известнейшим в Вероне адвокатом.)

— Возможно, возможно. Но что касается роз, то видел я и покрасивее.

Балдуин вздрогнул. — Где?

— В Неаполе, у одного моего приятеля.

— Как его зовут?

— Альберто Марозини.

— Альберто? Да ведь он мой друг!

— Так ты знаешь его?

— Ну, видеться мы с ним не виделись. Но он написал книгу о цветах, и я — тоже. С тех пор мы переписываемся и стали добрыми друзьями.

Четыреста лет назад подобная дружба еще была возможна.

Балдуин решил во что бы то ни стало раздобыть черенки тех хваленых роз и вскоре отправился в Неаполь, чтобы навестить Альберто.

Ласково и радушно встретил Альберто своего незнакомого собрата (хроника, но крайней мере, не нахвалится его гостеприимством). Душистые ванны с амброю были к услугам Балдуина; столы гнулись под тяжестью яств. Хозяин показал гостю свои корабли — он был владельцем двенадцати судов, бороздивших морские просторы, — показал все сокровища своего сказочного сада. Когда же Балдуин признался, что приехал, собственно говоря, за тем, чтобы получить черенки роз, хозяин воскликнул:

— Черенки? Да я отдам тебе самую лучшую свою розу, целым кустом. Ведь розы — чем реже сорт, тем ценнее. Если такой же есть у меня, ценность твоего сразу уменьшится. Словом, когда ты покинешь мой дом (дай-то бог, чтобы это случилось возможно позже), забирай любой куст из моих уникумов, какой тебе больше понравится.

Балдуин не спешил покинуть пышный дом Альберто. Это была обширная усадьба с великолепно налаженным хозяйством. В погребах стояли бочки прекрасного кипрского вина, истинного нектара, достойного богов.

— А ведь ты — состоятельный человек, Альберто. Я и не подозревал этого.

— Я богат, мой друг, и поэтому ты можешь смело просить меня о чем угодно.

Итак, два молодых человека, каждому из которых едва минуло тридцать лет, зажили здесь в сладостном дурмане от ароматов цветущего сада и хмельного кипрского вина. Альберто был невысок, коренаст, с приятным и внушающим доверие открытым лицом, со смеющимися голубыми глазами. Балдуин был высокий, атлетического сложения мужчина с бычьей шеей. Впрочем, оба они были мягкие, добрые люди, — мухи, как говорится, не обидят.

Альберто не держал никаких секретов от Балдуина, водил его повсюду, показывая комнаты, надворные постройки, открывал сундуки и демонстрировал рукописи. И лишь в один маленький домик-беседку не ввел он своего гостя. Стоял этот домик в самом конце чудесного сада, скрытый от глаз апельсиновыми деревьями. Вокруг дома вился ручей, звеневший на тысячи голосов, словно колокольчики на ветру: что-то здесь таится? Что здесь такое?

И однажды на прогулке Балдуин спросил:

— А что ты держишь в этой клетке? (Маленькая беседка в саду действительно напоминала клетку.)

Альберто рассмеялся:

— Гм… это секрет. Туда я и сам не вхожу. В этой клетке, мой друг, живет одна голубка. Прошу тебя, оставим это!

Балдуин и в самом деле больше не касался этой темы, но приказать себе не думать о таинственном домике он не мог, и если утром вставал с постели раньше своего друга, то обычно направлялся прямо к беседке. Там, в кущах, распевали бесчисленные птицы и жужжали между нарциссами всяческие насекомые.

Однажды он повстречал там старика садовника Гвидо.

— Вас-то я и жду, сударь, — сказал садовник.

— Чего тебе, добрый человек?

— Внучек мой вывихнул ногу, — сказал Гвидо, — а вы, слыхать, доктор. Может, думаю, поможете…

Балдуин вошел в жилище садовника, расположенное за домиком-беседкой. На кровати стонал и кричал девятилетний мальчик. Вокруг него толпились какие-то старухи. Одна из них, по обычаю того времени, уже приступила к лечению вывиха наговором.

— Иисус Христос на осле, — бормотала она, — выехал на каменный мост, на треклятый помост. Споткнулся его осел и дальше не пошел. Шел мимо святой Петр, дотронулся святой рукой до ослиной ноги, осел-то и побеги… — И тут она стала массировать больное место.

— Ой-яй-яй! — вопил мальчуган, дрыгая здоровой ногой и отбиваясь.

Но старуха, не обращая внимания на его крики, невозмутимо продолжала свое заклинание.

— Дохнул он святыми устами (она подула на больное место), заговорил он такими словами: «Кость к кости, мясо к мясу, кровь к крови». О святый Иисус из Назарета, вылечи мальчика без лазарета!

Балдуин прогнал знахарок, со злостью сказав:

— Иисусу из Назарета недосуг. Вместо него займусь этим я.

Вправив мальчику ногу, Балдуин растер ее маслом и забинтовал. Старый Гвидо благодарил от души и спросил, чем он может отплатить за доброе дело.

— Одним-единственным словом, старина. Скажи, что держит твой господин в том маленьком домике-клетке.

— Розу, — ответил садовник. — Но только не следовало мне говорить даже этого.

Роза! Так, значит, не птица, а роза обитает в том тайнике! Должно быть, это ценнейший уникальный экземпляр — какой-нибудь дивный сорт из Родопа. Ай, Альберто, Альберто, ах ты, шельма!

Неожиданное открытие охладило Балдуина. Все радушие и гостеприимство друга сразу потеряли цену. «Выбирай любой розовый куст», — говорил Альберто, но самую ценную розу укрыл от него.

Такое лицемерие возмутило Балдуина (четыреста лет назад люди были еще очень щепетильны). Балдуин направился в свою комнату и немедля стал упаковываться.

— Что за приготовления? — набросился на него вошедший хозяин дома.

— Уезжаю, — холодно ответствовал гость.

— Это невозможно! — воскликнул Марозини. — Ты не покинешь меня так нежданно. Я привязался к тебе, Балдуин, и не вынесу столь внезапного отъезда. Дай мне хотя бы привыкнуть к этой мысли.

— Я уезжаю сегодня, сейчас же.

— По крайней мере, скажи, почему такая спешка? — умолял Марозини. — Ты плохо чувствуешь себя в моем доме?

— Нет, почему же, — неохотно отвечал Балдуин. — Ты хорошо знаком с мифологией… Юпитер подошел к стенам Нума и потребовал выдать ему душу и голову человека. Тогда нумийцы дали ему вместо головы луковицу, а вместо души — рыбу… Добрый Юпитер, улыбнувшись, заявил, что он удовольствуется и этим.

— Ну и что же? Я не понимаю?

— Я — не Юпитер.

— В твоих словах таится упрек, Балдуин. Мне очень больно, но поверь, я ничего не могу тут поделать; если уж тебе надо ехать, то побудь хотя бы до утра. Да, ведь ты еще даже не выбрал розу.

— А-а, оставим это! Ты сам заговорил о своих розах. Ну хорошо же… Выбирай, говоришь? Так вот: я выбираю ту, что находится вон в той твоей голубятне.

Неаполитанец в ужасе отпрянул. Он начинал понимать смысл мифа об Юпитере.

— Итак, кое-что мы все же скрыли? — саркастически заметил Балдуин.

— Да, я хотел скрыть это от тебя, — со вздохом признался неаполитанец. — Ибо я знал, что ты не сможешь остаться к ней равнодушным. Я был эгоистом, не отрицаю, — ведь я тоже ее люблю. Ну что же, пусть она будет твоей, забирай ее с собой!

У веронца уже на кончике языка вертелось: «Ты отдаешь ее мне, но я отказываюсь от нее» (веронец тоже был великодушен), — но любопытство взяло верх: какова же она, эта таинственная роза? И Балдуин постарался скрыть, как он растроган, отложив изъявление своих чувств на конец этой сцены, чтоб было поэффектней.

Итак, Балдуин остался до утра. Альберто весь день ходил грустный, и от него нельзя было добиться ни слова. Время от времени он вдруг молча бросался на шею Балдуину, затем также молча уходил и запирался в своем кабинете, проливая горькие слезы. Не слишком ли много горя из-за какой-то розы.

Вечер они провели вдвоем на террасе — это был прекрасный неаполитанский вечер с пурпурным от заката небом, восхитительно тихий и меланхоличный, когда листья деревьев недвижны и слышится лишь сладостное теплое дыхание матери-земли, а в синеве вселенной звенит чарующая свирель Пана. (Да, господа, итальянские вечера прекрасны даже в том случае, если их проводишь без дамского общества!) Молодые люди беседовали о цветах — о мирте, о георгинах, об азалиях и других чудесных чужеземных растениях, сведения о которых доходили до них благодаря рассказам великих мореплавателей, разумеется, преувеличенными. Оба страстные садовники, они погрузились в излюбленную тему. Балдуин поделился своей идеей о том, как придавать тюльпанам желаемую расцветку. Альберто поведал другу свой секрет: он считал, что аромат левендулы может быть усилен до такой степени, что пролетающие над нею птицы, одурманенные, будут падать на землю. Бедные маленькие птички!..

Лишь о таинственной розе не заговаривал ни один из друзей. Балдуин из деликатности, Марозини, вероятно, потому, что ему было невмоготу.

Время шло к полуночи, когда друзья улеглись спать, продолжая во сне мечтать о цветах — чудесном наряде на челе нашей земли.

«Какая наивность! — скажете вы, любезные читатели, имея в виду автора этого рассказа. — Заставить двух молодых людей весь вечер, восхитительный неаполитанский вечер, разговаривать о цветах, слушая шум морского прибоя? Ну, возможно ли это? Неужто они говорили не о политике? Неужели не ломали себе головы над тем, что-то делает в этот вечер венецианский дож? Двое образованных юношей, один из которых к тому же весьма богатый, могли ли они не мечтать стать «кем-то»? Неужели было время, когда не существовало на свете выскочек, карьеристов? Чушь, фантазия! Говорили о цветах, ха-ха-ха! Ну, если бы еще речь шла о знаменитых табаках Галоча и Верпелета, наиполезнейшем продукте нашей практичной планеты, — куда ни шло! Но тюльпаны?! Какая от них выгода? Природа может оставить их для себя!»

Писатель в таких случаях откладывает на минутку свое перо и в сомнении вопрошает: «Действительно, может ли такое быть?»

Но если именно так повествуют хроники!.. Прочь от меня, «здравый смысл» простофиль, вон из моей чернильницы, скептические гномики реализма. Я пойду дальше по пестрой стезе…

Утром Марозини первым разбудил Балдуина.

— Вставай, мой друг, и одевайся. Корабль готов в путь, и тебе скоро надо отправляться. Мул уже ждет тебя во дворе, он отвезет тебя до причала!

Балдуин протер глаза и действительно услышал во дворе звон колокольчика. Быстро натянул он на себя платье, обнял друга и поспешил к выходу.

Перед дверями террасы ожидали два оседланных мула — один был с пустым седлом, а на втором восседала юная дева. И как же она была прекрасна! Дивные лебединые плечи были как бы продолжением ее стройного и гибкого стана, цвет лица мог соперничать с цветом распустившейся розы, волосы — с темной-претемной ночью. А ее глаза! О, если бы она не опускала их, если бы их не затеняли ресницы…

Балдуин снова протер глаза и, восхищенный, невольно вопросил:

— Уж не во сне ли я?

— Нет, Балдуин. Пусть она будет твоей, раз ты пожелал ее, — дрогнувшим голосом ответил Альберто.

— Я? Ее? О чем ты говоришь? — пролепетал веронец в замешательстве. — Да кто же она?

Марозини не мог вымолвить ни слова, глаза его заволокли слезы. Старый садовник, державший под уздцы свободного мула, ответил за хозяина:

— Это роза из того домика…

— И ты отдаешь ее мне! — горячо воскликнул Балдуин. — Эту фею! Это сокровище рая! О, прости меня, Альберто! Я совершил грех перед тобой, на минуту усомнившись в твоих дружеских чувствах. Но нет, нет! Этого я не могу принять от тебя!

Колдовская красавица подняла вдруг глаза, взглянула на Балдуина и улыбнулась. О, что это была за улыбка! Цветы не умеют так улыбаться.

— Как, ты не хочешь увозить ее? — жадно ухватился за слова гостя Альберто.

— Я не отниму ее у тебя, если она дорога твоему сердцу. Я не стал бы требовать ее у тебя, если бы знал, что в той клетке живет не роза, а голубка. Я-то ведь думал, что там действительно роза. Ни я никогда не видел этой красавицы, ни она меня, — клянусь тебе в том, Альберто!

— Не клянись! — произнесла восседавшая на муле девушка, и голос ее прозвенел сладко-сладко. — Я много раз видела тебя через щель в ставне.

И она снова ему улыбнулась. (О, эти женщины! Они-то ничуть не изменились и четыреста лет назад были точь-в-точь такими же, как теперь.)

— Балдуин! — укоризненно и серьезно сказал неаполитанец. — Ради меня ты хочешь пожертвовать своим счастьем. Вижу по твоим глазам, что ты уже полюбил Эзру, но, щадя меня, желаешь обмануть свое сердце. Я уже свыкся с мыслью о том, что мне придется отказаться от Эзры. Эти сутки для меня были ужасными, но самое страшное позади. Я готов. Мое сердце обратилось в камень. Смело бери с собой эту красавицу!

Балдуин отвел своего друга за колонну террасы:

— Но кто же она?

— Эзра — дочь одного генуэзского купца. Отец, который доверил ее мне, когда она была еще младенцем, на смертном одре объявил меня ее опекуном. Здесь, на моих глазах, она и расцвела, словно бутон розы. Я берег ее от ветра, от солнца, от самого себя. Скоро ей исполнится шестнадцать лет, и тогда я собирался предоставить ей самостоятельность, но господь бог распорядился иначе. Ну, а теперь отправляйтесь, вы опоздаете на корабль.

— Нет! О бог мой! Я не похищу ее у тебя. Я не вынесу сознания, что разбил твое сердце. Пусть лучше погибну я, ибо не скрою — ее первый же взгляд пронзил мое сердце.

— Это естественно, — ответил Альберто. — Мне же было бы еще труднее от сознания, что оба вы несчастны — и ты, и эта девушка!

— Постой-ка! А ведь верно! Об этом мы и не подумали! — живо воскликнул Балдуин. — С этого следовало бы начать: пусть она сама решит наш спор.

— Эзра уже решила, — печально промолвил Альберто. — Я с ней говорил об этом вчера.

— И?..

— Она хочет ехать.

— Какое счастье! — невольно вырвалось у веронского юноши, и лицо его озарилось радостью. — Итак, мы едем!

— Еще секунду, — сказал Альберто и приложил рог к губам. На звук рога открылись ворота хозяйственного дворика, и из них вышли двенадцать ослов, навьюченных тюками и ящиками. — Это, мой друг, приданое Эзры, которое я обязан тебе вручить: здесь деньги и драгоценности, золотые и серебряные вещи, ковры и тонкие сукна. Эзра — богатая наследница, самая богатая девушка в Неаполе.

— О Альберто, твоя доброта неслыханна! Когда-нибудь о тебе напишут романы. (Этот разбойник уже тогда думал обо мне!) Мне стыдно принимать все это добро.

Марозини сделал протестующий жест.

— Ты заслуживаешь ее больше, чем я. Ведь мне было известно, что она богата, и, таким образом, моя любовь была, вероятно, не столь чиста, как твоя. Ты же и не подозревал о ее богатстве. Ну, с богом, Балдуин, с богом, Эзра! Будьте счастливы друг с другом!

Последние слова Альберто произнес с трудом, едва сдерживая рыдания, и. заставив себя прервать тяжелое прощание, убежал в свои покои.

А Балдуин отправился домой с прекрасной пленницей. Двенадцать ослов везли за ним тюки с драгоценностями, в то время как тринадцатый осел, запершись в роскошных покоях, громко оплакивал свою участь.

Горе и прежде лечили теми же средствами, что и нынче. Тот, кого постигала беда, пил вино, кого постигало много бед — пил много вина и вылечивался. Альберто также искал забвения в вине. Но вино, при всем при том, коварный напиток. Когда Ной посадил первую виноградную лозу, он смешал почву (это известно нам из достоверных источников) с кровью льва, овцы и свиньи.

С тех пор в каждом выпившем человеке сказывается кровь одного из этих трех животных. В нашем герое взыграла как раз овечья кровь. Он стал кротким и глупым. Торговлю он забросил, суда его, одно за другим, погибли в море, дела все больше запутывались. Чтобы как-нибудь выпутаться из трудного положения, он продал все свое имущество и пустился бродить по свету, надеясь под чужим небом, среди незнакомых людей, как-то забыться.

Деньги уплыли еще быстрее. Ведь наш герой был человек легкомысленный и наивный: встретившись с кем-либо, у кого не было денег, он тотчас уговаривал его взять у него взаймы. Впрочем, в этом своем утверждении я не совсем уверен, ибо ни у кого из тогдашних писателей я не встречал упоминания о том, что их современники когда-либо нуждались в деньгах. Эти прежние добрые молодцы воевали, пускались в различные приключения и авантюры, бренчали струнами лютни под окнами дворцов, носили на рукавах ленты с цветами своей «дамы сердца», постоянно благодетельствовали несчастным и убогим, сорили направо и налево золотом, — но откуда они его добывали, мне совершенно неизвестно.

Что касается Альберто, то большую часть денег, которые он постоянно носил с собой в голубом шелковом мешочке, как утверждают, похитил у него в дороге какой-то одноглазый разбойник, хотя, по-моему, подобного злодеяния в те времена нельзя было ожидать даже от бандитов.

Но как бы там ни было, достоверно одно, что наш неаполитанец, бродя по свету, развеял за пять-шесть лет все свое достояние; платье его совсем истрепалось, он голодал, мерз и наконец, не видя иного исхода, решился разыскать своего веронского друга, который, конечно, с радостью его примет.

Неделю за неделей брел наш Альберто по дорогам: его одежда, сандалии совершенно износились, когда наконец в один прекрасный день он добрался до Вероны. Под лучами солнца городские башни и шпили сверкали, но отнюдь не гостеприимно. Сердце Альберто мучительно сжалось: «Узнает ли меня Балдуин? А Эзра? Не прогонят ли с порога, как назойливого нищего? Не устыдятся ли знакомства со мной? Разве мыслимо показаться им на глаза в таком рубище?

Нет, нет! Я не могу прийти к ним среди бела дня. Подожду где-нибудь до темноты и под покровом сумерек отыщу дом Балдуина. Пусть Эзра ни о чем не знает. Я бы умер от стыда перед ней. Вызову Балдуина потихоньку».

Тысячи и тысячи планов проносились у него в мозгу, и все он отвергал. Каждый вариант заставлял гореть стыдом его лицо. Ясно было лишь одно, что в таких лохмотьях, грязный и обросший, он не может пройти по городу и тем паче предстать перед глазами Балдуина. Оставалось только спрятаться где-то, дожидаясь темноты.

Альберто находился на окраине города, неподалеку от кладбища. (Ведь в истории, происходящей четыреста лет назад, непременно должно фигурировать кладбище.) Среди леса могильных холмиков и гранитных крестов виднелся крытый жестью купол кладбищенской часовни, — преддверия могилы.

Нашего героя охватило необычайное желание — забраться в часовню и там, в прохладной тени, немного полежать, дать отдых измученному телу. Ноги путника сами понесли его туда, и лишь желудок держался иного мнения, все время понукая: «Иди к Балдуину, иди к Балдуину!»

Но при ходьбе, как известно, все решают ноги — и Альберто толкнул дверь в часовню; она не была закрыта на ключ, а лишь притворена. Внутри стояло четыре или пять пустых саркофагов: в такую безумную жару ни у кого не было настроения умирать. В часовенке стояла прохлада, окна с обеих сторон были распахнуты, и ветерок свободно гулял по помещению. Вполне удобное место для отдыха. Усталый путник забрался в саркофаг и со вздохом облегчения растянулся в нем, положив под голову потрепанную шапку. Вскоре он заснул сном праведника.

Кто знает, сколько он спал. Пробудился Альберто от какого-то шума и грохота. Было уже темно. Вскочив на ноги, он закричал, дрожа всем телом:

— Кто там?

Какая-то фигура приподнялась с пола; перемежая речь грубыми ругательствами, незнакомец пробормотал:

— Тебе-то какое дело? Подох, ну и молчи. Вот ведь покойничек пошел — ни стыда, ни совести.

Тем не менее незнакомец предпочел унести ноги и молниеносно выскочил из окна.

Альберто собрался с духом; его страх понемногу рассеялся; зубы перестали ляскать. Что все это могло означать? Вероятно, кто-то впрыгнул в часовню через окно, и от этого шума он проснулся. Скорей всего то был какой-нибудь бездомный, как и он, бродяга, который вознамерился было провести здесь ночь, но, испугавшись загробного голоса, предпочел удалиться отсюда тем же путем, как и вошел.

Недолго пришлось Альберто теряться в догадках. Быстро приближавшиеся голоса нарушили кладбищенскую тишину. Через мгновенье распахнулась дверь. И одновременно с этим в оба окна с шумом и треском прыгнули в часовню двое здоровенных мужчин.

— Сдавайся, проклятая душа! — закричали они. — Сдавайся! Человек, ворвавшийся в дверь, держал в руке небольшой фонарь, который осветил помещение часовни и три мужские фигуры. Это были полицейские с саблями и копьями.

— Ну, пташка, все-таки попалась в капкан!

С этими словами они набросились на Альберто, скрутили ему руки, связали и повели. Наш герой всячески пытался объяснить им, что произошла ошибка:

— Но зачем я вам, добрые люди? Я никого не трогал. Я зашел в эту печальную обитель лишь для того, чтобы передохнуть.

— Знаем, пташечка, знаем. Наверно, это мой дедушка только что заколол человека у кладбищенской ограды.

— Какого человека? Я ни в чем не виновен. Полицейские, хохоча над оправданиями Альберто, доставили его в тюрьму.

— Оставьте мне, по крайней мере, что-нибудь поесть, — взмолился пленник, — и думайте обо мне все что угодно![1]

Наутро его повели к судье. Главным судьей Вероны в ту пору был седовласый Марио Челлини; это был человек, пользовавшийся большим уважением, венецианский nobile[2], — имя его сияло золотыми буквами в почетной книге Венеции. В знак этой чести он носил поверх своей пурпурной мантии горностаевую накидку.

Обвиняемого ввели двое стражников.

— Ты убил человека, — сказал судья. — Скажи, почему ты это сделал, в чем твои оправдания? Господь бог прислушается к твоим словам. Я, возможно, тоже. (Вот как спесивы были тогда судьи.)

— Я никого не убивал, синьор. Я не виновен.

— Лжешь. Вот свидетели. Пустите их.

Трое sbire[3] показали, что вчера ночью около кладбища заметили двоих людей, вступивших между собою, в драку. Было темно, и лиц боровшихся они не могли разглядеть издали. Они тотчас бросились к месту поединка, но, когда подбежали, один уже лежал, весь в крови от многочисленных кинжальных ран, он хрипел и был при смерти, — другой же, перепрыгнув через кладбищенскую ограду, побежал быстро, точно кошка, в сторону часовни и, вскочив в окно, скрылся из глаз. Подоспевшие полицейские хорошо разглядели преступника при свете выглянувшей из облаков луны. Они окружили часовню и благополучно схватили его.

— Итак? — обратился к обвиняемому судья. — Что ты на это скажешь?

— Вижу, что я погиб, — ответил Марозини, — хотя, как и говорил, совершенно не виновен. Меня зовут Альберто Марозини, несколько лет назад я был богатым человеком в Неаполе, но, разорившись, решил разыскать в Вероне своего друга. Так оказался я вчера на окраине города, усталый и голодный. Я постеснялся явиться к моему другу в оборванной одежде, да еще днем, поэтому зашел в часовню, чтобы дождаться там сумерек. И это было моим несчастьем. Сон сломил меня. Я проснулся только от падения чего-то тяжелого. Какой-то человек прыгнул в часовню через окно. Я закричал: «Что это, кто там?» Неизвестный же, испугавшись, думая, вероятно, что слышит голос мертвеца, поспешно, не помня себя, выпрыгнул в другое окно.

— Славная сказка! — произнес судья с ехидством, обернувшись к городским сенаторам, сидевшим полукругом. — Сам Боккаччо не придумал бы интересней. Разумеется, тот неизвестный и был убийцей?

— Наверное, — подтвердил Марозини.

— Ах, вот как? — снова сказал судья. — Послушай же, мой дружок, хотя ум у тебя довольно изобретателен, чтобы рассказывать сказки, все же кое в чем ты опростоволосился. Если твое имя действительно Альберто Марозини и ты не имеешь никакого отношения к свершившемуся преступлению, тогда каким же образом на голубом шелковом кисете, который нашли рядом с трупом, вышито именно твое имя?

И он показал голубой, вязанный шелковыми нитями кисет, на котором было вышито: «Альберто Марозини». Обвиняемый живо воскликнул:

— Клянусь богом, это мой кошелек! Его похитил у меня один разбойник близ Генуи.

— Снова сказки! Хватит! — сурово оборвал его судья.

Альберто тяжело вздохнул, подумав про себя: «Этот кошелек вышивала бедная Эзра! Тогда я был еще счастлив. О, как жестока судьба, бросившая меня в эти тенета! И вот теперь я должен буду умереть, как злодей. Ну и пускай! По крайней мере, будет покончено с моей бесцельной, ненавистной жизнью!»

И он отдался на волю рока. Ведь это наилучший выход для него — наконец-то он перестанет обременять землю своим существованием, не будет в тягость людям. Странно, все обстоятельства удивительным образом складывались против него. Но чем порождаются обстоятельства? Произволением Божиим! Если того хочет господь, что ж, да будет так.

Спокойно принял он приговор, хотя этим приговором его присуждали к смерти. Палач отсечет ему голову острой секирой.

В Вероне очень любили казни. Особенно восторгались ими женщины. Катящаяся по подмосткам голова — истинное наслаждение для нервов. Весь город вышел на лобное место. Ожидалось особо интересное зрелище, ибо, кроме обычной казни — обезглавливания, предстояло колесование. К колесованию был приговорен великан Орици. Это был известный морской пират и поджигатель — «maestro della luce»[4].

Его казнят вместе с Альберто. Точнее, как гласила программа, сначала колесуют Орици, чтобы Альберто, если это будет ему интересно, мог посмотреть тоже: все-таки он не умрет, не увидев колесования, а это нынче редкое зрелище.

В тюрьме перед казнью они сидели в одной камере. Альберто молился. Орици изрыгал проклятия. «Мастер огня» (как именуют поджигателей на цветистом воровском жаргоне) не имел ни малейшего желания умирать.

Когда сенатор Баккарини, которому главный судья поручил проведение церемонии казни, вошел в камеру смертников, с тем чтобы задать традиционный вопрос о последнем желании приговоренных (по закону эти желания должны осуществляться в течение трех суток), Альберто попросил, чтобы ему подавали самые вкусные блюда и самые лучшие вина. Что касается Орици, то он с твердой решимостью заявил: — Желаю выучить французский язык!

Синьор Баккарини был не на шутку озадачен таким хитроумным желанием Орици и попытался отговорить его:

— Придумай что-нибудь поумнее, попроси того, что доставит тебе удовольствие и принесет пользу.

— Это мое единственное желание. Знание французского языка доставит мне величайшее наслаждение.

— Ступай к дьяволу, болван, за три дня невозможно научиться французскому.

Орици пожал плечами.

— Это уже не моя забота.

Великан настаивал на своем желании, что привело синьора Баккарини в полнейшее замешательство, и опытный правовед, не зная, как поступить в подобном случае, отправился за советом к главному судье. Могущественный старец тоже был смущен выдумкой убийцы.

— Porco di Madonna![5] — воскликнул он. — Этот негодяй хочет, по крайней мере, на десять лет отсрочить свою гибель, если, конечно, мы будем придерживаться закона.

— Как же нам поступить?

— Надо найти ему учителя языка, — пусть пойдет в камеру да скажет этому негодяю, что столько французских слов, сколько ему понадобится, и за три дня выучить можно.

Слух о необычном предсмертном желании морского пирата быстро распространился по городу и вызвал немалые опасения, что, пожалуй, колесование преступника может и не состояться. Но интерес к личности Орици еще больше повысился, и потому в назначенный день на месте казни собралась огромная толпа.

Впереди величественно выступал палач, с достоинством неся поднятую над головой секиру в чехле. Это был Пицо — «брат всех болезней». Так его называли по всей Италии. Он исполнял приговоры с такой грацией, что казнимый не ощущал ни малейшей боли — ему, возможно, было даже приятно. Но Пицо мастерски владел лишь топором — это была его специальность; для колесования же вызвали из Болоньи известного Бубуло Трукса.

За палачами — облаченными в красную, цвета скарлатинозной сыпи, одежду — следовали два их помощника, которые несли перед осужденными два черных знамени. На черных полотнищах знамен реяло по семи красных воронов. Это эмблемы казнимых. Семь воронов! Семь добрых товарищей, которые еще не сразу их покинут. За черными знаменами, сопровождаемыми каждое шестью стражниками, выступали преступники. Альберто шел подавленно, молча, свесив голову; в противоположность ему Орици угрожающе потрясал огромными кулачищами и изрыгал во все стороны страшные проклятия и ругательства, которые, разумеется, трудно было разобрать из-за маски, — ибо скорбные путешественники должны были в масках отправляться в свой последний путь. Маски снимали с преступников лишь перед тем, как зачитывали приговор. За стражниками гарцевал на вороном жеребце капитан sbiri; он размахивал сверкающей саблей и громко кричал: «Дорогу отцам города! Дорогу! Дорогу!» Процессию замыкали горделиво выступавшие следом за главным судьей сенаторы, для которых на месте казни была специально возведена трибуна, покрытая бледно-зеленым полотнищем.

Отцы города расселись по своим местам, за исключением Баккарини, который, стоя рядом с помостом для казни, отдавал приказания.

С Орици сняли маску. Гул и волнение прокатились в толпе.

Баккарини зачитал перечень его преступлений (скромные размеры моей книги не позволяют перечислить их, ибо это заняло бы не менее пяти страниц) и наконец — решение суда: «Во имя отца и сына и святого духа приговаривается к смертной казни через колесование».

Затем он дал знак палачу Бубуло Труксу:

— Сверши то, что повелела Верона!

Палач приблизился к Орици и положил ему руку на плечо; помощник палача уже держал наготове веревки. Но могучий пират внезапно с такой силой ударил в грудь палача, что тот, перевернувшись в воздухе, растянулся на земле в полутора саженях от помоста.

— У… у! А… а! — загудела толпа зрителей. — Вот это силища! Какой удар!

Стражники бросились к Орици, но тот в ярости сорвал с помоста бревно, служившее поручнем, и начал вращать его вокруг себя с такой быстротой, что только свист раздавался в воздухе.

— Убью, кто подойдет! — хрипел великан с диким отчаянием.

Стражники отпрянули. Бубуло Трукс поднялся с земли и, прихрамывая, побрел к трибуне, где восседал главный судья.

— Это настоящий зверь, ваша светлость. Он сплющил мне грудь. Больше я не подойду к нему ни за что.

Седовласый Челлини побледнел от возмущения.

— Какой позор! Эй, стражники, палачи, схватите его, или, видит бог, вы поплатитесь у меня за это!

Но стражники и палачи не двинулись с места.

— Десять золотых на брата, — воскликнул Челлини снова, — тем, кто свяжет Орици!

Однако и это не подействовало. Орици оказался хозяином положения. Его большие выпученные серые глаза налились кровью и бешено вращались, грудь хрипела, словно у быка, руки без устали крутили перекладину.

Баккарини решил применить тактику убеждения. Он был известный мастер на уговоры.

— Постой, Орици. Послушай меня одну минуту. Перестань крутить эту дурацкую палицу, ибо все равно в конце концов устанешь. Дай поговорить с тобой по-умному. Подумай сам, сын мой, ну на что все это похоже? Для чего ты затеял всю эту нелепицу? Я знаю тебя как человека разумного. Всю жизнь ты был именно таким. Так какого же дьявола ты выставляешь сейчас себя глупцом? Ты должен умереть, и точка. Вот шутка, что ты с французским языком выкинул, действительно остроумна. Мне самому она понравилась. Но вести себя сейчас так по-дурацки — это только меня позорить. Ведь еще совсем недавно я говорил синьору главному судье, что будь ты честным человеком, так из тебя мог бы епископ выйти.

Корсар заинтересовался этой речью, огляделся по сторонам и, увидев, что вблизи нет нападающих, опустил свое грозное оружие.

Такой успех окрылил сенатора Баккарини.

— Ты не только навлекаешь позор на меня, сын мой, но доставляешь мне еще и неприятности. Я привез из деревни свою тещу специально для того, чтобы она посмотрела на колесование. Вон она, смотри, сидит на балконе дома Корцетти. Взгляни сам, если мне не веришь! Ты же не остолоп какой-нибудь, чтобы не понимать, что это значит! Наверняка и у тебя есть теща. Вот и представь себе, пожалуйста, мое положение, если колесование не состоится.

Из рук Орици выпала дубина. Убедили ли его доводы сенатора или просто сказалась усталость? Он прохрипел лишь:

— Делайте со мной, что хотите!

Палачи подошли к нему, но в эту секунду поднялся со своего места Марио Челлини, главный судья Вероны, и, сделав палачам знак своим жезлом из белой кости, произнес:

— Остановитесь! Воцарилась могильная тишина.

— В этом человеке есть совесть, — дрогнувшим голосом проговорил главный судья. — Я нахожу приговор жестоким. Да будет ему наказанием пожизненное заключение.

Все сенаторы одобрительно закивали головами. Орици, запинаясь, благодарил.

— Теперь ты уж наверняка успеешь выучить французский! — заметил сенатор Баккарини.

Затем он зачитал состав преступления и приговор второму осужденному.

С Марозини сбросили маску. Пицо — «брат всех болезней» (причем самый мягкий из всех «братьев», ибо он предавал людей смерти, доставляя им наименьшие страдания) — стянул рубаху с Альберто и уже приготовился завязать глаза жертвы белым платком, когда через толпу прорвался какой-то человек и бросился прямо к судейской трибуне.

— Он не виновен в оглашенном преступлении! Убийца — я! Гул удивления пронесся над толпой. Из уст в уста передавалось имя:

— Доктор Балдуин!

Доктор Балдуин — убийца? Этот честнейший человек? Странные дела творятся на белом свете.

Главный судья кивнул палачам, чтобы осужденного отпустили.

— Балдуин! — воскликнул Альберто. — Мой дорогой друг! Ты — убийца! Это немыслимо!

Балдуин поднял голову и сказал:

— Да, судьи Вероны. Убийца — это я. Я убил человека на краю кладбища и сейчас, видя, что хотят казнить вместо меня не в чем не повинного человека, почувствовал угрызения совести. Вот моя голова.

Марозини в ужасе подбежал к Балдуину и тихо стал упрекать его:

— О мой друг, зачем ты вмешался в это дело? К чему это? Моя жизнь все равно ничего не стоит, и, коль скоро ты попал в беду, я с радостью приму на себя все кары, что предназначены тебе на земле. Возьми обратно свое признание, пока еще не поздно.

Балдуин сердито оттолкнул его от себя.

— Не досаждай мне пустой болтовней! Для меня жизнь стоит еще меньше…

— Как так? А Эзра? Ты должен жить ради Эзры.

— Эзра… Эзра… — пробормотал Балдуин грустно. — Подожди, ты все узнаешь.

Тем временем Марио Челлини, обменявшись мнениями с сенаторами, провозгласил публике свое решение:

— Поскольку вину за совершенное злодеяние принял на себя Балдуин Джервазио, приговор, по закону, обращается против него: он подлежит смертной казни через обезглавливание.

Баккарини обернулся к Пицо:

— Итак, возьми его, Пицо, и сверши то, что повелела Верона!

Но Пицо, с неудовольствием рассматривавший бычью шею Балдуина, не успел подойти к нему, как в толпе снова возникло волнение.

Сапожник по имени Сило, смотревший на происходящее с макушки дерева, вдруг весело закричал на всю площадь:

— Глядите, глядите, еще один убийца идет! Ха-ха-ха!

И действительно, какой-то свирепого вида человек, с тяжелым темным взглядом, кулаками пробивал себе дорогу сквозь толпу, беспрерывно крича: «Пустите меня, пустите, клянусь мадонной, что сегодня здесь обезглавят меня!»

Народ хохотал, но расступался перед ним. Незнакомец пролез на помост в том месте, где Орици сорвал поручень, и, дружелюбно похлопав по плечу спешившего к Балдуину Пицо, заявил:

— Обожди-ка, папаша! И у меня найдется что сказать по этому делу.

С этими словами он направился к судьям и, откинув назад свой грязный разорванный плащ, заговорил:

— Судьи Вероны! Глубокоуважаемые, милостивые синьоры! Убийство, про которое здесь читали, совершил не этот человек и не тот, а самолично я!

— Кто ты таков? — вопросил Марио Челлини.

— Я бандит Руффо. Тот, кого я убил на кладбище, был мой приятель, одноглазый Карто, — «Старая блоха», как звали его в нашей компании. Мы работали вместе, на паях. При дележе добычи он пытался обмануть меня на целую гинею, и поэтому мы поссорились. Из ссоры разгорелась драка, и я, обозлившись, пырнул его ножом прямо в сердце — уж больно рассердился я на такую нечестность. Но тут — откуда ни возьмись — появилась полиция. Я перепрыгнул через ограду кладбища и бросился в часовню. И вдруг кто-то окликнул меня из гроба. Я решил, что это мертвец, но скорей всего то был вот этот бедняга. (Бандит указал на Альберто.) Как ошпаренный, я выскочил снова через окно и спрятался между могилами.

Главный судья Вероны согласно кивал седой головой.

— Необычайный случай. Такого еще не встречалось в моей судейской практике. Так оно, вероятно, и было — ты убийца, это несомненно. Бедный Марозини случайно попал в западню, но тебя я не понимаю, Балдуин. Объясни нам, зачем ты разыграл эту комедию?

— Я увидел на лобном месте своего наилучшего друга, — сказал Балдуин, — того, кто несколько лет назад отдал мне сокровище, более ценное, чем жизнь. Я был в долгу перед ним и хотел расплатиться — вот и все.

Балдуин с начала до конца рассказал о своем путешествии в Неаполь и о дружеском поведении Марозини, чем растрогал даже сердца веронских судей.

— Твоя правда, Балдуин. Теперь ты воистину достоин своего друга, — торжественно провозгласил главный судья. — Идите с богом домой и возрадуйтесь друг другу.

Затем, вскинув брови, он поглядел на Руффо.

— Но что заставило тебя, убийца, явиться с повинной, раз ты видел, что следы преступления хорошо скрыты?

— Душа не стерпела. Я был свидетелем всего, что сегодня здесь происходило. Видел этого безвинного, который должен был пострадать за меня, — сердце у меня сжалось, возмутилась душа, и все-таки я смолчал. Но то, что произошло дальше, еще сильнее подействовало на меня. Я увидел, как вместо одного невиновного мою вину взял на себя другой. Это было уже слишком. Я не выдержал. И сквозь толпу я пробился к вам, судьи!

Челлини приподнялся в своем кресле, чтобы произнести приговор. Остальные сенаторы, по обычаю, тоже поднялись.

— Именем отца и сына и святого духа! Граждане Вероны! — И главный судья заговорил еще громче. — Поскольку этот преступник оценил справедливость больше своей жизни, он заслужил пощаду. Дарую ему на этой земле помилование!

Буря одобрения пронеслась в толпе: крича и ликуя, люди махали платками и теснились поближе к героям дня. Пожалуй, даже теща Баккарини, сидевшая на балконе дома Корцетти, смирилась с таким неожиданным поворотом дела, и только Пицо — «брат всех болезней» — недовольно ворчал: «И чего было голову человеку морочить?!». Балдуин, взяв под руку Альберто, покинул место казни.

— Идем, я отведу тебя домой, к Эзре.

— В таком платье? — пытался было воспротивиться тот.

— Чепуха, не думай об одежде. Самый богатый человек Вероны может одеваться так, как ему вздумается.

— Не понимаю твоих шуток, Балдуин.

— Всему свое время, дорогой друг. Ты только иди за мной. Вот мы уже и дома, гляди, здесь живу я… Пройдем через сад, Эзра в это время обычно сидит в беседке.

О, как колотилось в этот момент сердце Альберто! Перед плахой и то не был он так взволнован.

— Нет, нет, Балдуин, я не пойду. У меня есть на то причина, поверь мне. Позволь, я снова уйду бродяжничать.

— Сам не пойдешь, — поведу силой. — И Балдуин решительно схватил друга за руку.

Прекрасный это был сад: огромные деревья с мощными развесистыми кронами, перед ними — настоящая лесная поляна с алеющими ягодами земляники, муравейниками, с кустами ежевики, стелющимися по земле, зарослями репейника, буйными травами; дальше на культивированном участке снова ослепительно переливались роскошными красками шедевры садоводства, пылали клумбы и газоны, средь которых одуряюще гудели пчелы.

Вдруг Альберто вздрогнул.

— Что это? Не во сне ли я?

В куще деревьев показался маленький домик — копия того, который был в его саду в Неаполе, а может быть, тот же самый.

— Тебя испугала эта клетка? — улыбнулся Балдуин. — Что же здесь удивительного? Такая же, как была у тебя. И держу я в ней ту же голубку…

И в этой клетке голубка! И тут домик, омываемый со всех сторон ручьем, и тут цветы — колокольчики — раскачиваются и шепчутся, словно звеня. Надо только уметь услышать их. Сердце бедного Альберто сжалось. Может быть, он понимал, о чем они шепчутся?

За домиком стояла беседка. Тысячи и тысячи роз обвивали ее, и легион жучков и букашек кружился над ними. У каждой розы свои поклонники.

— Что ты увидел? Почему сжал мне руку?

— Она! — пролепетал Альберто с детским испугом.

Это действительно была она. Эзра сидела в беседке спиной к ним. Ее тонкая талия змееподобно выгнулась — она что-то шила или вышивала. Одну свою маленькую ножку она, удобства ради, небрежно поставила на сучок, опасным следствием чего явилось то обстоятельство, что поднятая коленка чуть-чуть натянула гранатовую юбку и можно было видеть очаровательную лодыжку. О, что это было за ослепительное зрелище!

Альберто окаменел. Балдуин же, напротив, подкрался на цыпочках сзади и ладонями закрыл ей глаза.

— Балдуин! — проговорила Эзра. — Узнаю тебя по рукам.

«И голос тот же», — вздохнул Марозини.

— Угадала, — ответил Балдуин. — Теперь остается еще отгадать, кого я к тебе привел.

— Дедушку Рикардо — нашего соседа. Отпусти!

— Не отпущу, пока не отгадаешь.

— Перестань, Балдуин. Кто еще может быть? Синьор Милени из Болоньи…

— Его-то уж наверняка здесь нет. Но здесь есть кто-то, кого ты любишь больше всех на свете.

— Откуда мне знать, — строптиво ответила Эзра и топнула ножкой. — Отпусти, а то укушу!

— Ай-яй-яй, значит, ты не знаешь, кого больше всех на свете любишь? И твое сердечко ничего тебе не нашептывает? И глухо и немо?.. Эзра, здесь твой будущий муж!

— Альберто! — закричала Эзра и, вырвавшись из рук Балдуина, в то же мгновение очутилась в объятиях Марозини.

Альберто, потрясенный, обнял ее. Он все слышал, все видел, но ничего не понимал.

— Она — твоя, — грустно сказал Балдуин, — она всегда была твоею. Когда в Неаполе ты отдал ее мне, она была еще ребенком. Ей надоело затворничество, и поэтому она пошла со мной. Ей хотелось чего-то нового. Словом, женщина есть женщина, и, следовательно, она капризна. Она поехала со мной, но уже в первый же день на корабле я увидел, что она грустит, что ей не хватает тебя. На другой день прибавилась тоска по родине… Пока мы добрались в Верону, она заболела и призналась, что любит только тебя. Я тотчас отправился обратно в Неаполь за тобой, но тебя уже и след простыл.

— Возможно ли все это? О боже праведный! — шептал Марозини.

Эзра нежно, словно голубка, смотрела на него большими черными, как маслины, глазами и кротко кивала прекрасной головкой: «Да, так оно и было, все так и было».

— Я повсюду искал тебя, Альберто, повсюду, — продолжал Балдуин, — пока наконец не нашел. Пойдем, Альберто, я тебе все расскажу подробно. Намиловаться с Эзрой еще успеете. Жизнь достаточно долга…

Он взял Альберто под руку и поведал обо всем, что его другу следовало знать. Рассказал, как построил для Эзры такой же домик, какой был у нее в Неаполе, — и что так пожелала Эзра.

Рассказал и о том, что сам ни разу не переступил порога этого домика. («Ах, Альберто, Альберто, коварную розу подарил ты мне: аромат ее можно было вдыхать ежедневно, но сорвать нельзя!») Дал отчет Балдуин и о наследстве Эзры:

— Я заботился о нем честно и не без успеха. Знай, Альберто, вряд ли найдется сегодня в Вероне такой же богатый человек, как ты.

* * *

На этом я закончу свой первый рассказ. Эзра и Альберто снова встретились и, разумеется, жили бы счастливо до сих пор, если бы не умерли.

Возможно, читатель скажет:

— Они не умерли, потому что никогда и не существовали. Слишком уж они хороши для жизни. Их честность гипертрофирована. Один уступает свою невесту другому, хотя и любит ее, другой — возвращает невесту, не притронувшись к ней, хотя тоже любит ее. Да еще приумножает ее приданое. Деньгам никто из героев не придает никакого значения. Один хочет умереть ради другого. Смешно! Они так хороши, что даже убийца и тот оказывается человеком исключительной честности.

Но здесь в разговор вступает писатель:

— Нет у этих людей никаких других изъянов, господа, кроме того, что им по четыреста лет.

С этим возгласом он, писатель, отбрасывает свое старинное гусиное перо, вдевает в ручку перо стальное, блестящее и острое, снимает с глаз очки, через которые его предшественники, старые писатели, взирали на мир, и, глядя свободными просветленными очами, начинает писать следующее повествование…

Повесть вторая

Давайте перепрыгнем через четыреста лет. Гип-гоп — и мы здесь, в Будапеште. Все равно связь между двумя рассказами в некотором роде сохранится. Но постойте, может быть, мы выбрали неудачное место? Ведь Будапешт не слишком подходящая арена для необычайных событий, достойных пера беллетриста. Любовные истории случаются и в Будапеште, но о них знают все окрестные старухи: пикантные, с перчиком, драмы, самоубийства на любовной почве в отдельном номере какой-нибудь гостиницы, бежавшие юноши, похищенные невесты и тому подобные избитые шаблоны.

Будапешт виден насквозь; он не настолько велик, чтобы питать фантазию писателя полутьмой бесконечных уличных лабиринтов, но достаточно шумен для того, чтобы гномы, лешие, сирены и нимфы предпочли перебраться из него в другое место. Здесь весьма затруднительно заявить, что в такой-то и такой-то час, верней всего в полночь, по улице Ваци, прогуливались привидения, — тогда как в Сентмихайфалве и в Бадьоне им ничего не стоит выйти из могил. Здесь и мистицизм принужден обратиться в бегство, ибо в полночь конка уже не ходит по Керепешской дороге до кладбища *, а привидения не рискуют слишком удаляться от могильных плит. В корзине поэтического реквизита здесь очень многого не хватает: нет аромата цветов, нет росы, нет соловьиных трелей. Вместо росы нынче пыль, вместо аромата цветов — вонь мыла и керосина, вместо пения птиц — шарманка.

И ты, добродушный, шаловливый, мягкосердечный Поль де Кок, заставляющий своих героев пировать на пышных банкетах в самых различных ресторанах Парижа, ты думаешь, что и здесь сумел бы заставить разговориться своих персонажей в раскрутиться романтический сюжет? Выкинь это из головы, добрый мастер пера, так как роман, который развертывается сегодня в ресторане Сиксаи, способен вызвать лишь снисходительную усмешку на устах читателей.

Помилуй, ведь то, что происходит у Сиксаи, завсегдатай этого ресторана знают во сто крат лучше самого писателя, и если бы здесь даже произошло что-либо интересное, то от завсегдатаев сразу узнал бы об этом весь город.

С чего бы ты начал плести нить своего сюжета? Можно было бы начать с пряжи и с юркого маленького челнока, но нет ремизки, в которую ты смог бы вплести цветную нить. Кто сегодня верит в драмы у «Английской королевы»? Ведь нам известен каждый посетитель этой ресторации. Там, в бельэтаже, за широким столом, за которым прежде восседал Ференц Деак *, ужинают теперь несколько престарелых депутатов, которым только и остался от Деака в наследство разве что вот этот стол. Внизу, в большом нижнем зале, веселится вечерами под цыганскую музыку денежная, но не самая именитая часть столицы. Едят ростбифы, размышляют над биржевыми или политическими новостями вечерних газет — один день похож на другой, как две капли воды. И так каждый вечер, пока не происходит смена завсегдатаев.

Ибо завсегдатаи меняются. Есть в будапештских ресторанах этакие гости-кочевники. Ведь здесь каждый тянется к гербам. Богачи ходят в «Английскую королеву», потому что еще совсем недавно ее посещала высшая знать. Ужинать в «Английской королеве» — «шикарно».

Но аристократы играют с богачами в прятки; они исчезают оттуда, где их обнаруживают, и снова появляются там, где их не ждут. Богачи опять находят их, и так продолжается без конца, пока наконец аристократия не получила возможность скрыться от обывательских глаз на украшенной мраморным каминами лестнице «Национального казино» *. Стеклянные двери закрываются за ними — и игре приходит конец.

За богачами тянутся состоятельные; они попадают в «Английскую королеву» уже тогда, когда богачи покидают свои столы, убедившись, что аристократы перебрались по другому адресу. Состоятельных преследуют больные чинопочитанием бедняки, которые постоянно опаздывают, так как состоятельные всегда находятся в различных стадиях погони за богачами. И это переселение идет бесконечно и непрерывно.

В этом обезьянничании, в этом безумном цеплянии и дикой гонке бывает немало павших. Нет-нет да и грянет пистолетный выстрел или щелкнет замок тюремной камеры. Таковы наши драмы.

Красавицы влюбляются, целуются. Есть и у нас весна, лето и зима, почкование и листопад, — но все это в какой-то принудительной форме. Амур натягивает тетиву своего лука, но без шаловливости и озорства, и стрела летит-летит по прямой, не выписывая в воздухе прихотливых узоров. Люди занимаются любовью, но по возможности без лишней канители. А между тем именно эта «канитель» и есть тот мед, в который макает писатель свое перо.

Общественной жизни здесь нет. Для провинциальной жизни город слишком велик, а для столичной, большого европейского размаха, слишком мал.

Ты похожа на бакфиш[6], наша милая юная столица. Ты не оформилась еще, не сложилась. Ты уже не настолько наивна, чтобы быть просто милой, и еще недостаточно развита, чтобы стать притягательной. То ты надеваешь длинное платье, то — коротенькую будничную юбчонку.

Вот почему писатели ни во что тебя не ставят, наш Будапешт. Есть у тебя единственное место, «Реми-киоск», где мог бы по всем правилам завязаться роман под сенью карликовых акаций и журчание фонтана, выбрасывающего букетики ландышей. На небольшой — всего в один хольд * — территории этого уголка взгляд отдыхает, созерцая княгинь, графинь и заурядных жен лавочников. Хольд земли, вырванный и перенесенный к нам из рая. Искатели приключений, рыцари удачи, государственные мужи живописными группками восседают здесь в соломенных креслах.

Суетятся официанты, звякают кофейные ложечки, мелкая галька весело хрустит под ногами гуляющих. Звонкий смех, шуршание шелка…

Я был бы глупцом, если бы не начал свой рассказ именно отсюда.

Два молодых человека сидят рядом. Они погружены в интимную беседу.

— Значит, берешься?

— Натурально.

— Завтра я тебя представлю.

— В котором часу?

— В двенадцать встретимся в парламенте. Ты будешь там?

— Голосование?

— Думаю, что да.

— Ну, а невеста твоя красива?

— Ничего.

— И богата?

— Примерно тысяч на сто.

— Черт побери!

— И, что главное, круглая сирота. Деньги получаю сразу.

— Здорово! Как ты ее заполучил?

— С помощью ее опекуна. Он-то и был моим провидением. Случайно это провидение оказалось моим адвокатом. Во время выборов он поручился за меня восемью тысячами форинтов *, а теперь стал бояться за них. С тех пор он не столько печется о своей подопечной, сколько о самом себе. Вот он и решил вручить мне Эстер.

— И кто этот честный стряпчий?

— Старый Даниель Сабо, наш коллега-депутат.

— А-а! Старая лисица! Ну, а невеста любит тебя?

— Любит? Откуда мне знать? — недоуменно восклицает первый. — Думаю, что любит, так же, по крайней мере, как любят меня мои избиратели, иначе зачем бы они меня избирали.

Молодые люди расплатились и ушли. За соседним столиком под стеклянным навесом сидел пожилой господин в обществе молодых дам, которые с любопытством спросили его:

— Кто это такие?

— Темноволосый — Иштван Алторьяи, обрученный с Эстер Виллнер, а блондин — тот, что покрасивей, — Петер Корлати.

— Депутаты?

— Депутат и службогонцы, — благодушно сказал старый господин.

Но поскольку слова «службогонцы» он не пояснил (внимание его дам внезапно отвлекли кружева и драгоценности проходившей мимо графини с дочерьми), то придется сделать это мне, почтенные читатели.

Службогонец! Почему бы каждому не попытаться сочинить хотя бы по одному хорошему венгерскому слову, как сделал это наш пожилой господин? Право на словотворчество имеют все, кто потягивает свой «капуцинер» *. Ведь в это время ум всегда острее. И не такое уж непривычное слово получилось. Даже весьма благозвучное. Если в нашем языке есть, например, слово «столоначальник» (начальник канцелярии), то почему не может быть слова «службогонец» (карьерист)? Ибо никакой столоначальник так не поднаторел в своих застольных функциях, как нынешний выскочка — в искусстве продвижения по службе.

Службогонец гонится за всем и всегда. Он обязательно чего-нибудь хочет, даже когда спит (у него ведь и во сне один глаз приоткрыт), и непременно чего-нибудь хочет, когда бодрствует (ведь один глаз у него и тогда прищурен). Он хочет, когда говорит, что хочет, и хочет, когда говорит, что не хочет.

Службогонец родится для того, чтобы самому хотеть чего-то и чтобы от него тоже чего-то хотели. Он родится, чтобы желать. Филлоксера выводится только на виноградниках, гусеницы — на древесных листьях, но службогонцы разводятся повсюду. Филлоксера и гусеницы — более скромные существа, ибо знают, чего хотеть — кому — винограда, а кому — просто древесной листвы. Службогонец никогда не знает, что понадобится ему завтра.

Филлоксера и гусеница рождаются лишь после того, как появится лист.

Но в нашем случае порядок меняется: сначала появляется службогонец, а затем только — «листья». И если уж погрузиться в тонкие рассуждения о смысле существования, то предложи филлоксере съесть древесные листья, а гусенице — виноград они ни за что на свете не согласятся. Службогонец не столь упрям, ему все равно, что съесть, он хочет всего, и единственно, чего он не хочет, — это бороться со своими хотениями.

Хотя службогонцы разводятся повсюду, однако есть и у них свое излюбленное местечко: парламент. Они выходят из куколки, когда становятся депутатами.

Депутат и службогонец! Какое многообещающее состояние! Поначалу, вероятно, он был службогонцем, потому что не был депутатом, сейчас же он службогонец, потому что уже депутат. Службогонство подобно кольцу: нет у него ни начала, ни конца.

О, счастливые гусеницы, рожденные для поедания древесных листьев, вы сразу же находите желаемое, как только начинаете осознавать себя… А бедных службогонцев вечно дразнят, обманчиво маня, все новые и новые трепещущие листья желаний…

Но — стоп! Пора остановиться. Вернее, идти дальше! Объясняя, кто такие «службогонцы», я чуть не забыл, что читатель, собственно говоря, ждет продолжения рассказа.

Итак, одно, во всяком случае, ясно из длинных моих речей, а именно, что Алторьяи женится и Корлати согласился быть у него на свадьбе шафером.

А так как в нашу эпоху писатель все должен мотивировать, то Алторьяи женится потому, что в его сети случайно попалась крупная рыба, а Корлати согласился стать шафером, ибо в прошлом году сшил себе прекрасную вишневую венгерку, которая очень подойдет для такого торжества. Вообще же они закадычные друзья. Это проявляется не в пышных словах и не в конкретных поступках (в противоположность предыдущему нелепому рассказу), ибо слова улетают, а поступки забываются. Дружба их находит выражение в scripta manent[7], ибо имена их стоят рядом на множестве векселей — одно чуть повыше другого и наоборот.

Покинув сад-ресторан, они расстались у статуи Криштофа Великого * (единственная фигура в истории, которую все наши партии всех оттенков единодушно признают действительно великой).

— Итак, до завтра! До свидания!

Петер сел на извозчика и помчался в городской парк. Алторьяи повернулся и заспешил в клуб. Но в клубе сегодня было скучно. Не явился ни один из министров. Случается иногда и такое. Настроение в подобных случаях сразу падает и словно бы полутьма окутывает просторные залы. Солнце не светит, лица не сияют.

— Господ министров сегодня нет! — говорят мамелюки * и, потирая руки, зевая, глядят на дверь.

Алторьяи тоже зашел сюда ради министров, чтобы позабавить кого-нибудь из них самыми свежими сплетнями, новенькими bon mots[8], политическими слухами — словом, угостить своеобразным пикантным десертом «зеленого стола».

— Где-нибудь, наверное, большой банкет, — гадают члены клуба.

— Вероятно, сегодня уже не придут, — слышится то здесь, то там грустное восклицание.

И ярмарка начинает расходиться. Да и что за ярмарка без покупателей?

Ах, в какое время мы живем! Юноша мечтает не о том, чтобы в лунную ночь пройтись со златокудрой девушкой по росистым пажитям, вдоль берега плещущего озера, когда луна таинственно светит сквозь шептунью-листву… Нет, наш юноша мечтает о том, чтобы его высокопревосходительство взял его под руку и увлек в дальний уголок. «Сядь со мною рядом, — шепнет его высокопревосходительство, приводя в трепет юношеское сердце, — я намерен посовещаться с тобой о том-то и о том-то». И с разных сторон, изо всех уголков зала на счастливчика с завистью смотрят сотни мамелюкских глаз. О, как сладок для службогонца их блеск!

Поскольку сегодня в клубе не удалось даже собрать партию в карты (после министра главным объектом поклонения был «скиз» *), Алторьяи взял шляпу и отправился к своей невесте. Надо же было хоть как-то убить сегодняшний вечер.

Эстике оказалась дома. Она была миловидна, белокура, в меру подвижна, всегда весела и шаловлива. Неплохо бы ей быть чуть-чуть повыше ростом, — ну да и так хорошо, настоящий марципан, так и просится для украшения праздничного торта. Что же до курносого носика, то, пожалуй, это был самый прелестный носик на всем свете.

— Откуда вы?

— Из клуба. Вы сердитесь, что я вам помешал, моя маленькая любимая Эстике?

— Нет. Право, очень даже хорошо, что вы пришли. Я хочу прогуляться куда-нибудь в парк. Мне нужен рыцарь.

— К вашим услугам. Но с одним условием.

— С каким же, сударь?

— Не будем брать с собой компаньонку.

Эстике приложила пальчик к губам и, прищелкнув язычком, игриво погрозила ему.

— А ещё чего вам хотелось бы?

Алторьяи засмеялся.

— Посидите здесь, пока я надену шляпку и накидку и пока соберется мадам.

— Ой, это займет целую вечность!

— Говорю вам — пять минут.

Хотя Эстике и сказала пять минут, прошло полных пятнадцать. Но вот наконец Эстике и мадам в полной готовности спустились в салон.

Белая соломенная шляпка, обвитая сиреневыми цветами, была ей удивительно к лицу.

— Куда же мы отправимся? На остров?

— Ах, оставьте! Это скучная речная прогулка. Кто сейчас ездит на остров?

— Может быть, тогда в Зуглигет?

— И не подумаю, — вздернула носик Эстике.

— Тогда поедемте в городской парк.

— Ну и поезжайте! Вы ничего не можете придумать. У вас нет никакой фантазии.

— Но бог мой! Не могу же я открыть для вас какие-нибудь джунгли! Мы ведь живем не в Конго, где это вполне возможно. Здесь все уже давно известно.

— Да, в том числе и то, что вы противный насмешник. Окончилось тем, что поехали все-таки в городской парк.

У озера, где они остановились посмотреть лебедей, им повстречался Петер Корлати.

Он бросил взгляд на очаровательную маленькую невесту и смело шагнул к своему другу. Не представить его было уже невозможно.

— Петер Корлати — депутат и…

— И шафер, — с улыбкой добавил Корлати, низко поклонившись.

Эстер протянула ему руку.

— Мы как раз говорили о завтрашнем вашем визите.

— Какая редкость получить сегодня то, что обещано на завтра.

Эстер с легкостью заметила:

— Но мы и завтра будем рады вас видеть.

— Послушание — наш хлеб, — ответил Корлати, склоняя голову. — Иногда это черствый ломоть, даже без соли, иногда же — сдобный калач.

Корлати был красив, худощав, имел аристократическую внешность. У него было приятное овальной формы лицо и тонкие закрученные усики. Ко всему этому он был полон всяких забавных идей и остроумен.

— Пойдем с нами, если располагаешь временем, — предложил Алторьяи. — В клубе все равно никого нет.

Они обошли вокруг озера. Был ласковый летний вечер. С островка Дрот приглушенно доносились звуки оркестра; они смешивались с музыкой из царства Янчи Паприки *. По озеру тихо скользили лодки.

Эстер выразила желание прокатиться по озеру.

— Уже поздно, — возразила мадам.

— Мы можем потом не достать экипажа, — поддержал ее Алторьяи.

— За экипаж я ручаюсь, — галантно сказал Петер, — в крайнем случае запряжем Большую Медведицу. Она довезет нас до дома. Пишта потому возражает, что не умеет грести. Выбирайте лодку, мадемуазель, и мы поплаваем по озеру. Я буду вашим гондольером.

Выбор Эстер пал на маленький красивый челн. Они сели в него вдвоем, Эстер и Петер.

Петер поначалу неловко орудовал веслом, отчего лодка закачалась из стороны в сторону.

— Ай, боюсь! — взвизгнула Эстер.

— Чего вам бояться?

— Ведь здесь можно и утонуть.

— Ни в коем случае! Меня бережет депутатская неприкосновенность, а вас берегу я.

— Перестаньте болтать и лучше следите за лодкой. Какой здесь чудесный воздух!

— Посредине озера еще лучше.

— Поедем туда. А оно большое…

— О, если б оно было еще больше, простиралось бы до самого Черного моря!

— Для чего это вам?

— Я бы греб сейчас до самого моря и не выпустил бы вас из лодки.

Так он болтал до тех пор, пока какой-то пьяный ремесленник, катавший свою Дульцинею, не ткнулся с разбегу носом своей лодки в субтильное суденышко наших героев.

— Господи Иисусе! — вскричала Эстер.

В предыдущем рассказе наш челн несомненно перевернулся бы. Эзра, — простите, я хотел сказать: Эсти, — упала бы в воду. Петер достал бы ее, потерявшую сознание, из воды, на берегу озера нашлась бы крытая камышом хижина с благообразной старушкой-хозяйкой, потерпевшие высушили бы там свою одежду, на Эсти расстегнули бы корсет (причем описание того, как вздымалась ее белая грудь, заняло бы у меня целую страницу), одним словом, она очнулась бы с легким вздохом: «Где он, мой спаситель?»

Но в нашем случае лодка лишь покачнулась и зачерпнула немного воды. Эсти испугалась, в страхе схватила Петера за шею, который тоже испугался не меньше ее и выпустил весло.

— Ах вы, безрукий дурень вы этакий! — громко набросилась на него Эсти, когда лодка приняла нормальное положение. — Сейчас же высадите меня! Сейчас же, слышите, я приказываю!

Петер обиделся не столько на ее слова, сколько на тон, каким они были сказаны. Он не произнес ни звука в свое оправдание.

— Вы совершенно испортили мне платье! — не унималась Эстер.

И действительно, просочившаяся вода увлажнила ее легкую ситцевую юбку, разрисованную лилиями, и та прилипла к коленям, четко выделяя волнующие линии ног.

Мадам и Алторьяи, видевшие с берега лишь, как Эстер обняла за шею Петера, не могли понять, что там произошло.

Алторьяи взглянул на мадам; мадам, когда приходила в замешательство, всегда переключалась на французскую речь.

— Ничего не понимаю, мосье Пишта. Некоторое объяснение происшедшему я вижу в том, что мадемуазель — дочь военного. Ее колыбель качал старый гусар-денщик. Он и вынянчил ее, играл с ней. То был старый Янош, который и теперь живет с нами. Покойный полковник оставил ему пенсию с тем, чтобы тот до самой смерти оставался при дочери. Естественно, что от старого гусара девочка могла перенять немало дурного. Она и мила и добра, это дитя, но страшно капризна. Воспитание старого Яноша нет-нет да и дает о себе знать. Вероятно, и сейчас происходит что-нибудь в том же роде. О, если бы мадемуазель с самого начала попала в мои руки.

— Да, конечно, конечно, — рассеянно бормотал Алторьяи. Тем временем лодка пристала к берегу; маленькая Эстике в намокшем платье выглядела весьма обольстительно — настоящая русалка!

— Боже милосердный, вы простудитесь. Вы уже дрожите. Скорее дайте шаль, мадам Люси! Да не таращите вы глаза, лучше помогите. Что произошло, черт возьми, вы же вся мокрая?

Эстике бросила пронзительный взгляд на Корлати, но к ее гневу примешалось теперь уже нечто похожее на ироническую благосклонность.

— Вот причина, смотрите!

— Ну, ничего, ничего. Надо только как можно скорее достать экипаж — в таком виде вы не можете идти. Петер, прошу тебя, будь столь любезен, найди извозчика, а мы тем временем выйдем на дорогу.

Эстике рассказала об аварии, в которую они попали, рассказала, как чуть не перевернулась лодка, так что еще немного, и они неизбежно упали бы в воду, не скрыла и того, что в испуге бросилась на шею Корлати.

— Это все пустяки, — успокаивал ее Пишта, — могло бы кончиться хуже. По крайней мере, у вас теперь будет некоторое представление о кораблекрушениях. Мне жалко только, что на тот свет, к ангелам, вы собирались отправиться на шее у Петера.

Эта шутка рассмешила Эстике.

— Что ж, если в тот момент не представлялось другой возможности.

Подъехал извозчик, но без Петера.

— Где же господин, который вас послал? — спросил Алторьяи.

— Он сел на другую коляску и поехал к городу.

— Даже не попрощался! Странно!

— Обиделся, — высказала предположение Эстике. — Наверное, на меня обиделся.

— Что вы ему сделали?

— Я, рассердившись, назвала его безруким дурнем.

— Он действительно дурень, если мог на это рассердиться. И все-таки я жалею о происшедшем. Следовало бы как-то задобрить его.

— Но как?

— Это должна придумать ваша изобретательная головка, — а уж она-то что-нибудь да придумает. Пусть дядя Дани пригласит его завтра к обеду.

Так и было сделано. Дядя Дани (то есть депутат и доверенное лицо Даниель Сабо, опекун Эстике) на другой же день поймал Корлати в коридоре парламента.

— Я слышал, ты рассердился на мою подопечную. Она хочет помириться с тобой. Поручила мне привезти тебя к обеду. Nota bene[9] — сегодня она готовит сама.

— Раз так, надо попробовать, какая из нее выйдет хозяйка. Случай так все подстроил, что Алторьяи не мог прибыть на обед. Причина на этот раз была самая святая: его избиратели.

— Сегодня я выполняю функции носильщика, дядя Дани. Прошу, замолви за меня словечко перед Эстике.

Да, действительно некстати приехали эти избиратели. Эстике показала себя во всем блеске, обед получился на славу: суп из устриц, в котором плавали кусочки грибов, говяжьи биточки с соусом из шкварок, щука с хреном, паштет из печени молодого поросенка, рулет с маком. Подобные лакомства поглощали когда-то боги на Олимпе. Разумеется, не обошлось и без нектара — доброго эгерского и вишонтайского вина. Старый Янош прилежно наполнял бокалы.

После обеда Эстике принесла ящичек с сигаретами и, предложив прикурить сначала Корлати, сама кокетливо закурила от его огонька.

— Итак, выкурим трубку мира.

К ее язычку то и дело приставали табачные крошки, дым щекотал ей ноздри, она чихала и гримасничала самым уморительным образом. Словом, она действительно была очень мила.

— Право, бросьте сигарету.

— Нет, я непременно хочу ее выкурить ради вас. Стрекозиные глаза дяди Дани становились все уже, он зевал и жаловался на то, что в парламенте на него нагнали сон выступающие ораторы. Наконец большая голова его совсем опустилась на стол, и Петер остался с Эстер наедине, так как мадам, заслышав грохот тарелок на кухне, выбежала наводить порядок.

Завязалась милая болтовня о тех разнообразных пустяках, которые больше всего интересуют девушек: что ставят в театре, кто сколько проиграл в казино, кто оплачивает счета актрисе X., что затевает Бисмарк… то бишь я хотел сказать, Монастерли…

Петер все ближе подвигал свой стул к стулу Эстер. Путешествием вокруг стола нельзя пренебрегать! Они доставляют самые приятные путевые впечатления.

Сначала Петер скатал шарик из хлебного мякиша. Это был первый снаряд. Амур, я имею в виду античного Амура, работал в свое время стрелами; современный же Амур искушает хлебными шариками.

Эстике зажмурила свои красивые глазки, когда он бросил в нее катышек, и улыбнулась.

— Вижу, что вы больше не сердитесь.

— Я и не сердился на вас, поверьте.

— Тогда почему вы повесили нос?

— Потому что я был зол на самого себя.

— Неужели?

— Вы были совершенно правы, я и есть безрукий дурень.

— Не будьте столь безжалостно откровенны.

— Не будь я ослом, я поцеловал бы вас, когда вы обняли меня за шею.

— Ах! Ну, право же, какие вам приходят в голову глупости!

— Всю жизнь я буду с горечью вспоминать об этом своем промахе.

— Бедный, несчастный! — шутливо отозвалась Эстер. — Не положить ли вам еще кусочек сахару в кофе?

— Пожалуйста…

Эстер достала щипцами кусочек сахару из серебряной сахарницы и с игривой миной уронила его в чашку.

Это было лишь краткое мгновение: пухлая красивая ручка мелькнула над плечом Петера; глаза его впились в восхитительно пышный локоток, волнующий аромат женского тела совсем одурманил ему голову — и он укусил Эстике: хотел поцеловать, но вместо этого укусил, как зверь, так что на очаровательной ручке даже след от зубов остался. Эстике взвизгнула.

— Что вы делаете? Вы с ума сошли!

— Да, — пролепетал он с пылающим лицом. — Я обожаю вас. Эстер испуганно схватила со стола колокольчик и потрясла им.

Дядя Дани встрепенулся и, протирая глаза, пробормотал:

— Голосуем?

Ему почудилось, что он в парламенте и председательствующий звонком объявляет голосование.

В комнату торопливо вошел старый гусар.

— Чего изволите?

Губки Эстер подергивались от возмущения. Петер закрыл глаза, словно преступник, и ждал, когда девушка произнесет с негодованием: «Янош, проводите этого господина».

Эстер колебалась; она суетливо огляделась, затем, немного успокоившись, произнесла:

— Прошу вас, дядя Янош, соберите, пожалуйста, спички. Просто счастье, что, отдергивая руку от Петера, она задела спичечницу; коробок упал на пол, и спички рассыпались.

Дядя Дани недаром был хитрым фискалом: очнувшись от сна, он внимательно осмотрелся вокруг и тотчас заметил «подозрительные обстоятельства»: глаза Эстер метали искры, щеки ее пылали, Петер выглядел явно смущенным, скатерть съехала на край, спички рассыпались. А что, если бы он увидел заложенную за спину руку Эстер со следами укуса?

— А ну, в чем тут дело? — шутливо гаркнул он. — Can is mater![10] Что вы здесь натворили, ребята?

Затем, беззвучно шевеля губами, начал про себя устанавливать «состав преступления»: «Гм, уж этот мне Петер! Ну и шельма! Отведал, как готовит хозяйка, а теперь, как видно, хочет отведать и ее самое».

Это предположение подкреплялось еще и тем, что Эстер выбежала из комнаты, бросив в дверях уничтожающий взгляд на Петера, а когда Петер, уходя, пожелал проститься с нею, мадам Люси плаксиво-гнусавым голосом сообщила, что у барышни разболелась голова и она не может выйти.

Болит голова, — значит, сердится. Сердится, но не выдает, — следовательно, есть надежда.

На следующий день Петер разыскал в парламенте дядю Дани.

— Послушай, мой друг! — доверительно заговорил он. — Один обед ты уже устроил для Эстер, которая хотела со мной помириться. Теперь, прошу тебя, дай еще один обед для меня: я должен помириться с нею.

— Хе-хе-хе, — захихикал старый лис. — Сделать все можно. Можно, но только осторожно, сын мой. Даже у меня закралось подозрение, что ты хочешь расставить сети на эту голубку. Но учти, что клетка, в которой она живет, принадлежит мне, хе-хе-хе. А голубка предназначена для Пишты. Гм… Ничего нет невозможного, гм… Какую же провизию ты даешь для обеда, хе-хе-хе?

— Право свободно обманывать в счетах, — с улыбкой поддел его Корлати. Старый фискал счел этот выпад великолепным, и его большой живот так и затрясся от смеха.

Задуманный обед вскоре действительно состоялся, и Петер стал частым гостем в доме Эстер. Это бросилось в глаза даже Алторьяи.

— Послушай, дядя Дани, — как-то сказал Пишта, — поведение Петера мне что-то не нравится. Еще не хватает, чтобы он напоследок влюбился в мою невесту. Каждый раз я застаю его у вас. Что он там делает?

Старый лис пожал слегка плечами и захихикал.

— Juventus ventus![11] Мирятся, мой дружок, они все мирятся. Не беспокойся! Свет не видал еще таких наивных детей: вечно сердятся друг на друга, и всегда мне приходится их мирить.

* * *

В Греции было семь мудрецов и всего лишь одно кресло, в котором полагалось сидеть мудрейшему. Каждый из семи мудрецов предлагал это кресло другому. Это создавало весьма большие затруднения.

В Венгрии восемь таких кресел, но мудрец лишь один (иногда и одного-то нет). Вот это действительно затруднительное положение. Приходится усаживать в кресла и немудрецов.

Эти немудрецы отнюдь не такие скромные, как греческие философы. Никто из них не уступает кресло другому. Напротив, каждый рад бы вскарабкаться разом на все восемь, если бы это было возможно.

В те дни как раз подбирали министров. Кабинет перестраивался. Это было большим событием для клуба. Лагерь мамелюков беспокойно жужжал. Всяческие комбинации-махинации кружились в воздухе.

Алторьяи тоже чего-то желал для себя. Чего? Он и сам не знал. Добивался, хотел — и все тут. Кто ведает, что может перепасть в подобных случаях? Когда отцветает грушевое дерево, то, бывает, ветром относит цветочки и очень далеко. Службогонцы связаны друг с другом одной веревочкой, большие с маленькими, как вагоны первого класса с багажными. Дедка за репку, бабка за дедку, внучка за бабку…

Алторьяи целыми днями слонялся по клубу, и, хотя до свадьбы оставалось не более восьми дней, он с трудом урывал минуту, чтобы забежать мимоходом к своей невесте. Пустой, достойный сожаления человек, расточающий свое самое прекрасное богатство! Ведь вся поэзия женитьбы именно в тех нескольких днях, которые остаются новобрачным до свадьбы! Медовый месяц — это сладость вкушенья; месяц перед свадьбой — сладость предвкушенья. Именно в эти недели наливаются соком самые сладкие плоды.

Дни предвкушенья пролетели мимо Алторьяи. Он ничего не предвкушал.

Накануне свадьбы он лишь ненадолго заглянул к невесте, вечер провел в клубе, потом спокойно улегся спать; утром проснулся, позавтракал, просмотрел свежие газеты — опять новые комбинации! (Эти газеты врут, как отставные солдаты.) Затем он начал одеваться: натянул сафьяновые сапоги со шпорами, накинул синий бархатный ментик с гранатовыми пуговицами, пристегнул саблю, инкрустированную бирюзой, и сел в экипаж.

Его часы показывали всего лишь половину девятого. Еще рано. Эстике, наверное, только начали одевать и сейчас примеряют к ее золотистым волосам свадебный венок. Сейчас он только мешался бы там. Дядя Дани, льет, вероятно, крокодиловы слезы. Старый Янош ворчит медведем, подружки хлопочут и щебечут, как ласточки.

Ну что ж, пусть каждый по-своему облегчает душу.

Таким образом у него как раз было время, чтобы заехать на улицу Надьштацио и забрать своего шафера Корлати.

Коляска быстро покатила по мостовой, из-под копыт лошадей вылетали мелкие искорки. Колеса выстукивали, казалось, одну и ту же фразу: «Я — сча-стли-вый, я — сча-стли-вый!..»

Стоп! Мы прибыли.

Алторьяи бодро взбежал по лестнице. Сабля его весело и гордо позвякивала при каждом шаге, словно приговаривая: «Вот идет его высокоблагородие депутат Алторьяи, его высокоблагородие депутат…» У дверей Петера он нажал кнопку звонка. И звонок весело завизжал: «Здрасть… здрасть…»

Мальчик-слуга, с настороженным, как у тигра, взглядом, открыл дверь.

— Их благородия нет дома. Уехали.

— Мозги твои куда-то уехали, щенок. Не узнаешь, что ли, меня?

— Как не узнать, сударь: господин Алторьяи. Но все-таки мой хозяин точно уехал.

— Это невозможно! Ведь вчера вечером мы были вместе.

— Они ночью изволили уехать.

— И не оставил мне никакой записки?

— Никак нет, ваше высокоблагородие.

— Что за странный случай! Ничего не понимаю! Пожимая плечами, он спустился, сел в поджидавшую его коляску и помчался к своей невесте. Пока он туда доедет, будет как раз девять часов.

В гостиной он застал дядю Дани и мадам. Они возбужденно расхаживали взад и вперед.

— Беда, — сообщил Алторьяи с порога, состроив сердитую мину.

Дядя Дани и мадам взглянули на него растерянно.

— Значит, ты уже знаешь?

— Конечно. Значит, вам уже сообщили? Что же все-таки с ним случилось?

— Что ты, что ты! Никто ничего нам не сообщал, — пробормотал дядя Дани. — Ни единого словечка. Да провались я на этом месте, если хоть что-нибудь подозревал! Но все-таки это ужасно!

— Не стоит огорчаться, дядя Дани. Надо срочно найти кого-нибудь взамен. Есть у вас кто-либо под рукой?

Старый адвокат удивленно вытаращил глаза на Алторьяи, а затем с горьким юмором указал на мадам Люси.

— Вот как! Ну что ж, вот мадам Люси под рукой. Подойдет?

— Мадам? Шафером? Да ты не рехнулся ли, дядя Дани?

— Я перестаю тебя понимать, Пишта. Ты просто не в себе. Хотя не удивительно. Кто мог подумать? Чертовы вертушки, этот слабый пол весь такой!

— О ком ты?

— Об Эстер, разумеется.

— А-а… Она еще не одета?

— Кто?

— Да Эстер же!

Наш адвокат многозначительно переглянулся с мадам Люси, затем пожал плечами и судорожно начал тереть руки, словно намыливая их.

Первой начала догадываться компаньонка. В конце концов Алторьяи не двадцатилетний студент, чтобы вот так сразу свихнуться. Значит, здесь какое-то недоразумение.

— Судя по всему, — заговорила она, обращаясь к Алторьяи— вы еще не знаете об исчезновении.

— Как так не знаю? Я ведь уже сказал, что мне это известно, — спокойно ответил Алторьяи.

Это спокойствие снова озадачило гувернантку.

— Может быть, вам известен и адрес?

— Нет, этого я не знаю. Да и какое мне дело? По мне, беги он куда угодно, одно ясно — подлый он человек.

— О ком вы говорите?

— О ком же еще, как не о Корлати.

— Вас невозможно понять. При чем здесь Корлати?

— Тысяча чертей, разве мы не о нем говорим все это время? Он куда-то уехал сегодня ночью и весьма мило подвел меня.

В уме мадам блеснул наконец свет истины.

— Теперь я знаю, куда он уехал.

— Ну?

— Так ведь ясно же, — с живостью воскликнула она, — он бежал вместе с Эстер!

Алторьяи побледнел, глаза его полезли на лоб.

— С Эстер, — пролепетал он. — Бога ради, что произошло с Эстер?

Из прихожей раздался звонок. Наверное, пришли подружки Эстер или второй шафер. Дядя Дани поспешил им навстречу. А мадам Люси осталась просвещать жениха.

— Мы уже четверть часа говорим о ней, мосье. А вы все о Корлати да о Корлати. Этой ночью Эстер исчезла — таковы факты. Наутро мы застали ее кровать даже не разобранной. И, представьте себе, этот старый Янош исчез вместе с ней. Я всегда говорила, что по нем веревка плачет.

Алторьяи упал в кресло, схватившись за виски.

— Печальный случай, — прервала тяжелую тишину мадам прочувствованным голосом.

— Да, — глухо отозвался Алторьяи.

— Подумайте только, на старости лет я осталась без места. Алторьяи ничего не слышал, в его голове гудело, на лбу выступили вены, взгляд стал леденящим, ужасным, губы непроизвольно подергивались. Он думал вслух:

— Какой позор! Какой позор! (Он не говорил: «Как мне больно».)

— Она взяла с собой и подвенечное платье из прекрасного воздушного шелка! — вздыхала мадам. — Ох, боже мой!

— Что скажут люди? — продолжал рассуждать Алторьяи. (Что говорило его сердце, он не принимал во внимание.)

Он беспокоился только об общественном мнении. Что скажут в клубе, что будут говорить министры?

Наверняка будут смеяться.

А как отнесутся к случившемуся его кредиторы? О, уж эти наверняка смеяться не будут.

Справившись с уже ненужными свадебными визитерами, дядя Дани злобно набросился на Алторьяи:

— Ну, сударь, что теперь будем делать? Что случилось, того не изменить. Выходит, ты оказался безруким дурнем, а не тот, другой. Где теперь мои восемь тысяч форинтов? Если ты такой большой политик, давай придумывай, разбойник, что нам теперь делать!

— Я знаю, что мне делать, — прохрипел Алторьяи. — Я убью этого негодяя. Я найду его хоть под землей!

* * *

Собственно говоря, долго искать Корлати не пришлось. Он обвенчался с Эстер в Пожони *, несколько медовых дней провели они в Вене, затем спокойно перебрались на старую квартиру Петера на улице Надьштацио.

И вот в один прекрасный день Алторьяи с удивлением увидел Петера за игральным столом в карточном зале клуба. Он был погружен в игру и только что объявил «мизер». Один из его партнеров, губернатор Гравинци, применив тактику выжидания, с напряженным вниманием рассматривал засорившийся мундштук. Сначала он прочистил один его конец, затем, вытянув свою и без того длинную шею и запрокинув голову, стал дуть в него с такой силой, что окурок порториканской сигары вылетел из него прямо в потолок. Это интермеццо с прочисткой мундштука служило лишь поводом для того, чтобы во время упражнений с шеей бросить ястребиный взгляд в карты удачливого игрока, непреодолимо притягивавшие к себе его внимание. В это же время третий партнер, тяжело дыша, подсчитывал карты.

Алторьяи решительно направился к столу. Корлати заметил его, вздрогнул и растерянно уставился в карты, решая про себя, как поступить. Что бы ни случилось, он все встретит с улыбкой. Разумеется, лучше всего обратить это дело в шутку. Да если как следует разобраться, то это и в самом деле не было ничем иным.

Цинично посмеиваясь, он первым протянул Алторьяи руку.

— Сервус, Пишта! Quo modo vales?[12]

Алторьяи ответил ему ледяным уничтожающим взглядом и опустил руку на плечо Гравинци.

— Как вы все можете сидеть за игральным столом с этим презренным подлецом? — произнес он, указывая другой рукой на Корлати, и спокойно прошел в другой зал.

Корлати покраснел и вскочил с места, бросив карты на середину стола.

— Ну уж это слишком. Это требует крови!

И, взбешенный, он побежал искать секундантов. Партнеры переглянулись.

— Похоже, что мы поймали его на «мизере».

(Друзей по зеленому столу не интересовало, что будет с их партнером, — самым важным для них была игра.)

— Он принимает даже две взятки, — сказал третий игрок.

— Натурально, — заметил Гравинци. — Надо записать. Хотя… Слово застряло у него в горле, и он счел разумным умолчать о своем мнении.

— Что вы хотели сказать, милостивый государь?

— Между нами говоря, он выиграл бы, не брось он на стол свои карты.

В клубе найти секундантов было нетрудно. Службогонцы гонятся за любой должностью, и, насколько известно из истории, еще ни один из них не отказывался стать секундантом. Ведь это тоже должность, хотя и на полдня. Как-никак, а все-таки публичное выступление. Имя начинают склонять. В газетах под рубрикой «Наши интервью» оно иногда несколько дней не сходит со страниц. Газету прочитают и в избирательном округе, и добрые яноши одобрительно скажут: «Наш депутат-то работает, себя не щадит — или, сидя у мельницы, буркнут что-нибудь в этаком роде: «Наш-то снова вступился за справедливость».

А сколько их бывает, дуэлей! И о каждой можно прочитать в газете. Что ни день, то дуэль. Верно, и так подумывает иногда деревенский люд: из глины она, что ли, честь-то у этих больших господ — вон ведь как часто бьется и так легко снова составляется.

Да, такое уж теперь время: одна унция крови — два литра чернил. Таковы результаты венгерской дуэли. Унции крови еще может и не быть, но чернила прольются непременно.

Дуэль состоялась на следующий день в Ракошпалотском лесу, где все деревья изрешечены пулями. Когда-нибудь примутся дровосеки распиливать какое-нибудь дерево и обязательно наткнутся на свинец. Каждая пуля — незагубленная человеческая жизнь. Крестьянские ребятишки, собирая грибы, тоже находят пули в траве. Каждая из них — восстановленная честь. Положив эту «честь» в карманы своих штанишек, ребята дома играют ею в бабки…

Первым стрелял Алторьяи и не попал. Выстрелил Корлати и попал. Пуля раздробила Алторьяи ключицу. Врачи сделали перевязку и сказали, что опасности никакой. Возможно, некоторое время правой рукой он не сможет свободно двигать, но это не помешает ему по-прежнему зарабатывать свой хлеб. В конце концов не правой же голосуют в парламенте!

Затем последовали газеты. Давали интервью секунданты о том, что поединок прошел по всем рыцарским правилам. Публиковали заявление врачи по поводу пущенной газетами утки, будто рана Алторьяи смертельна. Публиковали заявления сами дуэлянты, подтверждая слух о том, что после поединка стороны не обменялись рукопожатием: это и не представлялось возможным, поскольку правая рука Алторьяи была забинтована. Был проинтервьюирован и попечитель клуба по поводу опубликованной в газете статьи «Неслыханный скандал в клубе». Очевидцы давали интервью о подробностях ссоры. Выступил в печати и губернатор Гравинци как один из свидетелей, в связи с чем попал в другую историю. Местная оппозиционная газета его комитата «Надьяварьяшский меч» сообщила своим читателям, что глава их комитата неделями просиживает в Будапеште за карточным столом вместо того, чтобы разоблачать махинации опекунского совета. «Государственная администрация, вернись в родные пенаты!» В ответ на это в печати выступил вице-губернатор с заявлением, что его высокопревосходительство господин Гравинци находится в Будапеште по служебным надобностям, точнее — по делам местного банка, в связи с чем появилось сообщение правления местного банка с целью «успокоения господ вкладчиков», ибо дело это «носит чисто административный характер и ни в коей мере не затрагивает материального положения банка». Так закрутилось-закружилось по газетным страницам дело Алторьяи — Корлати со всей его предысторией, пока среди леса черных злобных букв не проскользнуло, по-мефистофельски скрежеща зубами, несколько вполне прозрачных намеков, в ответ на которые господин депутат парламента и опекун прекрасной Эстике Даниель Сабо счел себя вынужденным заявить, что он лично не имел ни малейшего представления о планах господина Корлати, красноречивым доказательством чему может послужить то, что он, Даниель Сабо в последние перед свадьбой дни велел выгравировать герб Алторьяи на предназначавшемся невесте в качестве свадебного подарка столовом серебре. Герб этот изображал аиста с саблей в клюве. Таким образом, аист должен был свидетельствовать о его, Даниеля Сабо, непорочности.

Естественно, что с соответствующим заявлением выступил в печати и гравер. Почему бы нет? У нас ведь все выступают с заявлениями. Все наше общество удивительнейшим образом связано и спутано заявлениями. Заявлениями здесь вылечивают все недуги. Заявлениями доказывают, что такая-то вполне целомудренна или что такой-то абсолютно порядочен. Закон тоже подправляется заявлениями. Если правительство совершит какую-нибудь ошибку, оно выступает с заявлением. Даже сам король публикует заявление, когда плохое настроение умов он желает обратить в хорошее. Здесь все о чем-то заявляют. Заявления — разменная монета страны. Ими расплачиваются, ими добывают себе хлеб. Если кто-то вывихнет ногу на улице, то дворник заявляет, что он не оставлял арбузной корки на тротуаре. Если больной вылечивается, он заявляет о том, что обязан своей жизнью врачу, если умирает, тогда врач заявляет, что не он — причина его смерти. Аптекарь тоже делает заявление. Только сам покойник ничего не заявляет. И то слава богу.

Но все в этом мире имеет свой конец. И заявления тоже. Их вытесняют другие заявления. Дело, как говорят, «устаревает», «входит в свои берега».

О чете Корлати постепенно забыли, и они получили возможность затеряться в людской толпе. Лишь чья-нибудь особо цепкая память еще держала в себе их историю, и, когда хорошенькая блондиночка появлялась на людях, за ее спиной слышался шепоток:

— Это та самая меняльщица женихов? Ишь какая красотка!

Затем забылось и это прозвище: «меняльщица женихов», ибо его вытеснило другое — «несчастная женщина».

Ее муж — ветреный, пустой человек, он не любит ее, бегает за актрисами и танцовщицами, угощает их по ночам шампанским в «Синей кошке»! Ох и ненасытное же это животное — «Синяя кошка»! Сколько людей она уже съела живьем! Людей и денег!

А Корлати, собственно, и не сопротивлялся этой хищнице. И все это длилось около двух лет.

Приданое Эстер сильно подтаяло, судя по предъявленным Даниелем Сабо счетам. Воспитание Эстер обошлось дорого, невероятно дорого. Можно было подумать, что опекун нанял для ее образования весь штат гейдельбергского университета.

Петер возбудил процесс против дяди Дани, но, пока дело тянулось, растаяла и полученная часть наследства. В дверь застучалась нужда. В это печальное время и начали великое кочевье драгоценности и домашнее серебро Эстер.

Петер был достаточно умен, чтобы предвидеть неизбежный конец. И он решил бежать от судьбы — бежать либо на тот свет, либо — в Новый Свет.

Возвращаясь однажды домой из клуба, он дружески взял под руку Алторьяи — после дуэли они снова стали добрыми друзьями: этого требовали светские приличия.

— Послушай, Пишта, ответь мне на один интимный вопрос.

— Я к твоим услугам.

— Скажи откровенно, любил ли ты когда-нибудь Эстер?

— Странный вопрос! Ведь я же собирался на ней жениться.

— А как ты ее находишь сейчас?

— Черт возьми, она и теперь весьма мила… Не слепой же я.

Корлати наклонился к нему и доверительно тихо сказал:

— Так забери ее!

От изумления Алторьяи схватился за голову.

— Что за бред, Петер? Ты предлагаешь другому свою жену! Стыдись! Так вот почему ты меня усиленно зазываешь к себе в последнее время?

— Не суди меня строго, дружище. Меня замучила совесть. Я должен начать новую жизнь, найти что-то новое, иначе я пущу себе пулю в лоб. А новую жизнь я могу начать только холостяком. Если же застрелюсь — она останется вдовой. Поэтому-то я и хочу при всех вариантах позаботиться о ней.

— Так далеко зашло? — воскликнул с оттенком сочувствия Алторьяи.

— Да, деньги на исходе, долги с каждым днем все туже стягивают петлю вокруг моей шеи. Этот старый мерзавец Сабо откладывает процесс без конца. Я вижу, что необходимы радикальные действия. Нужна тебе эта женщина или не нужна? Отвечай!

— Что я, дурак, — взорвался Алторьяи, — чтобы брать на свою шею Эстер после того, как ты растранжирил ее приданое?

— Ах, так? Значит, и тебе нужны были только ее деньги? — парировал Корлати сардонически.

Да, именно сардонически, ибо блюстители морали и нарушители морали в наше время столь легко меняются местами, что каждый из них берет на себя ту роль, какая ему в данную минуту больше по нраву.

Через несколько дней после этого разговора Корлати исчез из столицы, злодейски бросив на произвол судьбы молодую жену. И уже не возвращался.

Вначале слухи об этом распространялись подспудно. Затем появилось сообщение в газете.

— Уехал в Америку! — говорили легкомысленные. — И хорошо сделал, иначе не миновать бы ему пули.

Те, кому Корлати перед бегством заявлял, что не может больше дышать реакционным воздухом отчизны, что он недоволен политикой и идейными течениями и потому выбирает «более свободный мир», восклицали, видя во всем политическую подоплеку:

— Вот единственный настоящий демократ!

— Бежал от своих кредиторов! — шептали те, что были поумнее.

— Бросил, бросил! — лепетала бедная Эстер, днем и ночью заливаясь горькими слезами.

Тяжелые времена ждали ее. Соломенный цвет чернее крепа, соломенное вдовство горше вдовьей вуали.

Хорошо еще, если найдешь того, кого любишь, если можешь найти. Если есть, например, на земле холмик, а над тем холмом — деревянный крест, хорошо посидеть у него да облегчить душу в молитве. И это уж большое утешение.

Но если нигде нет того, кого любишь? Земля не знает про него, ибо не приняла еще в свое лоно. Спросить у облаков? Но, может быть, он грядет не оттуда? Просить облака. А вдруг он ушел не туда? Кто знает, где он? Лишь в насмешливых, злорадных да сочувственных взглядах людей остался жить ее Петер. Насмешка, злорадство, жалость — вот эти три могилы, в которых похоронен отныне ее муж.

Какое утешение сердцу принес ей тот день, когда месяц спустя она получила письмо со штампом «Гамбург» на почтовой марке.

И хоть было оно нерадостным, она все же целовала это письмо, носила его днем за лифом, а ночью клала под подушку.

«Не ищи меня, я ушел навсегда, — значилось в том письме. — Прости, что бросил тебя, но иначе я не мог. Я не могу быть бедняком там, где был богатым. У меня нет ничего, и потому я вынужден был уйти. Будь счастлива и выходи замуж, если тебе выпадет счастье. Я не вернусь никогда».

«Не ищи меня!..» Ну нет, она обязательно разыщет его, назло разыщет, — хотя бы это стоило ей жизни, разыщет, даже если придется пешком пройти весь белый свет. И найдет, непременно найдет! Ведь человек не иголка, чтобы бесследно потеряться в мире, правда же, дядя Янош?

Старый гусар, с неба звезд не хватавший, но безусловно добрый и честный малый, утешал и, как мог, поддерживал ее:

— Правда, барышня, видит бог, правда. Такой ладный да видный из себя мужчина, как наш барин, повсюду окажется впереди. Трудно ли найти такого? Не тревожьтесь, не плачьте, душа моя, голубица…

Но когда настало время пуститься в путь, возникло большое затруднение.

— Где мне взять денег на дорогу, Янош?

— А верно! Оно ведь верно… Продадим мебель, и все тут!

— Но ведь вся мебель описана в счет платы за квартиру и за прочие долги.

— Покарай господь этих кровопивцев!

После долгих колебаний и советов они, наконец, порешили, что Эстер, подавив гордость, отправится к Даниелю Сабо; тот наверняка даст ей нужную сумму.

— Если хорошо разобраться, так он ведь остался должен мне.

У Даниеля Сабо прислуга ответила Эстер, что хозяина нет дома.

— Когда он вернется?

— Неизвестно.

Она наведалась к нему еще несколько раз, не желая расставаться хотя бы со слабой надеждой, но господин депутат изволил отбыть для нее навечно. Она написала ему письмо, но ответа не дождалась. Положение Эстер становилось все более отчаянным. Даже местные лавочники перестали давать ей в кредит.

Однажды ее посетил Алторьяи. Бедность уже проглядывала к тому времени из всех углов когда-то прекрасной квартиры, и это обстоятельство сделало нашего господина депутата откровенно наглым. Он вел разговор с Эстер фривольным тоном, причем на пикантные темы, и даже ущипнул ее за щечку.

— Эсти, вы любите меня? — спросил он возбужденно. Эстер строптиво дернула плечиком.

— Если даже да, чего я добьюсь этим?

Бедность постепенно стряхивала с нее ту очаровательную пыльцу, которая делает персик пушистым, цветок — ароматным, а женщину — обольстительной.

Когда Алторьяи откланялся, заявив, что вскоре придет опять, старый гусар повеселел.

— А что, как вернемся к старому, барышня? (Он всегда называл ее так, как когда-то, еще в полку у ее отца.) Чую я, здесь что-то есть. Оно ведь и развода можно добиться.

Эстер покачала головой.

— Не нужна я ему: ведь у меня нет денег.

Но Алторьяи действительно зачастил с тех пор; он не оставлял Эстер в покое, говорил ей комплименты и клялся, что без ума от нее.

Старый гусар недовольно ворчал:

— Боюсь я, барышня.

Эстер кусала губки.

— Нужен он мне, как же! Нет ведь у него денег. Бедность — это такой дракон, на спине которого человек незаметно для себя перебирается с одной планеты на другую.

Ах, эта бедность, эта нищета! Да, терпение Эстер подходило к концу.

На пороге — нужда, а под окнами — дьяволята-искусители. Они вечно следуют за нуждой. Тот, кто испугается бедности, поманит их к себе, чтобы изгнать нужду. А уж они-то не заставят себя ждать.

— Мне нужны деньги, чтобы уехать отсюда! — теряя голову, говорила Эстер. — Деньги любой ценой! Деньги, деньги, или я сойду с ума.

Старый Янош до тех пор ломал себе голову, пока действительно что-то не придумал.

— Деньги, барышня, денежки… Вот что я сообразил, если мы только сумеем это дело обстряпать. У его благородия господина Даниеля Сабо я не раз видел, как господа делают себе деньги. Может быть, и нам попробовать?

— Говори, говори, милый, добрый дядюшка Янош!

— Да тут много и говорить-то нечего. Пошлют меня, бывало, в табачную лавку, куплю я там за один форинт бланк для чека, а уж господин Даниель Сабо напишет на нем «тысяча форинтов» — и дело с концом.

— А потом что?

— А потом посылает меня в банк с этой бумажкой… Да, еще забыл сказать, что он расписывается на том самом чеке.

— Ну и?..

— Ну, а в банке вот так и выплачивают почем зря. Провалиться мне на этом месте, если соврал.

— Правда, правда, дядя Янош, — живо заметила Эстер. — Ведь и мой Петер так делал. И называют это векселями.

— Вот и надо сейчас это проделать, — мудро заметил Янош. — Чем черт не шутит? Не выйдет, так ничего не потеряем. У барышни такой красивый почерк, точь-в-точь как и у покойного барина, его превосходительства господина полковника.

— Я даже имя «Даниель Сабо» могу так подписать, что сам дядя Дани не отличит свою руку, — похвасталась Эсти. — Он сам меня этому учил. Когда у него было много дел, я подписывала разные бумаги вместо него.

Сказано — сделано: написали вексель, и все удалось наилучшим образом. На следующее утро Янош победоносно принес из банка деньги, и Эстер в тот же вечер отправилась в Гамбург. На другой день Алторьяи напрасно навестил пустое гнездышко. Птичка улетела. Впрочем, господину депутату досадно было только, что он не успел повыщипать ей перышки.

* * *

Бедная ты наша маленькая героиня, беспомощное существо, которое я могу назвать и умницей, и наивной глупышкой, — ты, кто могла бы быть хорошей, с тем же успехом как и дурной, стать счастливой, как стала несчастной, кого озорной ветер мог забросить как перышко на зеленые пажити, к смеющимся цветам, вместо того чтобы вывалять в болоте, — скажи, наша бедная маленькая героиня, где ты остановишься?

Твои ли маленькие ножки семенят по тротуару или то ступает в своих подбитых железными гвоздями сапогах неумолимый рок?

Хотя не все ли равно? Кто потребует отчета в том, что случилось с тобой?

Вот ты и в Гамбурге, ищешь своего мужа, ищешь его следы, смотришь на прибывающие и уходящие корабли. Привезенные с собой деньги быстро тают. «Что будет завтра?» — вопрошаешь ты в отчаянии, с замирающим сердцем, и ни на одном из бесчувственных, равнодушных, чужих лиц огромного людского муравейника не можешь прочесть ответ на свой вопрос.

Хотя… Иногда на улице какой-нибудь молодой франт или старый сластолюбец улыбнется тебе или даже подмигнет и смотрит — ответишь ли ты? Это и есть твое «завтра». Это и есть твое будущее!

Ты уже жалеешь, правда, что приехала сюда?

Лучше было бы остаться дома и там ожидать своей судьбы.

Здесь ты не разыщешь Петера, да и он тебя не разыщет, если даже захочет. Как знать, не повернется ли его сердце снова к тебе? Как знать, не ждет ли тебя дома письмо?

Вскоре Эстер была готова все бросить и отправиться обратно в Будапешт. Она не доверяла больше Гамбургу. Ее охватила тоска по родине.

Она написала чувствительное письмо к дяде Дани, обрисовав в подробностях свое ужасное положение, и просила его прислать хоть немного денег на дорогу, простить ее ошибку, снова принять к домашнему очагу, — и она будет вечно служить ему, — она напоминала о той дружбе, которая когда-то связывала его с ее отцом.

Она понесла свое письмо на почту и, медленно шагая по длинному и неприветливому коридору почтамта, невольно взглянула на окошко, где обычно выставляли для обозрения письма, не врученные почтальонами «за ненахождением адресата». Здесь всегда толпились группы людей, которые, смеясь и потешаясь, читали странные и наивные адреса на конвертах. В больших городах находятся любители на всякое развлечение.

И тут взгляд ее упал на конверт, надписанный по-венгерски:

«Мадам Мадам

Барышне Эстике

Из нашего полка

В Уважаемом Благородном городе Гамбурге»

«О создатель! Ведь это пишет Янош. Это мне письмо!»

С колотящимся сердцем вошла она в комнату, чиновник тотчас выдал ей письмо, она, волнуясь, разломала сургуч и принялась читать:

«Милая моя голубка барышня!

Я, слава богу, здоров, только ноги немного мучает подагра. Провиантом тоже снабжен, так как по отъезде барышни сразу явился к его благородию господину Йожефу Лавани, который служил кадетом в полку вашего батюшки, — вы его тоже, душечка моя, должны были бы знать, если бы чуток раньше родились, потому что он в военных служил мало, а нынче с помощью господа бога пошел вверх, поскольку он теперь председатель всего трибунала, и взял он, значит, меня к себе в услужение, вот и снабжен. (То есть «провиант имеется».) Получил гуньку со шнурами из тесьмы, да что все это по сравнению с моим старым гусарским мундиром? Молю бога, чтобы похоронили меня в той униформе, когда придется сложить голову. Вы уж, моя голубушка, поверьте, такое ведь и со мной может случиться. Касательно нашего дела с векселем, то большая беда приключилась. Подпись, видно, плохо была подделана, потому что господин Даниель Сабо распознал, что не его рукой она писалась. А между тем видит он куда как плохо и на свои старые очки надевает еще одну пару… И все-таки рассмотрел. И теперь хотят вас, мою барышню, схватить. Ищут повсюду, наводят справки, меня тоже допрашивали, хотели, чтобы сказал, где вы находитесь, — но я этого, конечно, не сделал, а сообщаю, не извольте, голубка моя, возвращаться домой, уезжайте как можно дальше отседова, иначе не миновать большой беды, и даже я не смогу вас высвободить.

А в остальном не тревожьтесь, милая голубушка моя, господь бог, насколько я знаю, все оборачивает к лучшему. А если паче чаяния обернется оно к плохому (господь-то наш все может) и поймают вас, то валите, голубушка, все на меня, старика неразумного, так как я всему главный зачинщик и виноватый.

Писалось в четверг сего года.

Старый Янош — гусар

А новостей у нас никаких нет, жара стоит большая, дождей не выпадает, все позасыхало, а столетний календарь обещал дождливый год, а ведь врать-то у него не в обычае. Да, забыл еще написать, что господина Алторьяи с недавнего времени назначили губернатором в словацкий комитат; частенько он спрашивал про барышню, но я и ему не сказал, куда вы уехали».

Письмо дрожало в руках Эстер, щеки покрылись смертельной бледностью, — те самые прелестные щечки, которые там, дома, цвели как бутончики роз. Обеими руками схватилась она за решетку окна, чтобы не упасть.

Ее разыскивают, хотят арестовать… Оборвалась последняя ниточка надежды. Машинально рвала она на мелкие клочки письмо, адресованное Даниелю Сабо. Конец! Всему конец!

Куда сейчас? К кому обратиться? Как дальше жить? Что она может делать в этом мире? Кто даст ей совет?

А ну-ка скорей к большим зеркальным витринам, пусть они отразят ее, пусть подскажут ей (как подсказывают и прочим отчаявшимся), что делать. Они отошлют усталого, теряющего последние силы безработного: «Иди, несчастный, к берегу моря — дно океана будет тебе мягкой постелью». А измученному голодом, но крепкому еще бродяге скажут: «Пусть у тебя нет денег, — но разве ты, мямля, так слаб, что не отберешь их у тех, у имущих?» А отражая стройную фигурку Эстер, ее матово-бледное лицо, печально-томный взгляд, стеклянные витрины как бы прошепчут ей: «Ты красива, ты очаровательна, — чего тебе еще? Куда обратиться? Чем зарабатывать на хлеб? Зарабатывай своей красотой!»

Да, но каким образом? Ведь и это дается не сразу. Вниз тоже спускаются по ступенькам.

Рисуя всемогущество английского парламента, обычно говорят: «Он может сделать буквально все, лишь одного не может — сделать девушкой женщину». Нищета сильнее английского парламента: она способна женщину сделать девицей. Зеркальные витрины шепнули госпоже Корлати, что из нее выйдет премиленькая девушка — продавщица цветов.

Эта первая ступенька той лестницы, которая вела вниз, была еще совсем не страшной, скорее чистой и даже приятной. Продавать цветы. — что в этом плохого? Больше того, если рассудить как следует, то это даже весьма поэтическое занятие, очень подходящее для миловидной особы.

Правда, при этом все время нужно улыбаться. Ну, а какой продавец не улыбается своему покупателю? Ловкий Меркурий бесплатно раздавал своим почитателям невесомый товар — улыбки: «Аршин может быть короче обычного, на тарелки весов можете приклеивать грузило из воска или смолы, но на улыбки не скупитесь!» Улыбка и в самом деле вещь невинная и очень идет к цветам. Улыбка — это цветок глаз и губ, так же как цветок — это улыбка родной земли.

Итак, Эстер стала продавщицей цветов. Она расхаживала со своей аккуратной корзиночкой по самым людным местам: по набережной, по бульварам, где кишела толпа, и перенимала у других продавщиц цветов их грациозную походку, милые и игривые гримасы, наивные проказы, проворные обольстительные жесты — словом, все то, что относится к их профессии. Ведь так оно и идет: девушка предлагает цветы, а цветы предлагают ее…

Прошлое она постаралась совсем забыть, надела короткую юбку, по-девичьи распустила волосы и на вид была не старше шестнадцати лет. Даже имя она взяла другое и называлась теперь Мари Вильд.

Она выглядела прелестно, обворожительно. Молодые люди не могли оторвать от нее взгляда, и после небольшой тренировки ее лицо стало настолько чувствительным к этим взглядам, что она теперь сразу замечала, откуда идет жгучий ток. Ни молодые люди, ни она не задавались, конечно, вопросом, обрывая листочки на ветке или лепестки цветов: «Любит? Не любит? К сердцу прижмет? К черту пошлет?»

Лишь ночью иногда навещало ее видение прошлого, днем же она отгоняла его прочь, как назойливого шмеля: «Кш-ш со своим жалом!» И постепенно все стало забываться, как вдруг однажды под вечер, когда она, прохаживаясь по набережной, глядела утомленным взором на верхушки мачт, какой-то женский голос обратился к ней по-английски:

— Какие у вас красивые цветы, девушка!

Она вздрогнула и повернулась к даме, которая стояла рядом с нею об руку с мужчиной и свободной рукой, затянутой в кремовую перчатку, перебирала цветы в корзине Эстер.

— Прошу вас, мадам! — произнесла Эстер по-французски с робостью в голосе.

Эти девушки всегда смущаются, когда к ним обращаются существа одного с ними пола. Эстер опустила голову и не смела поднять глаз от корзины.

Дама выбрала несколько чайных роз и букетик фиалок.

— Заплати, мой друг! — обратилась она к своему спутнику. Только теперь Эстер обратила внимание на мужчину и, взглянув на него, обмерла.

— Петер! Боже, это ты!

Тот вздрогнул всем телом, и его рука, в которую вцепилась долговязая дама, невольно опустилась.

— Эстер! Не может быть! Неужели?

Но тут же он преодолел изумление и заставил свой голос звучать естественно.

— Т-с-с! Только без сцен! Ради бога, не устраивай скандала!

— В чем дело, сударь? — удивленно спросила англичанка.

— Что за уродину ты ведешь под руку? — взорвалась Эстер и теперь уже смело, с вызывающей усмешкой оглядела этот обернутый в гипюр скелет.

Корлати пришел в полное замешательство: успокаивать одновременно двух женщин, отвечать на их вопросы на двух языках! Одна не понимала по-английски, другая — по-венгерски. Впрочем, в устах обеих женщин эти языки напоминали теперь лишь одно — змеиное шипение.

— Это моя землячка, дорогая Эмми. Я должен с ней обменяться двумя словами, — сказал он своей даме.

— Я все тебе объясню, мой ангел, — успокаивал он Эстер. — Где мы можем встретиться ровно через час? Мне нужно проводить эту даму в гостиницу.

— Идемте, сударь, идемте, — высокомерно торопила его мисс или миссис.

— Я не отпущу тебя ни на шаг, раз уж я нашла тебя, — твердила Эстер, воинственно подбоченясь.

— Сейчас иду, дорогая, сейчас иду, — лепетал Корлати англичанке. — Эта девушка из нашей деревни, она рассказывает любопытные новости о моих родственниках. Не будьте же смешной, Эмми. Ну, право же, к чему это беспокойство? И он тут же перешел на венгерский язык:

— Эстике, душа моя, не упрямься! Ведь я искал тебя повсюду, и теперь, когда я напал на тебя, ты можешь снова меня потерять из-за своего безрассудства. Клянусь, что особо важные и притом наши общие интересы заставляют меня проводить сейчас эту даму до ее гостиницы. Следуй за мной поодаль и подожди у входа, пока я не спущусь.

Госпожа Корлати уступила; она была так взволнована, все произошло так неожиданно, что наивное ее сердце теперь растерянно колотилось в груди — и от горечи, и от радости. Да и собственно, что это было для нее: горе? радость?

Медленно, далеко отстав, следовала она за мужем, который тем временем произносил для своей мисс длиннейшие спичи, — та же отвечала длинными, раздраженными сентенциями, пока наконец их обоих не поглотили золоченые ворота гостиницы.

Почти час прождала Эстер Петера, сгорая от нетерпения, дважды за это время решаясь уже ворваться в гостиницу вслед за ним.

— Ну, теперь я твой, — с пафосом произнес Петер, подходя наконец к ней.

— Навсегда! — добавила Эстер.

— С завтрашнего дня — да. А теперь пойдем, душенька, куда-нибудь, где бы можно было немножко поболтать.

— Но куда?

— Хотя бы к тебе на квартиру.

— Я живу в небольшой клетушке на мансарде.

— Все-таки это твое гнездышко.

Боже, что это было за гнездышко! Ее лицо так и вспыхнуло.

Петер взял ее под руку. На людный шумный город только что спустились сумерки. Когда они оказывались на узких улочках, он обнимал ее за плечи и привлекал к себе:

— Скажи, маленькая, как ты сюда попала? Как ты здесь процветаешь, сама цветок среди цветов?

И Эстер все чистосердечно ему рассказала. О том, как постепенно ушли все ее деньги, которые она раздобыла на дорогу в Гамбург, чтобы разыскать Петера. Рассказывая, она плакала и смеялась одновременно. Особенно когда речь зашла о письме старого Яноша. Это письмо было действительно уморительным. Чего стоила одна орфография! («Как я жалею, что не сохранила его для тебя».)

Петер тоже заметно повеселел.

— Представляю эту гусарскую писанину! Но что касается тебя, мой осленочек, то, судя по письму, против тебя на родине возбуждено уголовное дело.

— Конечно, но мне-то что? Теперь ты со мной и защитишь меня. Кроме того, у меня хватило хитрости на то, чтобы изменить свое имя. Я теперь Мари Вильд.

— Один поцелуй за это, Маришка!

— И полпоцелуя не дам, пока не придем домой и ты в моей комнате не признаешься во всех своих прегрешениях. — Затем ласково добавила: — Пока господин Корлати не исповедуется передо мной, что это за женщина, с которой он разгуливает по городу, и почему он с ней разгуливает, и пока я не дам ему отпущение грехов…

Петер захохотал.

— О, ты выдумщица! Дело очень простое. Из Будапешта я уехал в Америку, и поскольку, как тебе известно, я кончал медицинский факультет, то взялся снова за свою профессию. В Америке каждый живет так, как может. Я устроил себе солидную рекламу, и у меня вскоре появились клиенты. Мисс Томпсон — миллионерша, она доверилась мне, и вот я, как врач, обязан сопровождать ее на морские курорты. Мисс Томпсон просто моя пациентка.

— Ха-ха-ха. Ты, значит, лечишь мисс Томпсон?

— Ну конечно, — серьезно заявил Петер.

— И каковы успехи? — едко спросила Эстер. — Как ее драгоценное здоровье?

— Ей стало намного лучше.

— Вот уж этому никогда не поверю! От ее болезни редкая женщина вылечивается.

— От какой болезни? — пробормотал Петер в замешательстве, вызванном бесконечно иронической интонацией Эстер.

— От старости.

— Перестань, не шути. Завтра утром я ее отправлю за океан совершенно здоровой и положу завидный докторский гонорар в свой карман. Его нам как раз хватит, Эстике, чтобы начать новую жизнь.

— Ты не обманываешь меня, Петер? Петер воздел два сложенных пальца к небу.

— Не надо клясться. Мне не нужны твои клятвы! Мне нужно твое сердце. Вот мы уже и дома.

Там, наверху, в маленькой клетушке под крышей, они провели несколько действительно идиллических часов. Ничего-то там не было, кроме одного стула, ну да им ничего и не нужно было.

— Садись ко мне на колени, Эстике!

Эстер нашла огрызок свечи, но не было спичек.

— Не ищи, зачем они, женушка!

— Но ты меня даже не видишь!

— Мне хватит твоих губ. Дай их мне, дай попробовать старого меда. Мед и в темноте сладок… Скажи, моя любушка, никто не собирал его с тех пор?

(Ага! Кто-то сейчас радовался тому, что не зажег свечу.) Планы, мечты, ласки, на нежное слово — нежный поцелуй, затем румянец на щеках, два маленьких розовых колесика… Да, на этих колесиках ой как бешено катится время!

Петеру надо было уходить.

— Когда ты придешь завтра? — вздохнула Эстер.

— В полдень, а может, еще раньше, — упоенный любовью, прошептал Корлати.

— Не заставляй меня ждать, мне это будет мукой. Лучше скажи точно, когда придешь.

— Ровно в полдень я буду здесь.

Эстер проводила его немного по лестнице, затем взбежала к себе в комнату, открыла окно и ждала, пока Петер выйдет на улицу. Тогда она схватила свою корзинку и с высоты высыпала на него все цветы. Так она распрощалась со своим ремеслом.

Но в то же мгновение что-то словно кольнуло ее: не рано ли? Ночью она не могла заснуть от этой мысли. Из маленькой! жестяной печурки ринулись к дверям различные чудовища: черные быки о трех рогах, огромные змеи на перепончатых крыльях, как у летучих мышей, смеющиеся черти, печальные гномы, и все эти чудища будто бы кричали ей: «Рано, рано, рано!»

Утром она оделась в лучшее платье. Медленно, страшно медленно тянулись минуты, каждые четверть часа она ловила бой курантов. «Тик-так! Тик-так — разговаривали комнатные часы. — Придет — не придет! Придет — не придет.

Чем ближе был полдень, тем более нарастало в ней беспокойство, сомнение, отчаяние, и ее маленькое бедное сердце тоже стучало, как часовой маятник: «Не придет — придет!»

Наконец на башне пробило двенадцать. Загудели-запели гамбургские колокола.

Замолчите, противные колокола! Как будто слышатся шаги по лестнице. Это сюда. Не может быть никакого сомнения — это мужские шаги. Он пришел, он пришел!

Лицо и глаза Эстер загорелись от радости, она метнулась к маленькому зеркальцу, чтобы бросить на себя мимолетный удовлетворенный взгляд, засмеялась и, напевая, побежала открывать дверь.

Но дверь уже открылась. В комнату вступил полисмен.

— Вы — Эстер Корлати из Будапешта?

Эстер, онемев, уставилась на него затуманившимся взором.

— Именем закона вы арестованы. Следуйте за мной!

* * *

Я подхватываю снова нить своего рассказа — на сей раз год спустя, чтобы и заключительный аккорд не был утерян.

Его превосходительство губернатор Алторьяи прибыл на днях в Будапешт из своего словацкого комитата и, за отсутствием партнеров, мило проводил время в «Национальном казино», расспрашивая о своих старых знакомых.

— Да, а что сталось с красавицей госпожой Корлати? Слышал кто-нибудь об этой маленькой голубке?

— Голубка теперь сидит в клетке, — заметил губернатор Гравинци.

— Как так?

— Поймали в Гамбурге, все по тому же делу о подложном векселе.

— Это, пожалуй, слишком жестоко, — вздохнул Алторьяи.

— Ее уж было перестали искать, но какой-то подлец донес.

— А что с Корлати? Жив он?

— Жив, да еще как процветает! Он сейчас как раз здесь с какой-то важной англичанкой и сорит деньгами направо и налево.

— Хотелось бы с ним встретиться.

— Ничего нет легче! Он сейчас как раз в казино, во внутреннем зале.

Алторьяи поднялся и направился было разыскивать своего старого дружка.

— Подожди, пока он сам не спустится сюда, а то помешаешь, — заметил Гравинци. — Там заседает какой-то суд чести, и Корлати председательствует.

Алторьяи удивленно уставился на Гравинци, но не нашел на его лице и тени иронии. Гравинци считал вполне нормальным, что Корлати — председатель суда чести. Алторьяи взглянул на других собеседников, но и те не выказывали никакого изумления.

Только лоб Иштвана Сечени *, чей портрет висел на стене, собрался в строгие и глубокие складки. Но и Сечени не казался более угрюмым, чем вчера или позавчера.

А как было бы замечательно, если бы он вдруг вышел из рамы, встряхнулся и громоподобным голосом закричал:

— А ну, быстро! Дайте сюда мой бокал! Я разобью его вдребезги, чтобы никто из вас никогда больше не мог пить из него!

* * *

На этом заканчивается моя история. Голубка сидит в клетке, ястреб — в казино, председательствуя на суде чести.

Было бы безвкусицей продолжать рассказ дальше, разжевывая все до конца. Достаточно и того, что мы подозреваем остальное, хотя и не знаем всего. Кто выдал Эстер? Что с ней стало потом? Кто была мисс Томпсон, кем ей приходился Корлати? Излечилась ли она? (Вероятно, излечилась, по крайней мере, от своих миллионов.) Но все это теперь второстепенные вопросы.

Мне осталось признаться вам, мои читатели, лишь в одном — ведь каждый солидный писатель припасает какой-нибудь сюрприз к концу своего повествования. Впрочем, я не скрывал этого с самого начала.

Читатель полагает, что прочитал два моих рассказа. Вот в этом-то и состоит мой сюрприз. Вы соизволили прочитать, лишь один рассказ, но прочитали его два раза подряд.

Это — одна и та же история, происшедшая с людьми, жившими четыреста лет назад, и людьми нынешними. Те, первые, дарили друг другу невест, а эти похищали их друг у друга, те возвращали их в полной неприкосновенности и с приданым, эти — пускали по миру приданое и жен в соответствующей последовательности, то есть начиная с приданого.

Для чего я все это рассказал? Не знаю. Кажется, я уже жалею об этом. Я хотел высмеять старых писателей, прежних читателей и старые книги, возвысив таким образом наше время. У меня было желание показать вам прежних и нынешних людей в одной и той же жизненной ситуации, чтобы вы сами решили, в ком больше настоящей крови.

Признаю, это было слишком смело с моей стороны, и в наказание я как будто уже слышу ваши иронические замечания:

— Что, настоящей крови? И там — одни чернила, и здесь — чернила. А в чернилах нет ни капли крови.

Другие, пожалуй, скажут так:

— Че-пу-ха! Природа влила больше крови в одну блоху, чем во всех героев всех писателей вместе взятых.

И это правда.

Профаны усядутся и, возможно, заметят:

— Так, так, истории, значит, не меняются, меняются только люди.

Но мудрецы отрицательно замотают головой:

— Какое там, именно люди не меняются, только сюжеты. Тут уж заерзают критики:

— Эх! Все это не так: ни сюжеты, ни люди не меняются; меняются только литературные моды.

И в лабиринте всевозможных возражений я окончательно, — находясь уже, казалось бы, у самой цели, — теряю остатки мужества и не решаюсь, выступив перед вами, попросить вас самих сопоставить обе истории и сделать из этого свои выводы.

Нет, нет, лучше взять обратно все, что я рассказал, чем хоть немного примять те достойные всяческого уважения искусственные цветы, которые некогда украшали шляпки и чепчики наших прабабушек, хотя они ничуть не походили на цветы настоящие.

1891

ИМЕНИЕ НА ПРОДАЖУ

Перевод Г. Лейбутина

Слышали новость? «Букашечка» продается! «Букашечка» — это имение Пала Патанчи, числящееся в переснейской поземельной книге под номером 128. «Всего двести четыре хольда», — читаем мы скупую запись в этой «книге мудрости». Но тот, кому доводилось бывать в этом именьице, даже в раю, буде он туда попадет, не станет ничему удивляться. На холме ельник вперемешку с тысячелетними дубами, которые, вероятно, и во времена Арпада * были уже тонкоствольными деревцами-подростками. На склонах холма — большой виноградник, который еще не сделался жертвой ни филлоксеры, ни пероноспоры. Внизу, в долине, раскинулся богатый сочными травами луг. Окрестные жители прозвали его «Божьей бородой». И не зря: быстро растет «бородушка», то и дело приходится ее брить. В год четыре укоса снимают.

Луг прорезает извилистый прозрачный ручей, который иногда, набравшись сил, вертит жернова развалюшки-мельницы, крытой гонтом. Старенькая эта мельничка, пользы от нее немного. Но когда одно за другим проносятся десятилетия и столетия, — словно у них земля горит под ногами, — приятно взглянуть на человека или на такое вот строеньице, которые прочно вросли в родимую почву и даже время не властно над ними. Итак, «Букашечка» продается. Какую бурю страстей подняла эта весть в округе! Продается! Значит, можно купить! Хоть на ассигнации, хоть за золото! Имение дивной красоты, с лесом и виноградником, с мельницей и «Божьей бородой». Но почему? Как мог дойти до этого Патанчи, — ведь не пьяница он, не картежник. И неужели ему не жалко расставаться со своей «Букашечкой»? Конечно, жалко, да что поделаешь?! Отчего, спрашиваете, так случилось?

А оттого, что Патанчи — страстный коллекционер.

Коллекционер? Странно! Оно конечно, за границей есть такие любители древностей и коллекционеры, которые, путешествуя от антиквара к антиквару будто одержимые скупают предметы искусства, вазы, гобелены, редкие экземпляры книг, пока не разорятся вконец. Но в Венгрии, насколько мне известно (даже среди моих друзей есть такие), встречаются лишь собиратели обрезков сигар. Ходят они обычно с ножницами или складным ножичком в кармане и всякий раз обеспокоенно протягивают их какому-нибудь легкомысленному курильщику, собирающемуся попросту зубами откусить конец своей сигары, приговаривая при этом: «Эге, отдайте-ка его лучше мне!»

Правда, в старину, — э-ах, в старину! — были и у нас коллекционеры, готовые на известные жертвы, но было это еще в эпоху пенковых трубок. Да только где теперь эти пенковые трубки! Нет их, как нет больше мельниц на ручьях. Бумажные сигареты, эти бастарды, вытеснили их, так что нынче никто уже трубок не собирает.

Что же в таком случае мог собирать Патанчи? Неужели все-таки кодексы-Корвины *, картины Рафаэля или резные безделушки? Это он-то, человек с лицом истинного венгра?

Нет, нет! Патанчи собирал судебные тяжбы: он страстно любил судиться. Бывали времена, когда он вел одновременно по двадцати — тридцати процессов, и если узнавал, что где-то у кого-то есть необычный судебный спор, он тут же покупал его за хорошую цену. Чем запутаннее и сомнительнее было дело, тем сильнее жаждал он приобрести его. Тяжбы с бесспорным исходом его не интересовали: «Тут и дурак видит, чем все кончится!» Зато, прослышав про какое-нибудь запутанное дельце, он загорался и, сверкая глазами, восклицал: «Отличный процесс, просто великолепный! Если по дешевке уступят, куплю!» И чаще всего действительно покупал, сговорившись с истцом.

Отец Пала Патанчи, тоже Пал, будучи страстным (но удачливым!) картежником, предвидел, что яблочко недалеко упадет от яблоньки. Поэтому на своем смертном одре он заставил сына поклясться, что тот никогда в жизни не притронется к картам.

И сын сдержал клятву, хотя азарт был у него в крови. Значит, надо было найти картам какую-то замену. Так-то вот, господа. Перед нами самая настоящая психологическая проблема. Пал Патанчи-младший стал игроком, ибо игроком уродился. А поскольку играть в карты ему было нельзя, то он сам выдумал себе такую вот игру в тяжбы. Перипетии и судьбы процессов волновали его, их разнообразие же доставляло ему радость — до тех пор, пока не пошла с молотка «Букашечка». Но кто же купит «Букашечку»? Об этом судачила вся округа. Скорее всего, какой-нибудь еврей! О, какой же это тяжкий грех! Скоро от Венгрии ничего не останется!..

Вокруг — от горы Болонто до поросших ивняком берегов Которны — живут одни только бедняки. И думы у них у всех об одном: как бы собственная-то землица не выскользнула из-под ног, — где уж им новое имение покупать! Поля здесь искромсаны на узенькие полоски, и с каждым новым поколением их делят еще и еще. Землю-то не растянешь. Вот ведь и аисту следовало бы, пока несет в дом ребеночка, подрастянуть немного землицу, хотя бы на вырубках — ан нет, не тянется!

Земля здесь жирная, но народ все же тощий. У самого господа бога здесь лишь один собственный дом на четыре деревни, да и тот под драночной кровлей! А остальные дома в селах и вовсе — соломой крыты.

Впрочем, хозяин коварнокского имения, пожалуй, мог бы купить «Букашечку». Человек он жадный на землю. А жадность на землю — самая великая из всех видов жадности, потому что в ней, кроме всего прочего, заключена еще и ненасытность. Коварнокский помещик — человек богатый, у него и своей земли порядочный кус, да и сундуки его набиты не одними только старинными королевскими грамотами.

Так оно и случилось. Угадала-таки народная молва: забилось у Михая Марьянского сердце при известии о том, что продается «Букашечка». Продается, продается! Та самая «Букашечка», с ее двумястами хольдов, — будто из самой лучшей королевской мантии вырезанная, да как раз в том месте, где у его величества кошелек с деньгами зашит был. А что за земля в «Букашечке»! И вот, пожалуйста, продается…

Всю ночь напролет не мог заснуть Марьянский. Всю ночь чудился ему шум букашкинской мельницы. Качались, что-то нашептывая, старые дубы, бормотал, ласкаясь, маленький ручеек. И ведь какую чепуху бормотал:

— Женись, Марьянский! Женись! Не будь дураком! Ведь на всем белом свете не сыщешь ты другой такой «Букашечки».

А ты — еще немного, и ты уже старый холостяк. До сих пор ты еще хорохорился — не к спеху, мол! А годы-то все уходили, время ведь на месте не стоит. Вот уже и седина засеребрилась в твоих волосах. Но бог с ним, со временем. Время было вчера, будет оно и завтра. А вот «Букашечка» — она одна. Поэтому поторапливайся, Марьянский! Если сейчас упустишь, больше уж никогда не заполучишь.

Молчи, молчи, ручей, не мели чепухи!

Между тем не так уж и глуп был его совет: Михай Марьянский слыл в свое время довольно красивым молодым человеком, да и сейчас был бы недурен собой, если бы однажды как следует помылся. Дядюшка его, Петер Кёрмёци, управляющий эрцгерцогскими имениями в Венгрии, сколько раз, бывало, уговаривал Михая жениться (правда, в последние годы он стал что-то скуп на такие речи).

— Женись, есть у меня одна девица с сорока тысячами форинтов на примете.

(При этом дядюшка делал таинственное лицо, будто постреленок-школьник, приметивший где-то под стрехой воробьиное гнездо.)

Но Михай только головой качал:

— Мне так лучше.

— Одичаешь ты эдак совсем!

И верно. Марьянский совсем перестал заботиться о своей внешности, не брился, ходил в разодранной, грязной одежде, которую ему перелицовывал из старых отцовских костюмов один батрак — отставной солдат, умевший с грехом пополам держать в руках и иголку. Янош Шандор, переснейский портной, всякий раз хохотал до упаду, завидев Марьянского в таком одеянии.

— Женись, — уговаривал Михая дядюшка и несколько лет спустя, — есть у меня одна курочка с тридцатью пятью тысячами. Только пальцем помани, и она твоя!

— Не хочу я…

— Погоди, захочешь, да поздно будет: палец твой к тому времени уж подагрой сведет, — беспрестанно упрекал племянника Кёрмёци. — Как жить-то будешь без жены?

— Так ведь есть жены у других.

Прошло еще года два, а старик все не унимался:

— Как раз сейчас есть у меня на примете одна вдовушка с тридцатью тысячами.

— Ну, коли она у тебя есть, тебе ее и есть!

Между тем дядюшка Петер с каждым разом сбавлял из предполагаемого приданого по пять тысяч форинтов. Вот уже всего-навсего тридцать тысяч, да и вдова к тому же, — а ведь Марьянский выглядел еще совсем не старым в свои тридцать три года с его смуглым, мужественным лицом и статностью. Правда, теперь это был уже не тот стройный молодец, что когда-то, — он начал жиреть, раздаваться вширь. Может, дядюшка потому и сбавлял с каждым разом приданое, что Марьянский стал прибавлять в весе.

А впрочем, какая разница? Не нужна ему жена ни с таким, ни с этаким приданым. О женитьбе он и слышать не хотел. Да и вообще почти не обращал внимания на девиц. Стоило ему только угодить в общество провинциальных барышень, как он тотчас же делался неловким и спешил спастись бегством. Куда больше нравились ему крестьянские молодушки: «И те и другие в юбке, только одни носы задирают, а другие — нет. Суть-то одна!»

Словом, Марьянский не любил и не интересовался ничем на свете, кроме своего имения. Земля — вот кто была его возлюбленная: имение под названием «Пальфа», с садами, бескрайними пшеничными нивами, огромными огородами, капустниками, сверкавшими под осенним солнцем, как серебряные озера, да загонами под красными крышами.

Ее одну он любил, ею постоянно был занят. И «Пальфа» платила ему за его любовь любовью. Заигрывала с ним, шутила: то взрастит для него невиданные в тех краях цветы, которые здесь никто не сеял, то усыплет персиковые деревья такими ароматными плодами, каких и король не едал, или возьмет да и уродит огромный-преогромный арбузище, так что его и двое работников с трудом поднимают, а то вырастут на ней такие огромные да плотные кочаны капусты, что покупатели-словаки по осени ревмя ревут от зависти и ругают своего древнего короля Святоплука *, что он, глупый, не догадался спуститься с гор со своим народом чуточку пониже. Уж лучше бы он уступил венграм белую лошадь, согласился бы хоть на осла.

Не было конца причудам «Пальфы». Умела она и огорчить и развеселить своего хозяина. То неохотно приносила урожай, а то была слишком даже расточительной. Четыре года тому назад она примешала к своим травам некое желтое растеньице (и откуда только берется такое?!), и ни лошади, ни овцы не хотели есть сена с ее лугов. Ничего не скажешь, зло пошутила…

Даже говорить умела «Пальфа». На одном из лугов, откуда ни возьмись, поднялись и принялись замечательные всходы рапса. Словно «Пальфа» шепнуть хотела хозяину: «Сей на этом месте рапс, дружок!»

На следующий год Марьянский попробовал, и рапс действительно уродился на диво. О, если «Пальфа» хотела, она на все была горазда. Но иногда она делалась и строптивой: вместо полезных растений разукрашивала себя всякими там цветочками-кусточками: маками, саммитом, очитком, чабрецом. (Видно, и она тщеславна!) Словом, была она порою верна, а порой изменчива. Совсем как женщина. Так что стоило любить ее.

Вот почему не хотел жениться Марьянский. «Пальфа» удерживала его, она давала ему удовлетворение и делала счастливым. Из-за нее он и свой адвокатский диплом засунул куда-то. Валяется, наверное, где-нибудь на дне сундука, если за это время мыши не изгрызли. А если еще не успели (ведь они, злыдни, привереды), могут полакомиться в дальнейшем, потому что господин Марьянский теперь уж навсегда стал завзятым мужиком и убежденным старым холостяком. Вымрет, видно, род Марьянских, исчезнет их древний герб: на голубом поле белая ласка с короной на голове. Да что за беда, подумаешь — ласка! Проживет свет и без ласки!

Рассудив так, Петер Кёрмёци больше и не заговаривал с племянником о женитьбе. Каково было, однако, его удивление, когда в одно прекрасное утро племянник, порядком взволнованный, сам явился к нему.

— Женюсь, — прохрипел он.

— Гм, — отозвался старик, погладив огненно-рыжие усы. — И на ком же? — А про себя подумал: наверное, на какой-нибудь служанке, как это обычно в таких случаях бывает.

— На ком? Уж это вы, дядюшка, знаете!

— Я? Откуда ж мне знать это?

— Как? А где же та девица или вдовушка, о которой вы мне три года тому назад говорили?

— Э, брат, когда уж то было! Снег тает. Приданое тоже. Женщина стареет.

Старик имел обыкновение выражаться отрывистыми, по-спартански короткими фразами.

— Дело в том, дядюшка, что Пал Патанчи разорился, а его «Букашечка» теперь объявлена на продажу. Слышите, «Букашечка» продается! И мне нужно ее купить. Любой ценой, — да я готов хоть в ад за нее, понимаете? Слышите?

— Слышу, братец, не глухой. Да ты садись, садись! Все понимаю, — я ведь не осел. Даже одобряю, что вместо ада ты выбираешь женитьбу, потому что женитьба все же хоть и не намного, а лучше ада. «Букашечка», говоришь, продается? Надо брать. Конечно, надо брать. За тридцать тысяч отдадут? Значит, нужно найти невесту с тридцатью тысячами. Очень хорошо. Я не стану чинить тебе никаких препятствий. Отличное имение «Букашечка». Вполне заслуживает какое-нибудь другое название, скажем «Ромашечка». Очень уж красив этот цветок на шляпе или, скажем, на ментике. Нет, я совсем не против, только вот ведь в чем дело… Ты в зеркало-то хоть изредка смотришься?

Михай Марьянский рассмеялся в ответ.

— Разбилось оно у меня, а нового я до сих пор никак не соберусь заказать.

— Знаю. Потому что ты неряха и скряга. Каждый грош в свою «Пальфу» вкладываешь, все в нее, обжору ненасытную, пихаешь. Хорошо еще, хоть не шафраном да не лилейными лепестками ее удобряешь. А то, может быть, твоя землица такому утонченному корму еще больше обрадовалась бы?

— Смеетесь, дядюшка?

— Да нет, просто я иногда раздумываю о ваших новых способах хозяйствования. Впрочем, не об том сейчас речь. А о том, что нет у тебя, Михай, дома зеркала. Так вон у меня на стене висит одно. Поглядись-ка в него, братец!

— Ну и что? — с кислым видом спросил Михай.

— Разгляди-ка повнимательней свою физиономию и скажи: найдется ли где-нибудь такая дура, которая согласилась бы дать за эту образину тридцать тысяч форинтов? Ты же выглядишь лохматым медведем!

— Что же мне теперь делать?

— Первым долгом отправляйся в переднюю и вели моему гайдуку Матяшу постричь и побрить тебя. А после этого возвращайся. Я досмотрю на тебя при свете, возле окна, и скажу: будет «Букашечка» твоя или нет.

И бедному Михаю Марьянскому не оставалось ничего иного, как разыскать гайдука Матяша, а тот в свою очередь разыскал свою бритву (щербатую, черт бы ее побрал, не меньше, как в трех местах), попросил у ключницы Жофи мыла, а у Деметера — ножницы (те, которыми он стрижет овец) и через полчаса сделал из господина Марьянского такого красавчика, что, когда он снова вернулся к дядюшке Петеру, тот руками всплеснул от удивления:

— Ух, тысяча чертей! Так ведь ты и дочку Борчани, чего доброго, сможешь получить в жены!

— А кто она, эта дочка Борчани?

Дядюшка Петер поднял брови, голову же отпустил на грудь, словно целиком уйдя в воспоминания:

— Ох и красавица же была ее мать — рафаэлевская мадонна!

— Все это хорошо, но не матушку же ее прочите вы мне в жены, дядюшка?!

— Молчи, дурень! Мать ее ушла от мужа. Женщина, что горшок — чуть тронешь, а он уже и треснул. Наверное, она и умерла уж. А вот дочка после нее осталась. Живет со своим отцом в Шельмеце. Отец ее — мой однокашник. Сейчас он член опекунского совета. Давно я его, правда, не видел. Лет, верно, пятнадцать. Маленькая Эржи с тех пор уж вырасти успела — теперь она, вероятно, девица на выданье. А какая, должно быть, красавица! И насколько мне известно, там-то есть «похлебка». Есть!

(По неизвестным лингвистическим причинам дядюшка Петер приданое именовал «похлебкой».)

— Но хватит ли ее для того, чтобы купить «Букашечку»?

— Больше должно быть. Куда больше! У Ференца громадный дом на рыночной площади и богатые земли окрест села Сельакна. Да и мать, вероятно, оставила кое-что Эржике. Все эти пятнадцать лет я с ними регулярно переписываюсь. Не дальше как этой весной мне писал старый Борчани, что Эржи уже выросла и пора бы, мол, ей хорошего мужа подыскать.

— А я-то на что! Попытаем счастья? Поехали к ним, дядюшка.

Старый господин недоверчиво оглядел племянника с ног до головы:

— В самом деле согласен жениться? Всерьез надумал? На полдороге не выпрыгнешь из коляски?

— Согласен ли? Да я ради «Букашечки» на что угодно согласен! На мисс Постране * женюсь, будь у нее тридцать тысяч. А без них мне и Елена Прекрасная не нужна. Поехали, дядюшка!

— Когда ты думаешь отправиться в путь?

— По мне, хоть завтра.

— Эге! Это уж слишком скоро. Не собираешься же ты в таком виде отправиться на смотрины? Что ты! Первым делом закажи себе у городского портного красивый новый костюм.

Михай испугался, даже побледнел.

— Новый костюм? Гм. Это уже риск. А вдруг она не пойдет за меня.

— Вот дурак-то! В худшем случае у тебя останется костюм.

— Расход велик! На что он мне, новый костюм? Чем плоха одежда, что сейчас на мне! Марьянский есть Марьянский во всякой одежде!

— Молчи! Ты — отвратительный скряга! Или ты поедешь в приличном виде, или вообще не поедешь. И точка.

— Дай мне, по крайней мере, подумать.

К вечеру Марьянский вернулся к себе — посоветоваться с «Пальфой». Объехал вокруг, осмотрел все свое замечательное имение. Был у него в саду пирамидальный тополь, а под ним дерновая лужайка. На ней-то и прилег он, чтобы подумать.

Удивительное дерево тополь. Молодые листики снизу все одинаково зеленого цвета. Старые — сверху все белые. Зато листья в среднем возрасте — будь их хоть миллион — всяк на свой манер испещрены белыми полосами. Двух одинаковых ни за какие деньги не отыщешь.

А разве можно отыскать в целом мире двух одинаковых взрослых мужчин? Похожими друг на друга бывают только мальчишки да старики. Нет, двух одинаковых душ не бывает на свете. Разве есть где еще один человек, который любил бы землю, как он, Марьянский, так понимал бы ее мысли?

С востока, будто волны прибоя, в сад долетал шум древних рощ «Букашечки». Прохладный ветерок незримо нес на своих крыльях лесные ароматы: запах можжевельника, смешанный с запахом еловой смолы. И этот аромат парил, колыхался, клубился над землей, окутывая все, смешиваясь с белым пухом чертополоха, летящей по воздуху паутиной и разными мушками и букашками.

Для «Пальфы» этот аромат был как бы нежным посланием от соседского леса, и травы ее томно, зачарованно склоняли головы.

Вокруг же стояла глубокая тишь. Казалось, можно было услышать, как дышит земля. Лишь изредка с сильным треском лопался капустный кочан. И снова наступала тишина. Пар от земли, будто серовато-голубая влага, поднимался от ее поверхности и улетал в бесконечность. А великаны-деревья «Букашечки» призывно махали Марьянскому издали своими ветвями, будто раскинутыми в стороны руками: «Купи нас!»

А тем временем травы «Пальфы», шелестящие стебли кукурузы, кокетливо покачивающиеся маки и даже маленькая пчелка, что лакомилась нектаром в колоколе тыквенного цветка, — все они повторяли одно и то же прямо в ухо Марьянскому: «Посмотри, посмотри, как хороша эта «Букашечка»!

А тут еще и мельничка выглянула из кустов на берегу серебристого ручейка, змеившегося по лугу.

И Марьянский не выдержал. Он решительно вскочил на ноги, помчался в город и на другой день уже мог доложить старому Кёрмёци:

— Заказал новое платье. Шьют уже!

Старик с интересом посмотрел на племянника и, вынув изо рта трубку, заметил:

— Хорошо! Но это еще не все. Не плохо бы обзавестись новой коляской.

— Куплю и коляску. Однако вы, дядюшка, честное слово, беспощадны.

— А на лошадей купи новую сбрую.

— Ужасно! — хриплым голосом воскликнул Марьянский.

— Кучеру — красивую ливрею.

— О боже, и это? Ладно, будет и ливрея!

И в течение недели он действительно приобрел все. Чудо-выезд получился у Марьянского, когда его двух фыркающих серых лошадок запрягли в маленькую изящную колясочку, все село не могло надивиться, и люди то и дело восклицали: — Какой блеск! Какая красота!

Кучер со страусовым плюмажем на шляпе щелкнул кнутом, и они отправились в горбатый городишко, чрево которого набито чистым золотом *. У красавицы кобылы Ласточки был маленький жеребенок, он тоже весело рысил за коляской, звеня во все свои десять бубенцов на черном ремешке.

Дядюшка весело прищелкивал пальцами и приговаривал: — Теперь — самое главное, чтобы какой-нибудь дурень-заяц не перебежал нам дорогу.

От Коварнока до Шельмеца полтора дня пути: мимо замков, через леса и все время в гору. Дорога скверная — с камня на камень. Того и гляди, перевернешься. Не только человеку надоест трястись на заднем сиденье, а пожалуй, и коням.

Солнце давно уже закатилось, когда путники миновали Лешт, село, в котором живет честный добрый народ. Об одном только нельзя у них спрашивать, если не хочешь их рассердить; правда ли, что у них в летний зной овцы померзли?

Но в их краю и в самом деле холодно. Внизу, на равнине, поля покрыты еще яркой, как смарагд, зеленью. А здесь они уже подернуты осенней желтизной. Здесь начало истинной Словакии с ее лысыми горами и тощими посевами овса.

За Лештом начинается и тянется до самого Тотпельшеца лес по прозванию Лопата; могучие буки вперемешку с тихими белоснежными березками, кое-где большая скала, задиристо торчащая поперек дороги, а то — глубокая расселина. Путешествовать по этому лесу в ночную пору можно только, если светит луна. Да и то шажком, притом исповедавшись накануне в грехах.

Старый Кёрмёци хотел к полуночи добраться до Пельшеца. Кучера он соблазнил рассказом про пельшецкого ночного сторожа, у которого, мол, на редкость красивый голос — стоит послушать, как он возвещает селу о наступлении полночи. Дело в том, что кучер Марьянского когда-то и сам был ночным сторожем и весьма уважал свою прежнюю профессию. В Пельшеце был заезжий двор, где они могли спокойно переночевать.

— Погоняй, Янош! Луна яркая, все видно. Проберемся через этот пустяковый лесок!

— Не опасно ли будет?

— Опасно ли? — переспросил с улыбкой Кёрмёци. — Старый Сурина сейчас опять на свободе. Насколько мне известно, отказали ему в дармовом харче в дярматской тюрьме. А он, когда на свободе, в этом лесу околачивается. Здесь его дом. Тут он вырос, тут и состарился — в этом вот Лопатинском лесу. С его молодцами он запросто может какой-нибудь фортель выкинуть.

— И все же вы не боитесь? — спросил Марьянский.

— А что его бояться? Сурина — честный малый, а кроме того, для меня он свой человек. Нас он не тронет, вот увидишь, в худшем случае только деньги заберет. Хорошо, что ты напомнил: деньги я припрячу, давай и твои сюда в голенище. — (Господин Петер неизменно носил сапоги, отделанный сутажом доломан, какой нашивал Казинци *, и узкие венгерские штаны.) — Оставим в кошельках по паре форинтов. Если отнимет, — бог с ними. А каким я его знавал, то он и этим еще с нами поделится. Потому что, говорю я тебе, Сурина очень порядочный человек.

Засовывая за голенище своих шевровых сапог пять пятидесяток (из них две Михаевых), он громко хохотал, весело приговаривая:

— Ха-ха-ха! Ну и надуем же мы этого беднягу Матько Сурину!

Однако стоило им только въехать в лес, как на небо — откуда ни возьмись — вскарабкалась огромная тучища и мигом словно прожорливая черная собака, слизнула с небосвода «блестящую рогульку». Путники наши очутились в кромешной мгле. Вперед можно было продвигаться лишь при свете зажженного фонаря; теперь Янош вел коренную лошадь в поводу и ругался на чем свет стоит:

— Черт бы побрал этот край! Ну, не страшно ли, что и здесь приходится людям жить! Да тут только чертям на салазках с гор кататься. Святой Иосиф, пресвятая дева Мария, сровняйте эти горы е землей, ради бога! Спросонья, видно, сотворил их господь, — а рубанка-то под рукой не случилось, чтобы все эти горбы остругать!

Но все это было бы еще полбеды: хоть и со скоростью улитки, они продвигались вперед. А вот когда хлынул ливень и загасил их фонарь, началось настоящее светопреставление. Лес застонал под ударами бури, выворачивавшей с корнями деревья, со скалистых гор по расселинам свирепо ринулись вниз вздувшиеся от дождя потоки, волоча за собой огромные камни, подхваченные на склонах гор.

— Пропали мы, дядюшка, — испуганно пробормотал Марьянский, — чует мое сердце, не видать мне больше «Букашечки»!

И в самом деле, громадные камни каждую минуту могли уничтожить коляску, раздавить ее, как ореховую скорлупу, вместе с ее седоками и лошадьми. Тут уж и у старого Кёрмёци пропало шутливое настроение.

— Что ты понимаешь? «Чует, чует»! Беда случилась, это верно — ливень начался. Что ж тут поделаешь? Правда, с одной стороны, это даже хорошо: Сурина, по крайней мере, оставит нас теперь в покое. Он, прохвост, комфорт любит. Сидит сейчас где-нибудь в дупле большого дерева и поглядывает себе преспокойно на непогодушку. А впрочем, я и сам тоже думаю, нехорошо ночевать здесь, под открытым небом… Эй, Янош, помнится мне, где-то тут неподалеку кошара чабанская должна быть?

— Есть, шагах в пятистах отсюда, — отвечал возница, — Йошки Картони овчарня. Того самого богача Йошки, у которого красавица дочь Анна. Вы ведь знаете, ваша милость. Работать он дочке не велит, потому что богат, много овец имеет. Я его еще с той поры знаю, как в ночных сторожах хаживал.

— Еще бы ему не иметь много овец, — напустился на него управляющий эрцгерцогскими имениями, — коли у него каждая ярка по три ягненка в окот приносит! Никогда в жизни мне не доводилось видеть таких удивительных овец.

— Значит, много некупленного мяса слопал на своем веку Йошка, — заржал кучер, поняв намек управляющего.

— Но как же нам, Янош, добраться до этой кошары?

— Если бы господа стали подталкивать бричку сзади, а я — погонять лошадей! Бедняжки скользят на глине этой. Да и погодка им не по нраву. Нам бы еще шагов полсотни сделать: оттуда уже виден будет дом чабана, если, конечно, у него свет горит.

— А если не горит?

— Тогда будешь искать тот дом, словно иголку в стоге сена.

Делать было нечего. Господа сошли и в своих плащах с повозки и изо всех сил принялись толкать ее в гору. Янош же, взяв под уздцы обеих непривычных к горным дорогам норовистых лошадей, стал ласково понукать их:

— Эй, Ласточка, ну же, Вихорь! Но, но-о, миленькие! Да трогайте же вы! Как вам не совестно? Тянут, будто всю жизнь горшки одни возили. Ну, Вихорь! Трогай, леший тебя побери! Подумай хоть немножко и о чести! И ты тоже, Ласточка. Ведь, чего доброго, не сегодня-завтра выездными лошадьми станете.

— Т-с, — пробормотал управляющий. — Этот твой шельма кучер о чем-то догадывается.

И лошади, словно в самом деле поняв намек, поддались наконец уговорам. Только глаза жеребеночка светились в темноте грустно-грустно, а сам он дрожал от страха всем телом, словно осиновый лист.

— Вот она! — оживленно закричали в один голос все трое. — Кошара!

Слева неподалеку от дороги виднелся хуторок. Оба окна чабанского домика были освещены, и даже из двери наружу лился свет. Наверное, лангош * печет чабаниха, и огонь, пылающий в печи, бросает отсветы на улицу.

Вот повезло бы, если действительно лангош. Голод уж начинал дразнить желудки наших путешественников. Право, кстати пришлось бы.

Но повезло им больше, чем они ожидали. У мойванского чабана как раз праздновали свадьбу, и в доме пекли не только лангош, но жарили гусей, поросят и, может быть, даже варили кукурузу. Йошка Картони справлял свадьбу дочери. А уж он, «чабанский магнат», если разгуляется, то пьяны у него будут все — от мала до велика.

Танцоры разошлись вовсю. На дуде играл знаменитый Лапай. Веселые возгласы разносились далеко вокруг. Старый добрый танец «подзабучки» был в самом разгаре, когда через порог переступили, стряхивая дождь со своих плащей, господин Кёрмёци и его спутники.

Чабан сразу же узнал неожиданных гостей и обрадованно выбежал им навстречу:

— С приездом, ваши высокоблагородия! Как это вы забрались в наши края, куда и птица-то не залетает?

— Буря да дождь загнали нас сюда. Не откажите в крове.

— Чтобы я да отказал? Эй, с дороги! Пропустите почетных гостей! Кушайте, пейте вместе с нами, ваша милость! Не побрезгайте нашим бедным столом. Эх, теперь и я станцую разок. Ради таких-то гостей. Такое счастье только мойванскому чабану может привалить. Гоп-гоп-ля-ля-ля! Играй, дударик! Садитесь, господа, милости просим!

Старый управляющий при виде такого празднества необыкновенно развеселился.

— Что значит садитесь? Как бы не так! Где невеста-то? Которая? Вон та беленькая, с венком? Хороша была матушка, которая ее родила. Где матушка? Дайте-ка мне с нею потанцевать!

Тут откуда-то из угла выскочила женщина средних лет и, стыдливо вытерев рот уголком платка, угодила прямо в объятия Петера Кёрмёци, который принялся отплясывать с нею такой «подзабучки», что им позавидовали и молодые парни.

Однако нужно сказать, что, несмотря на все богатство хозяина, компания у него на свадьбе собралась довольно пестрая. Красивой назвать можно было одну лишь невесту. Кроме нее, прекрасный пол представляли еще несколько старых чабаних. Все, как один, в новеньких бочкорах *, с блестящими пряжками на поясных ремнях, пастухи выглядели заправскими кавалерами. Здесь же присутствовали: Пал Сомор — мясник из Эстергая, постоянно покупавший у Картони овец с сомнительным прошлым; Матяш Кошкар — колокольный мастер из Пельшеца (кроме бубенцов, тайком отливавший и двугривенные) вместе со своей конопатой дочкой Кристиной, которую он мечтал всучить в жены сыну Дёрдю Картони. Это была так сказать аристократия. Говоря о гостях, нельзя не упомянуть также Матько Сурину, разбойника из Лопатинского леса, и нескольких его побратимов. Словом, компания собралась и в самом деле немного пестрая. Но в конце концов не могут же все люди на свете быть герцогами Эстерхази.

А Кёрмёци быстро освоился в новой обстановке (ах, какой дипломат пропал в этом старичке!). Невесту он ласково ущипнул за плечико и тут же похвалил. «Ишь какая крепенькая, будто налитая!» С Сомором он обменялся рукопожатием, Сурину похлопал по спине, заметив: «Значит, ты, старый плут, нынче дома зимуешь?» И снова пустился в пляс по очереди со всеми чабанихами.

К возгласам «гей» да «гоп» то и дело примешивался женский визг. Гажи Крупачу пришло в голову поймать на кухне под ларем мышь и запустить ее какой-то бабоньке за пазуху, да еще и ущипнуть при этом молодушку. Ах, что это была за шутка! Смеху, возни, беготни хоть отбавляй! Ей-ей, и на королевском балу не бывает такого веселья. Разве там до такого додумаются?!

А мясник Сомор, тот еще почище шельма. Неоценимый на пирах человек, рожденный быть гостем. С Суриной он побился об заклад на форинт серебром, что, куда бы тот ни спрятал сырое яйцо, Сомор по запаху отыщет его: такое уж у него тонкое обоняние. Сурина, когда Сомор вышел, спрятал яйцо под шляпу, украшавшую голову Кошкара: «Черта с два найти ему!»

Вошел Сомор, стал посредине комнаты, поскреб в затылке:

— Где ж оно может быть? Что-то не чую я! — а затем принялся обнюхивать по очереди всех присутствовавших.

С плутовской подозрительностью присмотрелся к высокой груди невесты, будто не знал, старый козел, что за округлости прячутся там, под кофточкой. А в конце концов, когда искать уже было негде, подошел к ухмылявшемуся молчком Кошкару и, огорченно воскликнув:

— Эх, мать честная, пропал мой форинт! — хлопнул колокольного мастера своей огромной ладонищей по макушке.

Кошкар испуганно охнул, а по его затылку, лицу, по носу и ушам уже потек белок и желток раздавленного яйца. Гости хохотали, визжали от удовольствия. Вот это шутка!

Посрамленный Кошкар разозлился на Сомора и Сурину (которые, разумеется, заранее сговорились), бросился на них с кулаками, и тут завязалась такая драка, что и стол с яствами полетел вверх тормашками. Стоявшие на столе подсвечники перевернулись, свечи погасли. А Кошкар выхватил из-за голенища нож и принялся тыкать им направо и налево в разбегавшихся от него во все стороны сотрапезников. Ну, разве плохое это веселье? Тут уж никто не заскучает!

Но Марьянский не сумел оценить всех прелестей чабанской свадьбы, и пока старик Кёрмёци, пришедший в восторг от этого шумного веселья (говорят, он и сам был в молодости буяном), уговаривал разгневанного колокольного мастера, Марьянский попросил отца невесты указать ему какой-нибудь уголок, где бы он мог соснуть часок-другой.

Картони был оскорблен (он уже успел как следует подвыпить).

— Соснуть? Как бы не так! Где же вы, сударь, видели такую свадьбу, на которой люди спят? Не позволю позорить мой дом!

Однако Марьянский сумел уговорить заартачившегося хозяина, тот в конце концов смягчился и повел гостя во двор.

— Знаю я, — глухим, печальным голосом приговаривал чабан, чуть не плача, — не про вас вся эта компания. Но и вы не удивляйтесь, что я так размяк. У меня водка в рот вливается, а через глаза обратно выходит. Такая уж у меня привычка. Я люблю, когда люди мой дом уважают, зато обиды не терплю. Но все равно, ваша правда. Не по вкусу вам моя компания. Вот вы и идете спать. А это мне обида. На всю жизнь! Человек пошел спать в доме Йошки Картони! И когда? Во время свадьбы! Подумать страшно! — Чабан заскрежетал зубами — того и гляди, укусит! Но только заплакал. — А ведь у меня в гостях и почетных людей много. Вот хотя бы Сомор! Умнейший человек! А Кошкар? Есть тут, правда, и шваль всякая, жулье. Но и они — что ягнята, пока под свободным небом не очутятся. Небо, оно их в ярость приводит. Особенно в ночную пору, когда им звезды этак ехидно подмигивать сверху начинают. Несчастные люди, богом обиженные. А в отместку за это и они против бога и его законов пошли. Ссорятся с небом, только и всего. Кто прав? Почем я знаю! Я ли им судья!

Картони наклонился, отыскал лестницу и приставил ее к чердачному окну. Но старик, как видно, еще не наговорился.

— Нет, пока они под кровлей — хорошие они ребята, покладистые. Хоть заместо масла на хлеб их мажь. Да и не убивают они никого, а стянут двух-трех овечек — только и всего. Но каких овечек! Удивляюсь комитатским властям, что они так уж… Хотел бы я знать, какая доля от этих самых овечек им перепадает. Да-да… овечек — комитатским властям, то есть… Не задаром же они все дела обделывают!..

Язык Картони стал совсем непослушным, и чабан попробовал в песне высказать все, о чем не мог больше поведать словами, — в печальной чабанской песне, обращенной к комитатским властям:

Господа мои почтенные,

Я вас, право, не пойму.

За одну овцу презренную

Вы меня сажаете в тюрьму!

Песня у него получилась нескладная, но он все равно пел ее горячо, с чувством, и вдруг расплакался, словно дитя. Он совсем осип, голос его стал хриплым.

— Ну, что ж, полезайте, спите себе… Вот по этой… по этой лестнице… там сено… сено… увидите…

Пока Марьянский взбирался по лестнице наверх, хозяин невнятно бормотал о том, что лишь на сене можно выспаться как следует. Он-де всегда вспоминает, как матушка читала им про святого Якова, который спал на камне и видел такие сладкие сны, будто он спал на сене.

На чердаке действительно лежало сено, но, по-видимому, очень тонким слоем, поскольку Михаю, подыскивавшему подходящее для сна место, не пришлось во время этой прогулки по темному чердаку даже наклоняться из опасения задеть головой крышу. Наконец он прилег, но вскоре ему пришлось передвинуться, так как драночная кровля над его головой в этом месте протекала. Но и на новом месте было не лучше. Где-то под стрехой запищали воробьята. Испуганно вспорхнула разбуженная воробьиха-мать: гнездо ее промокло, и часть его тут же плюхнулось вниз, прямо на голову Михаю.

Ворча, Марьянский поднялся и сделал несколько шагов направо, как вдруг под ногами у него все заскрипело, потолок разверзся, и он полетел куда-то вниз…

Открыл он глаза, когда полет его закончился и рядом с ним раздался чей-то испуганный возглас. Что за чудо?

Впрочем, ничего особенного не случилось. Он попросту упал в отверстие, которое вело с чердака на сеновал, находившийся в левом углу хлева.

Нигде не болело. На счастье Марьянского, сеновал был выстлан толстым слоем свежескошенного клевера. Стойло, вернее, часть его, слабо освещалось лампой, подвешенной к потолочной балке на длинной бечевке. Несмотря на скудость освещения, Марьянский разглядел возле ясель корову, которая, помахивая хвостом, мирно жевала свою жвачку.

Но кто же тогда только что кричал?

Когда глаза его привыкли к полумраку, царившему в хлеву Марьянский вздрогнул.

— Эге! — воскликнул он, поднимаясь на ноги. — Да здесь еще кто-то есть?

На свой вопрос он, однако, не получил ответа, хотя у него не было никакого сомнения, что из противоположного конца стойла на него смотрела пара пронзительных глаз. Будто два светлячка…

«Ерунда, — подумал Михай, — наверное, какой-нибудь теленок. Ведь у теленка тоже два глаза!»

Впрочем, нет. Он явно чувствовал человеческий дух.

Перепрыгнув через загородку сеновала, Михай схватил железные вилы и заявил:

— А вот я на тебя посмотрю, будь ты даже самим дьяволом!

— Ни шагу, или ты умрешь! — прозвучал в ответ приятный, но отчаянно дрожащий голосок.

Никогда еще не грозили смертью таким нежным тоном. Однако, словно для придания веса угрозе, в темноте блеснуло стальное дуло.

Михай был смелым человеком, но ружье есть ружье. Поэтому он не решился идти дальше, остановился и только повернул фонарь единственной застекленной стенкой (остальные были дощатые) в сторону голоса.

Луч света упал на противоположную сторону хлева, и Михай от изумления выронил вилы из рук.

Его взору предстали две кровати с высокими спинками. На одной из них он увидел приподнявшуюся с постели девушку редкостной красоты; ее толстая черная коса спустилась почти до пола, а блестящие, полные страха глаза пристально впились в Марьянского; лицо же — о, лицо было снежно-белым, словно у ангелочка. Девушка лежала одетая; на ней была блузка из белого, обрамленного тремя красными полосками полотна с широкими рукавами и сборками у шеи и пестрая, в горошек, юбка, подол которой вместе с кончиком белоснежной ножки выглядывал из-под одеяла-пуховика в холщовой наволочке. Блузка сползла на груди чуть ниже дозволенного, но поддернуть ее девушка не могла бы, если б даже заметила, так как обеими руками направляла на Михая ружье.

У Марьянского даже голова закружилась: словно мираж или наваждение явились вдруг его взору. Лицо девушки казалось ему знакомым. Марьянский потер лоб. «Хлев, да, да, хлев… Ну конечно, это сама богородица!» И он невольно обратил взор на корову: может, так все и есть, как говорится в Священном писании? Вдруг там, в ясельцах, лежит уже ребеночек, маленький Христос, а коровка согревает его своим теплым дыханием?

Но дитяти нигде не было видно. Зато во второй кровати безмятежно сладким сном спала какая-то старушка, скрестив поверх одеяла сухие, тощие руки. Из-под оборчатого чепчика выглядывали волосы, подернутые изморозью седины.

Михай устыдился своих предположений и ласковым, даже умоляющим голосом обратился к девушке:

— Опусти, милочка, ружье и не бойся! Я — добрый человек и не обижу тебя.

— Почему же вы тогда схватили вилы? — едва внятным голосом спросила девушка.

— Потому что я не знал, что это — ты.

Девушка задумалась на миг, взглянула недоверчиво.

— А разве вы меня знаете? — спросила она тихо, со страхом.

— Нет, не знаю. Никогда прежде и не видел.

— Так зачем же тогда говорите? Вы так меня испугали тем, будто бы узнали! Нет, я не верю вам.

И она еще судорожнее сжала в своих ручках ружье.

— Это я так сказал, потому что не рассчитывал увидеть здесь слабую девочку. Однако скажи мне все-таки, кто ты такая? Что ты тут делаешь? Как ты попала в эту кровать? Или, может быть, ты больна? Уж очень маловероятно, чтобы маленькие девочки, вроде тебя, так рано отправлялись спать со свадьбы!

Несмотря на смертельный страх, она первым долгом откликнулась на то, что сочла для себя обидным:

— Я не маленькая девочка! Это только так кажется, потому что я лежу. А если я встану…

Как раз эти слова и подтвердили, что перед Михаем девочка-подросток. Было что-то удивительно милое в ее щебетанье. Даже у бесчувственного Марьянского стало тепло на сердце.

— Ну что ж, встань, покажись!

Однако в ответ девушка только презрительно скривила свой алый ротик:

— Еще чего захотели! Больше ничего не угодно?

— И не скажешь, кто ты такая?

— Мы с тетушкой проезжие. К гостям на свадьбе не имеем никакого отношения. Сегодня вечером в Лопатинском лесу у нашей брички сломалась ось, и мы добрались сюда уже ночью насквозь промокшими. Чабаниха — добрая женщина, когда-то она была моей нянькой. Перепугалась насмерть, увидев нас. «Не входите, голубушка, в дом, некстати вы приехали, говорит. Люди-то у нас собрались для вас неподходящие. Нашего поля ягоды, а не такие невинные розочки, как вы… Не позволю, говорит, чтобы вы с ними даже воздухом одним дышали». Ну, а потом она надумала: ведь кровати они еще утром вытащили сюда, чтобы в доме место для гостей освободить, вот и решила она постелить нам с тетушкой здесь. «Скверное это место, говорит, но все же кров над головой. А коровка — она тварь смирная, порядочная. Она и мухи не обидит».

— Значит, это ваша тетушка спит там? — спросил Михай. — Удивительно, что она не проснулась, когда я сверху свалился.

— Это оттого, что тетушка моя немножко глуховата.

— Вот так немножко! Однако рассказывай дальше. Значит, вы с тетушкой пришли сюда, в хлев?

— Пришли, улеглись спать. Но я очень боялась, дрожала вся. Тогда чабаниха и сказала мне, чтобы успокоить: «Хочешь, я тебе мужнее ружье принесу?» Конечно, конечно, хочу! Принесла, а дверь на замок заперла и ключ, наверное, с собой унесла, чтобы сюда никто не вошел. Потому что, говорит, очень опасно, если молодую девушку какой-нибудь мужчина спящей увидит.

Такой миленькой — и такой глупенькой еще — показалась Марьянскому эта девочка, что он пришел в восторг.

— Ну и потом?

— Потом мы уснули и спали бы, может быть, и сейчас, не случись этого несчастья.

— Какого несчастья?

— А такого, что вы сюда к нам спрыгнули. Скажите, что вам угодно? Тетушка спрятала свои деньги в шкатулке. А мои вот здесь, в кошельке под подушкой! Надо?

Марьянский рассмеялся.

— Нет, не надо.

И невольно сделал несколько шагов вперед.

— Не подходите ко мне, иначе я буду стрелять! — угрожающе воскликнула девушка.

Марьянский сжалился над ней.

— Хорошо, — сказал он. — Я не стану подходить. Но не потому, что боюсь твоего ружья. Слышишь, маленькая, не из-за ружья, а из-за твоего светлого личика. Не ружья я боюсь, а твоего белого личика. И не дрожи, не надо мне от тебя ничего. Вот мое честное слово. А ты — чего ты хочешь от меня?

— Чтобы вы удалились.

— Ради твоего спокойствия сделаю это с величайшим удовольствием. Только как? Дверь-то, ты говоришь, заперта! А летать я не умею.

Огорченная девушка беспомощно склонила очаровательную головку; вдруг ее словно осенило.

— А карабкаться вы умеете?

— Конечно, еще бы!

— Вот и замечательно! — весело защебетала девушка. — Значит, вы можете обратно на чердак влезть. Если вы, — как бы это сказать, — если вы действительно добрый человек.

Марьянский поколебался с мгновение. Был он человеком добрым, но все же человеком. Бес и за ним ходил по пятам. У каждого есть незримый лакей — бес. Денно и нощно он под руками. И вот бес начал соблазнять Марьянского: «Не уходи, не уходи отсюда! Здесь-то ведь приятнее. Посмотри, как трепыхается этот белый голубочек! Вдруг выпадет из его крылышек какое-нибудь перышко? Дурак будешь, если уйдешь…»

Так нашептывал бес. Но девушка сказала: «Если вы действительно добрый человек!» И эти слова ее гремели, как колокол, и звон колокола заглушил нашептывания дьявола.

— Я действительно добрый человек, — с внезапной решимостью отвечал Марьянский. — И ты в этом сейчас убедишься.

Он взял в руки лежавшую на полу вагу, приставил ее к отверстию в потолке хлева и медленно вскарабкался по ней наверх.

Девушка, как завороженная, смотрела ему вслед.

— Спи, малютка! Спокойной ночи!

А она все еще удивленно смотрела на Марьянского большими сонными глазами, пока тот совсем не исчез на чердаке, а затем проворно выпрыгнула из кровати (о, да она действительно не маленькая!), подбежала к глухой старушке и принялась дергать ее за руку:

— Тетя, тетя, проснись! Я расскажу тебе, что случилось-то! — Старая тетушка, лежавшая на правом ухе, перевернулась теперь на свое левое, более глухое, и, не говоря ни слова, повернула к девушке лежавший подле нее слуховой рожок.

С улыбкой выслушала она страшную историю, погладила кругленькое личико девушки и отослала ее спать.

— Приснилось тебе все это, душечка! — С этими словами старушка снова повернулась на правое ухо.

Тем временем девушка подняла с земли вилы и установила их острием кверху, как раз напротив чердачного лаза: пусть поплатится тот, у кого еще раз появится вдруг охота спрыгнуть вниз!

После этого она забралась под теплое пуховое одеяло, и в хлеву наступила глубокая тишина. Только дождевые капли стучали, ударяясь снаружи о дверь хлева, да коровка, тихо похрустывая, равнодушно жевала свой клевер. Ее не интересовало даже — нет ли в охапке хоть одного цветка с четырьмя листочками *.

Но девушка не могла больше заснуть даже в этой тишине. Стоило ей только задремать, как ее вспугивал какой-нибудь шорох: то коровенка переступала с ноги на ногу — ради разнообразия или чтобы стать на сухую подстилку — то еще что-нибудь.

«Не он ли снова? Ой, запорется насмерть на этих вилах, если упадет! — думала девушка. Ее совесть начала вдруг возмущаться, и девушка уже дважды готова была подняться с постели и убрать вилы. — Жалко ведь! Добрый человек-то!»

Но «добрый человек» тоже не мог заснуть. Как только забрезжил рассвет, а небо сделалось цвета серого штукатурного раствора, он сразу же спустился с чердака во двор. Дождь уже перестал, небо на западе начало проясняться.

Марьянский разбудил Яноша, который вместе с лошадьми и коляской ночевал под навесом, и велел запрягать.

Затем он отправился на поиски Кёрмёци. Для этого ему не пришлось входить в дом: старик, весь мокрый от пота, сидел, отдыхая, на деревянной лавке в сенях. (Представьте себе, он всю ночь напролет протанцевал!) Сапоги он снял, а из-под обвисших усов на волю вырывались самые замысловатые ругательства.

— Что случилось, дядюшке?

— Зол я, до смерти зол. Сейчас я на все готов! — рычал он, потрясая кулаками.

— На кого же вы злы?

— На кого? — хватаясь за волосы, вопил старик. — На правительство наше. Видал ты такое свинство — печатать деньги на бумаге, которая расплывается?

— Нет, — вполне серьезно отвечал Марьянский. — Такой бумаги, чтобы расплывалась, я не видел.

— Ну так вот, полюбуйся! — сунул старик под нос Михаю несколько грязных комков, которые выскреб из своих сапог.

— Что это?

— Наши бывшие пятидесятки! Истер их в сапогах, пока танцевал.

Марьянский от изумления рот разинул.

— Не может быть!

— А вот может, сынок. Ноги-то во время танца вспотели, а деньги по голенищу вниз сползли. Вот и все. Не вешаться же мне из-за них. Что случилось, то случилось.

— Но что ж мы-то теперь делать будем?

— Как что? А я на что? — вмешался в разговор Картони, ударив себя кулаком в грудь. — Вот было бы дельце, если бы у мойванского чабана не нашлось сотни-другой форинтов! Сколько вам надо, ваша милость?

Управляющий попросил взаймы двести форинтов; хозяин (теперь уже совершенно протрезвившийся) отправился на чердак и немного погодя вернулся оттуда с деньгами.

В доме еще шумел пир, но дудка больше не свистела (ей ножом-складнем вынули душу). Кошкар стоял у колодца, окунал голову в ведро с водой, Сурина, придя в веселое расположение духа, взобрался на дерево посреди двора и кукарекал оттуда петухом.

— Не своди с ума моих кур, сударь, — кричала ему снизу хозяйка, — а не то я рассержусь.

Подобравшись тихонько к чабанихе, Марьянский спросил шепотом:

— А что за цыпленочка держите вы у себя в хлеву?

Хозяйка испуганно уставилась на него:

— Т-с! Боже мой, как же это вы пронюхали? Негде мне было больше поместить мою душечку! А ведь она мне и диамантов дороже!

— Но кто она?

— Долго рассказывать, потому как…

Чабаниха пустилась в объяснения, но было уже поздно: подкатила запряженная коляска, и старый Кёрмёци злым голосом закричал:

— Садись, племянник! Быстро, быстро!

Они сели в экипаж и поехали.

— Расшиби бог этот Лопатинский лес. Обратно другой дорогой поедем! — заявил старик. Однако не успели они отъехать и нескольких шагов, как увидели, что за ними с криком: «Расписку! Расписку!» — бежит старый Картони.

Кёрмёци рассвирепел. Остановив коляску, он возмущенно бросил Картони, размахивавшему листком бумаги:

— Ах, вон как! Чего ж вы раньше не говорили, что вам расписка нужна?

— К чему она мне? Вам, сударь, нужна расписка. Вот возьмите да спрячьте ее получше!

Кёрмёци взял листок бумаги и прочитал жирные буквы, начертанные рукой чабана (да-да, Картони ведь в свое время и в школе учился — в латинской школе города Бестерце!):

«Свидетельствую, что я одолжил Господину Его Милости Петеру Кёрмёци двести форинтов.

Йожеф Картони»

— Да вы свихнулись, сударь? — захохотал управляющий.

— Вы над моими каракулями смеяться изволите? Что верно, то верно, отяжелела у меня рука. Вот, с грехом пополам накарябал…

— Да нет. Я над тем смеюсь, что вы мне расписку даете, когда это я должен был бы вам расписку написать.

Но мойванский чабан отрицательно замотал головой.

— Доверьтесь уж мне, сударь. Вы этого не поймете. Старый Картони — честный человек. Никто про меня не может худого сказать. Кроме кубышки моей. Та могла бы, — засмеялся чабан. — Но кубышка — она не умеет говорить. Человек я честный, но и полнокровный. Меня в любой момент может удар хватить. Человек смертен, ваше высокоблагородие. А тогда придете вы к моему щенку негодному, к сыну то есть, — из него никогда не получится честного человека, — долг отдавать, а он и начнет клясться да божиться, что вы взяли в долг в два, а то и в три раза больше. Провалиться мне на месте, так и скажет. Вот какая беда могла бы случиться. А если у вас будет расписка, пусть он болтает, что ему угодно, расписке вера! Ну, с богом!

— Погоняй…

И наши герои покатили дальше, почти нигде не останавливаясь: только в Бабасеке подкормили лошадей, а оттуда через Колпах рысью в один перегон домчались до Шельмеца.

Скудные, засеянные гречихой и овсом поля, тощие луга снова напомнили Марьянскому о землях «Букашечки». «Эх, какая все-таки разница» — бормотал он.

Когда же им на пути попадалась какая-нибудь смазливая крестьяночка, которую принимался хвалить старик Кёрмёци, Марьянский опять восклицал: «Эх, какая все-таки разница!» За это дядюшка прозвал его «Господином Разницей» и величал так всю дорогу.

Да, та девушка, которую он видел сегодня ночью, была куда красивее! Когда Марьянский рассказал о своем ночном приключении, дядюшка одобрительно закивал головой:

— Случай странный. Но есть в нем и хороший знак. Ты начинаешь уже прозревать. А следом за этим начнешь и чувствовать. — Тут старик прищелкнул языком. — Это к добру. Но вот мы и приехали в Шельмец. Налево — «Крестный путь». Да ты смотри, Господин Разница, вон там на горе — новый замок. Его построила красотка Борбала Резель. Историки пишут, что у нее были удивительно красивые руки! Черт побери, и чего только эти женщины не вытворяют! Эй-эй, не туда, Янош! Налево поворачивай, вот на эту улицу. Здесь дом моего приятеля Борчани.

Однако Михай запротестовал:

— Нехорошо, дядюшка, как снег на голову врываться в чужой дом! Остановимся сперва в гостинице, приведем себя в порядок, отдохнем, а к вечеру появимся у девицы в доме.

— Послушай, юноша! Тебя ждет страшная участь. На тебе уже проступают все предвестники болезни по имени любовь. В том числе и такой симптом, как тщеславие. Но я согласен, в общем ты прав. Остановимся в «Винограднике».

— Как? Гостиница называется «Виноградник»?

— Да, представь себе такую наглость! «Виноградник», и где — в шахтерском Шельмеце!

В этот миг из-за поворота дороги — они как раз проезжали мимо горы Ситня — выглянули романтические руины старого замка, залитые золотом полуденного солнца.

— Какое прошлое! — рассеянно заметил Михай, погруженный в созерцание замковых развалин, и тут же добавил: — И какой упадок!

— Глупости? — вспылил старик. — Прежде здесь жили иезуиты, а теперь совы. Так что скорее можно говорить о прогрессе!

Сумасбродный город этот Шельмец! Ну что за улицы в нем, ей-богу! В одном месте котлован, из которого, как со дна колодца, одно лишь небо видно, а в другом — гора, откуда весь город с его побуревшими домиками-кубиками как на ладони; приник городок к земле и словно заснул. На восток же от него протянулись начавшие уже желтеть луга с небольшими копешками сена там и сям, будто раскатанное на столе тесто для слоеного пирога, с разбросанными по нему изюминками.

— Стой, Янош! Вот и «Виноградник».

Это было старинное здание с веселыми зелеными наличниками над окнами и верандой с олеандрами в кадках.

На звонок сломя голову прибежали сразу две горничные обе с одинаково припухшими от зоба шеями, словно увеличенные щитовидные железы входили в предметы их рабочего наряда.

Говорят, что зоб в этих краях растет от щелочной шельмецкой воды, и я рекомендовал бы жителям вместо воды пить вино. Впрочем, если пить вино местного производства, то в конце концов придешь к выводу, что вода здесь все ж лучше.

В «Винограднике» царило необычайное оживление. Только что начались учебные занятия, и слушатели горнопромышленной школы собрались сюда на пиршество, дабы познакомиться друг с другом. Это были красивые ребята в живописных костюмах: отделанных бархатом мундирах со скрещенными молотками на рукаве, маленьких студенческих шапочках и прикрывающих спины кожаных фартуках. А впрочем, что это я опять отвлекся; какое нам дело до шахтеров с их скрещенными молотками и кожаными фартуками? Довольно сказать, что герои наши остановились в гостинице, пообедали, а после обеда прилегли на часок «для отвода глаз», как выразился старый дядюшка. Но в результате оказалось, что глаза-то провели их самих, оставшись закрытыми целых восемь часов кряду. Была уже темная ночь, когда наши герои наконец пробудились. Кёрмёци и во сне все еще продолжал отплясывать «подзабучки», а Михай посетил «Букашечку», где ногами разравнивал муравьиные кучи (как уверяет сонник, видеть муравьев — к богатству); затем ему снилось, что на удивительном лугу «Божья борода» девицы и молодицы сгребали отаву, и вдруг среди них, откуда ни возьмись, появилась мойванская девушка-путница с двумя дивными косами, все в той же самой юбочке горошком и с маленькими грабельками в руках. Девицы гребли сено, а сами пели и смеялись. И песня их звенела в ушах Михая даже после того, как он проснулся…

— Деньги протанцевали, — ворчал старый управляющий, — время проспали. Теперь только завтра утром сможем мы отправиться к Борчани. А может быть, это и к лучшему, сынок? Ведь сегодня-то пятница.

Утром в субботу дядюшка и племянник побрились, начистились и, прежде чем выйти из номера, выслали вперед себя официанта прогнать из коридора и от ворот всех околачивавшихся там горничных, чтобы ненароком какая-нибудь баба не оказалась их первым встречным — в таких важных делах это всегда предвещает неудачу.

После принятия этих мер они отправились к Борчани. Его дом помещался где-то поблизости от часовенки святой Троицы. Кёрмёци хорошо помнил его и мог узнать из тысячи других зданий. Они пошли вверх по крутой тропинке, что вела на замковую гору. Наконец старик воскликнул:

— Вот он!

Перед ними стоял одноэтажный домик, такой низкий, что до его крыши можно было дотянуться рукой.

— Это и есть дом Борчани? — пренебрежительно спросил разочарованный Михай. — Ну, если бы я знал, дядя Петер…

Кёрмёци хитро улыбнулся в ответ:

— Ну-ну! Давай прежде спустимся по лесенке. Вход-то в другой стороны.

Понадобилось не менее двух минут для того, чтобы спуститься по вырытым в земле ступеням.

— А вот теперь полюбуйся, amice[13], на дом!

Их взору предстал огромный трехэтажный дворец с украшениями в виде башен и великолепным в готическом стиле исполненным входом.

— Как? Это тот же самый дом? — воскликнул пораженный Михай.

Но старик не сразу ответил на его вопрос, а пустился в разговоры с торчавшим у ворот шахтером.

Лишь немного погодя он, обернувшись и почесав в затылке, подтвердил:

— Тот самый, тот самый… Ах, черт побери!

— Тот, что мы только что видели сверху?

— Да, тот самый, ты еще думал, что он одноэтажный.

— Но теперь-то он, слава богу, трехэтажный!

— Верно. Но зато принадлежит он теперь уже не Борчани.

— Что вы говорите? Оттого, что дом сделался трехэтажным, он перестал принадлежать Борчани?

— Вон тот добрый малый сказал, что Борчани уже много лет назад продал свой дом какому-то мастеровому-седельщику, а где сам живет — он не знает.

— Какая неудача! — задумчиво промолвил Михай. — Мне кажется, дядя, напрасно мы сюда вообще тащились.

— Ну, погоди, еще будет видно, — пробормотал нехотя старик. — Зайдем-ка вон туда, к портному. Он нам, наверное, скажет, где искать Борчани.

Они зашли в мастерскую Йожефа Кутлика. Портняжка этот прославился тем, что однажды (это было еще в старое дурное время), получив от комитатского вице-губернатора господина Кратовского фрак для выведения жирных пятен, взял ножницы да попросту вырезал из фрака засаленные места. Этот поступок так прославил Кутлика, что заказы к нему посыпались от благородных патриотов чуть ли не всей страны, даже из таких отдаленных комитатов, как Хевеш и Абауй.

Но теперь количество клиентов у Кутлика все уменьшалось. Иноземцев изгнали из Венгрии, и, по мере того как они покидали пределы нашей страны, слабело и чувство венгерского патриотизма, будто на подошвах своих калош они вместе с глиной утащили заодно и любовь к отечеству. Сам черт не разберется в этих делах.

Правда, есть, остались еще в Венгрии люди, которые любят нашу родину, но, увы, не настолько сильно, чтобы поручить Кутлику шить себе штаны…

А прежде, — э-эх, прежде?..

Знаменитый муж стоял за стеклянной дверью, раздумывая обо всем этом, когда наши приятели явились в его мастерскую.

— Чем могу служить, господа? — подобострастно, потирая руки, спросил Кутлик.

— Скажите, где живет? господин Ференц Борчани?

— Напротив здания Горного управления.

— Как, у него и там имеется дом?

— Нет, он там снимает квартиру.

— Странно! — решив продолжить дипломатичные расспросы, воскликнул Кёрмёци. — Такой богатый человек, и нанимает квартиру в чужом доме?

Однако Кутлик вместо ответа только покачал с сомнением своей продолговатой, как у муравьеда, головой.

— Или, может быть, он совсем не богат? — принялся допытываться Марьянский.

Портной Кутлик бросил уничтожающий взгляд на незнакомцев и равнодушно пожал плечами, словно болтовня на подобные темы была ниже его достоинства.

— Господа, я знаю, как пришивать карманы, но угадывать, что в них лежит, я не умею, — заявил он, а затем спокойным, полным достоинства жестом показал на дверь, как бы вышвырнув их из своего заведения.

— Что же нам теперь делать? — спросил Марьянский, очутившись за дверью.

— Пойдем к Борчани.

— Что-то нет охоты. Я не пойду. К чему? Денег, как я вижу, у них все равно нет.

— Не мели чепухи. В конце концов смотрины еще не сватовство. Я написал моему приятелю, что ты приедешь, значит, ты должен приехать. А кроме того, мы с тобой еще ровным счетом ничего не знаем. Из того, что он продал свой большущий дом, еще не следует, что и деньги, полученные за него, он уже промотал. Кто знает, почему он его продал? Ференц — умная голова, не бойся! Кстати, дом в Шельмеце — сознайся, рискованная штука: весь город снизу подкопан и, если когда-нибудь — qud deus avertat![14] — случится землетрясение, вроде того, что было в Загребе, или даже более слабое (здесь только наполовину славянский край, так что и землетрясение здесь будет послабее), весь город отправится под землю и даже не скажет, что видел нас когда-то с тобой.

— Ну ладно, пошли, — уступил в конце концов Марьянский.

Небольшой, всего в пять окошек, флигелек был совсем неподалеку. Они легко отыскали его. Изо всех пяти окон выглядывали цветы. В особенности хороша была распустившаяся тритома. Но, посмотри-ка, и китайская роза на втором окне недурна! Двор вокруг дома тоже был полон цветов. Пчелы, словно хмельные, лениво перелетали с лепестка на лепесток.

На веранде маленький мопс играл с котенком. Вверху под коньком целовались голубочки, а на прясле были развешаны белоснежные женские юбочки. Одним словом, все говорило о том, что в доме имелась девица.

Фифи — так звали собачонку — тявкнула раза два на гостей и принялась обнюхивать сапоги старого господина.

— Пошла прочь! Слишком дорогим салом смазаны они у меня изнутри. Ну-ка, Михай, держи колокольчик!

Марьянский позвонил. За дверью послышался шорох, скрипнул поворачиваемый в замке ключ, и на пороге распахнутой двери перед ними предстала изумительной красоты девушка — барышня Борчани. На ней была жакетка с разрезными рукавами, подбитая шелком, и собранная у пояса гармошкой юбка без оборок. Все в ее одеянии носило печать благородства и серьезности. Только в черных волосах весело смеялась роза.

Марьянский взглянул на барышню и остолбенел: перед ним стояла его мойванская знакомая! Она! То же лицо, те же глаза и нос! И барышня тоже вздрогнула, словно узнав Марьянского. Или это только показалось ему? Да нет, не может быть! Как могла очутиться здесь мойванская девушка? И куда девались ее коротенькая, белая в синий горошек юбочка и крестьянская полотняная кофта? И наоборот, как могло вот это стоящее перед ним хрупкое создание, вооружившись ружьем, угодить в мойванскую берлогу? Кстати, не опаснее ли она вот так, без ружья?

— Дома ли ваш папенька? — сдернув с головы шляпу, спросил Кёрмёци и, подыскивая слова, добавил: — Ведь, если я не ошибаюсь, доченька, вы не кто иная, как…

Барышня поклонилась грациозно, скромно и все же немного неестественно — выдавая тем, что годы отрочества провела в монастырских стенах.

— Да, я Эржебет Борчани. Папа дома.

— Помещик Михай Марьянский, — отрекомендовал племянника старик.

Барышня кивнула головой, но даже не взглянула на Марьянского.

— А я — старый друг вашего отца, дядюшка Кёрмёци.

— Ах, это вы?! — улыбнулась Эржебет и протянула Кёрмёци руку. Рука ее была такая мягкая и теплая, что Кёрмёци показалось, будто он дотронулся до теплого птичьего гнездышка. Может быть, он еще долго стоял бы так, держа девушку за руку, если бы в это мгновение вокруг его плеч не обвились две тяжелые руки. Это был уже сам Борчани, его старый приятель, который обнял гостя по-родственному, расцеловал в обе щеки — как обычно целуются лютеране.

— Ну, наконец-то ты приехал, дружище! Вот мы и снова вместе. А это твой племянник, о котором ты мне писал? Ну, в добрый час, в добрый час! Заходите же, господа! Сюда, сюда проходите. Ах, как славно, что ты приехал! Надеюсь, поживешь у меня немножко?

— Пока наши дела не уладим, — уклончиво ответил Кёрмёци.

— Что же за дела у вас? Уж я тогда постараюсь, чтобы они у вас подольше улаживались. Однако, дружок Петер, какой же это дьявол так побелил твою голову за эти годы?

— Тот же самый, что прополол твою шевелюру, — со смехом ответствовал Кёрмёци.

На голове Борчани и в самом деле осталось не много волос. Только благодаря ловкому пользованию расческой ему удавалось кое-как прикрыть образовавшееся чистополье.

— А я тебя жду, жду. Еще со вчерашнего, даже позавчерашнего дня. Ради тебя и дочку к себе вызвал. Она как раз вчера приехала. Гостила у моей сестры в Кеккё. У самой старшей, у Жужанны, той, что когда-то нравилась тебе, а потом вышла замуж за лесничего. Помнишь?

— Помню, помню, — задумчиво проговорил старый управляющий. — Давненько это было. Да, давненько.

На лице старика появилось непривычно серьезное выражение, а затем он, словно желая разогнать туманные воспоминания, сильно подул перед собою:

— У-ф-ф! Прошло, все прошло…

— Жужанна тоже здесь сейчас, — заметил Борчани. Господин Кёрмёци вскинул свою поникшую голову, а глаза его загорелись каким-то особенным светом, словно последняя искорка вспыхнула на миг в пепле угасшего костра.

— Жужа здесь? Да что ты говоришь! — И он печально покачал седой головою. — Странно, что и Жужанна здесь!

Через раскрытое окно, решетки которого под лучами осеннего солнца бросали лиловые пляшущие тени на потолок, в комнату струился прохладный воздух. Он приносил с собой со двора, засаженного цветами, ароматы вербены и фиалок. И на крыльях этих ароматов душа старого Кёрмёци летела, летела назад, в давно ушедшую юность, когда эти нежные запахи исходили не от цветов, а от кос Жужи…

— Так в самом деле Жужа здесь?

Старик вдруг встряхнулся, словно хотел сбросить с себя дыхание ушедшей весны, подобно тому как люди стряхивают иней. И ему удалось вернуться в колею действительности, правда с помощью безыскусного комплимента:

— Как, однако, выросла маленькая Эржике! Ну и ну! Никогда бы и не подумал!

— Да, конечно, — равнодушно согласился Борчани. — Дочка, а поцеловать дядюшку ты не забыла? А ну, раз-два, иди поцелуй его! А затем отправляйся, займись обедом. Надеюсь, вы у нас сегодня отобедаете? А до той поры пришли нам чего-нибудь «душеспасительного».

За «душеспасительным» язык у хозяина развязался, и он пожаловался, что дела его идут неважно. Вслед за этим Борчани перешел к политике, в которой он был приверженцем принципа, общего для всех провинциальных политиков: вредить короне, где только можно. Это означало сокрытие облагаемого налогами имущества, неуплата пошлин и гербовых сборов, действия в обход законов, обман чиновников финансового ведомства — словом, стремление урвать у государства все, что только можно, а перед смертью еще и посадить ему же на шею всех своих отпрысков.

— Жаль, что нет у меня сыновей, — с грустью любил повторять Борчани. — У меня же два родственника в парламенте и — ни одного сына, которому бы они могли составить протекцию. Разве это не издевательство? Право, ужас!

Даже сыновей ему хотелось бы иметь лишь для того, чтобы устроить их жизнь на казенный счет. Пусть только казне останется меньше, пусть она разоряется, пока совсем не пойдет прахом.

На сей раз разговор зашел о большой государственной задолженности. Кёрмёци сетовал на то, что государству нечем покрыть ее. Но Борчани не выказал ни малейшего сострадания к государству:

— Ты о нем не беспокойся! Ничего с ним не случится. Это даже к лучшему. Я, например, считаю, что, если у какого-то государства много кредиторов, они не дадут ему погибнуть. Поверь мне, друг Петер, в этом-то и заключается сила государства.

— Оригинальное рассуждение. Возможно, ты и прав.

— Конечно, прав! Кредиторы всегда заботятся о своем должнике, помогают ему, даже о жизни его пекутся. Вот, к примеру, я сам. Меня кредиторы даже в опекунский совет избрали. Да они готовы меня хоть в вице-короли провести!

При этих неожиданных словах Кёрмёци беспокойно заерзал на стуле и бросил на Марьянского боязливый, многозначительный взгляд. Однако тот сидел, уставившись перед собой в одну точку, словно ничего не слышал, и равнодушно барабанил пальцами по колену. Неизвестно, о чем он думал, когда Борчани сболтнул такую глупость.

— Кредиторы? У тебя? Так вот почему ты продал свой дом!

— Конечно, — коротко подтвердил тот.

— А палойтайский лес? Твой он еще? — сдавленным голосом продолжал допытываться Кёрмёци.

Борчани только улыбнулся весело:

— Ну что ты! Да он и не стоил ничего. Только налоги за него платить. Он и принадлежал-то не мне, а птицам. Дров из него только с угрозой для жизни можно было привезти. Думал я, думал, что мне с ним делать, и додумался до одной хитрой штучки! — Лицо Борчани прямо-таки засияло от счастья при этих словах. — Во время последней размежевки земельных угодий я заявил, что лес — не мой. Других хозяев не нашлось, он и отошел к государству. Теперь казна специального лесничего и нескольких объездчиков туда назначила. Расходы — несколько тысяч форинтов в год, а доходов — ни на ломаный грош.

Управляющий через силу изобразил на своем лице улыбку:

— Ох, и дурень же ты, друг Ференц! Впрочем, ты всегда такой был! Но сельакнинское именье-то, по крайней мере, еще твое?

— Конечно. Да что от него проку? Patria quae de lapidae et aqua laudatur.[15] Мало радости от такого имения.

Так за разговором помаленьку пробежало время, и вот уже доложили, что обед подан. Сама Эржике, раскрасневшаяся на кухне, явилась с сообщением, что суп на столе.

В столовой, стены которой были украшены портретами отпетых разбойников вроде Гарибальди, Фелициана Заха * и Виктора Гюго, их ожидала старенькая женщина.

— Моя сестра, госпожа Маржон.

Старушка с улыбкой посмотрела на Кёрмёци честными серыми глазками, очень маленькими и к тому же на удивленье глубоко посаженными, и спросила:

— А вы ведь не узнали меня, милый Кёрмёци!

— Нет, — пробормотал тот смущенно. — То есть…

И Кёрмёци удивленно и беспомощно уставился на женщину. Голова у него гудела, ноздри раздувались, а рот так и остался открытым.

Неужели перед ним была Жужика?! Та самая, словно куколка красивая, стройная и шустрая девочка, которую когда-то все звали «Огоньком»?!

А маленькие, как у мышки, глаза, в которых светились светлячки ласкового, доброго смеха, продолжали смотреть на него.

— Кричи громче, — предупредил Борчани. — Жужанна почти ничего не слышит! — И он кивнул на слуховой рожок, лежавший рядом с тарелкой госпожи Маржон.

Марьянскому кровь ударила в голову. Теперь у него не оставалось больше никакого сомнения, что героиней мойванского приключения была Эржебет Борчани с ее глухою тетушкой. Он и сам не мог понять, почему все это так взволновало его. Ведь какая ему была разница: она — не она? И тем не менее на сердце у него стало вдруг удивительно хорошо от сознания, что теперь его предположения подтвердились. Он мысленно представил себе всю картину: как у них по пути из Кеккё сломалась тележная ось, затем начался дождь, загнавший их, промокших до нитки, на хутор к чабану, и как чабаниха, переодев их в платье дочки Аннушки, уложила спать в единственно свободное помещение — в хлев… Постукивала о тарелку ложка, звякала вилка, а мысли Марьянского были только об этом.

Эржика сидела рядом с ним, и Марьянский чувствовал, что ему пора бы заговорить с нею. До сих пор они не обменялись еще ни единым взглядом. Марьянский начал подыскивать слова, но из десятков тысяч их он не смог подобрать и четырех-пяти, подходивших к данному случаю.

Между тем ему никто не мешал говорить, поскольку за столом царила та самая гробовая тишина, что часто бывает предвестницей скуки, но которую опытная хозяйка одним-двумя простыми вопросами умеет ловко подавить еще в зародыше.

Все ели молча. Только управляющий после каждого съеденного куска вытирал усы и то бормотал какие-то полуслова: «Ну и ну! Н-да, н-да!» — то вздыхал. Его извечную шутливость и буйную веселость сменила застенчивая грусть.

— Кушайте, господа! — нарушал иногда тишину хозяин. — Петер, отведай-ка вот этих голубцов! Ах, Эржи, Эржи! Что ж ты не угощаешь своего соседа?

В ответ на это замечание Эржике взяла со стола блюдо с голубцами и протянула его Михаю.

— Не смею, — выдавил тот через силу.

— Неужели вы откажете мне?

— Нет, что вы, не откажу! — поспешил заверить Марьянский и взял к себе на тарелку один голубец.

— О, вы плохой гость, — пожурила его Эржи.

— Но зато действительно добрый человек, — неожиданно возразил он, подчеркивая каждое слово.

Девушка вопросительно посмотрела на него. И этот ее взгляд словно огнем полыхнул у него по жилам.

— Узнаете хоть теперь-то меня? — продолжил Марьянский завязавшийся наконец разговор.

Эржи прикидывалась спокойной, но маленькое ее сердечко уже сжималось от страха.

— Откуда же я должна была знать вас?

Марьянский засмеялся и, приглушив голос, добавил:

— С той поры, когда вы еще были девочкой-крестьяночкой.

Лицо Эржи вдруг вспыхнуло, словно факел. Потупив глаза в тарелку, девушка сидела и не хотела больше проронить ни слова.

Михай наклонился к ней:

— Отказываетесь?

Эржи продолжала молчать. Взор ее блуждал с предмета на предмет: он то застывал на каком-нибудь кресле, то перебегал на малюсенькие, цветочками разрисованные чашечки, стоявшие на верхушке серванта, оттуда — на свирепое лицо доблестного Фелициана Заха, на старомодный чепчик тетушки…

— Так вы мне ничего и не ответите?

— То был сон, — пролепетала Эржи. — Тетушка сказала, что все это мне приснилось.

Вот так неуклюже, с трудом, завязался общий разговор, но мало-помалу сотрапезники попривыкли друг к другу, и с каждой новой переменой испарялась и натянутость. Особенно великая заслуга в этом принадлежала вину да граненым бокалам из скленовской гуты, украшенным следующей загадочной надписью: «Испив, положи ты меня отдохнуть. А как встану, налить не забудь». Гости, выполняя просьбу бокалов, пили и клали их на бок, но те, благодаря своим тяжелым, округленным донцам, тут же сами поднимались, так что приходилось наливать их снова и пить, пить.

На почве этой взаимной предупредительности за столом воцарилось настолько отличное настроение, что к концу обеда господин управляющий уже не давал никому и рта раскрыть и во весь голос отпускал шуточки в слуховой рожок старушки — сестры хозяина. Борчани же переругал подряд всех королей мира, в том числе и отечественных, пока за десертом не добрался и до Арпада, который не угодил ему тем, что остановился со своей армией в этом крае, где восемь месяцев зима и только четыре — лето.

Кофе по-турецки подавали в саду. Кёрмёци улучил минутку, чтобы побыть наедине с Михаем.

— Ну, что ты скажешь о девушке, братец?

— Очень хороша и мила, — просто ответил Михай.

— Что верно, то верно! Жаль только, что она не может стать твоей женой.

— Не может? — взволнованно перебил его Михай. — Что вы говорите? Как так не может?

— Нет у них денег, Меа culpa[16]. Ошибся я. Старик промотал большую часть состояния. Ты же слышал его рассказ перед обедом.

Марьянский помрачнел.

— Так что же нам теперь делать? — беспокойно спросил он.

— Выпьем кофе, попрощаемся, а завтра утром — в путь.

— Но…

— Поищем тебе другую. А может быть, и вообще бросим это дело. Видел бы ты в свое время Жужанну. Знаешь, какая краля писаная была! Отдали бы мне ее тогда, я бы обеими руками за нее ухватился. А во что она превратилась? Да я ни за какие сокровища на свете не согласился бы, чтобы такая вот старушенция ездила со мной в одной коляске, спала в одной комнате и называла меня своим «милым старичком».

— Да, но…

— Знаю… знаю… «Букашечка». У тебя только и разговоров, что «Букашечка». Впрочем, это и понятно, когда «Букашечка» так хороша.

— Дело не только в «Букашечке»… не только в ней… — глухим, упавшим голосом возразил Марьянский. — Но, может быть, не стоит так торопиться с выводами? Вдруг наше первое впечатление ошибочно?

— Ошибочно оно бывает в смысле «есть ли», а в смысле «нет» — ошибок не случается.

В этот момент к ним приблизилась Эржи с кофейником и чашечками. За нею следовал Борчани, несший коробку сигар и чубуки; чуть позже приковыляла госпожа Маржон. На кофе пришел и еще один гость — господин Планже, которого хозяин отрекомендовал как «единственного друга дома». Он прибыл не один, а с сынишкой, восьмилетним проказником. Эржике принесла четыре чашечки, значит, господина Планже ожидали. Планже был разбогатевший виноторговец, живший в соседнем доме, из которого он велел проделать калиточку (вероятно, с согласия Борчани), ведущую прямиком в соседний сад, что означало тем самым признание за ним права посещения сада в любое время. Впрочем, у господина Планже был и свой собственный сад, гораздо красивее соседского, и потому дарованное ему право, на первый взгляд, не представляло большой ценности. Однако, поскольку у господина Планже не было жены (она умерла три года назад от черной оспы), а Эржи после полудня всегда находилась в саду, это право все же могло представлять и большую ценность.

Господин Планже был маленький, уродливый, с редкой рыжей бородой и веснушчатым лицом человечек, прочно державшийся на «сорока». Я говорю — прочно, потому что все три года подряд после смерти его жены он упорно отрекомендовывался сорокалетним. Такое нежелание распроститься с сим округленным числом выдавало его твердое намерение жениться. О том же свидетельствовали и его постоянные возгласы и намеки: всякий раз, когда его Мицу (этот милейший озорник, которого Планже, как образцовый папаша, повсюду таскал за собою) бедокурил, разбивая окно или голову школяра, господин Планже вздыхал: «Мать ему нужна». Если же другие не меньшие озорники разбивали голову Мицу, господин Планже опять-таки, вздыхая, говорил: «Мать ему нужна». Эта присказка господина Планже была известна в городке всем, и школяры-третьеклассники однажды даже написали крупными буквами объявление и незаметно прикололи его на спину Мицу: «Мать ему нужна». С этим «анонсом» Мицу прошелся почти через весь город, от самой Клопачки до Нижнего Хутора, повсюду вызывая улыбки и производя большое впечатление в домах с невестами.

Мужчины курили и беседовали. Мицу же со своей рогаткой почти тотчас исчез в кустах смородины — искать воробьев. Госпожа Маржон вязала и быстрыми маленькими глазками старалась по движению губ мужчин угадать, о чем они говорят. (Ибо глухие за потерю слуха получают от богов компенсацию в форме любопытства,) Что же до Эржике, то она удалилась в беседку и погрузилась в чтение какого-то романа.

— Это ужасно, — возмущалась госпожа Маржон, — целыми днями не выпускает из рук книги! Того и гляди, с ума сойдет, так забила свою бедную головку этими выдумками!

Но, по крайней мере, на сей раз тетушка заблуждалась: Эржике только глядела в книгу, но душа ее не следовала за героем романа, храбрым и отважным Пурпурато *, в его удивительнейших приключениях. Да и к чему, когда вокруг нее самой происходит нечто подобное. Молодой человек, необычным путем, буквально с неба, упав к ней позавчера ночью, сегодня опять с такою смелостью появляется на ее горизонте. Совершенно так же, как пастушок, пробравшийся под самые окна башни Гризельды *, а затем следовавший за ней по пятам буквально на край света.

Эржи вся трепетала, предчувствуя, что что-то должно случиться. Она и желала этого и боялась. Ею овладело беспокойство, но оно не было мучительным, причиняющим страдание, нет. Среди всех других видов беспокойства, оно, словно зуд среди прочих болезней, наряду с неприятным заключало в себе и нечто, доставляющее удовольствие. Да, да, герой сотен прочитанных и выстраданных романов вышел наконец из чащи книжных букв и вот, всамделишный, сидит здесь рядом и курит. И кажется ей таким знакомым. Который же это из известных ей героев? Впрочем, не все ли равно? Важно, что он — один из них!

Листья обвивших беседку плюща и вьюнка — этих двух честолюбцев из мира растений — уже пожелтели и теперь осыпались один за другим под сильными порывами осеннего ветра, а голые ветви и плети растений уже не могли скрыть от любопытного ока той, кто находился в беседке, ни от ее собственного взора — тех, кто был вне ее. Поэтому Эржи, делая вид, что она читает книгу, могла поглядывать украдкой на Марьянского.

Она видела, как там достали карты. Кёрмёци начал сдавать. Вот блеснула на солнце серебряная табакерка господина Планже. Но Марьянский не играет. Поднявшись, он прямиком направляется к ней, в беседку…

Эржи кажется, будто что-то заскрипело в воздухе; это ветви качнулись, а звук получился такой, будто тысячи саней тронулись вдруг и покатились по снежному насту. Он идет, идет к ней! Сейчас произойдет что-то страшное. Ой! Ей хотелось закричать, но тело охватила удивительная слабость, а сердце и горло сдавила какая-то незримая рука, и Эржи уже ничего не могла больше сделать, кроме как, закрыв глаза, ждать покорно, мечтательно, бессильно…

Вот в голове у Эржи проносится совершенно фантастическая картина: подлетает к ней верхом на коне Марьянский (и откуда он только взял коня?!), подхватывает ее к себе на седло и уносится прочь, только его и видели…

— Мадемуазель Эржи, уж не рассердились ли вы на меня? Или вздремнули немножко?

Девушка приоткрыла глаза. (О, так он все еще не на коне?!)

— Нет-нет, что вы! Я не дремлю. И на вас я тоже не сержусь, — холодно возразила она. (И как же эти девицы умеют прикидываться!)

— А я уж так подумал… Вы все избегаете меня, будто боитесь.

— Это тогда, — тихо, глуховатым голосом сказала Эржи, отворачивая в сторону красивую головку.

— Ну вот вы и сами признались, что испугались тогда.

— Очень. Пока вы не ушли, все боялась, — подтвердила Эржи и зябко запахнулась в платок, наброшенный на плечи.

— А позже — нет?

— Нет, я разыскала гайдука и поставила его на караул в сенник. Вилы железные — кверху зубьями.

— Ай-ай! Значит, вы не верили мне? — с упреком заметил Марьянский. — Нехорошо с вашей стороны. Вилы, да еще зубьями вверх! Какой ужас! А если бы я запоролся насмерть?

— И поделом, коли задумали бы вернуться!

— Вы настоящая Эржебет Батори *. Недаром вы ей тезка. Такая же беспощадная. Маленькая убийца.

Эржи рассмеялась, а затем, озорно, кокетливо всплеснув ручками, воскликнула:

— Боже правый, что за люди на белом свете! Он же меня еще и стыдит!

Словно кустам смородины и георгин да деревьям вокруг жаловалась: смотрите, мол, он же еще и недоволен!

Ах, до чего же мила была она в эту минуту!

Марьянский сел на пенек, служивший здесь стулом, напротив небольшой деревянной скамеечки и продолжал болтать все на ту же тему, пустяковую и никчемную. (Дорожка, ведущая к женскому сердцу, чаще всего посыпана вот такими бесцветными, никчемными камешками.)

— А что было бы, если бы я случайно упал, напоролся на вилы и умер бы на ваших глазах?

— Вероятно, вас похоронили бы, — весело отвечала Эржи.

— Но вы-то пришли бы хоть на похороны?

— Нет.

— Ну, во всяком случае, венок-то прислали бы?

— А вот и нет. У нас сейчас и так мало цветов. Посмотрите на наш сад.

— Ну хотя бы одну розочку?

На губах Эржи заиграла озорная, веселая улыбка.

— Ну, разве что одну-единственную!

Марьянский наклонился и, осмелев, вынул из прически девушки приколотую к волосам красную розу.

— Быть может, вот эту? — страстно прошептал он.

— Нет, нет. Отдайте мне мою розу.

— Не отдам, — сдавленным голосом проговорил Марьянский, поднося цветок к носу. Какой сладкий, пьянящий аромат! Видно, цветок вобрал в себя еще и запах ее волос!

Эржи сделала обиженную мину:

— Сударь, так не положено! Отобрать у меня мою бедную розочку. Это же грабеж. Вы…

В этот миг ее веселый голосок оборвался и мертвенная бледность залила лицо. Руки ее обессиленно упали на колени, а губы нервно задергались.

— Что с вами, ради бога?

Эржи уставилась в одну точку и, ничего не отвечая, только отодвигалась подальше от Марьянского.

— Ничего, ничего, — сказала она немного погодя. — Просто мысль мне одна пришла вдруг. Ну, хорошо… На чем мы остановились? Да, я просила вас вернуть мне мой цветок. — Личико девушки вновь обрело прежнюю окраску, ее высокое чело вновь прояснилось.

— Не могу вернуть, потому что он мне принадлежит по праву. Вы же все равно отдали бы его мне.

— Если бы вы умерли. Но этого бы не случилось.

— Интересно, отчего же?

— Потому что я всю ночь не спала, чтобы, если послышится шорох, крикнуть вам: «Не прыгайте, сударь, там вилы!» Потом я хотела даже убрать эти противные вилы, но вы сами видите, какая я лентяйка.

— В самом деле, хотели убрать? — счастливо сияя глазами, спросил Михай.

— В самом деле, — прищурившись, кивнула головой Эржи.

— Выходит, пожалели меня?

Девушка стыдливо зарделась и в смущении начала обрывать листья с ветки плюща.

— Конечно, — подтвердила она мягким, усталым голосом. В этот миг по саду пронесся пронзительный женский визг.

Эржи и Марьянский бросились на крик. Визжала госпожа Маржон. Вскочили из-за стола и картежники.

— Что такое? — спрашивали они все наперебой, окружив пострадавшую.

— Ой, конец мне! Застрелили меня.

Странно: выстрела никто не слышал, крови тоже не было видно. В конце концов выяснилось, что подстрелил ее сорванец Мицу из своей пращи-рогатки. Ну погоди же ты, пострел!

— Мать ему нужна, — машинально пробормотал господин Планже.

— Прежде всего ему нужна плетка, господин Планже, — сердито заметил Кёрмёци. — Ну-ка, где здесь можно нарезать розг?

Розг не было, да и не нужны они были, поскольку мальчишку найти не смогли, хотя всего еще миг назад он шелестел ветвями в небольшом ельничке неподалеку. Зато отыскали шишку на голове у старушки, куда угодил выпущенный из пращи камень.

— Холодной водой надо, — посоветовал Борчани. — Иди, доченька, сделай холодную примочку бедной тетушке.

С этими словами он и господин Планже под руки увели все еще причитавшую тетушку в комнаты.

Марьянский же, оставшись наедине с Кёрмёци, судорожно схватил старика за руку и отвел его под густые деревья сада.

— Что ты хочешь мне сказать?

— Признаться вам хочу, что дома у меня накоплено пять тысяч форинтов.

— Ну и Гарпагон! Так что же?

— Значит, нам только двадцать пять понадобится на «Букашечку». Может быть, у старика наберется столько-то? Может, он припрятал часть денег, вырученных от продажи дома?

Кёрмёци только плечами пожал.

— Ты великодушен. Но боюсь, что и этого у него нет.

— А все же давайте, прежде чем уезжать, попытаем его?

— Хорошо, хорошо. Ради тебя останемся здесь и на завтра. Только я тебе заранее говорю: нет у Борчани денег.

— Есть, есть! — раздался вдруг над ними тоненький, словно загробный голосок.

Дядюшка и племянник озадаченно переглянулись: что бы это могло означать?

— Есть у него деньги, есть! — снова прозвучал тот же голос.

Кёрмёци, будучи человеком суеверным, вздрогнул и принялся испуганно оглядываться по сторонам. Однако вокруг он не увидел ни души, пока наконец на вершине огромного ясеня не заметил сорванца Мицу, который забрался туда в страхе перед трепкой.

— Ах ты, маленький головорез! Ты еще смеешь голос подавать!

— Смею, потому что знаю, есть у него деньги! Я сам видел у него сегодня утром сорок крейцеров… *

— А ну слазь, негодник.

— Слезу, если вы пообещаете, что не будете меня бить… Старому Кёрмёци было очень неприятно, что парнишка подслушал их разговор.

— Видишь, как везет этому сорвиголове, что я в свое время не женился на Жуже. Сейчас бы я должен был этому головорезу шкуру спустить, а так я отпускаю его восвояси, да еще и помогаю ему скрыться и вынужден подтверждать, что его здесь и не было. Потому что, если его не было, значит, он и не мог ничего слышать. Не правда ли?

Разбойник Мицу с проворством обезьяны сполз с дерева, оставив, правда, на нем несколько лоскутов от своих штанов, и, прежде чем партнеры по картам вернулись в сад, он давно уже преспокойно играл в шарики с несколькими такими же, как он, сорванцами возле дома Фиалки.

Триумвират картежников снова принялся за пагат *, поскольку бросить игру было невозможно (за господином Планже числился один «соло»), Марьянский же в одиночестве бродил по извилистым тропинкам, между цветочными грядками. Камень из пращи угодил в тетушку Маржон, а убил его милую идиллическую болтовню с Эржикой. Провалиться бы этому постреленку в преисподнюю!

Выйдет ли теперь Эржи? Удастся ему еще раз повидать ее нынче? Подле куста крыжовника Марьянский заметил белую ромашку. Вот кого нужно бы спросить: «Увижу — не увижу?»

Молчаливый цветочек умеет хранить поверенные ему тайны, но все же на вопросы отвечает откровенно. Наклонился Марьянский к цветку, а какой-то голос словно шепчет в ухо: «Не стыдно тебе, старый бобыль?»

Но сотня других голосов тут же заглушила этот единственный: «Спроси, спроси!»

Сорвал Марьянский ромашку, выпрямился и видит: через кусты крыжовника, по грядкам и цветам мчится к нему что есть духу Эржика.

— Спасайтесь! — прошептала она, подбежав.

— Спасаться? Куда? Почему? Не понимаю. А девушка, ломая маленькие руки, умоляла:

— Не теряйте времени, ради бога! Уходите! Вот сюда, через калитку! Вы попадете прямо в дом Планже. Да быстрее же! А там вы уже спасены.

Но Марьянский и с места не тронулся, да и не смог бы — так велико было его удивление. Поэтому он, как был, так и остался стоять, изумленный, ничего не понимающий; ноги его словно вросли в землю.

Эржи тут уж притопнула ножкой и совсем по-военному объявила:

— Идите! Я так хочу. Я приказываю вам!

— Но, мадемуазель! Я не понимаю, — бормотал Марьянский. — Что случилось? Почему вы прогоняете меня?

Девушка наклонилась совсем близко к Марьянскому (чтобы не слышали игроки в карты) и, пьяня его своим дыханием, прошептала:

— Жандармский комиссар приехал! Марьянский пожал плечами:

— Какой комиссар? Ничего не понимаю. Чего он хочет?

— О вас справлялся, — дрожа всем телом, проговорила девушка. — Я затем и прибежала, чтобы спасти вас.

— От чего?

— От поимки, несчастный! О, все кончено. Он уже здесь.

Она прислонилась, полумертвая от страха, к дереву и посмотрела на Марьянского с таким отчаянием, что у того заколотилось сердце.

Через садовую калитку к ним действительно приближался жандармский офицер в традиционных штанах со множеством пуговиц по швам, коротком мундире, тоже изобиловавшем оловянными пуговицами, и с орденской перевязью и журавлиными перьями на шляпе — одним словом, отличной одежде, позволяющей разбойникам примечать своего врага еще издали.

Жандармский офицер направился прямиком к играющим в карты. Марьянский же сам пошел ему навстречу.

— Я ищу господ Кёрмёци и Марьянского, — начал жандарм.

— Чем можем служить?

— Я жандармский комиссар комитата Хонт. Вчера я изловил Сурину.

— Ну, этому я не удивляюсь, — проворчал Кёрмёци. — Осенью старик всегда сам отправляется на зимние квартиры. Или, может быть, он просил что-нибудь нам передать?

Комиссар кивнул головой и сообщил на неподражаемом официальном языке, что «у вышеназванного разбойника Сурины при обыске были обнаружены двести пятьдесят форинтов в австрийской валюте, о коих деньгах арестованный утверждал, что якобы похитил их вчера во время свадебного пира, вытащив из голенища сапога, принадлежащего господину управляющему, а вместо денег вложил туда смятую бумагу; в целях проверки этого маловероятного утверждения я, комиссар, осведомившись о вашем, господа, местопребывании и будучи движим служебным усердием, немедленно принял меры для осуществления данного посещения…»

Старик Кёрмёци живо вскочил на ноги.

— Все, до последнего слова, — истинная правда. Это мои деньги, — вернее, наши: моего племянника Михая и мои. Правду сказал Сурина. Я же всегда говорил, что он — человек честный.

И Кёрмёци горячо пожал руку комиссару;

— Спасибо за беспокойство. Захватили с собой денежки-то?

Но тот только иронически ухмыльнулся и пояснил, что «поскольку изъятую валюту еще вчера передал в качестве депозита в комитатскую казну, из каковой получение означенной суммы связано с большими трудностями, нежели от преступника Сурины, ибо установление права собственности на упомянутую сумму денег может произойти лишь после заведения протоколов, проведенных в установленном порядке допросах, а посему просит извинения за причинение беспокойства». Жандарм простился, пожав руку Марьянскому и Кёрмёци, пожелав последнему удачи, изящно поклонился барышне, звякнул шпорами и удалился.

Старый Кёрмёци покачал головой и, сердито ворча, констатировал:

— Весь комитат — шайка злодеев. Разве это по совести, когда человеку отказываются выдать его же собственные деньги?!

Его тут же поддержал Борчани:

— Придется тебе десять, двадцать или еще черт знает сколько заявлений подавать — и все с гербовыми марками. Я-то уж знаю, дружок, это государство. Пиявка! Однако иди же садись! Продолжаем! Кто сдает?

Эржике стремительно подошла к Марьянскому и пренебрежительным тоном спросила:

— Вот как? Значит, вы — не переодетый разбойник?

— Конечно, нет, — рассмеялся Марьянский. — Теперь я начинаю понимать. Так вот что вы подумали? Ха-ха-ха!

— Да, — подтвердила девушка, — но я ошиблась. — И она бросила на него полный сожаления и разочарования взгляд, который явно говорил: «Выходит, вы — самый заурядный человек, сударик!»

Она повернулась и, равнодушно размахивая руками, удалилась из сада в комнаты — делать тетушке примочки.

* * *

Беспокойные ученые в последнее время заняты поисками некоего шестого чувства (хотя мы и с нашими-то пятью никак не можем справиться). Не дай бог, если они и в самом деле его разыщут!

Ищут они, тянутся к нему обеими руками, но идут-то они по ложному пути. А я бы мог указать им истинную путеводную нить. И не к чему им возиться со своими опытами, вроде тех, что описаны у Фламмариона в «Телепатии». Возьмите почтовых голубей. На их примере легче всего доказать существование в природе шестого чувства. Ведь когда их увозят в темной клетке, в закрытом купе, по железной дороге за тридевять земель, у них нет с собой ни путеводителя, ни карты с маршрутом, следить за дорогой они тоже не могут, и все же, как только их выпустят на волю, они взвиваются в небо и летят со сказочной быстротой прямиком в тот город и дом, откуда их привезли.

Правда, собаки тоже находят путь домой, но им помогает в этом или нюх, или память. И перелетные птицы находят путь от гнездовий до мест зимовки и обратно, знают, в каком месте им следует пересечь море, — но в первый раз по этому пути их ведут старые птицы. А те, в свою очередь, у своих предков обучились. Вопрос о том, у кого учились самые первые перелетные птицы: следовали ли они воздушным течениям или врожденному инстинкту — это относится к числу тайн мироздания. И тем не менее все то удивительное, необычное, что проделывают все прочие живые существа на земле, объяснимо в рамках известных нам пяти чувств.

А вот способности почтовых голубей выходят за эти рамки. Это непостижимая уму, неизвестно откуда берущаяся способность и есть шестое чувство.

Ну, а если оно есть у голубей, почему бы ему не быть у человека? С его помощью мы не видим, не слышим, не понимаем, но — угадываем. Есть у нас, конечно, такое чувство, хотя и скрытое в тумане, завуалированное и почти неразвитое.

Нечто от сверхъестественной способности голубей. Зародыш пресловутого шестого чувства. Проявляющегося у человека в любви.

Боже правый, что за переворот начинается в душе человека с приходом любви! Каждое из чувств стремится присвоить себе могущество остальных четырех. Глаза осмеливаются осязать, рука — пробовать на вкус, уста хотят видеть, а сердце пытается слышать. И вот в этом-то хаосе, когда все пять чувств сходят с ума, буйствуют и ссорятся друг с другом, окруженное величественным туманом и всеобщим удивлением, нашим взорам предстает шестое чувство, которое все умеет, все видит и все ощущает…

Вот и наш Марьянский тоже почувствовал, что он нравится Эржи, ощутил также и то, что существует какое-то препятствие, хотя и не знал, в чем дело. По дороге домой он перебрал сотни различных объяснений и, очутившись в гостиничной постели, долго еще беспокойно вертелся с боку на бок. Перевернется на правый бок и подумает: «Она ведь дитя, взрослое дитя!» На левый бок повернется, скажет себе: «Маленькая глупышечка!»

Старый дядюшка даже окликнул его несколько раз:

— Ну что ты вертишься, братец? Или тебя тоже блохи кусают?

Несмотря на блох, старик почти тут же уснул, а вот «блошка», закравшаяся в сердце Михая, никак не хотела оставить его в покое: «Почему Эржи вдруг стала так холодна ко мне?»

Вот тут-то и шепнуло ему ответ его шестое чувство.

Поднявшись утром чуть свет, он заказал у садовника букет цветов для Эржике. Пока садовник подбирал цветы, Михай дважды спрашивал у него, нет ли в его саду каких-нибудь особенно красивых цветов.

Садовник рассердился.

— Где же вы, сударь, видели гвоздики и розы красивее, чем эти? В Будапеште? Это другое дело. Шельмецкая земля, у которой все нутро пробуравлено шахтами, не станет ради вас, сударь, такие же цветы рожать, как на будапештских песках. Большего от нее нельзя требовать. Хорошо, хоть такие есть, и то только потому, что я поддерживаю в ней желание жить. Говорю вам, ради меня родит она цветы!

* * *

Но хоть и рассердился на Марьянского господин Патона, а букет у него получился на славу. Посыльный, отнесший букет барышне, получил от нее двадцать крейцеров на чай.

Перед обедом к Борчани отправился и сам Михай, но один, без дядюшки.

— Я тем временем в городе поразнюхаю, что и как, — заявил Кёрмёци.

Эржике без тени смущения на лице поспешила навстречу гостю. Она была очень хороша: в белой кружевной блузке, застегнутой у шеи пряжкой из чешского искусственного граната; вокруг талии вился желтый кожаный поясок, а из-под него почти до пола алая юбка; почти — потому что в самом низу она оставляла ножки открытыми — ровно на столько, чтобы свести человека с ума.

А эта кружевная блузка! Сквозь кружева можно было разглядеть корсет и даже проступающие сквозь его полотно «рыбьи косточки», или, вернее, красивую девичью талию, разделенную этими косточками на клеточки!

Ну, а остальное — это уж удел фантазии! Ибо никто, как она, — казначейша любви. Ведь если бы любовь сулила лишь то, что в ней есть в действительности, — она была бы скупердяйкой. Действительность — жалкий нищий по сравнению с фантазией, хотя и постоянно обворовывает ее.

Завязался томительный разговор (да и то благодаря репликам госпожи Маржон): говорили о погоде, Марьянский — о своей «Пальфе», тетушка — о былых масленицах, Эржи — о золоте в земле, которое постепенно иссякает на приисках, но возвращается снова в землю на кладбищах в виде сережек и колец на пальцах погребенных. Затем она, словно случайно вспомнив, поблагодарила Марьянского за букет, и тут-то между ними произошел небольшой диалог, который, мне думается, стоит того, чтобы привести его здесь целиком. Марьянский заметил:

— Это я вам взамен вчерашнего цветка прислал.

— Так он же не вам был подарен, — возразила Эржи строптиво.

— Знаю, романтическому разбойнику. Угадал?

Эржике, сверкнув белыми зубками, весело рассмеялась.

— Вы — великий кудесник, Марьянский! Угадываете самые большие мои причуды. Однако, ваше высокоблагородие учено-степенство, если вы хотите знать, — тут личико милой озорницы приняло серьезное, торжественное выражение, — вчера вы мне, признаюсь, чуточку даже понравились.

Марьянский, задетый ее насмешливой, задиристой интонацией, отвечал в тон ей:

— О, я нахожу это вполне естественным. Ведь какая изумительная картина: у ног маленькой Эржи — грозный разбойник, какой-нибудь Глигор Пинте или Яношик! * Об этом можно было бы потом всю жизнь рассказывать. Да, тут уж всему виною — я. Но не может же человек каждый день менять свои занятия. И потом, если бы я хоть знал! Увы, вчерашний день миновал, а сегодня — у нас уж нынешний. Попроси я вчера вашей руки, вы, может быть, ответили бы согласием?

— Нет.

Михай начал свертывать сигарету, но она у него никак не получалась: то рвалась бумага, то высыпался табак.

— Видите, снова причуда. Это из какого еще романа? Нравился, а замуж за меня не пошла бы. Из этого следует логический вывод, что…

— Что же?

— Что, поскольку сегодня я вам не нравлюсь, вы можете ответить мне согласием.

Эржи мечтательно склонила набок головку и, безвольно уронив руки, промолвила:

— Возможно.

— Покорнейше благодарю.

Весь этот разговор был, разумеется, шуткой, игрой. У Амура тоже есть коготки. Это был и отказ — но только на один раз, было в ответе и «да» — но не навечно. И снова остался Марьянский в сомнении и неуверенности. У него перед глазами стояли два компаса: один показывал в его сторону, другой — в противоположную. Какой же из двух — правильный? Вот почему умные мореходы на корабле имеют три компаса: будь у них только два, причем один неисправный, они не знали бы, в каком направлении им идти дальше. Когда же у моряка три компаса — правилен тот курс, который одновременно указывают две стрелки…

Поэтому-то Михай, уйдя из дома Борчани, и начал подыскивать себе такую третью стрелку. В номере гостиницы он застал Кёрмёци, который, сидя подле чемодана, тщетно пытался втиснуть в него свои вещи.

— Черт бы побрал все это барахло. Всегда его на обратном пути почему-то больше.

— Что вы делаете, дядюшка?

— То же самое, что и ты сейчас начнешь делать. Собираюсь домой.

— Сейчас?

— Да, сейчас, — тяжело отдуваясь, проговорил старик и так наподдал каблуком сапога закрывшийся наконец чемодан, что тот кубарем полетел под кровать. — Сделали дело, пора и в путь. Загребли три мешка ветру.

— Что случилось, скажите ради бога? — испуганно воскликнул Марьянский.

— А то, братец, что был я сейчас в местном банке. Заведует им мой приятель Янко Кожехуба. От него-то я и узнал, что Борчани по уши в долгах. Был я и у нотариуса, Сепи Чорованского, моего дальнего родственника, и убедился, что закладной лист имения в Сельакна вдоль и поперек испещрен именами кредиторов, и первые из них насмехаются над последними. Как, достаточно с тебя этого?

Михай опустился на стул, словно не в силах выслушать этот рассказ стоя. Лицо его побледнело, а на лбу проступил холодный пот.

— Нет, недостаточно! — глухим голосом возразил он, постукивая тростью по ковру. — Уже недостаточно. Теперь слишком поздно.

— Не понимаю. Что — поздно? — удивился старик, но в голове его уже зародилась догадка. — Несчастный! — воскликнул он. — Уж не был ли ты там и…?

— Был, но…

— Не сделал же ты ей предложение?

— Нет, — признался Михай бесконечно печальным голосом.

— Ну, слава тебе господи! Великий камень скатился у меня с сердца. Ведь нет у них ничегошеньки, даже приличного платья подвенечного нет или там мебели. Я готов сквозь землю провалиться от стыда перед тобою. Это я уверил тебя, что там есть «похлебка». А есть там всего-навсего штук двенадцать нижних юбок и столько же серебряных ложечек…

Михай поднялся со стула и подошел к раскрытому окну. С горы Ситня тянуло прохладным ветерком, ласкавшим его разгоряченное лицо. Михай прижал свою крупную голову к прутьям железной решетки и устремил неподвижный, бездумный взор на город, на суетившихся на улице людей: поденщика, везущего кирпич на тачке (явление редкое для Шельмеца, где новый дом строят раз в сто лет); торговку, присевшую на корточки подле своей корзины; рудокопов, с лампами и кирками за плечом, шагавших под окном; на ветхую церквушку, на колокольне которой лениво тикали столетней давности часы, медными руками стрелок неуверенно показывая уносящееся время. (Да, давненько не показывали они такой злосчастной минуты!) И пока он так пристально смотрел перед собой, картину города вдруг заволокла какая-то пелена, бурые домики его ринулись с горы вниз, и сама гора бросилась им вдогонку, а тут и церковь пустилась в пляс на площади. Живые же существа тоже заплясали, будто их вихрем подхватило. Танцует поденщик с тачкой, торговка и ее корзина, куры в своих клетках, шахтеры с лампочками и даже священник, шествовавший со святыми дарами в сопровождении крохотных служек. А крики и шум, которые поднялись при этом, будто лезвие незримого клинка, вонзились в голову Михая, причиняя нестерпимую боль.

Старый Кёрмёци тем временем семенил по комнате и что-то говорил-говорил ему, вернее, его спине. Но Михай все равно ничего не слышал.

— Не горюй! — убеждал старик. — Есть на свете и другие девицы. В прошлом году, например, их на шесть процентов больше, чем мальчиков родилось. В газетах об этом писали. Так что не печалься. Да ответь же ты мне хоть что-нибудь и начинай собираться в дорогу!

Подойдя к племяннику, он весело потряс его за плечо и повернул к себе лицом, но в тот же миг выпустил, удивленно воскликнув:

— Эге! Да у тебя на глазах слезы. Черт побери! Что с тобой? А-а, понимаю, ты плачешь по «Букашечке»! Ну, не дури. Сказал же я, ты купишь ее.

Из груди Марьянского вырвался сначала какой-то мучительный хрип, но прозвучавшие затем слова были решительными и твердыми:

— А если я скажу, что мне нужна девушка?

— Какая еще девушка?

— Эржи.

— Что ты мелешь чепуху? — вспылил Кёрмёци, вытаращив от удивления глаза. — Это же невозможно! Я ведь сказал тебе, что у нее и гроша ломаного за душой нет!

Марьянский только плечами пожал.

— Ну так что же?

— Так ведь «Букашечка»…

— Ну, в крайнем случае, не куплю «Букашечки».

— Что ты сказал? Не купишь «Букашечки»? Да ты что, с ума сошел?

— Да, сошел.

— Но я-то этого не допущу! — заявил Кёрмёци и стукнул кулаком по столу. — Я пообещал моей бедной сестричке, твоей покойнице матери, на ее смертном одре, что буду оберегать тебя. Так вот, сударик мой, я запрещаю тебе такой легкомысленный шаг.

Услышав такое заявление, Марьянский гордо вскинул голову и выкатил колесом свою широкую, крутую грудь:

— Ну, это мы еще посмотрим!

Старик совсем рассвирепел. Лицо его сделалось красным, как мак. Ни слова не говоря и только сердито размахивая руками, он выскочил из комнаты, так хлопнув за собой дверью, что затрясся весь дом. И только, уже сбегая вниз по лестнице, он смог выдавить из себя хриплым голосом:

— Ну погоди, ты увидишь! Увидишь!

Вскоре следом за дядюшкой вниз спустился и Михай; он нашел старика в столовой уже немного успокоившимся. Кёрмёци ел и пил торопливо, как это делают рассерженные люди.

Михай хотел присесть рядом с ним, но дядюшка рявкнул:

— Убирайся отсюда. Не хочу с тобой даже за одним столом сидеть!

Племянник, ни слова не говоря, пересел за соседний столик.

— Еще бутылочку, официант. Чего-нибудь получше, — приказал старик.

Официант принес ему бутылку вина. Кёрмёци, попробовав, прищелкнул языком. Затем, наполнив до краев объемистый бокал и выпив его залпом, он уже дважды прищелкнул языком. Тем временем на лице его происходила смена декораций. Краснота переместилась со всей физиономии на поверхность носа, где ей, по-видимому, больше нравилось. Но с лица исчезла не только краска гнева, со лба пропали морщины, а после третьего бокала старик вновь обрел разговорчивость.

— Гм, — забормотал он себе под нос, — а эта Эржике и впрямь хорошенькая кошечка! Клянусь честью, она мне нравится. Что правда, то правда…

— И какая непритязательная, скромная! — подхватил неожиданно Михай.

Старый управляющий влил в себя еще один бокал, окинул строгим холодным взглядом непрошеного собеседника, но из его напускной суровости ничего не вышло.

— Да, конечно. Если бы только не «Букашечка». И снова Михай бросил от своего столика:

— Хватит с меня и «Пальфы».

— Конечно, хватит, — согласился вдруг дядюшка, разглядывая на свет отливающее рубином вино в бокале. — Вот такого же цвета у нее ротик… А, Михай?

— Такого же, милый, добрый дядюшка. Можно мне, дядюшка, к вам пересесть?

— Нет, нет, сиди лучше там. Так мы скорее поймем друг друга. А то я чертовски зол на тебя. Но когда же ты успел втрескаться в эту перепелочку? Просто уму непостижимо! А это ты верно говоришь, что с тебя и «Пальфы» довольно. Честное слово, довольно. Официант, еще бутылочку!

И тут-то Михай обратился к нему со своей главной просьбой:

— Сходите, дядюшка, к ним, посватайте ее за меня.

— Как? Чтобы я еще и сватать пошел? Не раздражай меня, слышишь?! Пусть лучше у меня ноги отсохнут. Молчи и не требуй от меня невозможного! — вспылил старик.

— Не упрямьтесь, милый дядюшка. Отчего же невозможно, если вы захотите?

— Невозможно, потому что… потому что… — Тут Кёрмёци, не сразу найдя аргумент, запнулся. — Потому что мой фрак уже запакован.

— Ну, если только это, — весело подпрыгнул со своего стула Михай и обнял старика, — то такой беде легко помочь. Я сейчас же открою ваш чемодан. Дайте мне ключ.

И Марьянский проворно помчался наверх, перепрыгивая сразу через две ступеньки. На душе у него было удивительно легко от сознания, что он одним-единственным решительным словом отрекся от «Букашечки», пусть великолепной, как сам рай, земли, но со вчерашнего дня словно камень давившей его сердце.

— А ведь и в самом деле — довольно с него «Пальфы», — пробормотал Кёрмёци, оставшись наедине с собой. — Ведь еще и я завещаю ему все свое имущество. И он, плут, знает это. Потому так и поступает. Кому же мне еще, как не ему, оставить?

Тут и он поднялся в свой номер, натянул на ноги шевровые сапоги со скрипом, надел новый черный фрак, нанизал на пальцы все свои золотые перстни: со смарагдом, топазом, аметистом, кольцо-змейку с бриллиантовым глазом, перстень с рубином сердечком, и они отправились под руку, не говоря друг другу ни слова, словно так все и должно было быть.

Михай проводил дядюшку до полпути. Возле кафе «Золотой молот» они расстались.

— Иди выпей чего-нибудь подкрепляющего и дожидайся меня там, — приказал старик.

Лицо его сделалось очень серьезным, но потом он, словно пожалев об этом, еще раз обернулся и крикнул:

— Gluckauf![17]

На дряхлой колокольне бухнул колокол, словно говоря: «Аминь! Аминь!»

У трактира «Три яблока» пел молодой шахтер, да так печально и заунывно, что сердце разрывалось:

Когда на шахту уходил,

Дома я ее забыл —

Свою трубочку.

Пришел домой и вижу вновь:

Вот ты где, моя любовь, трубочка!

Старый Кёрмёци шел, а берущий за сердце припев, с каждым шагом все отдаляясь, неотступно следовал за ним:

Вот ты где, моя любовь, трубочка!

«Пожалуй, и Ромео не приветствовал с такой нежностью Джульетту, как этот рудокоп свою «носогрейку», — думал про себя старик. — Но смешного тут нет ничего: под землей — другой мир, другие и песни».

Между тем Михай тайком шел за дядюшкой по пятам: разве мог он усидеть в такую минуту в кафе? Остановился он только, когда старик достиг увитых диким виноградом ворот. Да и то неподалеку от них, на первом же углу.

Старик прошествовал по двору, где, как и вчера, ворковали и целовались голубки: «Гурр… гурр… — словно говорили на своем голубином языке: — А, за Эррржике пррришел? Гурр… За Эррржике?»

А навстречу ему вышла сама Эржи, с зонтиком в обтянутой перчаткой ручке. В другой руке она держала небольшой черепаховый кошелек. На голове у нее красовалась пастушья шляпа с приколотой веточкой сирени. И такая она была вся миленькая, — просто глаз не оторвать, да и только. Лишь бродивший под тутовницей взъерошенный индюк бормотал: «Пло-ха, пло-ха!»

Молчи ты, глупая птица!

— Добрый день, дядюшка!

— Добрый день, куколка! Куда это вы?

— Иду в лавку купить немножко полотна.

Кёрмёци ущипнул ее за подбородок и пошутил, видя, как на этом месте зарделась нежная кожа:

— До чего же красивая алая красочка у меня на пальцах! Ну, ладно, ступай, доченька, покупай полотна, да побольше! Похоже, скоро оно тебе понадобится.

Тут уж не только подбородок, а все лицо девушки вспыхнуло алым цветом, так что Кёрмёци сразу же поправился:

— Э-э, нет, видно, не с моих пальцев эта краска-то?! А Эржике наивно полюбопытствовала:

— На что, дядюшка, понадобится мне много полотна?

— Ишь ты, узнать захотела? Ну, недолго это тайной останется. А впрочем…

У старика уже на языке была новость, но девушка, сообразив вдруг, о чем идет речь, бегом скрылась за калиткой. И Кёрмёци отправился на поиски Борчани.

— Добро пожаловать! — весело и приветливо встретил его хозяин, только что пробудившийся от послеобеденного сна. — Как хорошо, Петер, что ты сам пришел. А я как раз хотел письмо тебе отправлять. Сегодня вы ведь у меня ужинаете.

— Это еще вопрос, — отвечал Кёрмёци загадочно.

— Ого! Уж не пообещались ли вы куда в другое место? Да ты садись, дружище, и перестань строить такую торжественную рожу, не то я не вытерплю, да и расхохочусь. А у меня и без того в боку колет.

Но Кёрмёци, несмотря на приглашение, остался стоять, словно монумент, и, решительно отстранив чубук, который Борчани попытался всунуть ему в рот, заявил:

— Не нужны мне ни твой ужин, ни твой чубук, — тут его голос зазвучал совсем патетически. — Но, как один поток, струящийся среди цветущих берегов, встречается с другим потоком и сливается с ним воедино… так и…

Борчани не мог больше удержаться, всплеснул руками и перебил приятеля:

— Бог мой, уж не тайный ли ты правительственный комиссар по вопросам водоустройства? О, бедный мой бок! Говори скорее, чего тебе надобно, пока я не умер со смеху!

И в самом деле, что-то необычайно комичное было в этой торжественности Кёрмёци, нараспев декламирующего свою речь. Но выбитый замечанием хозяина из взятого тона, старик уж не мог попасть в то же русло.

— Погоди! На чем я остановился? Ну чего ты сбиваешь человека? Я уж и рассказал бы все по порядку. Да, так ты спрашиваешь: что мне надо? Дочь твою. И точка. Для моего племянника Марьянского. Сватать пришел. И точка. Теперь: или да, или нет. И точка.

Тут уж и отец невесты посерьезнел, как это подобало моменту: он отложил в сторону свою трубку и, обняв старого приятеля, тихим спокойным голосом так ответил на его предложение:

— Дело серьезное, друг мой! Не собираюсь обманывать ни тебя, ни твоего племянника. Почитаю твое предложение за великое счастье, потому что и род ваш хороший, и племянник твой — отличный человек, добрый хозяин. Наслышан о нем и из молвы, и из твоих писем. Думаю, что и Эржи он понравился или, по крайней мере, понравился бы. Но знаете ли вы, что дочь моя — бесприданница, что она не получит от меня ни гроша?

— Да, знаем, — с сияющим лицом ответил старик. Борчани опечалился, впервые за все время этого разговора, придя в замешательство.

— Знаете и все же сватаете? — чуть ли не про себя прошептал он.

Пройдя несколько раз взад и вперед по комнате, он остановился перед портретом жены — серьезная, с изборожденным морщинками лицом и нежным взглядом синих глаз, в чепце из золотых кружев, с молитвенником в руках, она изображена была так, как будто шла из церкви в один из солнечных воскресных дней. Борчани смотрел на свою умершую подругу и словно ждал совета от нее: «Ну что же ты, Анна? Скажи свое слово!»

В глухой тишине размеренно, отрывисто тикали стенные часы, лопнувшая вдруг струна рояля издала зловещий звук.

— Ох, беда, беда! — поскреб в затылке Борчани.

— Что такое?

— Все равно не могу я выдать за него свою дочь.

— Не можешь? — удивленно протянул управляющий. — Ты что, вообще замуж ее отдавать не собираешься? Ведь, как эхе говорится! У вас товар, у нас…

— Вот то-то и есть, что товар, — с тяжелым вздохом прервал его Борчани. — О, бедная моя девочка!

Борчани тяжело опустился на стул, спрятал лицо в ладони. И между пальцев у него заструились слезы.

— Сядь рядом со мною, друг мой, — сказал Борчани. — Почему бы мне не открыть моему верному другу все, что гнетет мою душу? Разнесчастный я человек. Нет у меня ничего. Но это бы еще полбеды. Я по уши сижу в долгах. Опять полбеды, черт побери их вместе с моими ушами. Беда в том, что дальше ушей, по самую совесть влез я в долги.

— Ну что ты, что ты!

— Я буду перед тобой, как перед духовником на исповеди. И на службе мои дела в беспорядке. Растранжирил я деньги из опекунской казны. Понимаешь? Живой же ты человек и знаешь, что такое опека. Вот как все это…

Тут старый Кёрмёци поник головой, словно под великой ношей, и только рукой Махнул: понимаю, мол!

— Не один я в том повинен, а и друзья мои, приятели. Поверь мне, приятели.

— Знаю, все, с кем на «ты» — друзья тебе! Дураки были наши короли: с давних пор надо было ввести правила, чтобы все в нашей стране обращались друг к другу на «вы».

— Конечно, дураки, — пролепетал Борчани, как утопающий, хватаясь и за эту соломинку. — Да, да, короли, Петер. Ох, уж эти древние короли…

Он умолк, уставившись на стену, будто оттуда в комнату выходили тени древних королей: в горностаевых мантиях, с золотыми коронами на головах и, бия себя в грудь скипетрами, которые так и сияли драгоценными камнями, каялись: «Плохие издавали мы законы, плохие. А уж векселя эти разрешать и вовсе не следовало! Не так мы правили. Не так!»

А стенные часы повторяли за ними: «Не-так, не-так».

— Сколько же всех долгов? — нарушил наконец тишину Кёрмёци.

Борчани провел ладонью по лбу, отирая пот.

— Что-нибудь около двадцати тысяч.

— Много. Очень много. Но какое отношение к этому имеет девочка?

— То-то и оно, — голос Борчани дрогнул, губы задергались. — До сих пор все было ясно и понятно. Вон видишь на стенке пистолет. Я уж начал приговаривать, когда его с собой куда-нибудь брал: «Сегодня я возьму тебя, а завтра — ты меня». Понемногу мы даже подружились с ним. Поначалу, правда, его ствол казался мне безжалостным, холодным. А потом — словно оком человеческим. Лежу я, бывало, на диване, а он смотрит на меня со стены, улыбается, иногда даже подмигивает. И начали мы с ним дружить. Но дьявол — дьявол хитер! Знать, были у него какие-то виды на меня. Потому-то, я думаю, и прислал он на мою шею этого Планже.

— Того господина, с которым мы вчера познакомились?

— Его самого. Хороший, добрый человек, но подослан он ко мне не иначе, как дьяволом. Дьявол, он — создание благородное. И во многих отношениях намного благороднее, поверь мне, человека! Увидел он, что я иногда и ему свечку ставлю, и решил: «Выручу беднягу!» И подослал ко мне этого Планже.

— Не понимаю.

— Сейчас все поймешь. Приходит Планже как-то ко мне и говорит: «Знаю я о состоянии твоих дел, догадываюсь. У тебя дочь — у меня деньги. Отдай мне дочь, а за это я приведу в порядок все твои дела, вытащу тебя из трясины».

— И что ты сказал ему на это?

— А что бы ты ответил на моем месте? Пообещал. Странно! Чего ж ты уставился так на меня? А почему бы не отдать мне ее за него? Ведь он же ее в жены берет. Честный, порядочный человек. Вот только разве что годы у него уже не молодые. А может быть, это один я считаю так, что мне его дьявол подсунул. А другие сказали бы — бог послал!

— Ну, а Эржи? — сжигаемый любопытством, воскликнул Кёрмёци. — Что она говорит об этом? Знает она?

— Нет. Но она добрая девочка и любит своего бедного отца!

— О да, бедного отца! — язвительно заметил гость, поднимаясь со стула. — Нашла кого любить, скажу я тебе. Но мне до этого всего нет дела. Прощения прошу за беспокойство. Спасибо за разъяснения!

Старый управляющий кивнул головой, схватил свою трость и поспешил к выходу, даже руки не подав бедному Борчани, который выбежал следом за ним в переднюю, где от буфета по всей комнате расплывался сильный аромат яблок. На мебель и пол комнаты уже упала тень вечерних сумерек, потому что свет в переднюю падал через одно-единственное окно, под самым потолком.

— Не уходи так, Петер! — с бесконечной печалью в голосе умолял хозяин. — Неужели тебе не жалко меня и ты не найдешь для меня ни одного теплого слова?

— Нет, нет! — гневно заорал Кёрмёци. — Потому что ты — дурной человек. Бывают люди легкомысленные, но — добрые. А у тебя и сердце злое. Свое собственное дитя продать! Нет, нечестный ты человек. И точка, точка!

Слова Кёрмёци прозвучали в ушах Борчани, будто трубы Вечного суда. Дрожа всем телом, он прислонился к стене. Ноги у него подгибались, голова кружилась.

— Постой! Не кричи так! Ведь, чего доброго, и на улице слышно. Не обвиняй меня! Довольно с меня и того бремени, что я несу. Упрекаешь меня, что я продаю свое дитя? Ну и пусть, продаю! А ты хочешь, чтобы я пустил себе пулю в лоб и сделал бедняжку несчастной на всю жизнь? Крови моей жаждешь?

— Ничего мне не надо, — презрительно отмахнулся Кёрмёци. — Выпусти меня!

Но Борчани, вцепившийся ему в руку, не отпускал его от себя. Между стариками завязалась самая настоящая драка, за которой они и не заметили, что на пороге распахнутой двери, положив красивую белую ручку на плечо Марьянскому, стоит Эржи.

— Не отпущу, — хрипел хозяин, — пока ты не скажешь мне доброго слова и не помиришься со мной. В чем же я виноват, если мне нужны двадцать тысяч форинтов? Нужны! Понял? Поэтому моя дочь и станет женой Планже.

Белая ручка на плече Марьянского затрепетала, а стройный стан девушки склонился, как надломленная лилия.

— Ну так я дам вам эти двадцать тысяч! — подобно грому, рявкнул Марьянский с порога.

Оба дерущихся старика испуганно попятились, заслышав его голос.

— Ах, это ты? Откуда ты взялся?

— Что ты болтаешь? — встрепенулся старик Кёрмёци. — Ты дашь двадцать тысяч форинтов? Этого еще не хватало! Да ты что, с ума спятил? И где ты их возьмешь?

— Продам «Пальфу», — равнодушно ответил Марьянский.

От таких слов у бедного дядюшки глаза под лоб закатились, как у занедужившего орла, а волосы на голове встали дыбом.

— Ты продашь «Пальфу»? Чем же ты будешь жить? Чем? — устремил Кёрмёци остекленелый взгляд на племянника. Но даже в такой горестный час он не потерял чувства юмора: — Уж не думаешь ли ты, что в этом алом ротике кроется житница?

Алый же ротик был в этот миг попросту разинут от удивления, потому что красивая умная головка Эржике ничегошеньки не понимала в происходящем. Глазки ее светились, словно две звездочки. Откуда им, этим двум звездочкам, было знать о приближающейся туче?

Впрочем, что-то, видно, шепнуло сердцу девушки о грозящей опасности, ее сердечко испуганно забилось, и Эржи инстинктивно прижалась к Михаю. А у Михая от этого прикосновения по жилам с удивительной быстротой разлилось приятное тепло. Почти с такой же быстротой, с какой из-под ног его убегали луга и поля «Пальфы».

— Конечно, продам…

— И сядешь мне на шею?

Михай яростно вскрикнул, словно раненый зверь и, гордо вскинув голову, заявил:

— Нет, дядя! Больше ни слова. Достану свой диплом и начну работать.

— Вот как ты осмеливаешься со мной говорить, негодный щенок?!

Глаза старого Кёрмёци готовы были выскочить из орбит; он затопал ногами и поднял кверху руки, словно собирался проклясть непослушного племянника.

Но, понявшая его намерения, Эржике вдруг с проворством белки кинулась к старику и повисла у него на шее.

— Дядюшка, дядя! — сладким голосочком шептала она и нежными ручками гладила его колючие щеки. — Неужели вы сердитесь на меня? Так уж я плоха, чтобы сердиться на меня?

От прикосновения этих нежных ручек дядюшка присмирел, будто медведь в руках укротителя; гневный рокот в груди старика сменился частым прерывистым дыханием рассерженного человека.

— Убью этого мота! — еще некоторое время шипел Кёрмёци, а немного погодя он лишь вздыхал: — Нет, что вы, красавица моя, не сержусь я на вас! — А под конец старик лишь бормотал чуть слышно: — Странный случай, до чего же странный случай!

А Эржи все продолжала гладить дядюшку по щеке и уговаривать его:

— Нет, вы сердитесь на меня! Я чувствую и знаю. И мне от этого так больно, так обидно! — И девушка уронила головку на ладонь старика.

Тут уж Кёрмёци и вовсе растаял.

— Да как ты можешь это говорить, сердечко мое! Чтоб я да на тебя сердился? Что ты мне плохого сделала?

— Так почему же вы так разгневались?

— Почему? Потому, душенька, что этот человек, — Кёрмёци, не глядя на Марьянского, показал на него пальцем, — обманщик. Не там дожидался меня, где мы условились. Но как же это случилось, что вы оба оказались здесь, да еще вместе?

— Мы встретились на улице. Он проводил меня. Мы поговорили. И… и…

Эржи взглянула на Михая и замолчала, словно у нее перехватило голос.

— Вон как! Поговорили? О чем же вы поговорили? Прячешь свою глупенькую мордашку, чтобы я не разглядел, как она от смущения покраснела? Однако, как хорошо пахнут твои волосы! Резедой! Нет, теперь уж оставь свою головку у меня на ладони! Можешь и не рассказывать, о чем вы там «поговорили». И дурак догадается.

— Так вы и в самом деле только потому рассердились, что он вас не дожидался в условленном месте?

— Говорю же, потому…

— Честное слово?

— Нет, слова я давать не стану.

— Вот видите! Значит, из-за чего-то другого вы рассердились.

И старику показалось, что две волшебные кисточки оросили его лицо какой-то влагой; то были мокрые от слез ресницы девушки.

— Ну, ладно, ладно. Даю честное слово, что больше не сержусь.

— В самом деле?

На этот раз спрашивали одновременно два голоса: Марьянского и Борчани, который с потупленным взором сидел, забившись в угол.

— Ладно, не сержусь, потому что нет смысла, — оправдывался Кёрмёци. — Однако странный это случай, очень странный. Если бы ты хоть подождал меня, где я тебе сказал. Ну, а уж если не подождал — значит, быть по сему. Хорошо, хорошо, я не против того, чтобы мы уладили дело. Если только сможем уладить. Иди, доченька, пока в свою комнату. Не бойся ничего. Ведь я же здесь, — стукнул он себя кулаком в грудь. — Жаль мне тебя, бедняга Ференц! Хотя, впрочем, ты сам во всем виноват. Беда случилась, надо выручать. Но все равно, что случилось — случилось. Все утрясется. Потому что мальчик… Михай так хочет. Ну что ж, пусть будет, как он хочет. Расскажи ему обо всем откровенно. Не стесняйся, ему все равно. Ты же видишь, какой он дурень?!

Эпилог

Нужно ли рассказывать, что случилось дальше? На следующий день наши герои отправились в путь. Пара лошадок весело зацокала копытами по булыжнику, маленький жеребеночек шаловливо позванивал бубенчиками. В распахнутом на улицу маленьком оконце прелестная женская ручка долго махала им вслед белым платочком. Они миновали Кольпах, Бабасек. Дороги уже были припорошены желтеющей половой, только кукуруза еще стояла неубранная.

Где-то под Пельшецем глупый жеребенок потерял свой бубенчик, и в Кошкаре путникам пришлось слезать с коляски, чтобы купить ему новый колокольчик. Бубенец попался хороший, но пройдоха-купец содрал за него порядком.

— И внукам моим закажу покупать в Кошкаре колокольцы, — возмущался Михай.

— Погоди, братец, — пожурил его Кёрмёци. — Не говора «гоп», пока не перепрыгнул. Сперва нужно привезти домой их бабушку. А пока мы везем с собой только ее колечко!

Лошадей кормили на мойванском хуторе. Кёрмёци вернул хозяину кошары двести форинтов, но чабан потребовал и свою расписку: «Без нее и деньги отдавать нет расчета, сударь!»

Поскольку дальше пришлось ехать опять ночью, старый Картони сам проводил их до хорошей дороги, неся впереди зажженный фонарь.

— Впрочем, — говорил он, — у нас здесь все пустынно и тихо с тех пор, как бедного Сурину посадили. Лес без разбойника, что пруд без рыбы — грош ему цена.

На другой день к обеду они добрались до дому, а на третий — так уж устроен свет — все вокруг заговорили:

— Слышали новость? «Пальфа» продается.

«Пальфа» — это имение, зарегистрированное в коварнокской поземельной книге под номером семьдесят шесть на имя Марьянского. Находится оно в часе езды от богра-бланковской железнодорожной станции и продается вместе с сельхозинвентарем или без него.

Вы спросите, кто же купит «Пальфу», если и на «Букашечку» еще не нашлось покупателя? Об этом-то и судачит вся округа. По всей вероятности, какой-нибудь торгаш. Но ведь это же преступление против бога! Не останется нам скоро от нашей страны ровным счетом ничего.

1894

НЕ ДУРИ, ПИШТА!

Перевод Е. Терновской

Немало написано литературных произведений, в которых авторы столь умело управляют сюжетом, столь искусно переплетают нити повествования, так выгодно расставляют эпизоды и сцены, что в конце концов конфликт назревает из ничего. Спору нет, это тоже высокое мастерство. А вот мне известен такой конфликт, из которого в конце концов так ничего и не назрело. История эта такова.

Иштван Морони и Иштван Тоот, проживавшие оба в Римасомбате, были неразлучны, как братья, точнее, приятели (ибо ныне братья неразлучны лишь в монастырях).

Несмотря на разительную несхожесть характеров, обоих тянуло друг к другу неудержимо. Морони был немногословен, бесстрастен, флегматичен, тогда как Тоот отличался весьма пылким нравом: вздорный, заносчивый, он всегда был склонен к браваде и слыл бретером среди молодых людей провинциального городишка, приютившегося на берегу Римы.

На счету его были две дуэли — в таком маленьком городке это уже само по себе достаточное украшение, причем обе из-за замужних женщин, что делало обаяние Пишты Тоота совершенно неотразимым.

Иштван Морони за юбками не бегал вовсе и потому споткнулся о первую же хорошенькую юбочку. Во всяком случае, когда приспела пора (возвестил о том, кстати, не Чернокнижник, а «Будапештский вестник»), иными словами, как только Морони стал чиновником восьмого класса, он отправился в Торнайю и привез себе оттуда жену, очаровательную Эржебет Сабо, которую до того за два года повстречал на балу в Путноке; длинные, черные, как ночь, волосы, карие сияющие глаза и розовая из тончайшей кисеи юбка сразили его мгновенно и безвозвратно. Какая-то дивная горячая волна разлилась по телу Морони. Будто завороженный, он не сводил со своей волшебницы глаз, а после суперчардаша сказал ей:

— Выслушайте меня, мадемуазель. Если господь пожелает того, как желаю я, а министр пожелает, как пожелает господь, то вы, и только вы, станете моей женой.

Девица, как водится, зарделась и с досадой взмахнула кружевным платочком, влажным от пота.

— Ах, оставьте! Не смейте говорить об этом!

Сказано это было одному Морони, но у меня, как у рассказчика, в числе множества прав есть и такое: стать на место своего героя, коль скоро мне это угодно, и — не говорить об этом. Вот я и не буду говорить. Да и к чему? Ведь ежегодно на нашей планете миллионы и миллионы людей вступают в брак. У каждого имеется интимная история, которую можно рассказывать бесконечно. Со временем эти истории-реликвии вытаскиваются на свет из тумана воспоминаний и становятся достоянием внуков, вынужденных в мельчайших подробностях знакомиться с тем, какие обстоятельства и какие перипетии сопутствовали женитьбе их дедушек на их бабушках. Речь об этом трогательном предмете обычно заходит тогда, когда добрые старушки, роясь в ящиках комода, вдруг среди всяческого допотопного хлама натыкаются на лоскут пожелтевшей фаты или иной не менее памятный сердцу предмет. Внуки, как правило, зевают над удивительными этими подробностями, которые некогда были для двух главных действующих лиц такими милыми, пленительными и трогательными. Но, право же, совершенно непростительная безвкусица докучать такого рода тривиальными брачными историями широкой публике, женившейся или выходившей замуж примерно тем же незатейливым способом. Для кульминационного момента существуют примерно такие вариации: «Поговорите с мамой!» (Произносится с соответствующей дозой волнения.) «Поговорите с моей дочерью!» (Предлагается тоном торжественным и благожелательным.)

Итак, в соответствии с этой скромной точкой зрения, я полагаю вполне достаточным констатировать факт, что Иштван Морони просил руки Эржебет Сабо, а Ласло Сабо, вообще-то человек заносчивый, по недолгом размышлении благословил этот брак, не преминув порассуждать в кругу дочерей следующим образом:

— Морони, конечно, простой чиновник, но репутация его безупречна. И, наконец, не могу же я выдать каждую из вас за герцога Эстерхази, ведь среди герцогов Эстерхази может только один жених и есть, ну, самое большое — два. А девиц Сабо шестеро. Тут даже Мароти * не нашел бы решения. Стало быть, Эржике, ты выйдешь за Морони — и точка.

Так и случилось, что Эржике попала в число римасомбатских юных дам, славящихся своей прелестью. От Яношских ворот до лютеранской церкви — а это и был, собственно, весь город — она была прелестнее всех; ее достоинства превозносили мужчины и женщины, ее румяные щеки, ее очаровательные крохотные ножки, ее грациозный стан и обворожительную резвость — одним словом, маленькая госпожа Морони была в моде, и если на воскресное богослужение она надевала новое платье, то уж на следующей неделе милейшему господину Матэ Финдуре, дамскому портняжке, что жил неподалеку от «Трех роз», работы хватало: все знатные молодые дамы города, одна за другой, тянулись к нему заказывать новое платье.

— Дядюшка Финдура! Голубчик! Точно такое, как у госпожи Морони! И кружева, и ленты — все, как у нее.

Дядюшка пришивал, и кружева и ленты, да только выглядели платья на его клиентках совсем иначе.

Весь город завидовал счастливцу Морони, да и сам он гордился своей прелестной женой; оставаясь, однако, верным себе, он не разыгрывал восторженного новобрачного и не дошел даже до разматывания клубков шерсти, что, как известно, является первой стадией признания власти женина башмака. Он был флегматичен, как англичанин.

Он не изменил своим холостяцким привычкам и, как прежде, покидал домашний очаг, по крайней мере, три раза в неделю. Ибо до того, как связать себя семейными узами, свято обещал своему другу Тооту, что все останется по-прежнему. Даже приблизившись к алтарю, Тоот, который был шафером на свадьбе и считал невесту пагубно прекрасной, шепнул жениху:

— Не покидай меня, Пишта!

— Не бойся, Пишта, — шепнул в ответ Морони, пожимая руку задушевному другу.

И верно, едва миновали первые дни медового месяца, как Морони обнаружил, что хотя мед и в самом деле сладок, однако же неприхотливые лакомства «Трех роз» тоже недурны.

Он мог бы, конечно, затребовать их домой, но что стоили все яства на свете, если рядом не было Пишты и других приятелей.

И вот старые друзья вновь стали сходиться через день в «Трех розах» ради «усекновения главы». Да не подумает читатель, будто я намерен описывать безрассудные кровопролития — сейчас я вкратце растолкую, что означает в Римасомбате это выражение. Имеется в виду совершенно невинная забава. В долгие зимние вечера местные молодые люди благородного происхождения дружно налегают на выпивку. И пьют, пьют до тех пор, пока уже тело не отсыреет настолько, что начинает булькать при малейшем соприкосновении с влагой. Тогда у стола появляется официант, подсчитывает выпитое и раскладывает всю сумму на каждую голову. Это и есть «усекновение главы». Нельзя сказать, чтобы от этого умирали.

Молоденькая жена некоторое время терпела повторявшиеся через день светские выходы своего супруга, покуда не обвыклась в новом своем положении. Тут она мигом сообразила, для чего господь сотворил человеку бедра, и решительно уперла в них руки.

— Вот что, милый! Я не намерена терпеть, чтобы меня трижды в неделю оставляли одну умирать от скуки. Что это за новости? Что за шатанье в «Розы»?

— Там собираются мои друзья, Эржике, — стал оправдываться Пишта. — Я ведь заранее говорил вам об этом, еще до свадьбы, и вы не возражали.

Его женушка нахмурилась, помрачнела, и ноздри ее едва приметно затрепетали. Вздрагивающие ноздри предвещают ливень. А ведь как жалко, если промокнут эти сияющие прекрасные глазки!

— Мало ли что было до свадьбы! Тогда я была несовершеннолетней и совсем не знала жизни. Поэтому мое досвадебное согласие в счет не идет. А сейчас я согласия не даю, слышите! Для дружбы достаточно одного дня в неделю, а если вы станете упрямиться, я сейчас же отворю окно и объявлю на всю улицу, что вы самый жестокий, самый скверный муж на свете.

И Эржике, сердясь и в то же время улыбаясь, подбежала к окну.

— Отворить?

— Нет, нет!

Как ни был бесстрастен Морони, такой поворот событий испугал его не на шутку; он обвил рукой стан жены, чтобы удержать ее, я принялся торговаться.

— Дайте мне хотя бы два дня в неделю. Эржике упрямо тряхнула головой.

— Нет, нет и нет. Милый супруг мой и повелитель! Сама святая церковь довольствуется одним постным днем в неделю — пятницей. С какой стати вы требуете у меня два?

— Не дури, Эржике. Одним днем я еще могу поступиться, но…

— Ах так? — с внезапной запальчивостью вскричала она. — Раз тебе Тоот дороже, чем я, не надо было жениться! Нет, нет, ни слова больше. Я даю один день, муженек, и ни секунды в придачу.

— Эржи, ты жестока.

— А вы неучтивы.

— Эржике, ты должна довольствоваться пятью днями в неделю, если любишь меня!

— Нет, нет!

И Эржи еще упрямей тряхнула своей прелестной головкой. Морони привлек ее к себе и крепко прижал к груди.

— Попробуй-ка теперь тряхнуть головой.

Эржике, конечно, не могла и пошевельнуться и оттого пришла в совершенную ярость.

— Пусти! У тебя руки так же грубы, как…

— Ну же, смелей договаривай!

— Как у извозчика. Пусти!

— Теперь-то тем более не пущу.

А между тем он лишь одной рукой прижимал ее к себе, а другой рассеянно расстегивал пуговки на лифе.

— Что тебе надо?

— Фу ты, черт! Колется! — вскрикнул Морони. — Что здесь такое?

— Булавка! — ответила она торжествующе, так как Морони, уколовшись, отпустил ее. — Слава богу! Так тебе и надо, так тебе и надо!

Словно вырвавшаяся на волю пташка, Эржи со звонким смехом, щебеча, выбежала в сад.

Тяжело дыша, Пишта вскочил с дивана.

— Эржике, вернись! — крикнул он ей вслед.

— На один день согласен? — обернув к нему сердитое лицо, спросила она.

— Вернись, я тебе кое-что шепну.

— Не нужно мне твоего шептанья! — крикнула она, показав ему кукиш.

У Морони был небольшой уютный сад, который он унаследовал вместе с домом от своей тетки, вдовы Иштвана Переца. Однажды в этом саду тетка откопала чугунный горшок с кладом, а так как третью часть находки ей полагалось отдать высокому казначейству, она от огорчения и возмущения свихнулась и окончила дни свои в Буде в лечебнице для умалишенных. Однако сад свихнувшаяся тетка оставила в хорошем состоянии, с могучими фруктовыми деревьями, разделенными чередой ветвистых каштанов посередине. А в самом дальнем конце сада — это было прекрасней всего — с тихим плеском струились кроткие воды Римы; прибрежные кусты и ракиты вдоль Римы образовали живую изгородь.

В одном из укромных уголков сада стояла маленькая, с красной крышей беседка, а рядом собачья будка, обитель любимца покойной тетки, лохматого Нерона, который при жизни своей владычицы сопровождал ее повсюду, даже в дом Господень, и так привык к этому, что и сейчас, после ее смерти, один-одинешенек хаживал на утренние мессы. Церковному сторожу каждый день приходилось изгонять его из святилища.

Напротив беседки высилась деревянная колонна, окрашенная в голубой цвет. Прикованный к ней тонкой цепочкой длиною в аршин, прыгал зеленый попугай с алым хохолком, который, завидев Эржике, приветствовал ее пронзительным визгом:

— Осел! Осел! Осел!

(Ах, проказник, невежа, сейчас же замолчи!) Словарный запас попугая исчерпывался, разумеется, этим единственным словом. Надо полагать, что его учитель был человек практичный, ибо, если речь шла об одном-единственном слове из всей языковой премудрости, то для попугая это слово, бесспорно, было самое подходящее, так как с ним он мог обратиться к большинству представителей рода людского.

Эржике нравилось поддразнивать попугая, который, помимо слова «осел», был обучен еще искусству подражания: он, например, с изумительным мастерством имитировал матросскую брань. А порой в каком-то крохотном закоулочке его черепной коробки возникала некая давняя, смутная реминисценция, и тогда он воспроизводил кукареканье петуха, цыплячий писк и гоготанье гусей.

Где он мог этому научиться? Несомненно, на судне, на котором его везли из Бразилии. Судно, по всей вероятности, было зафрахтовано под домашнюю живность, и отнюдь не исключено, что матросы в ссоре пускали в оборот забористые словечки. Разве не бывает на свете таких матросов?

Эржике с наслаждением слушала виртуозные вариации попугая.

— Когда я слушаю эту птицу, — признавалась она супругу, — мне кажется, будто сама я плыву на судне.

— Берегись, голубка, — шутливо предупреждал ее Морони, — как бы не захворать тебе морской болезнью.

Сегодня, однако, у Эржике не было ни малейшего желания заигрывать с зеленой птицей, принесенной из отчего дома (попугай входил в ее приданое); с сердитым и хмурым видом она прошествовала по извилистым тропкам в дальний конец сада, отломила ветку плакучей ивы и, возбужденно расхаживая взад и вперед, нервически постегивала ею по юбке.

Прошло совсем немного времени, и снова раздался крик попугая, величавшего кого-то «ослом». То был Морони, отправлявшийся за женой. Эржике, заметив его, свернула на другую тропинку. Морони тоже ее заметил и изменил направление, чтобы опередить беглянку. Все было напрасно. Она по-прежнему ускользала от него, словно танцовщица от преследующего ее в чардаше кавалера.

— Эржике, постой! — крикнул ей муж. — Не убегай же!

— А вы за мной не гонитесь!

— Ты не хочешь меня подождать?

— Нет!

— Тогда я тебя поймаю!

И Пишта бросился напрямик через клумбы, немилосердно топча фиалки и фуксии.

— Если вы только ко мне прикоснетесь, я позову на помощь!

— Перестань дурить. Чего ты в конце концов хочешь? Эржике сжала кулачок, оставив на свободе один лишь пальчик, и этот пальчик издали показала Морони.

Один палец означал один день. Пишта поднял в ответ два пальца. Два пальца — два дня!

— Кутила! — сквозь белоснежные зубки прошипела Эржике.

О золотые деньки медового месяца! Людям не терпится узнать, что находится там, под медом? Да вот эти самые игривые сценки. Жена показывает один палец, муж — два, вот уже и ссора. Первый супружеский разлад. И тянется он до тех пор, пока вся рука со всеми пятью пальцами не притянется куда-то: или к жене, или к друзьям.

Затем наступает первая «facherie»[18]. Facherie — тоже сладостное, милое безрассудство. Война между супругами, причем теми самыми пулями, которые дети выдувают через соломинку из душистой мыльной пены.

Но вот Пишта закусил удила: как, жена не дает себя поймать! «Между нами все кончено!» — кричит он и яростно поворачивает к дому, с шумом захлопывая за собой садовую калитку. В саду между тем свежеет, и Пишта с горничной Ниной, праздно слоняющейся по веранде, посылает Эржи теплый платок: ведь жена такая глупышка, она способна, разгневавшись, часами бегать по саду с непокрытой головой.

— Не говорите госпоже, Нина, что это я вас послал с платком.

Некоторое время Эржике бродит по саду, но ее снедает любопытство: что творит в доме деспот, пока ее нет, — не полоснул ли себя бритвой по горлу? (О таком происшествии как раз на днях писали в газетах.)

И вот она входит в дом, изо всех сил стараясь выглядеть сердитой, гремит чашками, с треском и грохотом пинает стоящие на дороге стулья. Трах! — вдребезги разлетелась в буфете тарелка, к счастью, та самая, что была уже с трещиной.

Расхаживая по комнатам, Эржи рвет и мечет, словно разъяренная индюшка. (Простите, сударыня, это вульгарное сравнение вырвалось из-под моего пера машинально.) В кабинете мужа, так же как и в маленькой гостиной, имеется сотня вещиц, разыскать которые необходимо сейчас же, потому что он деспот, самый настоящий деспот. Оба без устали носятся по дому, оглушительно хлопая дверями, упрямо обходясь молчанием, но пронизывая друг дружку испепеляющим взглядом и старательно выказывая свое устрашающее душевное возбуждение на всевозможных одушевленных и неодушевленных предметах. Даже благочестивый Нерон, попав под горячую руку, получает малоприятный пинок и с отчаянным визгом спасается от Пишты в гостиную, где его верная копия, увековеченная на великолепной, писанной маслом картине, безмятежно дремлет у ног покойной госпожи Перец.

— Подойди ко мне, мой бедный песик! Тебя обидели? Ах, мой милый бесценный дружочек. Тебе больно? Где тебе больно? Но ты не можешь сказать мне, милый! О, я знаю, если б ты умел говорить, ты сказал бы именно то, что я думаю. Но ты говорить не умеешь, песик ты мой, песик, старый, одинокий песик. Давай я подую тебе на то место, куда ударил тебя этот злодей… Протяни мне лапоньку, милый.

Словом, Эржике заступилась за дряхлую собачонку, ласково провела рукой по ее длинной белой шерсти, потом вынула из буфета утиную ножку, которую Пишта — это было его любимое лакомство — оставил себе на ужин.

— Ешь, ешь, мой верный Нерон. Он для себя приберег эту ножку. Ешь, мой милый! Тебе это будет вознаграждением, а ему наказанием!

Нерон, как видно, был вполне удовлетворен этим актом правосудия, ибо принцип: «Все хорошо, что хорошо кончается», — основной принцип собачьей философии. Но Эржи подбросила тем самым свежую охапку соломы в огонь семейной междоусобицы. Пишта немедленно выскочил из кабинета и заявил резкий протест.

— Увольте меня от подобных шуток, сударыня! Это уже слишком. Такое надругательство, сударыня, кого угодно выведет из себя!

Обращение «сударыня» (столь почитаемое нашими новеллистами) венгерский человек благородного сословия употребляет лишь в том случае, когда окончательно теряет самообладание и страстно желает оскорбить жену. Оно равносильно пощечине.

Меж супругами вновь началась перепалка, закончившаяся тем, что Эржике потребовала развода и, сильно топнув ножкой, выгнала Пишту из гостиной.

В Священном писании сказано (по-моему, это сказано именно там): «Да не окончится день гневом твоим». Ибо в книге книг всякий находит то, в чем он более всего нуждается. В частности, эта сентенция была придумана специально для молодоженов (а вовсе не для парламентских партий). Едва солнце начинает клониться к закату и неторопливо, шаг за шагом, надвигается вечерний сумрак, тотчас же рассеивается и супружеский гнев. Мягкий, тихий вечер дышит покоем и миром. Лунное сияние впитывает в себя желчь, как промокательная бумага чернильную кляксу. Глупый маленький сверчок, неусыпно стрекочущий где-то в стенах, вплетает свои песни в дневные заботы.

К тому же до вечера супругам вполне хватает времени, чтобы излить свой гнев (ведь летние дни так нестерпимо длинны).

Но вот горничная Нина вносит на ночь в дом попугая, разбирает в спальне постели. Кровати стоят рядом… Однако муж и жена старательно обходят друг друга, избегают встречаться глазами. До сих пор это было легко, но теперь… что же теперь?

С темно-синего неба, лукаво подмигивая, в окошко заглядывают звезды. Будто знают, что теперь будет.

Но Нина проворно задергивает занавески, и усеянное сахарными крупинками небо остается за окном. Нина зажигает большую майоликовую лампу и накрывает к ужину. На столе появляются два прибора, как обычно. Бессмысленно, тупо белеют на столе две тарелки. В столовой властвует пустая, угрюмая тишина. Лишь вокруг лампы, шелестя крылышками, бьются о стекло два мотылька. Эржике сидит в неосвещенной гостиной одна-одиношенька, уткнувшись головой в локоть.

— Извольте в столовую, кушать подано, — докладывает Нина.

В глазах у Эржике вспыхивает лукавый огонек, предвестник новой милой проказы, но лицо ее по-прежнему задумчиво и грустно.

— Господин Морони уже в столовой?

— Нет, сударыня.

— Тогда ступайте скажите ему!

— Госпожа уже в столовой? — спрашивает Нину Морони.

— Нет, сударь.

Морони вздрагивает и, чувствуя себя кругом виноватым, со стесненным сердцем направляется в столовую. Ему надо пройти через гостиную. Эржике там уже нет. Но от стен отделяются сонмы теней, целые сотни Эржике. Черные, навевающие неясные предчувствия тени шевелятся, исчезают, и чудится Морони шелест платья. Какое-то неповторимое благоуханье исходит от мебели, ковров, отовсюду. И снова чудится Морони, что это аромат волос Эржике.

«Нет, нет, я просто обязан утешить бедную мою женушку!» Он входит в столовую — ах, как приятен ее уютный свет. Никогда еще так приветливо не светила майоликовая лампа. Жена стоит к мужу спиной, как будто ищет что-то в буфете, и не оборачивается на его шаги. А как бы ему хотелось увидеть ее лицо, это сердитое милое личико. Ведь он так давно не видел его!.. Вот так сюрприз! Рядом с прибором Пишты рдеют искусно поджаренные, с хрустящей корочкой бренные останки целой утки. Ого! Да это щедрая компенсация за отданную Нерону утиную ногу.

И раскаявшийся было Пишта мысленно улыбается.

«Можно разыграть неприступность — видно по всему, обойдется». Эта утка значила теперь куда больше, чем просто утка. Утка стала символом. In hoc sign vinces![19] Жена покорилась.

Морони сел за стол и с большим удовольствием принялся есть.

— Отменная птица, — внезапно заговорил он бесстрастным, холодным тоном. — Откуда она?

Эржике даже не обернулась.

— Из «Трех роз», — вяло, будто нехотя, ответила она, медленно вынимая из волос шпильки. Потом, помолчав немного, с расстановкой добавила: — Я ведь знаю, что ты любишь их кухню…

Упоминание о «Трех розах» расстроило и напугало его. Проглотив еще немного, он спросил уже более кротко:

— А ты отчего не садишься за стол? Не стоит морить себя голодом из-за меня. Или ты хочешь, чтоб я ушел?

Эржике не отозвалась ни словом. Она стояла, опустив розовые, как абрикосовый цвет, округлые свои руки, и легонько, по-детски покачивала ими взад-вперед.

— Ты решительно не желаешь есть? — рассердившись, прикрикнул на нее Пишта. — Отвечай!

— Если останется кусочек, я съем, — тихо, покорно отвечала она.

Ее покорность тронула мягкосердечного Пишту до глубины души. Это было то единственное, что влекло его к ней неотразимо.

— Ну, будет тебе, перестань дурить, — сказал он, почти что расчувствовавшись. — Без тебя и я не стану есть, — просто кусок в рот не идет.

И он отложил нож и вилку, показывая тем, что есть не в силах. На белой скатерти лежали два колющих столовых предмета, скрещенные, неподвижные, как оружие средневековых рыцарей, сложенное в знак преклонения к ногам прекрасной дамы.

— В «Трех розах» и без меня кусок идет в рот?

— Да ведь это совсем другое дело. Тебя же там нет.

— Скоро меня не будет и здесь. Тебе следует к этому привыкать.

— К чему?

Эржике невольно обернулась, чтоб по лицу супруга увидеть, не притворяется ли он.

— Разве ты забыл, что я давеча сказала? — несколько смешавшись, неуверенно спросила она.

— А что ты сказала?

— Что мы разводимся, — сдавленным голосом проговорила Эржике и сделала столь ловкое движение головой, что сноп прекрасных волос, не поддерживаемый более шпильками, рассыпался по плечам, прикрыв вспыхнувшее личико. (Какой губительной силой обладает такое сокровище!)

— Да, что-то такое припоминаю, — с деланным безразличием обронил Пишта. — Ты решила бесповоротно?

— Вот увидишь.

— Хорошо, мы это еще обсудим, — сказал он, продолжая притворяться равнодушным. — Но, прошу тебя, сядь, поешь немного.

Он резко поднялся, чтобы взять ее за плечи и силой усадить за стол.

Эржике взвизгнула и отскочила.

— Ах, не прикасайся ко мне. Не смей! Уж лучше я сама сяду, только бы ты не прикасался к моему телу.

И она уселась за стол так неловко и робко, словно девочка-подросток, только полчаса назад побывавшая на sacré-coeur[20].

Пишта сам положил ей на тарелку утиную ножку и крылышко.

— Вот преотличный кусок. И этот тоже. Ты ведь проголодалась. Поешь и выпей немножко винца.

Эржике с аппетитом съела ножку и крылышко и действительно выпила полрюмки вина.

— А со мной даже не чокнешься?

Эржике на миг призадумалась, потом качнула головой, будто хотела отрицательно потрясти ею, но на полдороги остановилась и, склонившись (словно поникшая на кусте роза), зажмурив большие лукавые глаза, стукнула рюмкой о рюмку Пишты.

— Да святится мир! — торжественно возгласил Морони.

— О нет! Так скоро? Это невозможно. Ты же знаешь, что между нами неодолимая преграда.

— Преграда? Какая?

— Твои прогулки в корчму.

— Ты опять? Ах, детка, не будь же такой своенравной.

И Пишта, этот злодей и проказник, воровато протягивает сзади свою длиннющую руку к жениной шее, к тому месту, где розовая бороздка сбегает за лиф. Она почти незаметна, эта обольстительная ложбинка, покрытая у короны волос мелкими завитками, которые мягче и нежнее шелка. Их-то и начал теребить Пишта.

— Больно! Не дергай меня за волосы!

— Я не дергаю. Ведь к телу твоему прикасаться нельзя — ты запретила. Но что-то мне все-таки можно. И я не отпущу тебя до тех пор, пока ты не пообещаешь со мной помириться.

— Разбойник!

— Мир или война?

— Мир, мир! Лучше уж мир, чем остаться без волос.

— Ну, раз мир, дозвольте один поцелуй.

— Ого! Нет, мой милый, так мира не заключают.

— А как? Научи!

— Как вы невежественны! (На губах у Эржике играет коварная улыбка.) Обычно, мой друг, при заключении мира каждая из воюющих сторон идет на кое-какие уступки.

— Как же, как же: чтоб коза была сыта и капуста цела.

— Вот именно. Сейчас я изложу свои пропозиции.

— Послушаем!

— Вы получаете два дня в неделю, но я остаюсь в одиночестве всего лишь один день.

— Как это может быть? — округлил глаза Морони.

— Колумбово яйцо. Раз в неделю вам дозволяется ужинать вне дома. А второй раз вы приглашаете к нам на ужин вашего друга Пишту Тоота. Нравится вам идея?

— Идея великолепна. Ну что ж, ну что ж, — весьма довольный таким оборотом дела, смеясь, отозвался Морони. — Вот и получается, что и коза сыта, и капуста цела. Просто чудесно, когда у тебя такая умница-жена.

Некоторое время они спорили о том, кто коза, а кто капуста, но тут у них стали слипаться глаза, капуста поцеловала козу, а коза капусту — таков был сладостный конец их первой семейной бури.

С тех пор Пишта Тоот бывал зван к госпоже и господину Морони каждую среду. Более того, осенью, в день ангела Эржебет, Морони преподнес своей умненькой женушке прелестный гранатовый браслет. Эржике так умилилась, что бросилась мужу на шею.

— Ах, мой котик, мой ненаглядный! Как ты мил, как ты добр! Но я не хочу оставаться в долгу. Разрешаю тебе отныне в впредь дважды в неделю приводить к нам Пишту Тоота.

Морони так расчувствовался, что, целуя поочередно все десять пальчиков великодушной жены, только и смог вымолвить: — О, душенька, душенька моя! Пишта Тоот был собой недурен, галантен и относился к джентльменам той породы, которая представляет собой нечто среднее между истинно светским молодым человеком и провинциальным сердцеедом. Из этого определения следует, что Пишта Тоот усвоил замашки обоих стилей, как, скажем, мул, повадки которого изобличают в нем одновременно и осла и лошадь. Он гордился своими изящно обкуренными трубками, но был знаток и более высокого, более изысканного спорта. Знал, например, сколько предков желательно иметь для того, чтобы получить камергера, и где полагается носить камергерский ключ; какие льготы жалуются кавалерам тех или иных орденов, и имел некоторое представление о том, в каком духе в Париже, в Сен-Жерменском предместье, ведут диалог маркизы и виконты легитимистского толка. Знал он об этом, разумеется, исключительно из романов, однако знал. Одним словом, Пишта Тоот был ни слишком плох, ни слишком хорош — этакий, если угодно, бесцветный чудак. Поступки его попеременно отличали то деликатность, то наглость, а в душе в ближайшем соседстве уживались тиранство и справедливость, будто керосин и духи в одном ящике.

Что касается прочего, то у него были сносные манеры, сносный дядюшка и сносный портной — святая троица, столь необходимая нашей ветреной молодежи.

Чтоб иметь какое-нибудь занятие, он нес службу вице-нотариуса в благородном комитате * Гёмёр. Правда, для названное должности он был несколько староват (ему перевалило уже за тридцать), но это нисколько ему не вредило в обществе — ни в глазах прекрасного, ни в глазах сильного пола, и нимб его не тускнел, ибо родной дядюшка Пишты был значительно старше (пожилому господину перевалило за семьдесят), и по этой причине Пиште Тооту ослепительно улыбалось весьма солидное состояние.

Дядюшка, который среди бесчисленных Тоотов был отмечен в «городе фляг» прозвищем «Обжора Тоот», снискал себе репутацию величайшего гурмана, причем недоброжелатели утверждали, что его живот — его бог, а доброжелатели, что старик помрет не иначе как от удара (святая правда, только — когда?).

И в самом деле, Обжора Тоот тратил свое огромное состояние на пиршества. Он держал первоклассного повара (того, что прежде служил у графов Андраши *) и, что ни день, приглашал к столу восемь голодных школяров. Иные смертные не удостоились этой чести ни разу. Господа не умеют есть, — говаривал старый Тоот. — Они фокусничают, ковыряют, привередничают. Зато ненасытные школяры доставляли ему ни с чем не сравнимое удовольствие.

Как только начинался учебный год, старик вносил в список всех школяров, затем разделял их на тридцать групп, в каждую из которых входило восемь душ. Группы обедали у него по очереди; всем школярам вменялось в обязанность накануне своего обеденного дня участвовать в составлении меню. Каждый должен был написать на отдельном листке кушанье, которое желал бы отведать на следующий день, и до вечера вручить свой листок повару; повар, принимая означенный документ, разражался отчаянной бранью и, разделывая под орех его подателя, не забывал помянуть, что прежде служил у графов Андраши.

Нанизав на нитку, повар относил эти листки своему господину, который перед отходом ко сну обозревал их самым внимательным образом, так что все многообразие кушаний как бы проплывало перед его желудочным взором; из них-то он и составлял меню завтрашнего обеда. Если в гастрономических пожеланиях какого-либо школяра вдруг мелькала неожиданная идея, на следующий день удачливый гастроном находил под салфеткой награду — серебряный форинт. Разумеется, вся протестантская гимназия в течение целого года денно и нощно ломала голову, измышляя всевозможные необыкновенные блюда, дабы потрафить изощренному вкусу досточтимого Дёрдя Тоота.

«Племянник Пишта», который участвовал в этих любопытнейших трапезах десятым и ежедневно выслушивал неизменное присловье дядюшки Дёрдя, подстегивавшее волчий аппетит школяров: «Ешьте, мальчики, стряпню моего повара, да помните, что этот плут прежде служил у графов Андраши!» — Пишта, естественно, предпочитал им ужины в «Трех розах», а в особенности, кухню госпожи Морони.

Мало-помалу он сделался в доме друга своим человеком, и даже сама очаровательная хозяйка стала оказывать знаки дружеского внимания этому «злодею», как она его сперва называла. Над молодой четой царила вечная весна, ни единая ссора из-за «Трех роз» не омрачала супружеского счастья. Эржике так далеко зашла в своей уступчивости, что с наступлением томительных зимних вечеров подарила. Пиште Тооту еще один день в неделю, а Морони, не зная, как отблагодарить жену, великодушно отказался от своего единственного законного дня.

— Ведь я хожу в «Розы» единственно из-за Пишты. И будет гораздо лучше, если он в этот день станет приходить к нам. Дома куда уютней. И тебе не так скучно, душенька. Пишта у нас мастер болтать вздор. Иной раз такое нагородит…

Одним словом, Пишта Тоот стал непременным и желанным гостем, являвшимся всегда к ужину. Он приобщился даже к хозяйственным заботам гостеприимного семейства, отсылая к ним все свои охотничьи трофеи: кабанов, косуль и зайцев. А в конце февраля, приобретя два бочонка старого, выдержанного бака-тора, он отправил его к Морони — это был, разумеется, вполне корректный поступок, ибо нельзя же постоянно пить вино приятеля.

Пишта Тоот был веселый, забавный и непринужденный собеседник. Он умел уморительно рассказывать о своих приключениях и был мастер отпускать пикантные и едкие замечания о ближних обоего пола. Эржике по вечерам хохотала до слез, а Морони, проводив друга, не уставал повторять:

— Ах, какой сорванец этот Пишта, душенька! Не правда ли, он очень мил?

Эржике в ответ лишь кивала головкой: дескать, действительно, мил.

Веки у Морони иной раз тяжелели, и тогда Пишта Тоот несколько часов кряду один развлекал разговорами его жену, и беседы их длились далеко за полночь; иногда он держал ей нитки, а Морони, вдруг встряхнувшись от сна, говорил, улыбаясь:

— Ну что за прелесть этот Пишта!

Они и в самом деле сильно привязались друг к другу. Господин вице-нотариус Тоот даже утром выскакивал иной раз из комитатской управы и забегал на минутку к Пиште. Дома он его, конечно, не заставал, но что за беда! Поболтать минуту-другую с Эржике тоже удовольствие немалое. Спору нет, хороша и мила была госпожа Морони.

Так и текла их жизнь, безмятежная, тихая, без каких-либо происшествий. Да и что, собственно, может произойти в маленьком провинциальном городишке? Балы прекратились.

Впрочем, Эржике не очень-то к ним благоволила. И вот тут-то злая молва, — которую следовало бы изображать по меньшей мере со сто одним глазом (если у Аргуса было сто), с языком, острым, как дамасский кинжал, с ногами, резвыми, как ноги серны, и ушами, длинными, как уши осла, — вот тут-то злая молва насторожилась. «Отчего ее не видно на балах? Так молода, а засела дома. Тут должна быть какая-то причина». Впрочем, если б Эржике увлекалась балами, злая молва и тут нашла бы, за что ухватиться. «Отчего она не пропустит ни единого бала? Только-только успели пожениться, а у нее одни балы на уме. Тут должна быть какая-то причина».

Но вот кончился пост. Злая молва отыскала причину, отчего Пишта Морони перестал бывать в кабаке. Очень просто — там не бывает Пишта Тоот. А почему не бывает Пишта Тоот?

Ничего нет тайного, что не стало бы явным. Но говорить об этом следует шепотком, а не вслух.

Злая молва уверенно шла по следу, как хорошо отдохнувший легавый пес.

…Сначала был найден первый след (это был след большого охотничьего сапога), затем второй (то был след маленького, изящного башмачка); ну, а пустоту между ними легко заполнила злая молва — ведь голова, вооруженная сто одним глазом, весьма и весьма изобретательна.

Боже мой, чего-чего не плели о них досужие языки! И притом повсеместно — от провинциальных гостиных с мебелью, обитой репсом, где оттоманки и кресла убраны вязаными дорожками и салфетками, а воздух насыщен запахом айвы, уложенной на старинном шкафу, вплоть до общих залов в трактирах, включая и кондитерскую Нишкальского возле «Трех роз», куда (вообразив, будто это гора Геллерт *) собираются к полднику дамы преклонного возраста.

Из этой-то болтовни, подстегнувшей сплетню, и родилось событие, поистине скандальное: распечатав пригласительный билет на пикник, который дворянская молодежь комитата устраивала в конце мая в Сабадкайском лесу, Морони прочел следующее: «…устроители просят почтить своим присутствием господина Иштвана Морони». И ничего больше!

Слова «и его семью» были вычеркнуты из текста жирным росчерком пера.

Весь мир закружился у Морони перед глазами.

— Кто, кто мог это сделать? — бледнея, прохрипел он. — Что это значит?

В жилах Морони струилась медлительная, истинно азиатская кровь. Но зачеркнутые слова взвинтили его мгновенно и необычайно. Как посмели вычеркнуть его Эржике?!

Первым побуждением Морони было бежать к Пиште Тооту и просить у него совета. Он немедленно бросился за шляпой, которую оставил на рояле в гостиной; сейчас там стучала швейная машина — именно сегодня госпожа Добош, славившаяся далеко окрест как непревзойденная модистка, шила Эржике туалет для пресловутого пикника. Там валялись раскроенные, сметанные куски тонкой атласной ткани; совершенно бесформенные порознь, но соединенные на обворожительном стане очаровательной женщины, они являли собой воплощение изящества. Ах, с какой злорадной усмешкой глядели сейчас на него брошенные в кучу кружева, воланы, буфы и ленты! А швейная машина, мрачно и таинственно гудя, как будто жужжала: «Спокойно, Понятовский! * Спокойно, спокойно!»

Где-то когда-то в присутствии Пишты рассказывали, что всякий раз, когда Понятовский входил в раж, его верный оруженосец дергал его за ментик и предупреждал; «Спокойно, Понятовский!»

От Эржике не укрылось волнение мужа.

— Куда ты, Пишта?

— У меня дела в городе.

— Когда ты вернешься? — с беспокойством спросила она.

— Одному богу известно, — лаконично ответил он.

— Но ведь скоро обед.

— Что ж, обедайте!

— Может быть, ты что-нибудь потерял?

— Может быть.

Морони хлопнул дверью и, яростно жестикулируя, широким шагом направился прямо к Дёрдю Тооту; он застал старика и всю компанию школяров за обеденным столом, но Пишты Тоота там не было.

— Пишты здесь нет?

Старый Дёрдь, известный прямотою речи и даже резкостью, ответил сердито:

— Нет его, нет. Сидит в «Трех розах», обедает с гостем. Приехал к нему из Будапешта еще один приятель.

— Кто такой?

— Да тот завзятый кутила, придурковатый, — граф Кожибровский.

— Депутат?

— Он самый.

— Его послал мне сам бог. Как раз депутат мне и нужен.

Старый господин из-под зеленого козырька глянул на Морони с удивлением; только сейчас он заметил, что лицо Пишты свирепо и глаза налиты кровью. Старик смекнул: случилось недоброе.

— Что с тобою стряслось, малыш?

Пишта отвел старика в сторонку и показал ему приглашение на пикник.

— Вы видите: слова «и вашу семью» зачеркнуты, — прохрипел он с угрозой. — Честь моя запятнана.

— Вот как? — насмешливо процедил Обжора Тоот. — Теперь мне понятно, зачем тебе депутат. Когда разбито окно, ищут стекольщика, когда прореха на сапогах, ищут холодного сапожника, а когда пятно на чести — нужен депутат. Ступай, сынок, ищи, кого тебе нужно. Они в «Трех розах».

— А вы, сударь, не могли бы дать мне совет?

Дёрдь Тоот скроил преглупейшую рожу, его кустистые брови взлетели вверх, чуть не перемахнув через лысую макушку.

— Я? Где мне теперь разбираться в ваших делишках. В них замешаны бабы. А мои золотые деньки давно прошли. Вот уже полтора десятка лет, как не волнует меня таинственное шуршание юбок. Все это вздор. Ты мне вот что скажи: хорош ли у тебя аппетит? Хорош, говоришь? Тогда все в порядке. Ступай домой и спокойно поешь. Когда проголодаешься, поешь еще. Нагляделся я в жизни за семьдесят лет всякой всячины, и знаешь, к чему я пришел? В этом мире есть одна только ценная вещь — исправный аппетит. Все прочие ваши дела, сынок, мне уже непонятны. Так ты говоришь, что в приглашении вычеркнуто несколько слов? Какая-то жалкая чернильная клякса. Стоит ли портить кровь из-за этакой малости? Ты утверждаешь, будто в зачеркнутых словах твоя жена… Да ведь это ж листок бумаги! А жена твоя со всеми ее потрохами не в листке, а в собственных юбках и корсете, и ты ее всегда там найдешь. Чего же ты ищешь, поборник добродетели? Мне вот понятно отчаянье моего повара, который прежде служил у графов Андраши, потому что нынче утром в кухню пробралась кошка и дочиста съела сметану для блинчиков. Сметаны у нас теперь нет. А чего, скажи на милость, нет у тебя? Что ты ищешь и чего хочешь?

— Прежде всего, я хочу получить разъяснение от устроителей пикника, — сдавленным голосом отвечал Морони.

— Разъяснение или объяснение? — резко спросил старик.

— Это одно и то же.

— Это не одно и то же. Объяснения они дадут, разъяснения никогда.

— Я вас не понимаю.

— Они никогда не скажут правды. Это учтивые светские господа. Но, может быть, ты вовсе не хочешь правды? Ты ведь жаждешь крови или чего-нибудь в этом роде. Знаю я вас, молодых.

— Нет, я хочу правды.

— Ну, и прекрасно, мой мальчик. Для этого не нужны секунданты. У меня есть собственная сыскная полиция — парни, скажу тебе, что надо. Если существует истинная причина, мы ее сейчас и узнаем. Ну-ка, стань за этой дверью, а я ее слегка приоткрою, и ты все услышишь собственными ушами. А теперь отпусти меня к моим школярам.

Морони повиновался; в голове его был хаос, мысли путались и кружились, обгоняя одна другую, так что он сам не знал, что творит. А старый Тоот тем временем вернулся к школярам.

— Ну как, не соскучились, детки? — спросил он. — А мы там с Морони побеседовали маленько. Славный он человек, а жена его еще лучше. Красавица, не правда ли? Кто из вас ее знает?

О, госпожу Морони знали все. Да и можно ли было ее не знать! Все они до единого посвящали ей стихи, кто в ямбах, а кто в гекзаметрах.

— Ай-я-яй, лоботрясы! Вижу я, что вы прилежно почитываете Овидиевы «Amres»[21]. Эй, Дюси Беке, ты-то почему краснеешь? Ну-ка, подойди ко мне, греховодник, и я щелкну тебя по лбу! Но готов биться об заклад на новую пенковую трубку, что ни одному из вас невдомек, какая сплетня гуляет по городу об этой прекрасной даме.

Мишка Отрокочи, самый маленький школяр, тут же поднял вверх два пальца, как обычно делают в классе, желая ответить на вопрос учителя, и, торопясь, визгливым, тоненьким голоском выкрикнул:

— Я знаю!

Дядюшка Тоот начал подшучивать над Мишкой;

— Стоп, балденок! Откуда тебе знать? Захотелось получить пенковую трубку? Ну и ну, вы только поглядите на него! Так и быть, трубку ты получишь, хотя и не дорос. Если знаешь, получишь— я своему слову хозяин. А теперь говори.

— Прошу прощения, дядюшка Тоот, но ходят слухи, что в госпожу Морони влюблен Пишта Тоот, а госпожа Морони влюблена в Пишту Тоота.

— Ах ты, лопух! Как ты смеешь болтать этакий вздор! — вскричал господин Дёрдь, вспыхнув неукротимым гневом. — Сейчас я принесу плеть!

И старый господин засеменил в соседнюю комнату (Мишка Отрокочи, само собой, не стал дожидаться, пока он оттуда выйдет) и обратился к застывшему в оцепенении Морони:

— Теперь ты знаешь, почему руками устроителей пикника дамы нашего города вычеркнули слова «и вашу семью», хотя эти дамы вовсе не так хороши, но и не более добродетельны, чем твоя жена. Вот тебе объяснение, сынок, а теперь, если хочешь, можешь послать секундантов за разъяснением.

Морони нужна была ясность — сейчас он ее имел. Морони нужна была правда — что ж, он ее получил. Вот она, правда. От нее не уйти. Голова его гудела, как колокол; он скрипнул зубами, будто готовясь кого-то съесть, но не произнес ни единого слова. Неверными шагами, словно сомнамбула, он долго спускался по лестнице и, сдерживая кипевшее в душе возбуждение, едва слышно бормотал: «Спокойно, Понятовский, спокойно!»

— К черту спокойствие! — вдруг оборвал он самого себя. — Я ему все кости переломаю.

Внизу, поперек лестницы, в сладкой дреме забылся волкодав. Морони в рассеянности наступил на него. Волкодав зарычал, вытянул шею, пытаясь ухватить обидчика за ногу, но Морони отскочил, а пес был ленив, не погнался за ним и преспокойно улегся опять.

«Каков философ!» — подумал Морони. Он вообразил себе неприятное состояние, если б пес вцепился в его икру. Тогда у него было бы не одно несчастье, а целых два. Гм, гм… а ведь могло бы случиться и три, и четыре. Ей-богу, не так уж плохо, что несчастье всего одно…

В воротах он снял шляпу. Прохладный майский ветерок слегка освежил разгоряченную голову; сутолока, царившая на рыночной площади, оживленный ритм дня успокаивающе подействовали на его нервы, и мысли его потекли в таком направлении:

«Ну, а это, какое же это несчастье? О чем, в сущности, речь? (С задумчивым видом он уселся на окрашенную в зеленый цвет скамью перед кондитерской Пишкальского.) Говорят, что Пишта влюблен в мою жену. Она ему нравится. Ну, и что же? Не из дерева же он сделан, чтоб устоять перед такой обольстительной женщиной. Да и кому она не нравится? Если б я стал закалывать и стрелять всех, кому нравится моя жена, мне пришлось бы истребить половину города. А уж этого и король так не оставил бы. Ну, не глупость ли с моей стороны — желать переломать кости Пиште Тооту! Хорош бы я был, если бы набросился на своего самого близкого друга — без всякой на то причины. Выбраню его и откажу от дома — это будет вполне по-джентльменски. Тут все ясно, как день, но вот закавыка: говорят, что и жена моя влюблена в Пишту. Если б не это! (Он вздохнул, понурил голову и стал водить тростью по песку, выковыривая и перекатывая мелкие камешки.) Пишта, безусловно, в этом не виноват. Он-то здесь ни при чем. Кто ж тогда виноват? Эржике? Ах, бедняжка, она-то что могла с собой поделать? И как было устоять ее нежному хрупкому сердечку, когда я сам обожал этого злодея! Выходит, я один кругом виноват, ведь это я навязал ей Пишту Тоота. Господи, какой я осел, какой осел!

Прохожие могли наблюдать, как он яростно колотит себя в грудь кулаком и при этом десять раз кряду повторяет: «Я осел, я, я осел». (Жаль, что не оказалось там попугая — он бы охотно подтвердил это.)

Вероятно, монолог этот затянулся бы еще надолго, не отвлеки Морони его собственная кухарка Погач; она приближалась, вихляя бедрами и размахивая огромной веткой цветущей акации.

— Добрый день, ваша милость, — приветствовала она его. — Долгонько дожидались мы вас к обеду, так что даже все варево остыло.

— Я был занят, мамаша. (Так вместо традиционного «тетушка» в Римасомбате обращаются к простолюдинкам.) — Куда это вы ходили, почтеннейшая?

— До Сабони. (Так говорят в Римасомбате вместо того, чтоб сказать «к Сабо».)

— А зачем вам, почтеннейшая, понадобился Сабо? (Сабо был не кто иной, как содержатель «Трех роз».)

— Я относила письмо господину Тооту.

— От кого?

Мамаша Погач стыдливо вытерла рот концом красного головного платка, потом вдруг, приняв важный вид и высоко вскинув брови, приложила два толстых пальца к ярко накрашенным губам.

— Мой рот на замке, — заявила она.

— Это тоже неплохо, мамаша Погач. Ну, ступайте вперед, а я приду вслед за вами.

Он встал со скамьи и без какой-либо определенной цели поплелся на противоположный конец рынка. Сомнений не было: Эржике писала Пиште. Итак, они уже состоят в переписке. Но позвольте, переписка ведь может быть совершенно невинной! Эржике может просить у Пишты ноты, книгу и мало ли что еще. Возможно, наконец, что она просто справляется о муже, который ушел сегодня из дома не совсем обычным образом.

Погруженный в тяжелые думы, он подошел к «Трем розам» — там гремела музыка. Пишта Тоот развлекался с Кожибровским! Пусть его развлекается… Вместе уж им не развлекаться — он, Морони, порывает с Тоотом навеки.

При этой мысли сердце у Морони сжалось, но, подавив неуместную слабость, он прошествовал мимо трактира и направил свои стопы домой. Но тут обольстительные ароматы из кухни, просочившись на улицу, понеслись за ним вдогонку, и он ощутил нестерпимый голод. В желудке у него заурчало, а когда подает голос желудок, это явный признак того, что душа обрела покой.

Но едва щекочущий запах жаркого исчез, смытый новыми потоками воздуха, вновь заговорила душа.

«Ба! (И Пишта хлопнул себя по лбу.) Я ведь должен потребовать удовлетворения у распорядителей пикника. Вот именно. Пишту я к ним послать не могу, но застану в «Трех розах» Кожибровского».

Он вернулся и отворил дверь в трактир. Там дым стоял коромыслом: кутеж был в самом разгаре. Весь пол был залит вином. У двери играл цыганский оркестр Йошки Пондро. (Первый оркестр сегодня в Пелшёце, играет на свадьбе Кати Гилети.) За круглым столом, уже основательно уставленном бутылками, расположилась вся честная компания, с взъерошенными волосами, с багрово-сизыми физиономиями. Пишта Тоот сидел без пиджака, утопив локти в луже красного вина, а Кожибровский в этот самый момент шмякнул о железную печку цилиндр, наполненный вином до самых краев. Он так и хрястнул — одно удовольствие было слышать. Кто был там еще? Пали Лендел, Гедеон Четнеки и Дюрка Фекете. Все как на подбор. Лаци Коротноки стоял перед Йошкой Пондро и, кривляясь, импровизировал душераздирающую песню, мелодию которой бедняга-цыган должен был угадать неведомо как.

Низкий сиплый голос выводил ее на ощупь, будто жаворонок-птенец вылупливался из яйца.

Пахать мне надо землю весной,

Но кто же знает, где он, плуг мой

Сам бог не ведает, где плуг мой,

Видать, не сыщется этой весной.

Тут он сбился, несколько раз прохрипел: «Эх-хха!» — затем хлопнул по плечу виолончелиста и, пошатнувшись, привалился к стене.

— Честью клянусь, не сыщется… Честью своей дворянской клянусь…

Потом он стал сползать на пол, чудом каким-то удержался и снова шагнул к цыгану, продолжая петь:

В Лошонце есть у меня клок земли,

В Путноке где-то ярмо лежит,

В Пелшёц вола моего увели,

Дышло, хомут в Дярмат свезли.

— О-ля-ля! Пишта Морони явился!

Все собутыльники повскакали с мест. Пали Лендел на радостях запустил солонкой в контрабас:

— Музыка, стоп?

Пишта Тоот бросился на шею Морони и, целуя его, приговаривал:

— Ты молодчина, Пишта. Наконец ты с нами. Пишта!

— Вот это дело! — заорал Кожибровский диким голосом, напоминавшим рев бегемота. — Десять дюжин шампанского!

Официанты, однако, не шелохнулись. Им был уже известен широкий размах и тощий бумажник почтенного гуляки.

Невнимание официантов нисколько не смутило графа, он потряс руку Морони, затем с какой-то животною силой схватил зубами огромное кресло за отпоровшуюся кожаную ленту и, лихо приплясывая, с шутливым почтением поставил его к столу для Пишты Морони.

— Садись, дружище! Э-э, что за бес в тебя вселился? Что ты корчишь постную мину?

Морони сдвинул брови и отстранил протянутый стакан.

— Я не пью!

— Ты и со мной не хочешь чокнуться? — дружески-ласково спросил его Пишта Тоот.

— Не хочу, — угрюмо буркнул Морони. (Он чуть не сказал: «Именно с тобой не хочу!» — но вовремя проглотил эти слова.)

— Да ну, не дури, — приставал Пали Лендел, — не притворяйся овечкой, старый волчище!

Все братство напустилось на Морони, осыпая его упреками в измене, даже Лаци Коротноки был тут как тут, а пузатый коротышка Четнеки вытащил из кармана кастет и пригрозил пустить его в ход, если Морони сейчас же не выпьет. Только Дюри Фекете был занят иными делами: поймав ангорскую кошку Зизи, любимицу дочери трактирщика (Неллике Сабо), он насильно открыл ей рот, а теперь накачивал шампанским. Бедная кошка царапалась и чихала, но мяукать не могла.

Морони упрямо отказывался, твердя, что у него слишком серьезное дело и пить он не станет, тем более что сегодня еще не ел.

— Все вздор! Нет на свете серьезных дел! На свете одно лишь серьезное дело — смерть.

— Это дело — вопрос чести! — выпалил Морони, не устояв под градом вопросов. — Я затем и пришел, чтоб получить у вас совет. Прошу тебя, Кожибровский и… тебя… — добавил он, слегка запнувшись и окидывая взглядом сидевших за столом, — Четнеки. Отойдем на минуту в сторонку.

Названные господа, сразу посерьезнев, поднялись со своих мест. Вопрос чести! Это уже не шутка. В одну минуту оба советчика протрезвились. Зато Пишта Тоот, глубоко уязвленный, строптиво подвинул стул к стене. Чем объяснить, что Морони позвал не его?

Йошка Пондро меж тем не зевал и, лишь только заметил, что двоих господ куда-то уводит третий, тотчас отбросил смычок. Э-гей, песню побоку, скорей за тарелку — она стояла перед альтистом, потому что альтист обычно обходил с нею круг; во сейчас альтист по неизвестной причине не заметил движения среди господ. «Раззява несчастный!» — Пондро пронзил его уничтожающим взглядом.

Четнеки бросил в тарелку пять форинтов, Пишта Тоот — десять, а хитрец Кожибровский внезапно вспылил:

— Да ну тебя к черту! Я ведь только что дал сотню! — И, как бы жалуясь собутыльникам, добавил: — В жизни не видывал такого бесстыжего попрошайки, как этот Пондро!

Затем, пошарив в кармане брюк, он выудил оттуда шестифиллеровую монетку, зубами перекусил ее надвое, словно миндаль, и одну половину швырнул в тарелку.

— Получай!

Жест был истинно барский. Такой жест импонировал даже первой скрипке. Приятели улыбались, но примаш * вдруг залился краской, и страшные мысли закипели у него в голове.

— Шотню? Шотню? — взорвался он наконец. — Видел я эту шотню? Ах, гошподи, накажи проклятого альтишта. Единственный раж не шунул ему в пальцы мухи, и вот…

— Какой мухи? — полюбопытствовал Кожибровский.

Ему растолковали: в дрянном оркестришке Пондро должность казначея выполняет альтист, а контролером при нем — простая домашняя муха. В правой руке у альтиста тарелка, в трех пальцах левой — живая муха; возвращаясь с тарелкой, альтист обязан у всех на глазах выпустить ее целой и невредимой. Живая муха — красноречивое свидетельство, что казначей на руку чист, ибо, коснись он пальцами денег, муха была б такова.

— Пойдемте же наконец.

Трое господ уединились в противоположном углу просторного зала, и Морони принялся излагать свою обиду; посовещаться всерьез, однако, не удавалось из-за проделки Кожибровского: цыгане, узнав о пропавшей сотне, начали такую баталию, устроили такой кавардак, что игнорировать их было невозможно.

Альтист Тони Мурка божился, что не крал, что господин граф не давал ему сотни, господин граф дал всего только форинт, но старый Пондро не склонен был верить в честность Тони Мурки.

— Я тебя раздену! — визжал взбеленившийся Йошка Пондро.

И раздел бы, учинил бы форменный обыск, не вмешайся официанты, которые разъяснили бесновавшемуся Пондро, что благородный граф Кожибровский мастер выделывать шутки, что шуток у графа густо, а денег в карманах пусто. И вообще досточтимый граф способен скорее выкинуть шутку, чем сотню.

Наконец Кожибровский и Нетнеки могли посвятить все внимание фактическим обстоятельства дела. Граф с исключительной педантичностью исследовал corpus delicti[22] — иными словами, приглашение на пикник — как врач исследует открытую рану.

— Выеденного яйца не стоит! — С души Морони, казалось, свалился тяжелый камень.

— Вы полагаете? — негромко спросил он.

— Пустяки! — подтвердил Кожибровский. — В нынешней стадии — сущие пустяки. Следует, однако, учесть, что этот вопрос, ввиду его исключительно деликатного свойства, может получить дальнейшее развитие, так что тут возможны кое-какие последствия. Однако в настоящий момент речь идет о невозможности обойти простейшее требование объяснений.

Граф выражался педантично и точно, словно профессор, сообщающий с университетской кафедры об инциденте, который имеет непосредственное касательство к его научным интересам.

Четнеки лишь утвердительно кивал головой.

— Вот именно, именно. Уж если кто-нибудь разбирается, так это граф.

— Кто у них главный распорядитель? К нему-то и следует обратиться прежде всего.

— Молодой барон Миклош Узанци.

— Где он живет?

— Неподалеку.

— Тогда в путь. А ты, Пишта, не двигайся с места. Жди нас здесь.

Они застегнулись на все пуговицы, официант смахнул с них пылинки и пепел сигар. Перед зеркалом, обрамленным тюлем, они привели в порядок волосы и галстуки, сползшие набок, натянули перчатки, как и подобает джентльменам, выполняющим столь серьезное поручение, и удалились, крикнув с порога:

— Мы скоро вернемся!

Даже дурак, и тот догадался бы, глядя на их молодцеватый вид, на исполненные достоинства манеры и сделавшиеся серьезными лица, что эти двое отправляются в качестве секундантов по делу, касающемуся чести.

Морони остался один и, расположившись за столиком в левом углу зала, заказал себе обед. Ему подали остатки холодного поросенка и телячьи почки. Голодный как волк, он с жадностью набросился на еду, хотя неугомонная застольная компания то и дело отвлекала его громкими воплями:

— Пересядь к нам, Пишта! Пишта, ты спятил? На кого ты сердишься? Не дури, Пишта!

— Не пересяду, — лаконично, бесстрастным тоном отвечал Морони.

Приятели обиделись. Это был уже casus belli[23]. Кто-то, как видно, жаждет крови. Но поскольку оскорбление наносит приятель, надо обращаться с ним деликатно и мягко. Сперва к нему направили парламентера, каковым явился Дюри Фекете дабы выяснить, отчего Морони не желает пересесть.

Возвращаясь к своему столу, Дюри Фекете недоуменно качал головой.

— Из него ничего не выжмешь. Не пересяду, и точка — весь его ответ. Пишта взбесился!

При этом известии они, то есть Коротноки и Фекете, взбесились тоже. Над головой Морони висела святая картина, изображавшая тогдашнего рожнейского епископа, если смотреть на нее прямо. (Если же поглядеть наискосок — это был портрет Гарибальди.) Дюри Фекете велел подать корзинку сырых яиц, и весельчаки ударили по рукам: кто скорей попадет яйцом в святого пастыря, тот загребет выложенные на стол деньги. Пишта Тоот сидел тихий, подавленный и был нем как могила; когда же приступили к метанию яиц, он решительно запротестовал:

— Не дело так глумиться над портретом епископа. Бог за это накажет!

— А, пустое, — возразил Коротноки, пожав плечами. — Лучше бог, чем десять попов!

И приятели с увлечением стали метать яйца в цель. Те, что не попадали, превращались в яичницу на Пиште Морони, но и от тех, что достигали цели, ему также перепадало несколько брызг.

Справедливый гнев полыхнул в сердце Морони, лицо его побагровело, глаза налились кровью, в висках застучало, ноздри затрепетали. Он схватил стул и только было собрался запустите им в осквернителей, как вдруг поднялся Пишта Тоот и загородил дорогу взбешенному другу.

— Бей меня, старина. Вот я весь перед тобой. Бей — я же знаю, что ты зол на меня. Их не трогай — они дразнят тебя оттого, что любят. Просто обиделись, что ты не хочешь к нам пересесть. Но ты ведь не пересел только из-за меня, я один тому причиной — так пусть же я и отвечу. Вот тебе, старина, моя, голова, вот тебе мое лицо — бей справа, бей слева. Поверь, получить от тебя пощечину мне не больно, а вот этот твой мрачный укоризненный взгляд…

Пишта Тоот говорил с такой кротостью, голос его звучал так проникновенно и мягко, что Пишта Морони не только выпустил стул из рук, но из глаз его выкатились две капельки влаги.

— Молчи, молчи… Ради всего святого, молчи… Твой голос обезоруживает меня, а между тем… Ну, ладно, ладно, я тебя не трону, но сейчас же прекратите эту дурацкую затею с яйцами.

Пишта Тоот собрался ответить, но в эту минуту за окном мелькнул силуэт Кожибровского; граф влетел в трактир, задыхаясь от спешки, и полы его весеннего плаща летели за ним, как два крыла. Рядом, увлеченно жестикулируя, трусил маленький толстый Четнеки.

Морони побледнел и поспешил им навстречу в первый зал, где на столах были красные куверты.

— Ну, что? — хриплым голосом крикнул он еще издали. — Сено или солома?

— Даже лучше, чем сено, — весело отвечал Кожибровский, — целая копна розмарина.

— Что же? — с жадным нетерпением спросил Морони.

— Все уладили самым достойным образом. Кожибровский полез во внутренний карман сюртука, извлек оттуда сложенный вчетверо листок и протянул его Морони.

— Вот честь твоей жены.

— Благодарю, благодарю вас, — бормотал Морони, с жаром пожимая руки секундантам.

Потом он пробежал глазами бумагу. В документе от имени распорядителей пикника было черным по белому сказано, что у них, распорядителей, не было и быть не могло никакого оскорбительного умысла ни против самого Морони, ни против его уважаемой супруги; что же касается зачеркнутых слов, то это произошло отчасти по недоразумению, отчасти по ошибке.

— Я удовлетворен, — сказал Морони, и лицо его тотчас приняло выражение свойственного ему благодушия.

Он еще раз потряс руки обоим секундантам, затем вынул бумажник и преаккуратно вложил в него честь своей жены.

— А теперь слушай, — сказал Кожибровский, увлекая Морони в нишу окна. — Дельце-то шло со скрипом. В воздухе носятся какие-то сплетни.

— Я это знаю.

— Тем лучше. Пока огонь только тлеет, его можно залить кувшином воды.

— Его-то я как раз и схватил за ухо.

— Пишту? — не подумав, выпалил Кожибровский.

— Да нет же. Кувшин.

— Тсс! Поговорим о чем-нибудь другом!

К ним подходил Пишта Тоот, полный решимости продолжать переговоры о мире с того самого места, на котором прервал их приход Кожибровского и Четнеки. И стоило Пиште Тооту интимно, как прежде, положить свою руку на плечо Пишты Морони, стоило ему задушевным тоном произнести «Будь со мной откровенен, Пишта», — и при этом с мольбой заглянуть в глаза, как Морони растаял, все его ожесточение мигом пропало и язык не повернулся бросить убийственные слова: «Прочь, негодяй!» Более того, колесики его рассудка завертелись вспять: «А зачем мне, собственно говоря, ссориться с Пиштой. Спокойно, Понятовский, спокойно! Достаточно того, что с Эржике он не станет видеться. Но почему бы ему не видеться со мной? Итак, с женой моей он встречаться не будет. Ей, возможно, это будет неприятно, зато мне приятно. Осторожность разумна там, где может грозить урон. Если же он не будет встречаться со мной, мне это будет крайне неприятно, но и жене моей от этого приятней не станет. К тому же осторожность тут ни к чему, ибо мне-то никакой урон не грозит. Логика, неопровержимая логика. Скажем, у ребенка отнимают нож, заботясь о том, чтобы он не порезал палец. Но из этого вовсе не следует, что нож непременно надо выкинуть в окно; разумней положить его в карман и потом этим ножом пользоваться».

— Ты мне так и не скажешь, Пишта, чем я тебе не угодил? — продолжал тормошить его Пишта.

— А сам ты не догадываешься? — с расстановкой спросил второй Пишта.

— Нет.

— Ты ни в чем передо мной не провинился? Ну-ка, подумай!

Пишта Тоот смущенно оглянулся на Кожибровского.

— При нем ты можешь говорить все, — поторопился успокоить его Морони. — Ему все известно.

— Я усиленно стараюсь припомнить, — пролепетал Пишта Тоот, склоняя голову набок. (А может, этот проказник попросту притворялся?)

— Вспомни-ка десять заповедей, — со смешком подсказал весельчак Кожибровский. — Среди них ты, может быть, отыщешь свой грех.

— Я не сотворил себе кумира, не украл, не убил.

— Вот дурачок! Есть там еще кое-какие параграфы. Ну, дальше, дальше. Без Писания обойдешься? — Внезапно Кожибровский расхохотался: — Стоп. Приехали.

— Как ты угадал? — встрепенулся Морони, пораженный.

— Поглядите, как этот плутишка вспыхнул! А тебе невдомек? Ну, знаешь, голубчик, бог специально сотворил тебя мужем.

Не мудрено, что при этих словах Пишта Тоот покраснел еще больше. Ну, что за олух этот граф Кожибровский — что ни заметит, все выболтает! Пишта Тоот смешался вконец и стал неловок, как уличенный в проказах школьник. А у Морони опять расходились нервы; он схватил Кожибровского за шапочку от часов (да не дергай же ее, несчастный, ведь на ней нет часов!) и в волнении отвел его в сторонку.

— Как ты думаешь, Янош, от какой заповеди он покраснел?

— О-о, простофиля! Откуда мне знать? Но так как плутишка сообразил поздновато, возьмем заповедь десятую: «Не пожелай у ближнего своего…» — ну, скажем, попугая.

— Хм!

— А теперь хватит, — торжественно возвестил Кожибровский и, став между ними, вкратце изложил историю приглашения на пикник, а затем продолжал: — Что было, прошло и быльем поросло; теперь надо простить. Человек слаб — как сказал один дворянин из Нограда, писавший пиески * (названия я сейчас не припомню). Пусть не будет меж вами вражды, мальчики. Пишта Тоот паинька и вдобавок джентльмен. Поэтому после всего, что произошло, он оставит в покое семейное святилище, ибо на свете, дети мои, столько прекрасных женщин, сколько цветов и ягод в лесу…

Пишта Тоот покаянно закивал головой и протянул руку Морони.

— Даешь честное слово, Пишта?

— Даю честное слово.

— Больше ты не приблизишься к Эржике?

— Никогда в жизни.

После такого заверения Морони тоже протянул руку, совершенно счастливый и растроганный.

— Янош Кожибровский, скорее разбей!

Кожибровский разбил.

— Туш! — крикнул он Пондро.

Оркестр грянул туш, и под его мажорные звуки Пишту Морони с величайшим триумфом повели к круглому столу.

Вот тут уже пошел настоящий кутеж — словно в костер подкинули еще охапку сухого хвороста и огонь вспыхнул ярче прежнего: лилось шампанское, гремели новые песни, пошли проделки одна другой веселее.

Над головами пирующих тикали часы, время от времени били, но бражникам было все равно. В птичнике трактирщика Сабо давно уже спали петухи, пропевшие полночь, когда кому-то вдруг взбрело: «Пойдемте, дадим серенады!» Все стоящие упоминания кутежи в провинциальном городишке кончаются именно так. Смуглые цыгане-музыканты становятся в круг перед окнами безмолвных домишек, где давно спущены жалюзи (сквозь щели которых просачивается на улицу аромат розмарина или пеларгонии); заинтересованная сторона прижимается к стене таким хитроумным образом, что если бы вдруг выглянула она, то не заметила б его, не узнала (как будто она его не узнает!); к тому же гораздо удобней, когда за спиной имеется какая-нибудь опора.

Затем, по знаку, запевается песня; песня звенит так тихо, так нежно, будто журчит вода Римы. В напев ее вплетается сладостное трепетание воздуха, таинственный шелест акаций. А маленькое окошко, которому посвящается песня, так и улыбается, так и смеется в черной ночи. Все же прочие окна вдоль улицы — как угрюмые, завистливые глаза. Изредка какое-нибудь окошко поблизости распахнется и тут же сердито захлопнется.

Но то окошко, заветное, настоящее, не отворяется никогда. Лишь неуверенность грешит любопытством. Ах, да разве ж оно отворится! Ведь спит голубка, спит. Ну и что ж, все равно, все равно.

Нежные звуки все-таки разыщут ее ушко, незаметно проскользнут внутрь. И если ей снятся дурные сны, эти звуки превратят их в сладостные — с верхушки горящего стога, со дна качающегося на гребне волны утлого челнока перенесут ее в сияющий огнями бальный зал; а добрых снов эти звуки не нарушают, они лишь сплетают грезы с действительностью.

Когда же в сонные грезы вплетает песни фея Маймуна, тогда чудится в песнях удивительный вздох, непонятный, томительный стон. Откуда они, как проникают сквозь стены, кто их принес, зачем — увы, знать не дано; но я позволю себе утверждать, что они там, за окном, и звенят, и дрожат, и дышат.

То было настоящее странствие: с низовья Римы, где живет Эмма Беке, предмет воздыхания Дюри Фекете, отправились к Яношским воротам и, по желанию Четнеки, спели ночную серенаду Вильме Петки; затем возвратились на рыночную площадь под окошко красотки госпожи Иштван Фюлёп (тут был замешан малыш Коротноки).

Когда закончили последнюю серенаду, Дюри Фекете обратился к Тооту:

— Ну, а теперь куда, Пишта?

Пишта засучил рукав пальто и мускулистым кулаком свирепо погрозил небу; потом кротко и тихо припал к плечу друга и зарыдал.

— Ты пьян, Пишта.

— Я раб! — с горечью вырвалось у Пишты. — Я собственной рукою отдал свою душу. — И он бросил пылающий ненавистью взгляд на закуривавшего его же сигару Кожибровского. — Он разбивал, — добавил он хрипло. — Он знает все.

Страсти постепенно улеглись. Некоторое время еще злословили об истории, связанной с приглашением на пикник, но вот состоялся и пикник, устроенный в чудесном, тенистом Сабадкайском лесу, простирающемся до самого Ошдьяна. Пикник удался на славу: девицы танцевали до упаду, дамы премило развлекались, но госпожи и господина Морони там не было, а Пишта Тоот не танцевал и ни за кем не ухаживал — словом, вел себя довольно странно.

После пикника потекла прежняя будничная жизнь. Уехал домой Кожибровский, выкинув на прощанье кучу неподражаемых шуток. Войдя в лавку бакалейщика Криковского и узрев у дверей мешок с сырыми кофейными зернами, Кожибровский принял невообразимо серьезный вид и осведомился, «что бы это могло быть». Приказчики переглянулись, и один, растянув губы в коварной ухмылке, ответил: «Кофе, сударь». Кожибровский скроил такую глупую рожу, какую только смог, и надулся. «Дурачь своего деда, — бросил он сердито с порога. — Думаешь, я кофе не видел. Это такая черная жидкость!» Приказчики за бока схватились от смеха и до тех пор рассказывали всем встречным и поперечным, какого в лавку занесло идиота, пока не выяснилось, что это был гениальный Кожибровский, и тогда уже весь город держался за бока, хохоча над приказчиками бакалейщика Криковского.

За день он совершал сотни проказ (которые, строго говоря, отнюдь не к лицу депутату). Некий писатель, друг веселого графа, был также приглашен на пикник. На следующий день шутник повел гостя на рынок, который славился пышными белыми булками и аппетитно запеченными дольками тыквы, и — господи помилуй! — что же он видит? Все рыночные торговки, сколько их там было, сидят и читают запоем. Приятели подходят, писатель смотрит — все торговки до единой уткнулись носами в его собственные книги. Бедняга-литератор сообразил, что над ним подшутили, и яростно спросил у молодушки, привезшей из Зегера черешню:

— За сколько вы подрядились читать? (Крестьянка держала его роман «Магдалина в розах» вверх ногами!)

— За два шестифиллеровика, прошу покорно.

Одним словом, Кожибровский отбыл восвояси и увез с собою писателя, а с его отъездом кончились забавы, разъехались девицы и дамы, слетевшиеся сюда со всей округи; от веселья, царившего в городишке, не осталось следа, кроме вороха пропитанных потом лифов, тюлевых юбок с разорванными рюшками да воспоминаний о проказах Кожибровского. Об этих проказах толковали еще некоторое время, а потом забыли. Наступили тихие, серые дни, не имеющие истории. Господи, как беден событиями провинциальный городишко! Ну, выдворят порой кого-нибудь из казино — впрочем, это случается довольно редко (ибо все эти люди порядочны до одурения); порой девица, снедаемая любовной тоской, возьмет да и бросится в Риму, что тоже не всегда возможно — ведь Рима частенько мелеет так, что малютки-школьницы, скинув на берегу башмачки и вздернув повыше юбчонки, перебираются через Риму вброд, когда надо нарвать четырехлистного клевера для маменек и чистеца для бабушек. Самим же девчушкам больше нравится лесная гвоздика.

Нет, господа (любезные мои читатели), не случается здесь никаких происшествий, а посему не ждите от меня ничего чрезвычайного. Бывает, поссорятся меж собою соседи, наградят друг дружку затрещинами, — вот и все военные действия. На свадебном обеде у Лайошей госпожа Чапо, поймав своего супруга с поличным, когда он жмет под столом ножку смазливенькой шорничихи госпожи Ференц Винга, устраивает такую баталию, что слава о ней разносится по всему городу, — это, если угодно, общественная коррупция. Порой у какого-либо обывателя пропадут копченый окорок и колбасы — вот вам уголовная хроника провинциального городишка, и т. д. и т. д.

Естественно, что о происшествии с Морони еще долго шептались, однако время сделало свое дело, и сплетня поблекла, как блекнет ткань, долго находившаяся на солнце. Супруги Морони жили в мире и согласии — даже горничная Нина ни о чем подозрительном не могла сообщить соседкам.

Пишта Тоот больше там не бывал — в этом сомневаться не приходилось. Да и когда бы ему там бывать? Не мог же Пишта Тоот заявиться к ним, когда Морони сидел дома. Если же он выходил из дому, значит, был с Пиштой Тоотом, а в этом случае Тоот и подавно не мог от него улизнуть. Задумано было жестоко. Беспощадный тюремщик торчал то возле дамы, то возле кавалера. Таким-то вот образом Пишта свято держал свое слово — к тому же весь город знал, что он связал себя словом.

Но если Тоот не бывал у Морони, то и другие у них не бывали. Эржике, как видно, была смущена всем происшедшим и почти не показывалась в публичных местах, разве что на воскресных гуляньях в прекрасном городском саду (славившемся далеко окрест живою изгородью из кустов боярышника), и то лишь в сопровождении мужа или однорукого Билинского, брата Магдалины Билинской, матери Морони; правую руку ему еще в младенчестве — они жили тогда в Эперьеше — откусил разъяренный старый боров, когда дитя, лежавшее в колыбельке, свесило ручонку вниз. Борова, к счастью, вовремя отогнали, в противном случае он сожрал бы, наверно, младенца целиком. С течением времени, впрочем, этот несчастный боров претерпел множество превращений, выступая то в роли хирурга, оперировавшего руку Билинского после битвы при Каполне *, то в роли австрийского драгуна, отсекшего доблестную десницу в кровопролитном сражении.

На этом основании упомянутый Билинский стал одним из вице-президентов общества гонведов *, в заздравных тостах именовался «доблестным инвалидом освободительной войны», во время депутатских выборов был незаменимым вербовщиком голосов, а в гражданской жизни — кадастровым директором.

За исключением Билинского, ни один мужчина не бывал у четы Морони; перестали являться с визитами и дамы. Ох, уж эти злые мегеры! Даже крысам есть чему у них поучиться. Эржике, естественно, была несчастна, хотя виду не подавала. В конце концов удовольствие в высшей степени сомнительное — проводить время в обществе дряхлого кавалера, который Эржике величает сестрицей, изредка играет в марьяж, а в дурном расположении духа не скупится на язвительные намеки по праву родственника, и в обществе собственного супруга, хотя и кроткого, как ягненок, но от этого еще более скучного.

Пока не наступила осень, она мужественно несла свой крест, благопристойно сохраняя видимость внешнего мира; некоторое разнообразие внесли в их жизнь три недели, проведенные в айначкейских купальнях, но вот наступили длинные осенние вечера, и между супругами начались довольно частые схватки.

— Ты обращаешься со мной, как с пленницей… Ты стережешь меня, как турки гаремных невольниц, — с горечью вырывалось иной раз у Эржике.

— Надо было вести себя приличней.

От этих слов Эржике буквально вскипала от гнева:

— Побойся бога, злодей! И ты смеешь говорить, будто я веду себя неприлично?

— Ну что ты, детка! Ведь я храню твою честь как зеницу ока вон там, в столе.

Морони и в самом деле сделался грубоват. (Просто диву даешься, как тускнеет с течением времени нежность медового месяца!) Он часто попрекал ее выходкой распорядителей пикника, и ревность, это зеленоглазое чудовище, как ее тривиально называют, тоже нет-нет да и скалила зубы.

Пишту Морони, однако, не столько заботили ворчание и унылое позевывание прелестной Эржике, сколько неизбывная скорбь Пишты Тоота.

— С этим Пиштой что-то неладно.

И правда, с бедным Пиштой творилось неладное. Он сделался странно меланхоличен и ко всему безучастен. Невеселый, рассеянный, бродил он среди людей, как глухой тетерев во ржи. Новости, развлечения, женщины, всякие прочие наслаждения утратили для него былую притягательность. Он мог целую неделю не бриться и с заросшим щетиной лицом, небрежно одетый, унылой тенью слонялся по улицам. Господи, а ведь какой кавалер был еще недавно! Если же он не слонялся по улицам, поникнув головой, то сидел в кабаке, подавленный, печальный, заказывая цыганам песни — одну другой заунывней, — что раздувают тоску, как дрожжи пампушку. — Нет, не нравится мне этот Пишта!

Целый город судил да рядил, какое несчастье постигло Тоота. Может, влюбился? Вздор, вздор! Будь он влюблен, каждое утро просиживал бы кресло у брадобрея. Может, рассорился с дядей? Пустое, пустое! На прошлой неделе старик передал в руки нотариуса завещание в пользу племянника. Может, какой-нибудь скрытый недуг? Бьюсь об заклад, какой-нибудь солитер.

Что иное могло быть менее правдоподобным! Поэтому Морони тотчас уверовал в солитера и, вопреки энергичным протестам Тоота, насильно привел врача, долженствовавшего изгнать из него упомянутого зверя.

Врач незаметно для пациента искусно и ловко исследовал больного и пришел к заключению, что физический недуг в данном случае места не имеет; вся беда в том, что больной хандрит, и следует опасаться, чтоб хандра не перешла в глубокую меланхолию (от нее погиб и отец Пишты).

Тут уж медицина бессильна. Пусть женится — женитьба вернет ему утраченную жизнерадостность; или хоть влюбится — в конце концов и этого достаточно.

— Так даже лучше, — заметил врач Ференц Пацек, — ибо это не слишком энергическое средство. Я всегда стараюсь избегать чрезмерно сильных средств.

И началось: друзья-собутыльники пытались заманить Пишту в дома, в которых имелись девицы; Пишта, туда, Пишта, сюда, но Пишта лишь выбранил своих доброжелателей — оставьте, дескать, меня в покое; Морони тоже измышлял всевозможные хитроумные планы, дабы увлечь друга в какие-либо нежные сети; однажды, глубоко тронутый его скорбью и оставшись с ним с глазу на глаз в «Трех розах», он решился коснуться вопроса весьма деликатного свойства, от которого у него самого изболелась душа.

— Послушай, Пишта. Давай съездим в Торнайю. Мы можем отправиться туда завтра или послезавтра. Навестим моего тестя. У старика пять дочерей, одна другой краше. Тебе ведь когда-то нравилась моя жена, помнишь?

Пишта кивнул. Он помнил.

— Вот увидишь: все пятеро точь-в-точь, как их сестра. Поедем?

Пишта отрицательно мотнул головой — нет, он не поедет. Морони день ото дня все более озабоченно повторял: «Нет, не нравится мне этот Пишта».

Тем приятней оказался для него вечер, когда однажды в «Трех розах» дядюшка Билинский, заявив, что завтра ему рано вставать, расплатился и ушел, и за круглым столом он и Пишта остались вдвоем. Пишта обратил к нему свое лицо и, как бывало в добрые старые времена, доверительным тоном сказал:

— Не мешало бы нам кутнуть, Пишта!

— Почему бы и нет?

— Послушай, старина, — начал Тоот своим прежним проказливым тоном (у Морони сердце так и подскочило от радости). — Говорят, будто в Лошонц приехал цирк. Лошади — загляденье, представления — чудо, наездницы — глаз не оторвешь. Одна, говорят, просто умопомрачительна. Ты ведь знаешь, я всегда питал слабость к трико. Да и ты от меня не отставал, старый греховодник. Давай-ка махнем тайком в Лошонц и угостим девочек шампанским. Что ты на это скажешь? Ах, pardon, совсем забыл, что вы, сударь, человек женатый! Черт возьми, а нельзя ли, несмотря на священные узы, все-таки совершить небольшой вояж? Жене знать об этом вовсе не обязательно. Что для этого нужно? Чуть-чуть отваги и какой-нибудь мало-мальски подходящий предлог.

Морони был в восторге, и приятели ударили по рукам.

— Едем, старина! Хорош бы я был, если б не поехал ради твоего удовольствия. Мне ведь это легче легкого. Когда мы едем?

— Завтра, вечерним поездом.

— Но ведь мы не попадем на представление.

— Ну и филистер! — захохотал Пишта Тоот (первый раз за полгода). — Поедем завтра вечером, а на представление пойдем послезавтра. Ты, что же, думаешь, эти мисс и леди сидят наготове, нас дожидаются — и мы их в любой момент заполучим? Нет, милый, все эти мисс и леди, конечно же, нарасхват. А вот послезавтра утром мы загодя абонируем их на ужин.

— Yes, my lord![24]

Приятели на том расстались, дав друг другу слово, что проделка навеки останется тайной (потому что жена, — сказал Пишта Морони, — чуткая зверушка). Потом Морони проводил Тоота домой и сам тоже отправился спать. По дороге он встретил Дюри Фекете, возвращавшегося с охоты, и немедленно похвалился предстоящей поездкой.

— Наконец-то наш Пишта стал приходить в себя!

Дома, едва пробудившись от сна, он поставил в известность Эржике, что неотложные служебные дела призывают его в Лошонц, что он уезжает сегодня вечером, а вернется послезавтра, в среду; в чемодан, однако, велел положить рубашек с таким расчетом, чтобы хватило до четверга.

— Ты действительно едешь по делам службы? — вопреки обыкновению, спросила Эржике.

Морони вспыхнул, смутился. Он впервые лгал своей жене.

— А как же, голубка, разумеется!

Больше она не вымолвила ни слова. Лицо ее не отразило ни недовольства, ни сомнения, ни какого-либо иного чувства.

Но фальшь сама обладает и подозрительностью и проницательностью. Фальшь анализирует, таится, трепещет. Морони не давала покоя мысль: почему она спросила, действительно ли он едет по делам службы? Почему она употребила слово действительно? Кажется, в ее тоне промелькнула едва уловимая ирония.

Ах, черт побери, может, и правда у них, у этих женщин, есть какая-то там особая интуиция? Вздор, чепуха! Это приписывают им сумасброды-романисты.

Морони успокоился и с легкой душой, отличающей всякого авантюриста, после шести вечера заторопился на вокзал к поезду на Лошонц. По пути он, остановившись перед домом Дёрдя Тоота, прихватил с собой Пишту Тоота, вместе с его баулом из желтой кожи и картонкой для цилиндра.

На вокзале царили суета и оживление. Всякий вокзал, даже вокзал провинциального городишка, являет собой частицу огромного мира: там постоянно витает какой-то особенный, европейский дух, который не исчезает даже в том случае, если пассажирами бывают лишь торговки из Путнока. Смотришь на две железнодорожные колеи и невольно думаешь о том, что нет им конца и уходят они в дальние дали, к самому синему морю. Шапки начальника станции и путевых обходчиков, сам вокзальчик с его непременным садом, где зеленеют капустные головы и рдеют уже отцветающие георгины, любовно посаженные руками супруги начальника станции, почтовый ящик на стене, под навесом — телеграфные провода, сигнальный колокол у дверей — все это, если можно так выразиться, униформа мира… да теперь уже и дома — как везде…

Пассажиров набралось десятка полтора. Люди, в общем, не представлявшие интереса. Какой-то толстый колбасник, прихвативший с собой шубу, так как ночи уже были холодные; старая дева, по виду гувернантка, с корзинкой для провизии — должно быть, несколько рогулек с маком да виноград — и фляжкой с кофе, выглядывавшей из кармана накидки. Какой-то кичливый щеголь, вероятно коммивояжер, — он сидел под навесом из тронутых изморозью листьев, требовал у буфетчика изысканных вин и пренебрежительно отвергал вилланьское, бадачоньское — все, что ему приносили.

— Нет ли у вас чего-нибудь тонкого, чего-нибудь этакого, с букетом? — тянул он слащаво и, конечно, картавил бы, окажись в его фразе буква «р».

В конце концов терпение у буфетчика лопнуло.

— Как же, есть одна бутылка, — заявил он, — это еще из того винограда, который его величество король Матяш * окопал, когда приезжал к нам в Гёмёр.

— Вот ее и несите!

Всеобщее внимание привлекал четырехлетний белокурый мальчуган, на груди у которого висела деревянная дощечка с надписью: «Палика Хорват, едет в Будапешт к вдове Ференца Хорвата, дом номер 20 по улице Шандора. Просьба ко всем пассажирам позаботиться в пути о малютке».

Каждый пассажир считал своим долгом вступить с мальчуганом в разговор.

— Ты едешь к своей маме, детка?

— Да. К маме, она больна, — равнодушно отвечал мальчуган. — Дядя Карой сказал, что она помирает.

— А почему же дядя Карой не едет с тобой?

— Он слепой. Он все равно не увидит маму.

Нехотя отвечая на вопросы, мальчуган, словно зачарованный, смотрел на сигнальный колокол, потом подошел к нему близко-близко и уже протянул ручонку, чтоб дернуть, но начальник станции припугнул его:

— Не трогай, мальчик, этот колокол кусается.

В этот момент начальник станции увидел появившегося на перроне Пишту Тоота с желтым баулом сбоку.

— Привет, Пилат! О, и ты здесь, Орест? Впрочем, где один, там и другой. Куда едете?

— В Лошонц.

— Жаль, что не в Пешт. Если бы в Пешт, я посадил бы с вами мальчонку. А по каким делам?

— Разумеется, не затем, чтоб нянчить младенцев, — смеясь, ответил Пишта Тоот. — Поезд скоро?

— Феледский? Сейчас прибудет, уже сообщили.

И правда, спустя несколько минут к перрону подкатил поезд, и добрые друзья забрались в куле первого класса. Там они оказались единственными пассажирами, сложили багаж на сетчатые полки, потом, как водится, уютно расположились сами и посмотрели на часы.

Поезд немного запаздывал.

Было без нескольких минут семь. Надвигался вечер, как бы заливая темно-серой жидкостью видневшиеся вдалеке дома, луга и горы. Кругом воцарились грусть и покой. Пассажиры наконец разместились, и тогда даже это, полное суеты и движения место сделалось пустынным и тихим; лишь изредка чихнет запаленный паровоз, задребезжат листы железа, что рабочие, торопясь, накладывают на свои тачки.

— Эх! — воскликнул Пишта Тоот, хлопнув себя по лбу. — Я ведь забыл купить сигарет! Портсигар со мной, а сигарет нет.

И он отворил дверь вагона.

— Не успеешь, — забеспокоился Морони (он был некурящий).

— Ну что ты! Ведь был только первый звонок.

С этими словами Тоот спрыгнул с подножки и бросился к выходу — лавка табачника помещалась на привокзальной площади.

Морони опустил оконное стекло и окликнул кондуктора.

— Эй, кондуктор! Мой друг побежал в табачную лавку. Сколько у нас еще времени?

— Два раза успеет обернуться, — ответил кондуктор и закончил, обращаясь уже к стрелочнику, что стоял у него за спиной: — И останется время, чтоб полюбезничать с дочкой табачника.

Морони успокоился. И правда, нынче долго возились с отправлением. Какой-то помещик сдавал в багаж упряжку лошадей вместе с рессорной коляской. Хотелось ему завтра в Пеште выехать на бега в собственном экипаже. С этой погрузкой было много хлопот, и паровоз тоже надо было напоить-накормить. Взяли воду и уголь. Но вот раздался второй звонок, а Пишта Тоот все не появлялся. Черт бы побрал эти сигареты!

Морони в беспокойстве высунулся в окно. Кондуктор запирал уже двери вагонов. А за окном сгустилась вечерняя мгла. На перроне сновали какие-то люди, но уже никого нельзя было различить.

— Пишта! Где ты? Пишта, скорей!

Никто не отозвался. Никто не подходил к его купе. Станционный служитель стоял рядом с колоколом, сейчас раздастся третий звонок и поезд отправится — только без Пишты. Но ведь это ужасно. Куда он запропастился? Не может быть, чтоб он с тех пор не вернулся — если б хотел.

Что? Если б хотел? Значит, надо предположить, что он не хотел. Странно, черт подери! Право же, очень странно! Тревога кольнула его острым жалом, и какое-то смутное, неопределенное подозрение закралось в душу.

Да нет, не может быть. Вот лежит его баул, вот его плащ — словом, все пожитки. Нет, нет. Пишта Тоот не посмел бы так посмеяться над своим другом! Ведь это он придумал поездку в Лошонц! Конечно, с ним что-то случилось, а может, попал в какую-нибудь историю по дороге к табачнику или на обратном пути.

Но вот раздался третий звонок, змея вагонов всколыхнулась и тронулась; Морони бросился вон из купе, но дверь была уже заперта. Тогда в отчаянье он толкнулся в противоположную дверь — о, удача, эта дверь была только прикрыта, — и без помех спрыгнул вниз. Осиротевшим чемоданам ничего не оставалось, как пропутешествовать в Лошонц самостоятельно.

Оказавшись по другую сторону поезда, Морони должен был подождать, пока пронесется длинный состав, и лишь тогда отправился на поиски Тоота. На вокзале он его не нашел и тогда обратился прямо к дочке табачника:

— Был ли у вас господин Тоот?

— Был.

— Он покупал сигареты?

— Да, двадцать штук.

— Куда он пошел от вас?

— Он вернулся на вокзал вон через ту дверь.

— Уму непостижимо! — хрипло воскликнул Морони.

Он расспрашивал станционных служителей и рабочих. Очевидцев оказалось множество: одни видели, как Тоот выходил, другие — как возвращался.

Несомненно было одно: купив сигареты, Тоот вернулся на вокзал. Но куда он девался? Ведь не мог же он провалиться сквозь землю?

Телеграфист отчетливо помнил, что в момент отправления поезда Тоот пробежал мимо него.

— Куда?

— Не знаю, не помню. Но второпях он отдавил мне ногу, это я могу подтвердить под присягой — мозоль до сих пор болит.

— Вполне вероятно, что этот осел, — не удержался от крепкого словца Морони, — в последнюю секунду вскочил в соседний вагон. Вот дьявольщина!

Расстроенный, он почесал свою взмокшую голову, сдвинув на затылок серую шляпу с пучком перьев тетерки.

— Черт возьми, а мне-то что теперь делать? Дать телеграмму в «Корону» и объяснить, почему я остался? Но как написать? Или дать телеграмму начальнику станции, чтоб снял с поезда чемоданы?

Морони вошел к Михаю Брозику, начальнику станции, и рассказал о случившемся.

— Слышал ты что-либо подобное?

Брозик иронически усмехнулся, пряча улыбку под усами, свисающими в виде подковы.

— Думается мне, — сказал он, — что Пишта Тоот не уехал.

— Почему ты так думаешь?

— Почему? Думаю — и точка. Откуда мне знать, почему я так думаю!

— Говорю тебе, его видели, когда он возвращался из табачной лавки.

— Да, возвращался. Затем, чтоб своими глазами увидеть, как поезд тебя увозит.

— Но никто не видел, чтобы он выходил во второй раз.

— Глупости! Откуда ты можешь знать, какой он раз выходил, когда его видели. Мне, по крайней мере, кажется, что он должен был выйти два раза.

— Да, ты прав, — растерянно согласился Морони.

— Да и кто мог бы запомнить точно — ведь на перроне была такая суматоха!

— Но я не могу себе представить, — кипятился Морони, — я решительно не могу себе представить, чтоб он не хотел ехать со мной. Он же сам затеял…

— В том-то и дело.

— Я тебя не понимаю.

— О, святая наивность!

— Но почему, какая причина? Вот что ты мне скажи…

Начальник станции пожал плечами.

— Ха, откуда мне знать. Бесспорно одно: напрасно бранят железную дорогу поэты. Эти ослы утверждают, будто железная дорога — олицетворенная проза, будто железная дорога убивает романтику. А я скажу тебе, мой милый: с помощью железной дороги можно сварганить такую любовную драму, что самый знаменитый драматург облизнется. Я именно с этой точки зрения рассматриваю железную дорогу, и поверь, у нее великое будущее.

— Ты просто безумец, Мишка Брозик. Тебя одолевают бредовые фантазии — вот и все.

— Нет, нет, черт возьми, железная дорога должна была появиться хотя бы только для этого! Миру осточертели подмененные письма, из которых рождаются сценические интриги, набили оскомину катанья в лодках по озеру для пробуждения первой, робкой любви и садовые беседки для нежных свиданий. Должно, должно было появиться это чудовище нового мира и прогрохотать надменно: «Я одел вселенную в новое платье».

— Неисправимый ты фантазер, Мишка, вот что я тебе скажу. Сколько ты ни живи, всегда будет видно, что когда-то ты был актером. Так сделай милость, сообщи телеграфом о наших чемоданах. А я уж пошлю Пиште вдогонку несколько слов.

— Как хочешь.

«Не сердись, я отстал, объясню при встрече. Приеду утренним поездом», — вот что телеграфировал Пишта Морони в Лошонц, в гостиницу «Корона».

Он взял свою трость и, так как у вокзала извозчиков не оказалось, отправился домой пешком, размышляя об удивительном происшествии и перебирая в памяти его подробности. Стоял прекрасный тихий вечер. Лишь налетавший из-за холма свежий ветерок клонил к земле стебли кукурузы. В эту пору оставались на корню уже только кукуруза и маки. Морони шагал торопливо, с ощущением какого-то смутного беспокойства, странное тревожное чувство словно подгоняло его и заставляло спешить. Шелестевшая кукуруза будто шептала: «Беги, беги!» Он подошел к большому зданию школы. Одну из стен старинного дома лизал небольшой ручеек. Сейчас он, казалось, плескался громче, чем днем, но в плеске его чудились слова: «Тише! Тише!» Когда Морони поравнялся с аптекой, там скрипнула дверь и на улицу выскочил лакей Дёрдя Тоота, едва не сшибив Морони с ног.

— Что случилось, Матяш? Что это у вас?

— Лекарство. Наш хозяин вдруг занемог.

— Вот тебе раз!

В голове Морони забрезжила догадка. Пиште, наверное, дали знать о несчастье, кто-нибудь побежал за ним на вокзал, и Пишта незамедлительно помчался к больному, не успев предупредить его в смятении чувств.

— А господин Пишта дома? — спросил Морони.

— Не могу знать.

Между тем они уже подошли к дому Тоота, и Морони тоже решил подняться, чтобы взглянуть на старика, — быть может, сейчас же и выяснится сегодняшнее странное происшествие. Старый Тоот, окруженный домочадцами, лежал в постели. Повар (что прежде служил у графов Андраши) выжимал в воду лимон; экономка через тряпочку цедила какую-то кашку. Старик, должно быть, схватил простуду; он кашлял ужасающим образом, метался в жару и корчился от колик, которые время от времени причиняли ему острую боль. Морони подошел к больному и пощупал пылающий лоб.

— Что с вами, дядюшка Дюри?

— Пробил мой час, сынок. Помираю. — С глубокой покорностью судьбе старик возвел глаза к потолку. — Положил я, сынок, свою ложку навеки.

— Ну, что это вы, дядюшка Дюри, вам еще рано умирать…

— Слышишь хрип у меня в груди? Вот так и скотина хрипит перед смертью. Это уж точно.

— Но ведь вы не скотина.

— Мне это лучше знать.

Старик застонал и повернулся к стене, жестом давая понять, что все эти пустые речи ему в тягость.

Морони не стал его больше беспокоить и, обратившись к экономке, спросил, дома ли Пишта Тоот.

— Он в Лошонце.

Морони пошел домой. Проходя мимо «Трех роз», он заглянул в окно, но Пишты там не увидел. За круглым столом пил пиво Билинский, а Коротноки, отчаянно жестикулируя, что-то ему объяснял. Как видно, Пишта все же уехал!

Дома калитка оказалась почему-то открытой. Он прошел по застекленной террасе, куда на зиму уже были водворены олеандры Эржике; об один из них он споткнулся, и проснувшийся попугай немедленно принялся голосить: «Осел, осел, осел!»

На крик попугая из кухни выскочила тетушка Погач.

— Святая Мария! — взвизгнула она, испугавшись сверх всякой меры. — Барин!

На визг кухарки из передней выскочила горничная Нина и тут же с треском захлопнула дверь.

Один лишь Нерон безучастно и тихо лежал на пороге.

Из кухни пахнуло заманчивым запахом жаркого. Нерон блаженно вдыхал его. По его шевелящимся ушам и свисавшему красному языку было видно, что он чувствует себя превосходно.

Морони перешагнул через пса и, минуя переднюю (Нины там уже не было), отворил дверь в столовую.

В столовой горела лампа, и Эржике, кажется, переговаривалась о чем-то с Ниной. Лицо ее было бледным и как будто чуть-чуть смятенным.

— Это ты?! — тихо, сдавленным голосом воскликнула она, выказывая, однако, слишком мало удивления. — Разве ты не уехал?

— Я отстал, — лаконично ответил Морони, окидывая взглядом элегантный туалет жены. На ней была узкая шелковая юбка красно-коричневого цвета и черный бархатный жакет, пикантно обрисовывающий ее восхитительную фигуру. Узкая юбка книзу расширялась колоколом, форму которого подчеркивала изящная оборка. Она напоминала тюльпан, повернутый головкой вниз.

Эржике подошла к нему близко-близко и улыбнулась, протягивая белые ручки. Сейчас в ней не чувствовалось и тени недовольства.

— Разве ты не поцелуешь меня?

Ее черные глаза на мгновение ярко блеснули.

— Отчего же, — сказал ослепленный Пишта; взяв ее голову обеими руками, он повернул ее влево и поцеловал в левую щеку, потом повернул вправо и поцеловал в правую — на манер лютеран.

Ехидная Нина стояла позади и, лукаво посмеиваясь, хмуря низко заросший волосами лоб и поводя во все стороны вздернутым носом, строила при каждом поцелуе такие гримасы, что Эржике, увидев в зеркале ее ужимки, испугалась и поспешила выслать ее из комнаты.

— Ступайте, милочка, скажите кухарке, что господин Морони Дома.

— Она меня видела, — заметил муж, устало опускаясь на старинный, обтянутый кармазином диван, стоявший у камина, на котором рядами была уложена айва.

Он только было приготовился сообщить, что как везде ни хорошо, но дома лучше. Эржике только было собралась сесть рядом с ним, как вдруг в его взгляде мелькнуло изумление. Глаза его были обращены на стол, где стояли два прибора.

— Почему на столе два прибора? — спросил он, останавливая на Эржике испытующий взгляд. — Ты ждала гостя?

— Два прибора? На столе? — растерянно залепетала Эржике. — На столе, говоришь… Два прибора, говоришь ты…

Она повернулась, как бы желая убедиться, что на столе действительно два прибора.

— Ах, — протяжно произнесла она. — Глупая Нина. По привычке поставила два прибора. Это все она, ах, глупая Нина!

Но подозрительность Морони была уже разбужена, зрение его напряглось, нюх обострился. Он сильно втянул носом воздух раз-другой.

— Послушай, жена! Пахнет табачным дымом! Я чувствую запах сигары.

— Пишта, не сердись на меня. Я курила. Ты ведь знаешь — запретный плод сладок. Когда тебя нет, я иногда позволяю себе эту шалость. Я же дочь Евы. Ну, не хмурься, не хмурься, я больше не буду. (Она порхнула к нему на диван и принялась кокетливо тормошить, похлопывая и гладя по подбородку.) Ах, проказник, ах, мой котенок, как это ты заметил! А теперь рассказывай, глупенький, почему ты отстал от поезда, как же это случилось.

И она вложила свою руку в руку Морони, а ручка у нее была такая мягонькая, такая тепленькая, как уютное гнездышко. Но Морони этого не заметил — мысли его разбегались, и надо было приложить известное усилие, чтобы привести их в порядок. Его взгляд был бессмысленно прикован к лампе, тень которой в виде мисочки трепетала на потолке, в то время как такие мысли беспорядочно метались в черепной коробке.

— Ах, ну да, — рассеянно начал он, — я вышел из вагона искать своего попутчика… вернее… ах, тысяча проклятий, что я такое болтаю… мой попутчик вышел и… Чья это перчатка?

На подлокотнике дивана лежала мужская перчатка шафранного цвета; он поднял ее, такую красноречивую, свежую, пухлую, будто и сейчас в ней была рука, все пять пальцев казались поразительно живыми — так явственно обозначились ногти, изгибы, морщинки. С невыразимым отвращением он ухватил ее за крохотную пуговку и с сардонической усмешкой свесил вниз.

— Чья это перчатка, жена?

— Дядюшки Билинского, — непринужденно ответила Эржике, поднимаясь с дивана, чтоб подвернуть коптившую лампу. — Он заходил сюда под вечер. Не разорви ее.

— Ты лжешь! Это перчатка с правой руки, а у Билинского только левая.

Открытие оказалось фатальным. От щек Эржике отхлынула кровь, она прикрыла лицо руками, и вскоре сквозь тонкие пальцы просочилась та простая тепловатая водица, которая пьянит мужские головы куда сильнее токайского, да и обходится им не дешевле.

У Морони закипела кровь, он почувствовал, как все его мышцы наливаются сокрушительной адской силой, он поднял кулаки — но тут увидел в зеркале свое отражение, в крайнем возбуждении ринувшееся ему навстречу, и оторопел. «Спокойно, Понятовский, спокойно, спокойно!» Хлопнув ладонью по разгоряченному лбу, Морони встал и долго-долго стоял как вкопанный. В гробовой тишине раздавалось лишь тиканье часов, стоявших на буфете. Крохотная медная девочка, сидя на диске, равнодушно раскачивалась из стороны в сторону.

— Я чую человеческий запах, — прохрипел Морони. — Здесь кто-то есть! Признавайся, жена, признавайся!

Эржике рыдала и не отвечала ни слова. Морони бросил на нее взгляд, исполненный безграничного презрения, схватил со стола тяжелую майоликовую лампу, чтобы осветить ею комнаты, двери которых выходили в столовую.

— Я догадываюсь, кто здесь, — сказал он глухим, дрожащим голосом.

Эржике в порыве отчаянной отваги дерзко вскинула прекрасную голову.

— Ищи же, ищи! Конечно же, я его спрятала в спальне. Ступай, обыщи спальню. Так делают все истинные джентльмены!

— Сделаю, не волнуйся, все обыщу. Если он здесь, то выбрал прескверное место — отсюда ему не уйти. И ты напрасно надеешься, цветочек мой! На всех окнах решетки. А-а, ты презрительно морщишь губы? Ладно, продолжай в том же духе, надейся. Птичка-то от меня не уйдет. Пока я буду осматривать одну комнату, вторую запру на ключ.

С этими словами он подошел к двери спальни, расположенной слева, и повернул в замочной скважине ключ. Ревность на миг сделала его проницательным и толковым.

— Тебе хотелось заставить меня обыскать спальню — значит, там его нет. Не так ли, хитрая самка?

Так, именно так! Эржике, совершенно раздавленная, сломленная, рухнула в кресло, бессильно свесив голову и руки, как подстреленная птица — крылья.

— Клянусь, — умирающим голосом простонала она, — я чиста, как снег.

— Чиста, — насмешливо обронил муж, — потому что так пожелал случай, судьба. Знаю, как ты сердита сейчас на нее, злодейку, знаю, с каким удовольствием надавала б ты ей пощечин.

Скрипнув зубами и зловеще вращая зрачками, он схватил в ярости лампу и бросился в гостиную. Тусклый свет лампы упал под старый громадный рояль, занимавший чуть ли не четвертую часть комнаты, и Морони в то же мгновенье увидел под ним нечто такое, чего там вовсе не должно было быть — какую-то бесформенную черную массу. Бедный старый рояль! Сколько с ним связано было светлых воспоминаний — сколько раз в зимние вечера Эржике извлекала из его пожелтевших клавиш до боли знакомые звуки: «Я хотел бы пахать…» Как горела душа, как она разрывалась на части от одной лишь мысли, что именно он, этот честный старый рояль, дал прибежище преступному любовнику.

Морони нагнулся и узнал Пишту Тоота, скорчившегося, сжавшегося, как еж. Морони смотрел. Смотрел молча и долго. Волна презрения захлестнула его душу, и презрительная складка вокруг губ обозначилась резче. Потом ему вспомнилась подлая проделка на вокзале, вспомнилось, как коварно, как гнусно хотели его обмануть, и презрительную складку сменило выражение безграничной горечи. Он смотрел на этого валявшегося под роялем, будто ворох платья, блестящего кавалера, который держался всегда так надменно, а сейчас прижимает физиономию к полу, стыдясь того, что его застигли. Куда может завести страсть… куда она заводит человека! А ведь Пишта хороший, порядочный парень — и что же он натворил! Предал самого близкого друга! Ах, ничтожество! Мелкая душонка! Но чем виноват этот несчастный человечек, если таким уродился. А ведь было же в нем что-то благородное, доброе… без сомнения, было. Он же честным словом клялся, что перестанет за женой волочиться — тому Кожибровский свидетель, и вот не сдержал своей клятвы. Морони все смотрел и смотрел, и вихрь чувств пронесся в его душе — сперва гнев, затем боль, горечь, сострадание. Потом ему вдруг дьявольски надоело, что преступник все еще корчится на полу, изнывая от стыда и бесчестья, тогда он нагнулся еще ниже, почти до самого пола, и сказал с укоризной:

— Сукин ты сын, Пишта!

Пишта Тоот шевельнулся и охнул, будто скорее ждал револьверной пули, чем этой укоризненной фразы, и глухо простонал в ответ:

— Я сукин сын, Пишта. В голосе его было столько смирения, столько раскаяния, кротости, задушевности, что сердце Морони дрогнуло. Как бывает после великой бури, напряжение спало и всем его существом овладели утомление и расслабленность; лампа так и тряслась у него в руке, пришлось отнести ее в столовую и поставить на стол.

Жены он там уже не застал. (Важное дело требовало ее присутствия в кухне.) В течение нескольких минут он в нерешительности расхаживал взад и вперед, пиная стоявшие на дороге стулья. Душа его, склонная к оптимистическому мироощущению, услужливо поднесла ему свою палитру и живо раскрасила все случившееся… Э-э-эх… а может, не так уж и плохо, что наконец с его глаз упала пелена. Теперь ему, по крайней мере, известно все. В конце концов для него просто счастье, что это свершилось так своевременно. Иные мужья лишь тогда узнают о бесчестье, когда рога начинают уже ветвиться… Но у него пока что… собственно, пока что ничего не произошло… Превеселая сценка — только и всего. Ей-богу, только превеселая сценка… Бедный Пишта Тоот — вот уж кто нарвался, так нарвался!

На душу Морони почти снизошло умиротворение и, подойдя к двери гостиной, он сказал даже без особенной вражды:

— Выходи! Ты, что же, решил там остаться навеки?

Пишта Тоот не ответил, но немного погодя из темноты донесся едва слышный шорох — это он выползал из-под рояля; потом послышались медленно приближающиеся робкие шаги, и вот в столовой показался он сам, — втянув голову в плечи и подняв воротник, он, словно тень, проскользнул прямо к выходу, беспомощный и неловкий, стремясь поскорей оказаться за дверью.

— Эй, постой! — рявкнул Морони. — Хочешь улизнуть поскорей, а?

Пишта Тоот обернулся и остановился — он не мог до конца оставаться трусом.

— Чего ты от меня хочешь?

— Так уходить не годится, Пишта.

— Многое из того, что я сделал, не годится, — со своеобразным пафосом возвестил Тоот от двери и вышел в переднюю.

Морони бросился за ним, но Тоот уже шагнул на террасу.

— Вернись, старина. Что было, то было! Я же тебя не съем. Вернись!

— Нет, нет, — пробормотал Пишта Тоот, исчезая во тьме. А почему бы им было не поужинать вместе, раз уже еда приготовлена? Что есть жизнь? Vanitas vanitatum.[25] Жаль, что Пишта уходит. Право, жаль. А как он расстроился, бедняга! Господи, еще сотворит что-нибудь над собой, не снеся позора. Ну уж нет, он не возьмет себе на душу такой грех!.. И Морони бросился к воротам.

— Пишта, ладно, я на тебя не сержусь! Только вернись! Не уходи так!

Густой, непроглядный туман стлался над безлюдною улицей, протяжно выл над домами ветер. Неясные силуэты запоздалых пешеходов проступали сквозь плотную завесу тумана, но различить, кто из них Пишта Тоот, было нельзя. Возможно, он был уже далеко, и лишь прохожие слышали, как Морони истошно кричал:

— Вернись, Пишта! Не дури, Пишта!

Ветер подхватывал отдельные звуки и целые слова и вплетал их в свой бессмысленный вой.

ЗАКЛЮЧИТЕЛЬНОЕ СЛОВО АВТОРА К ЧИТАТЕЛЯМ

Вот и конец этой банальной истории. Кто знает: то ли Пишта не слышал, то ли и в самом деле задурил — да это и не столь важно. Со временем, разумеется, он опять станет слышать и перестанет дурить. Я, по крайней мере, в этом абсолютно уверен, хотя мне нет решительно никакого дела до всяких «потом». Признаюсь, мне бы хотелось продолжить рассказ, потому что я-то ведь знаю, что было потом, но — дал слово, держись. Впрочем, я думаю, вы уже забыли, с чего я начал эту историю. Извольте, я повторю.

«Немало написано литературных произведений, в которых авторы столь умело управляют сюжетом, столь искусно переплетают нити повествования, так выгодно расставляют эпизоды и сцены, что в конце концов конфликт назревает из ничего. Спору нет, это тоже высокое мастерство. А вот мне известен такой конфликт, из которого в конце концов так ничего и не назрело».

Итак, вот вам конфликт — и следовательно, рассказ мой окончен.

Данному мною слову я не изменю, ибо считаю недостойным джентльмена после подобного заявления присочинить что-либо еще.

1895

КАВАЛЕРЫ

Перевод О. Громова

Я хорошо знаю благородный комитат Шарош, так как часто туда наведываюсь, у меня там и родственники есть и друзья, важные и не важные господа, что, впрочем, почти одно и то же, ибо в Шароше даже мелкая сошка может быть важной особой и, наоборот, важные господа — все те же мелкие сошки. В Шароше царят хорошие манеры и несбыточные иллюзии. Я часто бывал на комитатских балах и банкетах и каждый раз готов был поверить, что сижу рядом с сотней Эстерхази *, хотя мне доподлинно было известно, что это лишь писаря да мелкие чиновники из комитатской управы, которые нуждаются, возможно, даже голодают втихомолку, но стоит им почувствовать на себе взгляд незнакомого человека, как они с княжеским шиком готовы расстаться с последними пятью форинтами.

Совсем противоположная картина на Алфёльде, где нетрудно познакомиться с целым роем шалопаев, которые из-за монетки в шесть крейцеров способны вцепиться друг другу в волосы, и только на следующий день вы узнаете, что даже у самого бедного из них тысяча хольдов земли. Конечно, эти люди практичнее и жизнеспособнее других, но насколько красивее жизнь там, на севере, среди тех симпатичнейших господ, чьи речи и манеры так аристократичны! Бахвальство стало их второй натурой, от него они не отступятся ни за что на свете; парад, помпа, блеск — их жизненная потребность, смысл их существования, придающий им бодрость духа.

Бедность шарошан — лишь дурной сон, от которого они то и дело встряхиваются за бокалом французского шампанского, точно так же, как богатство алфёльдских господ и принадлежность их к дворянскому сословию — не более как прозаический факт, зарегистрированный на страницах поземельной книги и выраженный в нагромождении цифр и букв.

Но что это? Куда меня завели эти бессмысленные сопоставления! Какое дело до всего этого шаферу, который ведь вовсе не этнограф, а всего-навсего шафер. Зачем ему порочить ту или другую местность; как знать, не придется ли и там оказаться когда-нибудь шафером? Самое лучшее, если я ограничусь изложением фактов. Итак, изволите ли видеть, мой собрат по перу, газетный репортер Эндре Чапицкий, пишущий под псевдонимом «Оратор» премилые статьи и фельетоны, на днях пригласил меня шафером на свою свадьбу.

— И вы вступаете в ряды порядочных людей?! — воскликнул я удивленно. — Не рано ли?

Чапицкий недурен собою, но еще зелен и к тому же чересчур легкомыслен.

Он покачал головой — нет, мол, совсем не рано.

— Прошлым летом в Бартфе я познакомился с красивой девушкой, некоей Каталиной Байноци.

— Откуда она?

— Тоже из комитата Шарош.

— Блондинка, шатенка?

— Самая очаровательная блондинка в мире.

— Ну, это хорошо. Брюнетки, пожалуй, еще лучше, но в женщине-брюнетке есть что-то демоническое. Во всяком случае, я согласен быть шафером. Но где состоится свадьба?

— В Лажани, у родителей Катицы.

— А кто ее родители?

— Мать Катицы, оставшись вдовой, вышла вторично замуж за отставного майора Иштвана Лажани. В его доме и будет свадьба.

— Как туда добраться?

— До Эперьеша — по железной дороге, а оттуда — на лошадях.

— Ну, а как обстоит дело с деньжатами?

Мне казалось, что в них Чапицкий нуждается больше, чем в жене.

Эндре лучезарно улыбнулся, как улыбаются лишь безумцы-поэты.

— Подобного вопроса Чапицкие никогда не задавали своим невестам, — ответил он гордо.

— Ну конечно, — заметил я, — ибо они уже заранее были осведомлены об этом тестем или тещей.

Он надменно вскинул голову.

— Чапицкие никогда…

Эндре хотел сказать, что они никогда не знали безденежья, но я располагал такими неопровержимыми доказательствами обратного (по крайней мере, в отношении Эндре Чапицкого), что он почел за лучшее закончить фразу словами:

— …никогда не женились ради денег!

Гм… Чапицкие! Как будто он сказал: Виттельсбахи * никогда не женились ради денег. Есть что-то донкихотское в этих шарошанцах! Однако любопытнее всего то, что на сей раз молодой человек из Шароша женился на шарошской девушке, ибо коренные шарошанки, как известно, выходят замуж в другие комитаты, да и шарошские женихи также ищут невест в других комитатах. Даже каннибалы не едят друг друга. Умирающий крестьянин подзывает к себе сына и говорит ему: «Все битые стекла и горшки в стране я завещаю тебе!» Умирающий барин не скупее: в мире много хороших невест и всех их он оставляет своим сыновьям в наследство. Шарошане только родятся в Шароше, но живут они в других краях, так что в день Страшного суда собрать их всех будет весьма затруднительно.

Прежде Чапицкий подвизался в одной газете со мною, и уже тогда он не походил на газетчиков старой закваски, вечно ходивших в потертых брюках, стоптанных ботинках или в потрепанном пальто, как, например, барон Жигмонд Кемень *, о котором сохранилась песенка кортешей *:

Пусть пальто его старо и покрыто пылью.

Но зато Ференц Деак друг ему всесильный.

Чапицкий был неизменно элегантен; его единственный сюртук всегда имел такой вид, словно его только что принес портной. Благодаря своему облику и манерам Чапицкий неизменно приглашался на балы и банкеты в качестве нашего корреспондента, интервьюера; его изящная фигура и светский тон импонировали даже знатным господам, и как репортер он мог проникнуть куда угодно — от дамских будуаров до корзины с бумагами под королевским столом.

Безукоризненный цилиндр и лаковые туфли уносят человека из привычной ему простой атмосферы в иной мир, ввысь или вглубь. Э-эх, как дороги эти честные поношенные туфли в них человек чувствует себя уверенно — а что стоптаны каблуки, так это восполняется неровностями почвы, по которой он ступает.

Наш Чапицкий держался компании молодых бездельников-джентри *, а потому, не отставая от других в бахвальстве, по горло сидел в долгах.

Разумеется, ему очень кстати была бы хорошая партия.

Наряду с присущим шарошанам умением пустить пыль в глаза, в нем было также что-то от богемы. Он прекрасно умел скрывать свою бедность (специальность шарошского дворянства), но порой выставлял ее напоказ (а это уже свойство богемы). Когда однажды мы решили объявить забастовку и двадцать пятого числа одного из зимних месяцев хотели все сразу покинуть редакцию, Чапицкий обратился к нам:

— Глупо уходить двадцать пятого, история не знает подобных примеров. Подождем, господа, еще одну неделю.

— Почему? — возражали недовольные. — Наше положение и через неделю не улучшится!

— Верно, но тем временем наступит первое число. А как вы думаете, почему Наполеон Третий совершил государственный переворот именно второго декабря? Да чтобы первого числа успеть еще получить свое президентское жалованье.

Этот маленький случай оттого и пришел мне на ум, что свадьба была назначена на третье октября прошлого года. Итак, второго числа мы отправились в путь и без всяких приключений добрались до Эперьеша. Природа редко вела себя столь своенравно, как в том году: в августе она устроила осень, а в октябре — лето. Наше путешествие до Эперьеша было восхитительно: палило солнце, озаряя своей веселой улыбкой мягкие очертания холмов, которые так и скакали навстречу нам, словно маленькие пажи, предшествующие великанам, что синели вдали.

В Эперьеш мы прибыли во второй половине дня и порешили заночевать на постоялом дворе, а утром на лошадях отправиться в Лажань на свадьбу. Все послеобеденные часы Чапицкий был чем-то занят; он без устали бегал по городу, обливаясь потом.

Я увиделся с ним только за ужином и очень удивился: он сидел совсем сонный и радостно повторял:

— Эх, ну и высплюсь же я сегодня!

— Выспитесь?! И это в ночь накануне свадьбы? Никогда не слышал ничего подобного.

— А что ж тут удивительного? — возразил он спокойно. — В свадебную-то ночь все равно будет не до сна.

Утром Эндре рано разбудил меня — пора отправляться! Он торопил меня с завтраком: дорога до Лажани вряд ли в хорошем состоянии, вчерашний ливень, верно, размыл ее, и на тракте грязь, должно быть, по колено.

Чапицкий взглянул на часы.

— Черт возьми! Нам бы следовало уже быть в пути. Готов побиться об заклад, что сейчас там уже начали одевать невесту.

— Так что же, едем! Экипаж готов?

— Ждет нас у ворот. По дороге к нам присоединятся и остальные гости, а в Ортве — мой отец и младшая сестренка.

Я соскочил с постели.

— Сразу ли мне одеться к венчанью или там на месте можно будет? — спросил я.

— О, конечно! У родителей моей невесты, по крайней мере, пятьдесят комнат.

«По крайней мере, пятьдесят!» Черт побери! Это уж не шутка!

В еще большее изумление привел меня прекрасный экипаж, ожидавший нас перед постоялым двором. Четверка норовистых рысаков в нарядной сбруе рыла копытами землю, кусала удила, гордо закидывала головы, потряхивая гривами, украшенными бантиками.

— Ну и ну! Чей это шикарный выезд?

— Сейчас — наш.

— Ваш?

— Не совсем, — отклонил мое лестное предположение Чапицкий с грустной усмешкой, — но не все ли равно! Ведь не может же Чапицкий вести невесту в парном экипаже. Чапицкие— четырехконный род *.

Трактирный слуга погрузил наши чемоданы, которые загромоздили весь небольшой изящный экипаж. По дороге мы останавливались у нескольких лавок — количество свертков все росло. Из цветочного магазина нам вынесли корзину цветов. Когда мы остановились у Ссудного банка, Чапицкий сам поднялся наверх и немного погодя вернулся с большим черным футляром.

— Теперь можно ехать, осталось только купить ленточки на поводья да маленькие букетики на кнуты.

Дорога шла на Шовар. По правую руку от нас виднелся лесной домик, на который Чапицкий указал мне как на главнейшую достопримечательность Эперьеша; три поэта посвятили ему свои поэмы. То там, то сям попадалось что-нибудь, достойное обозрения. Красивый комитат — подлинный сад! Один парк следует за другим, один замок сменяет другой. Неясно только, где же земли, принадлежащие владельцам замков и английских садов.

Справа и слева на белых лентах проселочных дорог, которые, словно ручейки в реку, вливаются в тракт, чернели, одни ближе, другие дальше, господские экипажи. Некоторые из них были так далеко, что казались медленно ползущими жуками-рогачами. В тех же, что были поближе, цветные зонтики указывали на присутствие дам.

Чапицкий знал всех наперечет.

— Они все едут на свадьбу, — приговаривал он. — Вот госпожа Недецкая с двумя дочерьми. Одна из них — подружка невесты. А вон там, у кустарника, четверка чалых дядюшки Миклоша Богоци. Это пожилой балагур и весельчак. В любой компании — душа общества.

— Вероятно, остроумный человек?

— Да нет, но он восхитительно подражает далекому тявканью собак и вообще мастер копировать других животных. Когда он хрюкает, изображая резвящихся поросят, все готовы лопнуть со смеху.

Следовавшие непосредственно за нами экипажи мы поджидали у перекрестков. Чапицкий спрыгивал на землю и по очереди обнимался со своими родичами и земляками, а с теми из них, кто исповедовал лютеранство, еще и целовался. Какой-то веселый господин сгреб Чапицкого в объятья, так что у того кости затрещали.

— Сервус! * Как поживаешь, писака? — проговорил он по-словацки.

Надо сказать, что язык комитата Шарош весьма смешанный. Например, уже и в старое время говорили так: «Гони-ка вон ту кравичку на эту лугу» (гони-ка вон ту коровенку на этот луг), — а ныне, после того как шарошанцы, объездив весь свет вплоть до Америки, вернулись домой, их речь стала пестрить еще и английскими словами.

Встречаясь с земляками, Чапицкий знакомил и меня с некоторыми из них.

— Господа Прускаи, — сказал он, представляя мне двух краснощеких джентльменов, — из рода Ташш *. И могут доказать это, — восторженно добавил Чапицкий.

— Ну, этого, пожалуй, не докажешь, — смеясь, возразил один из Прускаи, принадлежавших к роду Ташш, — однако и вы не смогли бы доподлинно доказать, что мы не происходим от них.

В фаэтоне, запряженном четверкой вороных, среди множества коробок и шкатулок восседала госпожа Слимоцкая со своими дочерьми. Что за очаровательные создания! Миленькие вздернутые носики, пикантно неправильные и вместе с тем такие хорошенькие и свеженькие личики!

— Вдова Слимоцкая, — пояснил мне коллега, — знатная особа! Она из рода Кунд; их герб — щит, разделенный на семь частей в память вождей семи племен.

Продолжательница древнего рода — вдова Слимоцкая играла в фаэтоне с дочерьми в карты и по временам разглядывала в лорнет окрестности. Словом, семейство Слимоцких вид имело весьма респектабельный.

Подъезжая к четвертой деревне, длинная вереница фаэтонов, ландо, бричек, дрожек превратилась уже в настоящую процессию, медленно извивавшуюся по дороге. Мы перекликались, обгоняли, останавливали друг друга. У каждого была при себе бутылка коньяку или серебряная сигарница с гербом, наполненная гаванскими сигарами.

— Тпрру! Стойте! А ну-ка, чокнемся! За здоровье невесты!

Эти родовитые господа все до одного были веселы и беззаботны. Со мною они были с первой же минуты так приветливы и обходительны, словно я всю жизнь провел среди них.

— Э-гей, Миклош (ибо мое имя— Миклош), а здорово, что ты попал сюда, в наши края! Сам бог привел тебя, брат Данцингер, к нам. Не закуришь ли эту грошовую сигарку?

И тут же угощали меня гаванской сигарой, стоящей форинт штука. Пренебрежительно называть ее грошовой сигаркой — значит, и впрямь, черт возьми, жить на широкую ногу!

Если первый экипаж останавливался, то останавливаться приходилось и остальным. Тогда все высаживались, и по кругу пускались коньячные бутылки. Богоци настойчиво просили изобразить тявканье собаки; он сначала отнекивался, но как только ему сказали, что я хотел бы послушать его, старик не заставил себя дольше упрашивать и принялся лаять, да так натурально, что мопс госпожи Недецкой, которого хозяйка повсюду таскала с собой, начал тявкать ему в ответ.

Поскольку я был единственным новым человеком в этой компании, все старались мне угодить, даже госпожа Слимоцкая послала мне конфет с одним из Прускаи, остановившимся перед ее фаэтоном немножко поболтать.

— Поехали, поехали, господа! — кричал Чапицкий.

— Ого-го, жених уже проявляет нетерпение!

— А ведь до вечера еще далеко.

— Ну, еще глоток!

Слева от нас, среди дубов и сосен, белел флигель усадьбы, крытый красной черепицей. На повороте дороги показался всадник.

— Урра! — раздалось множество голосов. — Пишта Домороци! Подождем Домороци!

— Правильно, подождем!

— Есть еще коньяк?

— Наверно, у Пишты найдется.

Итак, мы стали ждать Домороци, имя которого обладало чудодейственной силой. Даже дамы вышли из своих экипажей и расположились в кружок, прямо на дороге, словно весь комитат Шарош представлял собою один большой салон.

Из придорожного березняка выпорхнул целый фазаний выводок; один из Кевицких мгновенно достал из экипажа ружье и протянул его мне.

— Не хочешь ли пострелять, amicenko[26].

— Нет, благодарствуй.

— Тогда я разделаюсь с ними.

Он кинулся в березняк, вспугнул фазанов, подстрелил одного и с триумфом вернулся, неся добычу.

Барышни Слимоцкие, закрывши личики руками, расплакались при виде окровавленной птицы; их мамаша пожурила Кевицкого:

— Оставьте нас, безжалостный тигр! Ида, возьми обратно свое обещание танцевать с Кевицким вторую кадриль.

— Хорошо, — покорно согласилась Ида.

Кевицкий печально склонил голову, как средневековый рыцарь, удаляемый королевой в изгнание.

Появившийся в эту самую минуту цыган с двумя цыганятами пришелся как нельзя более кстати.

— На, возьми, — сказал Кевицкий, протягивая цыгану птицу.

Цыган осклабился, понюхал фазана и, убедившись, что он свежий, удивленно взглянул на Кевицкого.

— Твой, — кивнул тот. — Забирай фазана, забирай! Между тем один из братьев Прускаи и, если не ошибаюсь, Видахази (ибо я плохо помню имена присутствовавших), чтобы не терять даром времени, играли десятифоринтовыми кредитками в чет-нечет. Нужно было отгадать последнюю цифру номера серии. Они проигрывали и выигрывали с улыбкой на лице, так, словно то были два Ротшильда, даже не ради денег, а просто шутки ради, из любопытства, желая узнать, кому больше везет. Впрочем, проиграть — это только хорошо, ибо невезение в картах судьба нынче легко может компенсировать успехом у женщин!

Наконец подъехал Домороци, красивый, рослый блондин, воплощение веселости и жизнерадостности. Едва он заметил, что друзья ждут его, как пришпорил своего горячего гнедого (достоверно известно, что матерью этого жеребца была Блэкстон, знаменитая кобыла князя Меттерниха) и быстро догнал нас.

Прибытие Пишты было встречено шумными приветствиями; и радостными восклицаниями. По всему было видно, что он любимец общества. Даже девицы и те обращались к нему на «ты». Каждый спешил что-нибудь сказать ему; его буквально разрывали на части.

Но Домороци, как и все эти любезные шарошане, прежде всего заметил меня, новичка в их обществе, и поспешил представиться:

— Иштван Домороци.

— Потомок вождя Тёхётёма *, — добавил стоявший рядом со мною Богоци.

Я тоже пробормотал свое имя.

— Оставь, — проговорил, смеясь, Домороци, — я уже знаю тебя по портрету и ни за какие блага не пожертвовал бы счастьем лицезреть тебя в натуре.

Наконец мы все-таки тронулись по направлению к Ортве, где проживал отец Чапицкого; по правде говоря, я не удержался от язвительного замечания.

— Пожалуй, это уж слишком, — сказал я Чапицкому. — Видно, прочие благородные витязи, пришедшие с Арпадом, остались бездетными и только жены вождей произвели на свет мужское потомство.

— Видно, так, — устало отозвался Чапицкий и замолчал. Однако вскоре в атмосфере родных мест дворянская спесь все же возобладала над его историческими познаниями, и, обернувшись ко мне, он с упреком сказал:

— Вы, я знаю, добрый человек, муравья пожалеете убить, но ради скверной остроты готовы растоптать святую традицию.

В Ортве мы снова должны были выйти из экипажей, чтобы захватить отца и младшую сестру Чапицкого. Село лежало приблизительно в полутора километрах от тракта, среди густых деревьев, так что из-за них выглядывали только башни усадьбы. Кое-кто не захотел делать крюк; тогда Домороци надумал следующее: раз река Полёвка обмелела (шарошанцы склонны к известным преувеличениям: ручеек они называют речкой, а маленькую речушку — рекой)… словом, поскольку Полёвка сейчас сильно обмелела, легко можно будет через нее переправиться, а там, перевалив через гору, мы на полчаса раньше прибудем в Лажань.

Итак, процессия снова тронулась; мы проехали мимо красивой и чистой деревни, в которой жили словацкие крестьяне. Хорошенькие девушки, высокие, стройные, со светлыми, как лен, волосами и голубыми глазами, сгорая от любопытства, высыпали в палисадники, окружавшие маленькие крестьянские домики.

В садах цвели уже только одинокие астры да подсолнухи. То тут, то там с королевской надменностью возвышались дворянские усадьбы. К ним вели аллеи, обсаженные стройными тополями; далее виднелся смешанный парк, в котором изящно группировались дубы и ели, а в глубине его, как бы укрытый от мужицких глаз, стоял господский дом. Подобных усадеб вокруг деревни было около десятка. Перед каждой — одинаковые аллеи тополей; высокие деревья росли в два ряда и напоминали собой гренадеров, выстроившихся вдоль тройной лестницы. Приглядевшись повнимательнее, можно было заметить пару сверкающих глаз среди густой листвы парка. Возможно, то была лишь моя фантазия, но мне казалось, что я всюду вижу эти сверкающие глаза. Провалиться мне на месте, если это не глаза так называемого «шарошского стража», который караулит на краю парка, не подъедет ли какой гость к тополевой аллее; в этом случае он кричит усадебной прислуге: «Ребята, напяливайте ливреи!» — и в мгновение ока старый батрак, который только что возил навоз, превращается в свежевыбритого камердинера, а дворовый, минутой ранее коловший дрова, — как заправский поваренок, в белом фартуке и колпаке, взбивает на террасе сливки.

Старик Чапицкий с непокрытой головой выбежал к нам навстречу. Впрочем, он вовсе не был старым. Моложавый мужчина с нафабренными усами, гвоздикой в петлице сюртука, с бравой походкой и юношескими жестами, он скорее казался братом Эндре.

— Добро пожаловать, любезные дамы и господа! Для меня это большое счастье. (Он потирал руки, и лицо его светилось радостью.) Но прошу вас, соблаговолите выйти из экипажей и оказать честь моему скромному дому. Бог мой, сколько блестящих имен! (Он оглядел вереницу экипажей, и сердце его до краев преисполнилось гордостью.) Сколько имен, сколько имен!..

Тем временем подъехали и мы с Эндре. При виде сына Чапицкий ни капельки не расчувствовался; он поздоровался с ним, как и со всеми остальными, протянув ему руку, изогнутую наподобие поросячьего хвоста, как это было заведено у джентри согласно последней моде.

— Добрый день вам, — добродушно проговорил он. — Что нового в политике?

— Понятия не имею.

— Эх вы, газетчики-громовержцы! Никогда вы ничего не знаете, однако каждый день сочиняете небылицы на двадцати столбцах… Н-да, и все же, что до меня, то я люблю вас, — заключил он, дружески обняв меня и крепко прижимая к своей груди (разумеется, после того, как сын представил меня). — Ибо если б я не любил вас, то не уступил бы вам сына. Моего единственного сына! О, если б жива была его мать, его надменная мать! Урожденная Мотешицкая. А знаете ли вы, что значит девица из рода Мотешицких?! (Он вопрошающим взглядом окинул присутствующих.) Нет, нет, она не разрешила бы, но я — демократ. Первый демократ в роду Чапицких. Честное слово, первый. Я уступил вам своего сына, а какое положение он мог бы занять! (Отец понизил голос.) С такой родословной! Вы только посмотрите. Да разве человек с такими влиятельными родственниками не мог бы стать кем угодно! Черт возьми, даже самим наместником, если бы не была отменена эта должность. Я слышал, сейчас снова хотят восстановить ее. Правда ли это?

— Чепуха.

— Жаль, жаль, — небрежно заметил отец. — А впрочем, мне теперь безразлично. Сам я ни к чему не стремлюсь, а мальчика уже отдал вам. Сознательно отдал, ибо хочу показать пример… Страна, которая выпускает из своих рук печать и торговлю и позволяет, чтобы ими завладели чужеземцы, как, например, в Польше, — такая страна обречена на гибель. Нам сейчас нужны не Дуговичи! * Ныне задача нации уже не в том, чтобы вырвать знамя из рук турок, а в том, чтобы выбить перо из рук пройдох-борзописцев. Гм… Я знаю, что делаю. Однако выходите из своих экипажей, господа… и, пожалуйста, не возражайте, перекусим чем бог послал, а потом, согласен, можно будет и дальше двинуться.

И он бросился к экипажам, где сидели дамы, помогая им сойти; более пожилым целовал руку и со свойственным старичкам озорством украдкой перецеловал нескольких барышень. Затем хозяин подал руку госпоже Слимоцкой и провел ее в дом через двор, засаженный тюльпанами.

По пути он продолжал вести разговор на свою излюбленную тему: о журналистах. Он то и дело вертел головой, оборачивался, чтобы его могли услышать также и идущие сзади. Похоже, Чапицкий стеснялся того, что сын его всего-навсего журналист.

— Говорят, что они лгут, но это неверно! Нужно только уметь читать между строк. Я лично из каждого номера газеты выуживаю истину, ибо умею отбрасывать все то, что добавил журналист ради своих партийных интересов. Старый Деак говорил, что закон о печати должен состоять только из одного параграфа: «Лгать воспрещается». Но тут он, пожалуй, перехватил. Разве есть что-либо в природе, что не было бы ложью? Лгут и обманывают все и вся. Обманывают мужчины, обманывают женщины…

Госпожа Слимоцкая потупила глаза:

— Чапицкий, вы — злоязычный клеветник!

Но Чапицкий уже настолько распалился, что никак не мог перейти на более легкий светский тон.

— В том-то и все дело, — продолжал он, — чтобы люди научились отбрасывать лишнее. Все сводится к вычитанию, умножению и сложению. Если то, что люди думают о ком-либо, я вычту из того, что он сам о себе думает, как раз и получится верная оценка данного человека. Взгляните, пожалуйста, на эту картошку (мы как раз проходили мимо огорода). Она проросла, дала ботву и сейчас, благодаря осеннему солнышку, всем на удивление зацвела.

И действительно, перед нами было несколько грядок картофеля. Из клубней, случайно оставшихся с лета в земле, поднялись кусты, на которых распустились бело-розовые цветочки; покачиваясь на тоненьких стеблях, они как бы целовались друг с другом.

— Ах, до чего же они красивы! — воскликнула, захлопав в ладоши, Эржике, средняя из барышень Слимоцких. Она наклонилась, сорвала один цветок и воткнула себе в волосы.

И поскольку она была первой красавицей в компании, картофельный цветок сразу же вошел в моду.

Кавалеры немедленно набросились на картофельные грядки и в одно мгновенье обобрали цветы, украсив ими петлицы своих сюртуков. Не отстали от них и барышни: дурной пример заразителен. Одной бедняжке Иде не досталось цветка; пришлось попросить у Кевицкого, за что ему вновь была обещана вторая кадриль.

Однако Чапицкий, не обращая ни на что внимания, продолжал развивать свою тему:

— Итак, чего стоят, на мой взгляд, газетные истины? Ничего. По мне, куда милее их выдумки, честное слово. Возьмем, к примеру, битву при Мохаче *, в которой, к слову будь сказано, принимал участие и Пал Чапицкий вместе с тремя сыновьями. А прелюбопытно было бы, если б в то время уже выходил «Пешти хирлап» * и ежедневно излагал события так, как это пригрезится-прибредится репортерам. Сегодня одно, а завтра другое: Томори * принимает верховное командование… То-мори не принимает командования… Король негодует… Томори возмущен… Сегодня «Согласие» проинтервьюировала Томори. Это интервью, как сообщает наш будапештский корреспондент, сплошной вымысел… Корреспондент, как видно, беседовал лишь с одним из телохранителей Томори… — и так далее, и так далее. Бог мой, да разве не в подобных лживых и путаных сообщениях и заключалась бы теперь «очевидность»! Как ценилась бы теперь такая ложь! Какое было бы наслаждение читать откровения, вроде: «До сих пор еще не опровергнуто известие, будто папский нунций написал в Ватикан, что гех non habet calceas (у короля нет сапог). Как сообщает наш хорошо информированный корреспондент, это сообщение настолько рассердило достопочтенного Сапойи *, что он за свой счет сшил две пары сафьяновых сапог для его королевского величества…»

— Ну и чудак же ты, папочка, — вмешался Эндре, громко смеясь над путаными рассуждениями старика.

Отец тоже засмеялся, вернее, захохотал, да так, что слезы брызнули из глаз, и одна слезинка, скатившись по его бороде, черной каплей упала на белоснежную жилетку. Черт знает как могло это случиться! Младшая из барышень Слимоцких удивилась и легонько подтолкнула старшую сестру Иду: «Гляди-ка, дядя плачет чернилами».

В эту минуту, прямо перед нашим носом, через двор проскакал норовистый жеребенок, весьма напугавший дам, с визгом разбежавшихся в разные стороны. Жеребенок был красивый, стройный, с благородной головой и тонкими ногами. Нарядный ремешок с бубенчиками, верно впервые сегодня надетый ему на шею, своим непривычным позвякиванием пугал его. Желая избавиться от непривычного звука, жеребенок бросался из стороны в сторону. (Эх, и глупый жеребенок! Ведь это только цветочки, ягоды еще впереди — как-то понравится тебе сбруя, которую наденут на тебя потом?)

— Какое прекрасное животное! — восхищенно воскликнул Домороци. — Годовалый, что ли?

— Право, не знаю, милый братец, — нерешительно ответил Чапицкий. — Если не ошибаюсь, это даже не мой, а так забежал сюда. Эй ты, бездельник, — окликнул он подростка, облокотившегося на балюстраду террасы, — ведь это, кажется, не наш конь?

— Как же так не наш? Наш, наш, — затараторил слуга по-словацки.

— Выходит, что мой жеребенок, — нехотя согласился старик Чапицкий, смущенный тем, сколь плохим хозяином он себя проявил.

Однако именно этим он и поразил меня. Каков барин! Не ведая счета богатству, он не знает даже своих лошадей!

На верхней ступеньке террасы гостей ожидала барышня Мари. В короткой розовой юбочке, она напоминала нежный распускающийся цветок; черные глазки ее поблескивали, как у ящерицы. Чуть поодаль, как и полагается по этикету, стояла воспитательница, словно придворная дама, место которой позади принцессы. Воспитательница эта — миловидная, хотя уже немолодая женщина, звалась мадам Врана: однако в доме Чапицких ее надлежало называть (конечно, тщеславия ради) мадам Врано. На самом же деле пани Врана была бедной родственницей хозяев из комитата Сепеш, полусловачкой-полунемкой по происхождению, которая с тех пор, как умерла госпожа Чапицкая (урожденная Мотешицкая), вела хозяйство и воспитывала девочку.

Юная Мари сделала грациозный реверанс.

Отец любовно представил ее тем из гостей, кто еще не знал девушку:

— Моя дочь Мари… мисс Мери.

Мисс Мери поцеловала руку пожилым дамам, потом, смущаясь и краснея, поздоровалась с мужчинами, а братцу Эндре аристократически протянула два пальчика.

— Bon jour, moo frere![27] — произнесла она, снабдив эту фразу таким количеством «р», какое только поместилось в ее маленьком землянично-розовом ротике.

— Прошу, прошу, господа любезные! — балагуря, приглашал в дом Чапицкий.

Гости, подгоняемые хозяином, направились в просторную столовую, где их ожидали накрытые столы, составленные в виде буквы «L» и украшенные огромными букетами цветов.

— Прошу покорно садиться. Легкая закуска… кусочек-другой не повредит — ведь обедать в Лажани придется поздно… Не стесняйтесь, рассаживайтесь, как если б вы были в трактирчике… Сколько имен. — Бог мой, сколько имен!

И, млея от удовольствия, он снова и снова оглядывал располагавшуюся за столами армию гостей.

Целая толпа слуг вошла в залу с блюдами в руках. Все они были наряжены в ливреи — но какие разнообразные! Один из слуг был одет камердинером, в панталонах и чулках; другой — в накидке из тигровой шкуры; третий сверкал гусарскими позументами времен Марии-Терезии; четвертый был выряжен в гайдуцкую форму старого образца — одежда на челяди сидела, разумеется, плохо, ибо шилась не на нее.

Хозяин, сдвинув брови, поглядывал на воспитательницу, хлопотавшую вокруг стола.

— Мадам Врано, что это за пестрые попугаи подают на стол?

— Вы часто говаривали, сударь, что любите старинный стиль, — оправдывалась мадам Врано, — любите вспоминать о тех временах, когда за столом вашего отца и деда прислуживала многочисленная челядь.

— Да, это верно… Enfin[28], признаюсь, вы правы, — проговорил Чапицкий, заметно умиротворенный. — Я действительно с удовольствием погружаюсь в воспоминания прошлого, и эти средневековые одежды помогают приблизить вкусы и обычаи наших предков к современным привычкам и вкусам.

— Вы мастер на эти дела, Чапицкий, — похвалила его госпожа Слимоцкая, разглядывая слуг в лорнет.

Случайно или же от привычки презрительно поводить носом, но только лорнет госпожи Слимоцкой соскользнул прямо в тарелку с супом.

— Ах, какая же я неловкая!

— Ничего страшного. Право же. Эй, Жан, тарелку! Слышишь, осел! Ну, что рот разинул? — разразился бранью Чапицкий. — Разве я не сказал тебе уже, что ты — Жан?

Бедный Янош, несмотря на свой прекрасный костюм, готов был сквозь землю провалиться от стыда и смущения.

Инцидент благополучно сгладился; угощение было превосходным, а что касается вин, то они были просто великолепными. В довершение ко всему хозяин дома мог столько рассказать о каждом вине, — из чьего оно погреба, какого года, — что так и хотелось поскорее отведать его. Вот это — любимое красное вино короля; хозяин получил его от вагуйхейского настоятеля… За сухими винами следовало сладкое.

— Ну, это специально предназначено для слабого пола, — угощал дам Чапицкий, — нектар, достойный божественных губок. Его называют «сиропчиком»; во всем мире имеется всего-навсего лишь одна бочка такого вина, и та находится у меня. Из какого винограда? Где изготовляют? Бог его знает! Одно точно — равного ему теперь нет. История этого напитка, между прочим, следующая: в тысяча восемьсот двадцать седьмом году продавали с молотка вина вацкого епископа, — после его смерти, разумеется, — и в подвале открыли помещение с заваленным входом. Там оказалась целая галерея винных бочек. В одной из них был «сиропчик». Когда обвалился вход в эту галерею, никто не знал. Так на чем же я остановился? Ах да, один харчевник купил «сиропчик» за бесценок, а мой отец случайно перекупил его для нашей семьи. Ясное дело, пьем мы его, лишь когда кто-либо из Чапицких рождается, женится или выходит замуж.

Гости наполнили свои бокалы «сиропчиком» и весело чокнулись.

— Оставьте хоть что-нибудь на свадьбу мисс Мери, — балагурил старик, подливая «сиропчик» гостям направо и налево.

Мисс Мери недовольно потупилась и в смущении покусывала шаль.

— Ах, папа, папа!..

Между тем одно блюдо сменялось другим — новым и неожиданным, хитроумно приготовленным, своего рода шедевром поваренного искусства: жаркое разных видов, компоты и сиропы, снова жаркое, всевозможные лакомства. Лукуллов пир и то не мог быть изысканнее.

Дамы не переставали восторгаться:

— Ну и ну, да это же чудо! Кто это приготовил? Ведь это от эперьешского кондитера, не правда ли?

— Нет, нет, — скромно отнекивался Чапицкий, — все это, так сказать, домашнего изготовления. Мы люди бедные, живем просто и питаемся чем бог послал. Я не терплю бахвальства. О нас, о бедных шарошанцах, все болтают, что мы нос задираем. Не рискнешь даже хорошую сигару закурить.

Тем временем тарелки менялись все чаще и чаще и появлялись все новые яства. Кое-кто из гостей стал уже протестовать.

— Пора и честь знать! А слуги все подносят и подносят! До коих пор это будет продолжаться? Мы здесь состаримся, господа.

Наконец Чапицкий сжалился над ними и, словно даруя собравшимся княжескую милость, бросил слугам:

— Ну, шалопаи, кончайте! Смотрите не вздумайте подать еще какой-нибудь снеди — пристрелю на месте. Все прочее оставьте на кухне.

Повинуясь этому приказу, гайдуки, гусары и лакеи беззвучно выскользнули из зала. А мне казалось, что, не распорядись предупредительный хозяин, изысканные кушанья еще целый день и целую ночь нескончаемым потоком следовали бы одно за другим.

В застекленной двери, которая была открыта, чтобы улетучивался сигарный дым, вдруг появилась здоровая баба. Нетрудно было догадаться, что это повариха. Ого, верно, она пришла браниться из-за оставшихся блюд.

Чапицкий вскочил с места, смущенный и рассерженный появлением поварихи. Я сидел как раз у двери и ясно слышал, как она сказала (хотя говорила она тихо):

— А кучерам что дать поесть?

— Ничего, — сердито буркнул Чапицкий.

— Да как же… ведь им и выпивка полагается…

— Неужели? — язвительно бросил хозяин дома.

— Уж поверьте, ваше благородие, коли четыре графа с голоду помрут, и то не будет такого шума, какой поднимет кучер если его как следует не накормят.

— Гм, пожалуй, верно, — проговорил Чапицкий задумчиво. — Так дайте им, душа моя, тетушка Макала, все, что только они пожелают.

Хорошие вина возымели свое действие: господа забыли о времени; тосты следовали один за другим: поздравляли жениха, невесту, счастливого отца. На тосты полагалось ответить — одна речь следовала за другой; кто-то уводил в сторону, это порождало новые тосты, а они вызывали ответные выступления. Пожалуй, лишь бациллы множатся так же быстро, как тосты, черт бы их побрал!

— Господа, господа, не следует забывать, что мы еще не добрались до места и стоим на пороге великой задачи.

— Мы-то уж добрались.

— Глупости! Задача-то ведь не перед нами стоит, а перед Эндре.

Наступил так называемый amabilis confusion[29], все заговорили одновременно; молодые люди пододвинули свои стулья к барышням и, образовав таким образом целую группу, занялись ухаживанием; особенно жужжали они сейчас вокруг Вильмы, одной из дочерей Недецкой, напоминая шмелей, вьющихся над цветком. Вильма была мастерицей светской болтовни, она рассыпала искры острот. И как свободно, непринужденно вступала она в споры и защищала свое мнение! Когда она выйдет замуж, то станет чертовски ловкой дамой.

Остальные девицы, по-видимому, тоже прекрасно себя чувствовали; впрочем, не скучали и мамаши, ибо благовоспитанные молодые люди из Шароша были обучены и мастерству заговаривать зубы.

— Послушаем дядю Богоци. Послушаем хрюкание резвящихся поросят, послушаем, послушаем!

— Не приставайте!

— Да полноте! В Лажани все равно будет не до этого, там-то уж будет празднество по всей форме, а здесь мы сами себе хозяева и не связаны этикетом.

Эндре в отчаянии то и дело поглядывал на часы.

— Но ведь это ужасно, мы опоздаем. Что подумают обо мне старики Лажани и Катица? Папаша, скажите, пожалуйста, гостям.

— Что сказать?

— Что пора ехать.

Старый Чапицкий покачал головой и в сердцах буркнул:

— Это невозможно. Ты понимаешь, что говоришь? Никогда еще Чапицкие не говорили своим гостям, что им пора уходить. Я скорее дал бы отрезать себе язык.

— Ну, тогда я скажу.

И Эндре поднялся с места, желая взять слово, но компания была уже навеселе, к тому же собравшиеся знали, что он хочет сказать, и озорства ради затыкали уши — все, даже барышни.

Все смеялись, кричали, шикали:

— Долой, долой! Не желаем слушать! Не желаем!

Эндре тоже рассмеялся и решился обратить все дело в шутку. Заметив на полке горки кусочек мела, он взял его и, подозвав к себе слугу по имени Матько, изящными круглыми буквами вывел на спине его синего суконного доломана: «Поехали, господа, иначе мне попадет».

Потом Эндре приказал Матько обойти все столы, причем обязательно спиной к гостям, ибо сейчас он уже не слуга, а плакат.

Эта выходка вывела из себя Штефи Прускаи, и не удивительно: он допивал уже пятнадцатый бокал.

— Прошу удовлетворения! — вскипел Прускаи и гневно отшвырнул от себя стул. — Чтобы мне показывал спину какой-то лакей?! Подобные шуточки господин журналист мог бы проделывать у себя в Будапеште…

Он выскочил из-за стола и бросился к выходу. Человек десять преградили ему путь.

— Запрягать, — хрипел он, — я немедленно уезжаю!.. Пустите меня!

— Штефи, образумься, — урезонивали его друзья. — Ты что, с ума сошел? Ай-яй-яй, дружище! Э-ге-ге, приятель! (Его гладили, ласково похлопывали по плечу.) Ведь никто же тебя не обидел.

— Секундантов сюда! Секундантов! — Его губы дрожали от волнения. — Крови жажду, крови, крови!

Дядя Богоци взял со стола бокал с красным вином и торжественно провозгласил (он знал, как нужно разговаривать с Прускаи, когда тот немножко на взводе):

— Внук вождя Ташша, выпей-ка лучше немного красного вина!

И тогда из-под рук, которые держали буяна за плечи, шею и талию, неожиданно за бокалом протянулась рука, которая как раз и принадлежала потомку знаменитого вождя.

— Банди *, поди сюда, чокнись с ним!

Эндре, чувствовавший себя неловко из-за этой сцены, подошел к нему и чокнулся; потом они обнялись, инцидент был исчерпан, и гнев улетучился, как мыльный пузырь. Однако веселье было уже испорчено. Прускаи расчувствовался и начал признаваться в своих пороках, — какой он злой и дрянной человек, недостойный жить на свете, раз он обидел своего самого любезного друга и доставил ему неприятные минуты в самый счастливый для него день — день, который только один раз в жизни дается господом простым смертным. (Надо сказать, что ему-то уже дважды был дан такой день, и в настоящее время Прускаи в третий раз ждал этой благости, ибо разводился со второй женой.) Словом, Штефи Прускаи был уже совсем «готов», — теперь его отвезут в Лажань как почетный груз; впрочем, возможно, что в дороге свежий воздух несколько выветрит дурман из его головы.

Итак, досадный сей случай оборвал пиршество, и теперь гости сами поднялись, с тем чтобы двинуться в путь и уже больше не останавливаться вплоть до самой Лажани.

В первом экипаже ехали мы с Эндре: жених должен прибыть на место раньше всех; старый Чапицкий с маленькой Мари замыкали кортеж. Когда мы, переправившись через Полёвку, вскарабкались на Лажаньский холм, превращенный моими кроткими любимицами-березами в сказочный серебряный бор, то, обернувшись, увидали восхитительное зрелище: множество четырехконных экипажей следовало один за другим. Слегка подвыпившие кучера не жалели кнутов: лошади мчались, окруженные золотым облаком придорожной пыли.

— Что-то не вижу четверки моего старика, — недовольным тоном проговорил Эндре.

— Куда же он мог запропаститься?

— Наверное, какие-нибудь домашние дела задержали.

— В котором часу назначено венчание?

— В половине первого. Но придется дожидаться старика, ведь он — отец жениха, а сестричка Мари — невестина подружка.

— А далеко еще до Лажани?

— С добрых четверть часа езды. Впрочем, что я — вот уже и церковная колокольня виднеется.

Вскоре мы прибыли в Лажань. Огромный господский дом, наполовину разрушенный, высился над селом. Некоторые окна были выбиты, отсутствовали не только стекла, но и рамы. Некогда солидная каменная ограда большого парка зияла проемами, а кое-где и совсем обрушилась, превратившись в груду камней; лишь в отдельных местах стена полностью уцелела и сохранилась даже черепица, поросшая мхом.

— Эта усадьба принадлежит родителям Катицы и немного запущена. Да ведь они и занимают-то лишь часть комнат нижнего этажа. Старик, отчим Катицы, — весьма знатный господин. Его превосходительство, как истинный военный, больше любит разрушать, нежели восстанавливать. О, эти неисправимые вояки!

— А почему, если не секрет, ваш тесть величается превосходительством? Майора ведь не полагается так титуловать.

— Конечно! Но ведь он к тому же императорский и королевский камергер.

— Ах, вот как! Тогда другое дело.

Только впоследствии я узнал, что когда-то майор носил фамилию Уларик и всего лишь несколько лет тому назад сменив ее на Лажани — по названию поместья, арендованного им у эперьешского епископа.

Отец Уларика был чиновником соляного ведомства при казначействе И не имел дворянского звания. Но как же тогда его сын мог стать камергером?! Рассказывают, что это случилось совершенно исключительным образом. Пишта Уларик, еще в бытность эперьешским студентом, записался в солдаты и в течение нескольких лет достиг таких успехов в гусарской службе, что, как один из лучших наездников среди гусар, даже обучал верховой езде кронпринца, нашего нынешнего короля. Кронпринц не забыл своего учителя и, сделавшись императором, присвоил ему чин лейтенанта. Так Уларик стал господином офицером. Бог его знает, в какой он потом попал полк, только потихоньку да помаленьку он начал карабкаться вверх по лестнице военной карьеры, пока не дослужился до капитана. Много пёстрых годин пронеслось; когда-то молодцеватый юный гусар превратился в пожилого капитана, да и император стал уже старым монархом; за все это время они не встречались ни разу. Император, верно, и вовсе позабыл своего учителя, только однажды во время трансильванских маневров, когда он галопировал перед корпусом, в одной из шеренг вдруг мелькнуло перед ним лицо, показавшееся ему знакомым. Монарх сдержал своего коня и остановился перед обомлевшим капитаном.

— Вы — Уларик?

— Так точно, ваше императорское величество. Император ласково взглянул на капитана: набежавшие воспоминания взволновали его душу.

— Пожелайте чего-нибудь.

Событие небывалое! Один старый генерал рассказывал мне, что за всю свою жизнь император лишь дважды, считая и этот случай, проявил подобную милость. «Пожелайте чего-нибудь!» Это означало, что данное лицо может просить все, что только его глаза и сердце ни пожелают, хоть целое поместье.

У капитана Уларика от счастья помутилось в голове: мысли его в мгновение ока облетели все то, к чему стремятся и о чем мечтают люди и что тщеславие, алчность и трезвый расчет могут добыть от короны, — и он поспешно, хотя и смущенно, пролепетал:

— Я хотел бы стать камергером, ваше величество. Император улыбнулся, как бы говоря: «Ну и чудак же вы, Уларик», — и, кивнув ему, поскакал дальше.

Говорят, что монарх, который, разумеется, пожаловал ему камергерство, закрыв глаза на его происхождение, часто потом выражал свое удивление по поводу этого случая. А ведь это так естественно: уроженец комитата Шарош и не мог просить ни о чем ином.

Однако прошу прощения за этот экскурс в прошлое, тем более что и настоящее предоставляет вполне достаточный материал для описания. Когда мы подъехали к воротам, грохнула мортира, затем — бах! — другая, «оркестранты» (старые добрые венгерские слова в Шароше любят заменять немецкими или латинскими, что же касается новых скверных слов, то подхватывать их считается здесь хорошим тоном) — «оркестранты» грянули марш Ракоци.

Просторный большой двор был уже заполнен экипажами и кучерами, которые в разнообразных ливреях и с огромными страусовыми перьями на шляпах слонялись без дела, пересмеивались, поносили своих господ и заигрывали с местными прелестницами, заглядывавшими через ограду. Село славилось своими красавицами. Рассказывают, что когда-то в течение целого года здесь стояли бравые гренадеры Имре Тёкёяи *.

Мы с трудом смогли проложить себе дорогу среди множества экипажей. Собравшиеся гости: Дивеки, Гарзо шомхейские, Нади бануйфалушские, барон Крамли с семьей, Чато коронкайские, Баланские, Леташши летайские — сам черт не смог бы всех их перечислить — высыпали на веранду и приветствовали нас громкими возгласами.

Хозяин дома — майор, в блестящем военном мундире, при шпаге и кивере, припадая на одну ногу, — тоже бросился к нам и, прежде чем мы успели выйти из экипажа, закричал на Эндре громовым голосом:

— Можешь поворачивать обратно, братец, ты опоздал. Мы уже отдали невесту другому.

Эндре побледнел от страха: даже сказанные в шутку, эти слова были ужасны. Однако майор тут же разразился хохотом, ибо он ни капли не походил на страшного человека. С кругленьким животом и красным носом, как у всех любителей выпить, майор щеголял роскошными, цвета глины усами, часть которых была, несомненно, заимствована у бороды.

— Какого дьявола вы так сильно опоздали? Ну, да ладно, живо переодевайтесь — раз-два-три, пора уже выходить.

— А где Катица?

— Ее, брат, ты девицей уже не увидишь. Сейчас камердинер покажет вам вашу комнату.

Затем по очереди стали подъезжать остальные экипажи; прибытие каждого сопровождалось шумными возгласами, радостным оживлением. Старый майор не пользовался большим авторитетом (что поделаешь, от происхождения не избавишься), однако его любили, и пока я одевался в своей комнате, слышал, как прибывающие один за другим гости весело и дружески его приветствовали: «Добрый день, папаша Кёниггрэц! Сервус, старый Кёниггрэц! Как дела, дорогой папаша Кёниггрэц?» (Его превосходительство господин камергер в высшем обществе известен был под этим именем, пожалованным ему в память о каком-то военном успехе.)

Прошло еще добрых четверть часа, и мы, переодевшись, спустились в большую гостиную. Кое-кто из гостей нарядился в парадный национальный костюм: венгерку и шапку с султаном из перьев цапли. Весело поскрипывали сафьяновые сапожки, кичливо позвякивали сабли, таинственно шуршали шелковые юбки; правда, большинство дам находилось еще в комнате невесты.

Гостиная была обставлена просто, можно сказать — бедно. Папаша Кёниггрэц несколько раз пытался объяснить это.

— Я человек военный и потому люблю простоту. (Он самодовольно потирал руки.) Черт возьми, я обожаю простоту… Я так дорожу этой дрянной мебелью, как если бы это были мои солдаты. Супруга, конечно, охотно бы выбросила все это, но я не разрешаю. Не разрешаю, черт побери.

Ощущение беспредельной власти на мгновение почти опьянило папашу Кёниггрэца, и его широкое лицо с двойным подбородком надулось от сознания собственного достоинства, точно у испанского посла.

По стенам висели портреты известных генералов. О каждом из них он многое мог порассказать, удачно приправляя свои истории анекдотом, всю пикантность которого ему, впрочем, никогда не удавалось донести до слушателей. На самом интересном месте, когда как раз должно было последовать смешное, он сам разражался смехом и его начинал трясти такой астматический кашель, что приходилось обрывать рассказ.

Один из столиков был завален извещениями о смерти, присланными двором: гофмейстер рассылал их всем камергерам. Завсегдатаи сего дома уже знали слабость старого барина,-любившего пускать пыль в глаза этими извещениями, однако новые гости были поражены таким обилием карточек с черной рамкой, разложенных одна возле другой.

— Что это за извещения о смерти?

— Дворцовые, — ответил Лажани равнодушным тоном. (Много хитрых уловок он уже перенял от дворянства.)

— Ах, дворцовые?

— Ну да, — продолжал он с грустным видом, — право же, неприятно каждый день получать подобные послания… Словно могильная тень ежедневно переступает порог моей комнаты.

Блуждающим взором окинул он просторную залу, будто по ней незримо витали души почивших сиятельств и превосходительств…

Потом правой рукой, уже затянутой в белую замшевую перчатку, Лажани взял со стола одну из карточек.

— Это самое последнее извещение, — проговорил он, — бедная графиня Лариш-Мёних. Боже мой, боже, неужели и она умерла!.. — Голос его сорвался, и веки задрожали.

— Сколько ей было лет?

— Я, право, не знаю. Ага, вот здесь есть. Почила в возрасте семидесяти девяти лет. Бедная Лариш-Мёних!

— Вы знали ее, папаша Кёниггрэц? — спросил барон Крамли.

— Нет, сынок, не знал.

— Тогда чего ради вы жалеете ее?

Папаша Кёниггрэц вспылил; желтые глаза его метали искры.

— Отчего, почему? Черт побери, почему?! Да потому, что я интересуюсь делами двора. Кому же еще интересоваться ими, если не нам, камергерам? Гром и молния, кому же еще?

У барона Крамли, приехавшего в эти края пятнадцать лег тому назад из Чехии и купившего в Бертаньхазе небольшое имение, траурные извещения по ассоциации идей вызвали кичливое замечание: очевидно, воздух комитата Шарош постепенно сделал и его похожим на местных уроженцев.

— К весне я тоже задумал построить в Бертаньхазе семейный склеп. Жарноцкие каменщики уже обтесывают для него камни.

Барон был мужчина лет сорока пяти, холостой, и поэтому сообщение о склепе вызвало всеобщее удивление.

— Sacrebleu![30] Что же ты в него положишь? — спросил насмешник Винце Дивеки.

— Ба! Да предков, разумеется. Я перевезу их из Чехии. Все знали, что отец его получил баронство, находясь на службе в военном интендантстве; впоследствии он растратил свой капитал, и сын его сбежал с остатками денег в Венгрию.

Едва заметная ироническая улыбка играла у всех на устах.

— Ах, вот как? — проговорил Дивеки вкрадчивым голосом. — А скажи, пожалуйста, почем ты покупаешь фунт костей?

Все громко расхохотались, засмеялся и Крамли; майор же чуть не задохнулся от кашля, — припав к груди Дивеки, он повторял: «Ах ты, грубиян этакий!»

Общество все разрасталось, в комнатах становилось тесно. Наконец появился и жених в полном параде. Его встретили громкими криками «ура!». Вслед за ним прибыли старый Чапицкий с дочерью мисс Мери, а также Мишка Колтаи из Салкани, верхом на взмыленном коне. Не успев войти, Мишка начал сетовать на то, что в другом сюртуке забыл дома деньги — черт бы побрал всех забывчивых людей! — и заметил это только на полдороге.

Местные старожилы переглянулись, но никто не улыбнулся, и человек десять, как по команде, протянули ему свои кошельки со словами:

— Прошу, дружище!

— Да оставьте, — устало отмахнулся Колтаи с чопорной небрежностью английского лорда, — не люблю я этого. К тому, же все зависит от обстоятельств. Предстоят ведь жаркие схватки, Кёниггрэц? Не так ли, а?

— Будут, будут, — отозвался папаша Кёниггрэц, который, несмотря на свою подагру, сновал повсюду, оказываясь то здесь, то там, что-то брал, переставлял, поправлял, отдавал распоряжения.

— Ну, вот. Наконец-то мы все в сборе. Только дамы еще одеваются. Пропади пропадом это тряпье, эти ленты и побрякушки… Ох, уж эти мне побрякушки…

Женщины действительно еще долго возились со своими туалетами, но ведь на то они и женщины. Горничная и служанки сломя голову бегали от комода к комоду; то шпильку нужно было подать, то рожок для обуви и бог знает что еще.

Впрочем, в конце концов и дамы были готовы.

— Ах! — вырвалось у всех присутствовавших.

В распахнувшуюся дверь вошла невеста. Воцарилась глубокая тишина, нарушаемая лишь тем тихим, как говор моря, шепотом, который выражал приятное изумление.

— Charmante![31]

— Meiner Seel![32] Восхитительно!

Девушка и в самом деле была прекрасна. Высокого роста, стройная, хрупкая. Простое белое платье еще больше подчеркивало ее красоту. Венок на голове великолепно гармонировал с ее белокурыми волосами, шею украшало переливающееся всеми огнями радуги колье. Боже мой, какие огромные изумруды и сапфиры! (Поскольку душа у меня прозаическая, я тут же начал прикидывать, сколько Эндре получит за это колье в ломбарде.)

За невестой следовала ее мать в шелковом платье гранатового цвета.

Госпожа Лажани была еще довольно миловидной женщиной, правда несколько увядшей, но ведь и в увядании есть своя поэзия. Маленьким платочком она вытирала заплаканные глаза, но напрасно: слезы душили ее.

— Нет, не хотел бы я быть матерью, — проговорил стоявший рядом со мною седоволосый старец, некий Мартон Шипеки, которому так понравилась эта фраза, что он принялся обходить всех гостей мужского пола по очереди и с довольной улыбкой лукаво повторял каждому: «Нет, не хотел бы я быть матерью. А ты хотел бы, а?»

Глаза невесты также покраснели от слез (верно, еще вчера у нее были красивые голубые глазки), лицо казалось бледным, слегка помятым, — заметно было, что она не спала всю ночь. Впрочем, тонко очерченное лицо ее и сейчас оставалось очаровательным, а чудесный точеный носик придавал ему еще большую прелесть, так что ради него одного стоило бы на ней жениться.

Но где же Эндре? Ах, вот он, — уже стоит перед своей невестой, берет ее руку, целует. Кажется, эта крохотная ручка дрожит в его руке.

— Вам страшно, Катица?

— Нет, нет, мне только стыдно немножко, — шепчет девушка, готовая спрятаться за спину Эндре, чтобы укрыться от множества любопытных взоров.

Любопытные взоры — это еще мягкое слово: оскорбительные, пронизывающие взгляды, бросаемые на невесту бесстыдными мужчинами. О, боже мой! Ведь не только смотрят — о чем они еще думают при этом?! Оглядывают ее фигуру, формы, линии ее тела, словно барышники, оценивающие жеребенка на ярмарке. То, что ускользает от их взоров, они дополняют воображением. Хрупкие, тонкие, умные существа остро ощущают эти оскорбительные взгляды, грубо проникающие сквозь платье к их девственному телу.

Гости стали подходить с поздравлениями к невесте и к ее мамаше. Я успел уже совершить необходимую церемонию представления, когда папаша Кёниггрэц шумно провозгласил:

— Пожалуйте, дамы и господа! Пошли! Раз-два, направо! Мне сунули в руку свадебный жезл, украшенный цветами, и мы собирались уже было отправиться, когда слуга в ливрее открыл наружную дверь и, тяжело отдуваясь, внес деревянный короб, прибывший почтой.

— Какая незадача, — с отчаянием в голосе воскликнула госпожа Лажани. — Надо же было сейчас принести! — Затем, повернувшись к дамам, пояснила: — Это, душечки мои, платья из Парижа — для меня и подвенечное для Катицы. От Шатело, Булоньская улица, двадцать четыре. Я обычно выписываю оттуда. И меня никогда еще не надувал этот проклятый Шатело, всегда был точен. Только на сей раз, именно сейчас! Можете себе представить, как я была расстроена. Впрочем, мне кажется, что если я пережила это, то теперь уж наверняка доживу до мафусаилова возраста. Что за язвительная улыбка, Штефи, я не выношу ее! Конечно, ты хотел бы, чтобы я умерла… Платья должны были прибыть еще позавчера; их выслали срочной почтой, и ничего не пришло, ни-че-го. Я думала, что сойду с ума. В конце концов не оставалось ничего иного, как самим смастерить дома платье для Катицы, какое уж получилось. О святые небеса, лишь вспомню, во что ты, душенька моя Катица, одета, так и чувствую — меня сейчас же хватит удар.

— Нет, не хотел бы я быть матерью, — заметил елейным тоном неуемный Шипеки.

И дамы и мужчины наперебой принялись клясться всеми святыми, что Катица одета восхитительно и что нет на свете такого портного, который смог бы что-либо убавить или прибавить к ее красоте. Однако ее превосходительство майорша упрямо качала головой, отчего красные, как ржавчина, страусовые перья на ее тюрбане колыхались во все стороны.

— Ах, и не говорите мне этого, не говорите! Что непорядочно, то непорядочно. Очень бы мне хотелось вскрыть эту коробку… Was sagst du dazu, alter Stefi?[33]

Папаша Кёниггрэц поспешил возразить:

— Что ты, душа моя, что ты! Ведь нотариус и священник ждут нас уже не меньше часа. Я рад, что парижские платья здесь, и тоже хотел-бы, чтобы вы нарядились в них, поскольку портным уж заплачено. Но, в конце концов, мы в своей семье. И — бог с ним, с платьем! Urn Gottes willen[34], не станете же вы сейчас раздеваться и снова облачаться. Оставь ты это, Аннушка! А ты, Петер, отнеси-ка парижскую коробку в спальню ее превосходительства, чтобы не мешалась тут под ногами.

Петер, слуга, к которому обратился майор, подхватил со стула деревянную коробку и понес ее прочь из комнаты.

— Ах, мои брюссельские кружева! — со вздохом произнесла госпожа Лажани, глядя вслед удаляющемуся слуге, а вернее — коробке.

Мне бросился в глаза этот слуга, а вернее — полустертая, но все еще достаточно отчетливая надпись мелом на его доломане: «Поехали, господа, иначе мне попадет!»

Стоп! Это еще что за загадка? Да ведь надпись была сделана еще в Ортве. Слуга не тот, а доломан все тот же. Но как это получилось? Очевидно, доломан привезли сюда и забыли стереть с него надпись. Постепенно, руководствуясь этой догадкой, я опознал и еще несколько костюмов, виденных мною в Ортве. Черт возьми, эти кочующие ливреи не могут не вызвать удивления!

Но размышлять было уже некогда. Распоряжавшаяся свадебной церемонией госпожа Слимоцкая расставила всех нас по местам и отдавала последние распоряжения.

Я шел впереди с жезлом, украшенным цветами. За мной — Пишта Домороци вел невесту. Затем следовал жених под руку с Вильмой Недецкой; опираясь на руку статного Ференца Чато, шествовала юная Мари Чапицкая.

И так далее, вереницей, в каком порядке — я и не приметил, ибо оглянулся всего раз, когда после регистрации мы двинулись в церковь. Впрочем, обиталище нотариуса и церковь были в двух шагах от старинного полуразрушенного дома Лажани.

После вчерашнего дождя на дороге образовалась небольшая лужа, размером не больше шкуры буйвола, однако обойти ее было невозможно, так как с одной стороны был забор, за которым находился сад приходского священника, а с другой — дорогу загородила телега горшечника.

Пришлось бы, разумеется, и невесте намочить в луже свои белые атласные туфельки. Хоть душа ее и парила на седьмом, небе, ножки-то ступали по бренной земле.

Что касается меня, то, понадеявшись на свои длинные ноги, я просто перемахнул через лужу, и мне даже в голову не пришло позаботиться о других.

— Браво, Домороци! — послышалось в ту же минуту за моей спиной. И человек десять сразу закричали: — Браво, браво!

Я обернулся, желая узнать, что произошло. Оказывается Домороци отстегнул свою вишневую бархатную венгерку и прикрыл ею лужу. Очаровательная невеста, улыбаясь, прошла по ней. Пожалуй, это была первая ее улыбка за весь день.

Позже я узнал, что венгерка Пишты до тех пор лежала в луже, пока по ней не прошли все дамы. Представляю себе, как втоптали ее в грязь дородная госпожа Слимоцкая и грузная госпожа Чато, весившая около ста килограммов. Лишь после этого слуга унес венгерку домой, чтобы высушить и вычистить ее.

Что рассказать о церковной церемонии? Во время нее не произошло ничего особенного. Тривиальный, многими проторенный путь к тому, чтобы делить хлеб-соль, — о меде-то стоит ли и упоминать, ведь он бывает только вначале. Еще менее я собираюсь утомлять читателя описанием всех подробностей обеда — ведь каждому случалось бывать на свадьбе и еще никто не умер, там от голода. Я опускаю всевозможные детали, которые интересовали лишь присутствующих, отдельные неурядицы и инциденты, не стану рассказывать о том, как выскакивали тарелки и чашки из рук прислуживавших за столом лакеев, как один из них облил соусом уже знакомое нам гранатового цвета платье досточтимой хозяйки дома, отчего у нее вырвалось восклицание: «Боже правый! Какое счастье, что на мне не парижское платье!» (Так благое провидение искусно превращает в счастье величайшую неудачу.)

Я опускаю несметное количество великосветских шуток и острот, которые мгновенно рождаются и умирают, подобно мимолетным искрам, а также тосты, бессмертные, подобно Агасферу, и кочующие с одной свадьбы на другую; умолчу даже о своей речи шафера. (Если вы хотите услышать ее, пригласите меня шафером к себе на свадьбу.)

Стоит ли говорить, что ни у невесты, ни у жениха не было аппетита, — ведь это совершенно естественно. Амур — умный маленький божок, он лишает нас аппетита, одерживая победу над этим зловредным и требовательным субъектом, который многое мог бы испортить, если бы вдруг объявил, что вступающие в брак Должны позаботиться и о хлебе насущном.

Молодые сидели рядом, смущенные и растерянные, часто поглядывая друг на друга, но едва поднимал глаза жених, как невеста тотчас же их опускала. Когда к ним обращались с вопросом, они улыбались, но отвечали совсем невпопад. Нетрудно было заметить, что мы обременяем их своим присутствием. Эндре несколько раз вытаскивал часы, а Катица время от времени спрашивала:

— Который час?

— Еще только пять.

— Во сколько уходит поезд?

— В одиннадцать.

— Это точно?

— Точно!

Разговаривая, они не глядели друг на друга: он смотрел в свою тарелку, она созерцала свое кольцо.

— А во сколько мы отправимся отсюда?

— После девяти.

— Не очень будет темно?

— Все зависит от того, взойдет ли луна.

— Мама, ты не знаешь, луна будет?

— Ах, бог ты мой, откуда же мне взять для вас луну?

Папаша Кёниггрэц весело прикрикнул на жену:

— Почем ты знаешь, нужна им луна или, наоборот, не нужна. Ее ведь ценят только влюбленные. Хм… Молодожены уже не нуждаются в небесном светиле! Хм… Так как же, детки, нужна вам луна или нет?

Катица зарделась как маков цвет. Эндре поспешил ответить:

— Нужна, нужна!..

— Хм… посмотрим, кто из вас боится темноты, — подтрунивал над ними старый солдат.

— Она, — ответил Эндре.

— Она? Кто это «она»? Разве так следует говорить, черт побери! Изволь-ка сейчас же сказать: моя жена.

Катица испуганно взглянула на Эндре.

— Нет, нет! — чуть слышно запротестовала она дрожащим голосом. — При всех! Ой, не надо!

Раздался смех, и вся компания пустилась на хитроумные уловки, желая заставить Катицу сказать «мой муж». Она ни за что на свете не соглашалась произнести это слово, а в душе у нее все ликовало, хоть она отрицательно качала головой.

Забавные шуточки, — стоит ли о них писать? Они меня мало занимают. Для врача и высокая температура, и замедленный пульс — всего лишь симптомы. А для шафера свадьба — короткий эпизод в бурно проносящейся жизни. Бывалый шафер — старая лиса, его мало трогает поэтическая сторона дела. Ведь все меняется с годами. Самый что ни на есть горький, пьяница когда-то в младенческом возрасте пил одно молоко. Я видел немало застенчивых невест; перед венцом это были нежные и хрупкие лилии, когда же мне вновь приходилось встречаться с ними, они били тарелки о головы своих мужей.

Сидите себе рядышком, бедные детки, погруженные в мечтания, опьяненные событиями минувших мгновений, и с любопытством ожидайте, что принесут вам наступающие часы. Не отрывайте друг от друга взгляда, ибо стоит вам обернуться, как вы увидите, что проза жизни, подобно коршуну, готовящемуся обрушиться на свою жертву, подстерегает вас, притаившись где-нибудь в углу, а быть может, и на каждом углу.

Она уже приближается, эта проза жизни, но пока еще в привлекательном облачении; она еще ласковая, теплая, милая. Но скоро вы увидите, как постепенно она сбросит свои красивые одежды и когда-нибудь предстанет перед вами грубая и обнаженная.

Пока один лишь майор способствует ее приближению, как это, впрочем, и положено по ритуалу.

— Я хочу позабавить вас! — восклицает весело папаша Кёниггрэц, когда настроение всех присутствующих стало заметно понижаться. — Дайте-ка мне лист бумаги и ножницы.

Бумагу вскоре нашли, однако ножниц нигде не было. Тогда майор сам отправился за ними.

В одном из углов большой столовой стоял так называемый «стоящичный» комод. Майор выдвинул один из ящиков и, пошарив в нем, извлек оттуда ножницы и ключ. Весь ящик был набит волосами. Хорошенько приглядевшись, я увидел, что это были всевозможные парики, усы и фальшивые бороды.

— Боже милостивый, что это там у майора? — спросил я, нагнувшись к своему соседу, коим был Мартон Шипеки.

— Динершафт[35], — ответил он шепотом.

— Что? Я не понимаю вас.

Старичок лукаво подмигнул и, поскольку вино сделало его словоохотливым, посвятил меня в некоторые из шарошских мистерий.

— С помощью подобных усов и бород можно преобразить по своему желанию и усмотрению любого из слуг; одного и того же человека можно превратить в косматого привратника, прилизанного на французский манер камердинера или английского берейтора с бакенбардами.

— Ах, вот оно что!

Мелкими шажками майор снова засеменил к столу, затем разрезал лист бумаги на квадратики и, взяв карандаш, обошел по очереди всех гостей, приговаривая:

— А ну, когда ты родился, братец мой? Не артачься, дорогой, говори правду, тебе ведь за это не снимут головы.

Больше всего ему пришлось возиться с дамами, которые никак не поддавались на его уговоры. Что это еще за новые шутки? Но папаша Кёниггрэц пока лишь весело потирал руки.

— А вот увидите, увидите. Только уж вы, пожалуйста, честно называйте год вашего рождения, — предупреждал он дам постарше, — а то пожалеете.

Переписав фамилию и год рождения каждого из гостей на отдельную бумажку, старый барин потихоньку удалился. Никто даже не заметил его ухода, и все тут же забыли непонятную процедуру. Да в этом не было ничего удивительного: разнообразные темы резвились над столом, как разноцветные бабочки над лугами. Тосты сменялись спорами, взаимной пикировкой, и все это с игривой легкостью, с великосветской небрежностью, всего лишь ради приятного времяпрепровождения. Ибо шарошский молодой человек не женится на девице из Шароша, а значит, и не может влюбиться в шарошанку; в крайнем случае, он учится в Шароше искусству ухаживания, равно как и шарошецкая барышня лишь упражняется с шарошскими кавалерами в кокетстве. Все это только генеральная репетиция, служащая подготовкой к грядущим серьезным атакам; впрочем, игры в сражения более увлекательны, чем настоящие битвы. Великие страсти подавляют в человеке остроумие, тонкость и непринужденность его обращения. Ах, бог ты мой, ведь самые совершенные люди на свете те, у которых нет иного желания, как только казаться благородными, достойными любви и уважения, и которые не знают иного стремления, чем быть приятным соседу. Через полчаса, а может быть, и больше, возвратился папаша Кёниггрэц с сияющим лицом. Ему предшествовал слуга в переднике с большой корзиной в руках.

— Ну, господа, — начал майор, окинув сияющим лукавством взглядом удивленные лица присутствующих, — сейчас мы проделаем одну веселую шутку, и каждый из нас попробует токай того года, в котором он родился! — И он прищелкнул языком. — Мы бедны, черт возьми, но живем не жалуемся!

С этими словами он начал вынимать из корзины маленькие бутылочки, наполненные тем расплавленным золотом, которое называют токайской эссенцией; перед каждым из гостей он ставил бутылку, на которой были написаны фамилия и год рождения гостя.

— Вот уж поистине великолепная мысль, — воскликнул я, придя в полное восхищение от этого необыкновенного земного благополучия и умиляясь остроумной идее.

— Беда лишь, — заметил старик, суетясь вокруг стола, — что по нисходящей линии я уже недолго смогу этак забавляться. Не пройдет и двух лет, как у меня появятся такие гости, которых я и вовсе не смогу угостить вином. Это уж, братцы, не моя вина, а филлоксеры! * Что же до восходящей линии, то здесь дело обстоит благополучно! — Он снова прищелкнул языком. — Я был бы рад-радешенек принять и столетних гостей… Черт возьми, я бы омолодил их!.. Эх, друзья мои, вам бы раньше следовало родиться!..

Затем он занял свое место, наполнил бокал вином урожая 1825 года (он действительно в этом году появился на свет в Эперьеше) и в наступившей глубокой тишине торжественно провозгласил:

— Этот бокал я осушаю за здоровье моей милой приемной дочери Каталины Байноци, которую я люблю, как родную. Желаю, чтобы, вступив в законный брак, она обрела счастье. И я уверен, что она будет счастлива, так как первое условие уже соблюдено: вас, милые дети мои, связывают сладкие узы любви. Однако этого еще недостаточно. Молодость длится недолго, примером тому — я и ваша мать.

— Штефи, не безобразничай! — прервала его госпожа Лажани.

— Мужчина умирает только раз, — продолжал папаша Кёниггрэц, нимало не смущаясь, — а женщина дважды: когда она состарится и когда отдаст богу душу. И честное слово, для нее страшна лишь первая смерть, а вторую она встречает легко. — (В зале возникло оживление.) Потому-то я и говорю, что молодость необходимо дополнять…

— Как и усы за счет бороды, — задорно перебил его Эдён Кевицкий, намекая на хозяина.

Оратор и сам громко рассмеялся, отчего, как обычно, его стал душить астматический кашель, так что пришлось ждать, пока кончится припадок.

— Так, так! Верно, братец. Как и усы за счет бороды, так и красоту надо восполнять, однако не с помощью косметики, а за счет сердечной доброты. Такова основа хороших браков. Дорогая моя дочка Каталина! Не пройдет и двух часов, как ты оставишь отчий кров, чтобы свить себе новое гнездо. Так прими же, сердечко мое, это напутствие и этот совет.

Госпожа Лажани расчувствовалась и, заплакав, уронила голову на стол.

— Нет, не хотел бы я быть матерью, — пробормотал старый Шипеки.

Да и сам папаша Кёниггрэц размяк и стал тереть глаза, однако спустя мгновение он снова заговорил:

— Но и это не все; я чувствую, что мои обязанности на сем не кончаются. Знавал я когда-то одного полковника, некоего графа Кожибровского *. Был он обедневшим польским магнатом и имел обыкновение говорить, особенно в последние дни месяца: «Если бы я мог снова родиться на свет, Штефи, я бы прежде огляделся, имеется ли в комнате несгораемый шкаф, и, не обнаружив такового, — как бы это лучше передать его слова, — не родился бы вовсе. Н-да, кассовый ящик Вертхейма! * Деньги, деньги! Без них невозможно вести войну. Это уже сказал Монтекуколи. Так это или нет, но все умное сказано солдатами. Ведь вот и я утверждаю, что без денег не может быть также, и мира, по крайней мере — семейного мира. А поэтому то, что от меня зависит… словом, поскольку я могу…

Но тут майор не смог больше продолжать: слезы потоком заструились по его честному красному лицу. Левой рукой (в правой он держал бокал), дрожа от волнения, он вытащил из кармана своего мундира какой-то документ.

— Вот здесь обязательство, — срывающимся голосом пробормотал он. — На пятьдесят тысяч форинтов… дорогой сынок… — Он подошел к Эндре и протянул ему бумагу. — Возьми и спрячь… а в ближайшее же время… в ближайшее время…

Все присутствующие встали, восторженными криками выражая свое одобрение. Многие подошли к старику и принялись пожимать ему руки. Сам Эндре склонился и поцеловал майору руку, а тот в свою очередь обхватил его голову и прижал к груди… Эндре хотел было возвратить старику обязательство, но тот воспротивился.

— Нет, нет! — воскликнул он. — Не доставляй мне огорчений… Мне было бы тяжело отпустить вас с пустыми руками… Нет, нет! Я знаю, что такое долг.

Это, уж конечно, было вполне достойным поводом осушить бокалы с благородным токайским. Восхищенные гости чокнулись и залпом выпили божественную влагу.

Все восхваляли майора: да, вот это человек! Пусть он происходит не от знатных предков, но в нем бьется сердце подлинного рыцаря.

— Будь Катица его родной дочерью, — толковали иные, — тогда понятно, а то ведь падчерица! Нет, все же это превосходно!

— Тем более — в наши времена, fin de siecle[36].

— Да здравствует папаша Кёниггрэц! Виват! Да здравствует!

Меня и самого растрогал этот неожиданный инцидент, породивший во мне, однако, некоторое опасение, что наш Эндре Чапицкий, мой собрат по перу, еще, пожалуй, бросит свое поприще, на котором имя его начинает приобретать все больший вес. Приданое в пятьдесят тысяч форинтов увлечет его, по крайней мере на время, туда, куда и без того толкают его врожденные склонности: в мир остроносых штиблетов и дворянских казино.

Я подошел к нему и шепнул на ухо:

— Поздравляю вас, господин набоб, однако пера не бросайте: это хорошее оружие.

Он взглянул на меня и кротко, хоть и с некоторым превосходством, улыбнулся, словно говоря: «Полноте, не будьте так наивны».

Старый Чапицкий сидел как на иголках во время этой сцены. Он побагровел, его душил воротник, и он нервно крутил висевший на шее «Орден Медведя», ибо, подобно многим другим пожилым господам, носил этот знак отличия. Герцог Анхальтский *, имевший в Шароше поместье, ежегодно, хоть и ненадолго, приезжал туда и неизменно раздавал несколько экземпляров своего «Ордена Медведя» соседним дворянам. Чапицкий поднялся было, чтобы произнести спич, но потом словно одумался и только шепнул что-то на ухо лакею, который вывел его из зала через левую дверь. Мы и не заметили, как он снова вернулся, держа в руках лист бумаги; голова его была высокомерно откинута назад, а глаза необычно сверкали сквозь стекла пенсне, которое он забыл снять. Чапицкий направился прямо к новобрачной и остановился перед нею не как любящий тесть, а как рыцарь Ланселот.

— Моя дорогая невестка! — произнес он торжественно, причем от каждого его слова веяло таким холодом, точно оно исходило от государя. — Чапицкие не любят выпячивать кое-какие вопросы, однако эти вопросы все же всплывают, отчасти — сами по себе, отчасти — по воле некоторых. Но это неважно! — Горькая улыбка исказила его лицо. — Важно, что возникшим вопросом нужно заниматься. Все поля сражений в нашем государстве усеяны костями Чапицких; нам не нужны были фамильные склепы, разве что для женщин. — Он бросил полный сарказма взгляд на сидевшего против него барона Крамли. — Да-с, наши кости остались на полях сражений, моя милая невестка, и я убежден, что каждая кость зашевелилась бы, если б кто-либо из Чапицких не совершил того, что составляет его прямой долг — долг представителя нашего рода. Вот, дочь моя, не обессудь, прими от меня это обязательство на шестьдесят тысяч, форинтов. Пусть это будут твои карманные деньги.

Бедная Катица не понимала даже, о чем идет речь; она взяла бумагу и, держа ее в руке, мяла вместе с платочком. Гости же предались шумному ликованию.

— Истинный рыцарь! — воскликнул Пал Гарзо. — И таковым останется, пока в нем есть хоть капля жизни.

— Вельможа и в аду вельможа, — заметил Дёрдь Прускаи * из рода Ташш.

Многие повскакали со своих мест и бросились поздравлять жениха. Я и сам желал теперь для него иного будущего.

— Теперь и я скажу: прочь перо!

— И это говорите вы? — Он посмотрел на меня, и в глазах его промелькнула растерянность. Мне показалось, что он хотел мне что-то сказать, но поборол в себе это желание и только спросил: — Почему вы так говорите?

— Потому что пятьдесят тысяч форинтов — это еще пустяки, но сто десять тысяч — это уже кое-что. Да и вообще гораздо приятнее почитывать газеты, нежели писать их.

Папаша Кёниггрэц подбежал к молодым и восторженно воскликнул:

— Ну, теперь вы вполне обеспечены, черт возьми! Теперь вполне! — Он горячо обнял старого Чапицкого. — Ты обскакал меня, любезный братец, дьявольски обскакал! — И снова из глаз его потекли слезы.

Чапицкий пренебрежительно передернул плечом:

— То ли было бы, Кёниггрэц, если б Чапицкие еще владели своими поместьями. Я хочу сказать, — добавил он осторожно, — если бы они еще владели всеми своими поместьями.

Получилось так, словно у них и сейчас еще было, по крайней мере, пять-шесть поместий.

Между тем наступил вечер. Слуги внесли свечи в массивных серебряных канделябрах и подали черный кофе. Новобрачные, а также наиболее почтенные дамы и господа встали из-за стола. Только молодежь да кутилы шумели, требуя, чтобы им было разрешено остаться в столовой, так как приспела пора послеобеденного кофе, когда, освободившись от надзора старших, подобно выпорхнувшей из клетки птице, расправляет крылья безудержное веселье.

Часть гостей засела за карты. Пожилые дамы, разместившись по уголкам на канапе и в креслах, принялись смаковать события сегодняшнего дня, сдабривая их пикантными подробностями.

— Премилое он получил приданое, — слышался по временам их шепоток.

Тихое приглушенное хихиканье обрывало недосказанные фразы. Потом снова начинали шушукаться и смеяться.

Хозяйки дома не было в зале — ей хватало еще хлопот с дочерью. Нужно было уложить все вещи и заблаговременно отправить их фургоном на ближайшую железнодорожную станцию. Катица вновь, может быть в последний раз, заходит в свою девичью комнатку, снимает с головы венок, сбрасывает белоснежное платье, о котором столько еще будет вспоминать на протяжении долгой жизни; она отстегивает изумрудное колье, привезенное женихом, и бережно укладывает его в футляр. Затем выбирает из своего гардероба дорожное платье бордового цвета, которое наиболее приличествует замужней женщине: пусть никто не догадается в поезде, какова цель ее путешествия. Из шляпок она также выбирает самую подходящую.

— Дай мама, вон ту, черную с цветами.

— Полно, не глупи, она так старит тебя!

— Именно поэтому, мамочка, я и надену ее.

Пока новобрачные переодеваются, слуги выносят из столовой столы и стулья; вернее, хотели бы вынести, да любители послеобеденного кофе не позволяют. Для них не указ слово хозяина; пусть переносит дом, если сможет, а они останутся здесь и не уступят своих уютных мест танцующим.

— Ну что ж, все равно. Пусть будет так, — согласился папаша Кёниггрэц. — Ваша взяла, беспутные гуляки. Вам даже Иисус Христос уступает дорогу. Эй, слуги! Освободите от лишней мебели гостиную! Танцы будут там.

И сам папаша Кёниггрэц, по-стариковски семеня, открыл танцы, пригласив госпожу Слимоцкую; я же закружился в чардаше с новобрачной, уже возвратившейся к тому времени в дорожном платье. Она, бедняжка, устала от треволнений дня и тяжело дышала. Заметив, что появился Эндре и уже ищет свою Катицу, я подвел ее к нему.

— Вот и молодушка. Она — ваша, вручаю ее вам. Эндре отвел меня в оконную нишу.

— Я оставлю у вас в комнате запечатанный сверток. Вы очень обяжете меня, если отвезете его в Эперьеш и завтра передадите директору Ссудного банка, господину Шамуэлю Кубани, а у него получите мою расписку. Сделаете это?

— Разумеется.

— Дело, видите ли, такого рода, — заметил он, — что я могу доверить его только надежному человеку.

— Можете быть спокойны.

Бешено мчалось время. Мы и не заметили, как подкралась самая томительная минута. Кукушка на больших стенных часах прокуковала девять раз; во двор въехал застекленный экипаж, запряженный четверкой лошадей. Мы узнали о его приближении по стуку копыт и позвякиванию бубенчиков. За окнами стояла кромешная тьма; луны не было, звезды прятались за тяжелые тучи, и с каждым мгновением вокруг становилось все мрачнее.

В ломберной комнате, а также за столом, где пили молодые повесы, — повсюду разнеслась весть: молодожены уезжают.

Какой-то проказник (разумеется, из гуляк) прищелкнул языком и начал во все горло распевать арию, начинавшуюся словами: «Ох ты, черная ночь, Только ты будешь знать…»

Все многозначительно закивали, заулыбались; прекратив кутеж и побросав карты, гости гурьбой устремились в гостиную, чтобы еще раз увидеть молодых и попрощаться с ними.

Папаша Кёниггрэц как раз отдавал распоряжение, чтобы перед экипажем ехал всадник с фонарем, так как ночь темная. Преподаватель физики из Эперьеша, профессор Кривдаи, которому только что изрядно повезло в картах, отчего он стал весьма общительным, пустился в рассуждения, будто фонарь, которым снабдят всадника, осветит путь только его собственной лошади, но отнюдь не кучеру экипажа, хотя фонарь предназначается именно для этой практической цели. По его мнению, фонарь следовало бы повесить лошади на хвост.

Это замечание вызвало всеобщий хохот, но папаша Кёниггрэц сдержался и ласково проговорил:

— Неосуществимо, господин Кривдаи, право же, неосуществимо.

— У вас, господа, нет никакого вкуса к науке, — вспылил ученый муж. — Нужно было бы высчитать силу света, и тогда вы тотчас же убедились бы, что единственное место для фонаря — на хвосте у лошади.

— Полноте, полноте, господин Кривдаи! А если лошадь станет обмахиваться хвостом, что тогда с фонарем будет?

Кривдаи презрительно пробормотал что-то о неуважении так называемого «среднего класса» к наукам, а затем поспешил присоединиться к компании, провожавшей Катицу. Обливаясь слезами, молодая прощалась со своей матерью; она судорожно обхватила ее руками и целовала в глаза, в щеки, в губы. Э-эх, где же это старый Шипеки? Вот теперь бы пусть сказал: «Не хотел бы я быть матерью».

Только резину можно растянуть еще больше, чем описание свадьбы. Но после того как уехали молодые, это не имеет уже смысла.

Правда, веселье все еще продолжалось; молодежь танцевала, более степенные из гостей играли в фербли *. Слуги неустанно подавали черный кофе, ликеры, глинтвейн, а после полуночи стали обносить гостей рассолом, гренками, лимонадом и всевозможными отрезвительными и прохладительными напитками и специями. К черному кофе хозяйка велела подать маленький молочник с шоколадом, уговаривая всех подлить себе в кофе хотя бы ложечку:

— Вот увидите, какой приятный вкус придает он кофе. Я сперва не верила Штефи, которого потчевали так у герцога Анхальтского. Но от шоколада кофе становится и впрямь восхитительным. Ах, эти герцоги, они-то знают, что к чему.

Я никогда не видел столь изящного и великодушного фербли, как здесь. Игроки так швыряли деньгами, словно у каждого из них дома был свой печатный станок, изготовлявший банкноты. Если кто-нибудь из игроков брал крупную, взятку, его партнеры с неподдельным восторгом следили за ним, словно от души радуясь его успеху! «Ур-ра! Славная была взятка! Однако ты не сумел как следует использовать свои карты. Надо было еще отбиться!» В свою очередь, тот, кто выигрывал, хмуро а без удовольствия сгребал банкноты, как бы смущенный тем, что ему так безбожно везет. Иногда у кого-нибудь из игроков выходили все деньги, и тогда начинали играть в долг; но как благородно протекала в этом кругу игра в долг! В иных местах это роковое несчастье для игроков. Здесь же она была сплошным великодушием. Пока я сидел около сражающихся, дядюшка Богоци проиграл все свои деньги и задолжал тридцать форинтов * банк, который сорвал господин Кевицкий.

Дядюшка Богоци извлек свое портмоне и обратился к соседу:

— Не сможешь ли, братец, разменять тысячефоринтовую бумажку?

— Ну вот еще, — недовольно ответил Кевицкий, — нам и самим нужна мелочь.

Никто не смог разменять тысячефоринтовую банкноту, что совершенно вывело из себя Богоци.

— Эх вы, нищие собаки, — ворчал он. — Выходит, я должен ждать удачи. — И он стал играть в долг, а когда я через некоторое время снова подошел к столу, перед ним лежала уже целая груда денег.

У других столиков играли в тарок *, и ставки были куда меньше, чем в фербли. Здесь уж допускались всякие уловки, дипломатия и хитрости, ибо главным в этой игре был не выигрыш, а расторопность и смекалка сражающихся. Кто истинный джентльмен, тот сумеет уловить подобную тонкость. Здесь игроки выбалтывали все, разумеется, иносказательно. Ближний партнер, делая ход, почесывал затылок и цедил сквозь зубы:

«В какой омут мне кидаться?» (Это означало, что у него нет козырей.) Если ответом было: «Весело напевает португалец», — следовало понимать, что он попал в масть. Если дальний партнер, сбрасывая какую-либо масть, приговаривал: «Стаями вороны летают», — для всех было очевидно, что у него на руках этой масти хоть отбавляй. А когда он повторял: «Чего ты еще желаешь, мое сердечко?» — и дураку становилось ясно, что в ответ он просит червей. Поскольку, однако, этот «воровской жаргон» одинаково хорошо известен как банкомету, так и противной стороне, подобная болтовня не считается по картежным правилам некорректной, ибо в равной мере вредит и помогает каждому. С психологической точки зрения любопытно заметить, что едва наступал критический момент, как игроки тут же переходили на словацкий язык, что опять-таки не являлось мошенничеством, а всего лишь отвечало врожденному инстинкту, ибо все четверо владели словацким языком.

Итак, танцы, карточная игра, веселая попойка продолжались до самых петухов. Под утро мы все сразу стали собираться домой, хотя папаша Кёниггрэц и его супруга старались нас удержать и упрашивали не спешить с отъездом.

— Но ведь скоро уже рассвет.

— Да где там!

Папаша Кёниггрэц приказал остановить все часы в доме, дабы не смущать гостей.

— Но ведь и петухи уже пропели.

— Они, братец мой, вовсе не утро приветствуют, а своих братьев оплакивают: много их полегло сегодня.

Однако наше общее энергичное выступление увенчалось успехом. Незадолго до рассвета майор наконец смягчился и в ответ на наши настойчивые мольбы приказал запрягать. Кучера с неохотой принялись за дело, ибо к тому времени все они уже изрядно нагрузились.

Медленно и лениво один за другим подъезжали и останавливались шикарные экипажи, запряженные четверкой лошадей в нарядной сбруе, позвякивающей бубенчиками. Любо было смотреть, как их запрягали во дворе. Точно блуждающие огоньки, мелькали во мраке фонари, и было слышно — то лошадь заржет, то громко выругается кучер, не найдя вожжей или кнута.

— А кто же подвезет меня в Эперьеш? Ведь приятель мой уж далеко.

— Я, я, я!! — закричало сразу человек шесть.

Поскольку экипаж Богоци был подан первым, я и распорядился положить в него свой саквояж.

Только после того как мы уселись, я сообразил.

— Постой-ка, — сказал я, — да ведь ты же не едешь в Эперьеш.

— Нет, еду.

— Как же так? Если мне не изменяет память, вчера ты присоединился к нам где-то за Шоваром, в какой-то ближней деревушке.

— Это верно, и все же мне нужно в Эперьеш. К девяти часам я уже должен быть в присутствии.

— Вот как? Так ты, выходит, чиновник?

— К сожалению, да, — хмуро ответил Богоци.

— И где же?

— В суде, — с неохотой промолвил он.

— Ты, что же, председатель суда?

Он от души рассмеялся и хлопнул меня по спине.

— Я регистратор в отделении земельных актов… если уж тебе угодно знать это.

— Не дури, меня-то ты не проведешь. Регистраторы не ездят на четверке.

Под влиянием вина Богоци стал более разговорчивым и откровенным.

— Дай-ка огоньку, — проговорил он и закурил сигару. Ночь была тихая и очень темная. В воздухе — ни дуновенья ветерка, так что спичка горела, как в комнате. Слева кротко и таинственно шептался лажаньский лес. За нами катило не менее десятка экипажей, которые своим шумом нарушали глубокий сон природы; казалось, земля содрогается от тяжелого топота лошадиных копыт и лес пробуждается от бряцания конских сбруй и перезвона бубенцов.

— Четверка лошадей! — вернулся он к моему вопросу. — Ну конечно, четверка… Все это, братец, пыль в глаза! Могу сказать тебе, что все это — иллюзия, декорация, которая хороша только при ярком освещении. Но ты еще зелен, земляк, честное слово, ты еще зелен, приятель! Эхе-хе, на рассвете ты увидишь, как исчезнут эти четверки. Скажу тебе прямо, ты еще полнейший ребенок. А пока что дай-ка еще одну спичку. Слышал ты что-нибудь о профессоре Хатвани *, дружище?

— Ну еще бы!

— А знаешь ли, как однажды после пирушки развозили по домам его гостей: каждого в санях, запряженных четверкой лошадей с великолепными бубенцами. Однако наутро гости очутились у порога своего дома и притом в основательно-таки потертых штанах, ибо черт безжалостно волочил их за ноги по мостовой, если считать, что в Дебрецене улицы мощеные…

— Об этом я действительно читал.

— Ну вот видишь, такой черт есть и у нас, в Шароше, стоит только поглядеть на нас утром, когда рассветет. Что до меня, то я начну линять уже в соседней деревне, ты увидишь. Эй, Янош! — окликнул он дремавшего на козлах слугу, — далеко еще до Вандока?

— С добрых полчаса.

— Ты что, рехнулся? Село должно быть где-то здесь.

— Я, ваше благородие, хорошо знаю и свое село, и окрестности. Еще далеко до Вандока.

— А это что же тогда за село?

— Нет здесь никакого села.

Между тем неподалеку послышался собачий лай. По-видимому, лаяла не одна собака, а пять или шесть сразу, одни ближе, другие дальше.

Янош протер глаза.

Провались я на месте, если здесь и впрямь не деревня. — И он с удивлением стал вглядываться в предрассветный туман.

Богоци весело подтолкнул меня в бок.

— Ловко же я одурачил его собачьим лаем, — шепнул он мне. (Богоци был и в самом деле искусным чревовещателем.)

Водворилось молчание. Затем снова несколько раз тявкнула собака, совсем близко. Однако село так и не появлялось, что привело Яноша в еще большее изумление. Теперь он начал всерьез думать, что его искушает нечистая сила, и, стуча от страха зубами, ухватился за железные поручни сиденья.

Прошло немало времени, прежде чем мы добрались наконец до Вандока. Экипаж остановился перед большим домом с черепичной крышей и пятью окнами. Слуга Янош соскочил с козел, отпряг первых двух лошадей и, пожелав нам спокойной ночи, увел их в открывшиеся со скрипом ворота.

— Передай мое почтение и благодарность господину Вейсу! — крикнул ему вслед Богоци и затем прибавил, обращаясь ко мне: — Ну вот видишь, как я начинаю линять? Слуга и две лошади уже исчезли.

— Да-да, — пробормотал я, сильно озадаченный, и поглядел вслед удалявшимся лошадям. — А что это белеет с ними рядом?

— Так это же, братец мой, Янош в рубахе и широких холщовых штанах. Лакейское облачение он уже снял и оставил тут, ведь оно — не его. Здесь, как видишь, все выглядит совсем иначе.

— Ах, вот как. Этот кафтан — твой?

— Тоже нет, — фыркнул Богоци, — и он взят напрокат. Теперь, когда он размяк и перестал следить за собой, его венгерская речь стала куда хуже; пока Богоци держал себя в руках, он почти не делал ошибок. Голова его упала на грудь — сам он тоже был далеко не железным человеком. Его похрапывание свидетельствовало о том, что Богоци витает сейчас в каком-то ином, более счастливом мире; по бороде его текла слюна, на лоб упали спутанные космы волос. Только на ухабах он вновь возвращался из мира сновидений в Шарош, осматривался вокруг осовелым взглядом и потом опять закрывал глаза. А пара лошадей весело трусила дальше по знакомой дороге. Все чаще стали попадаться деревни; в Ортве я услышал чьи-то возгласы: очевидно, прощались со стариком Чапицким, но мне и в голову не пришло остановить экипаж. Светало. Все отчетливее из мрака выступала дорога, поля, над которыми то здесь, то там поднимались кукурузные стебли да головки мака, напоминавшие солдат, замерших «на караул».

Восток заалел. Свежий предутренний ветер зашумел листвой придорожных деревьев. Но вдруг белая пелена поплыла перед нашими глазами; это было хуже мрака. Сельские домики стали похожи на мух, попавших в молоко. Их окутал густой туман, который скрыл даже гору Шимонка. Не видно было и едущих за нами; я едва различал лишь нашего кучера, крупы лошадей да храпящего рядом со мной регистратора.

Когда мы проезжали по узкой проселочной дороге, ведущей на Шовар, какая-то низко склонившаяся проказница-ветка стегнула моего соседа по лицу. Он встрепенулся.

— Это что еще за свинство? — воскликнул он и протер глаза.

Уже светало. Туман тоже начал рассеиваться; можно было различить башни Эперьеша.

— Что за чертовщина! Неужто мы уже приехали? Вот так ловко! А здорово бегут лошадки! Однако надо бы здесь остановиться и подождать остальных. Чарка виноградной палинки была бы сейчас настоящим бальзамом. Эй, Пали, остановись у корчмы!

Шоварская корчма, над входом в которую, как бы для украшения, спускалась ветка можжевельника, была еще закрыта.

— А ну спрыгни, Пали, и постучи как следует!

Кучер Пали соскочил с козел и принялся изо всех сил барабанить в дверь. Спустя некоторое время дверь приоткрылась, и длиннобородый еврей в халате вышел на улицу, шлепая туфлями. Увидев господский экипаж, он снял шапку и, приблизившись, отрекомендовался:

— Кон.

— А я — нет, — с аристократической надменностью отозвался Богоци. — Принесите-ка бутылку палинки.

Вскоре к нам присоединились и остальные. Но святые небеса! Куда девались блестящие, щегольские экипажи? Подъехало не более четырех-пяти колясок, да и те — только парные. В каждой из них тесно прижавшись друг к другу, подобно возвращающимся с поля крестьянам, сидело по шесть-семь человек» Спесивые носители блестящих фамилий — господа Кевицкие, Прускаи, Недецкие, Ницкие, которые еще вчера ехали на свадьбу в роскошных экипажах и с таким шиком выехали обратно!.. Как печально выглядели они сегодня! Как будто злой дух проглотил по дороге их горячих ретивых коней, их нарядных гусар в портупеях, как это случилось в рассказе Богоци! Рядом с экипажами трусил Пишта Домороци, лениво опустив поводья своего коня — потомка знаменитой кобылы по имени Блэкстон. Да и сам пресловутый жеребец мне уже не казался сейчас скакуном из конюшни Меттерниха. (Вчера я смотрел на все сквозь розовые очки, сегодня иллюзии померкли.) Голова жеребца уже не казалась мне слишком породистой: ноги были узловаты, жилисты, с узкими бабками, грудь впалая — словом, заурядная дешевая лошаденка.

Последний экипаж был набит до отказа. Пресвятая богородица, кто же там может быть? Ах, да это цыгане, эперьешские музыканты; к задку экипажа привязаны цимбалы, спереди — контрабас, заменяющий собою дорожный рожок. Встреча у корчмы была весьма сердечной.

— Доброе утро, молодцы! Доброе утро! — Кавалеры выскочили из экипажей, любезно улыбаясь, в отличнейшем расположении духа, веселые и жизнерадостные. Только лица их и одежды были помяты, воротнички рубашек грязны. В них не осталось и следа той особой изысканности и того утонченного благородства, какое поразило меня вчера.

— Эй, трактирщик! Виноградной палинки!

(Гм, еще вчера французский ликер был для них недостаточно хорош.)

Бутылки сменяли одна другую. Кон не успевал подносить; хозяйка также выползла из своего угла и принялась помогать мужу. На Домороци вдруг напала очередная блажь.

— Эй, цыгане, а ну тащите сюда вашу музыку! Живо, сыграйте какую-нибудь грустную песенку! Самую грустную!

Не прошло и мгновения, как в руках у цыган появились скрипки, альты, флейты — словом, все инструменты. Примаш Бабай, хитро улыбнувшись, ударил смычком и заиграл «С нами бог» (словно это и была самая печальная песенка).

Господа расхохотались этой шутке Бабая; они буквально покатывались со смеху, держась за животы. Однако на лошадей этот мотив возымел куда более сильное действие. Они вдруг начали в такт покачивать головами и перебирать ногами, а скакун Домороци — тот стал проделывать под музыку всевозможные экзерсисы: выгнул дугой шею и пустился откалывать такие классические па, что на них засмотрелся бы любой генерал.

— Что это на них нашло? — спросил я с удивлением.

— Да разве ты не видишь? — шепнул мне на ухо Богоци. — Это же все армейские лошади; взяты напрокат в манеже.

Пелена разом спала с моих глаз, и я тут же преисполнился всяческими подозрениями. И едва мы снова заняли свои места в экипажах, как я принялся с пристрастием допрашивать Богоци и не отставал от него всю дорогу.

— Куда же едут эти господа? Ведь все они приехали вчера из своих деревень.

— Да, потому что не далее как позавчера они специально выехали туда, чтобы подготовиться к свадебному пиру. Однако на самом деле все они — эперьешские чиновники.

— И братья Прускаи тоже?

— Да, они служат в земельном управлении.

— Это немыслимо! А Домороци?

— Он писарь в комитатском управлении.

— А Кевицкий?

— Контролер при налоговом отделе.

— Замолчи, старик! Ты сведешь меня с ума!

Богоци пожал плечами и пустил мне в лицо клуб сигарного дыма.

— А четверки лошадей, — воскликнул я, — блеск и помпа, гаванские сигары и все, все остальное?!

— Пыль в глаза! Четверки были взяты напрокат. Здесь — сбруя, там — передняя пара, в третьем месте — задняя, в четвертом — дрожки или тарантас.

— Но ведь это чистейший обман!

— Ах, чепуха! — прервал меня Богоци. — Кого им обманывать? Ведь каждый знает, что у другого нет четверки лошадей. Это добрые ребята, и они, так же как и я, просто-напросто придерживаются традиций… чудесных древних традиций. Ведь это так мило. Что в этом плохого?

— Не хочешь ли ты сказать, что и пятьдесят тысяч форинтов майора…

— Ну да, и это только для проформы.

— Что? А обязательство…

— Оно и ломаного гроша не стоит. У Кёниггрэца, кроме маленькой пенсии, нет ничего за душой. Надо было быть порядочным ослом, чтобы попросить у короля камергерство, а не что-либо более стоящее. И он получил бы! Но старый черт не менее тщеславен, чем какая-нибудь придворная дама…

На лбу у меня выступил пот, глаза широко раскрылись от изумления.

— Однако это веселая история! Но, верно, хоть с обязательством старого Чапицкого дело обстоит иначе?

— Ой-ой-ой, — захохотал Богоци. — Там еще почище! Чапицкий вот по сих пор увяз в долгах. — И указательным пальцем он провел по горлу.

— Так надуть бедных молодых! — сокрушался я, размышляя над подобным очковтирательством и перебирая в мыслях события вчерашнего дня.

— Глупости! Молодые прекрасно знали, что всем этим обязательствам — грош цена. Но и им понравился, и их пленил этот благородный ритуал.

— Ну, а гости?

— Ах, они тоже все знали.

— И все же восхищались и ликовали?!

— Разумеется. Потому что нам, шарошанцам, некогда задумываться над нашей бедностью. Вместо этого мы постоянно репетируем, как бы мы вели себя, будь мы богачами. И если представление удается, мы радуемся и аплодируем самим себе; если мы видим, что посторонний принимает эту комедию за действительность, нам ясно, что игра наша была безукоризненна.

— Постой-ка, — воскликнул я, схватив его за руку. — По-твоему, выходит, что в присланной из Парижа коробке… были не платья от Шатело…

— Куда там! Да в Париже и нет такого портного. Все лишь ловкая выдумка, комедия! Правда лишь то, что коробка действительно была коробкой. Но в конце концов, — проговорил он, с неожиданным высокомерием запрокинув голову, — у нас такой обычай, а обычаи, мой дорогой, несомненно, достойны всяческого почитания. Что за важность, чьим достоянием они являются? Хоть они и не наши, но, уж во всяком случае, имеют право на жизнь. Блеск, помпа, оживление и суета, тонкость и изящество, непринужденность и добродушие, всевозможные барские причуды, лошади, серебро, старинные гербы, благородство манер — это принадлежит всем нам. Только все это распылено, разрознено, и если мы по какому-либо поводу искусственно собираем все воедино, — кому до этого дело, не правда ли?.. Однако мы уже приехали. Куда прикажешь подвезти тебя?

Я остановился в том же трактире, что и вчера, и, прежде чем ехать домой, зашел поутру к директору Ссудного банка, господину Шамуэлю Кубани, чтобы отдать ему сверток, доверенный мне Эндре.

Передо мной был низенький горбун. Я ему представился на что он ответил приторной улыбкой и тут же, желая угостить меня, вытащил из кармана портсигар, крышку которого украшала эмалевая пчела — символ бережливости. Эта пчела показалась мне такой странной после множества портсигаров с грифами, орлами, сернами, львами, разными другими гербами… Пчела? В Шароше? Что нужно здесь назойливой пчеле?

Я передал сверток, сказав, что его посылает господин Чапицкий-младший.

Господин Кубани развернул бумагу и извлек из нее футляр. Приоткрыв его, горбун заглянул внутрь.

— А, изумрудное колье! — И он потер руки. — Изумрудное колье, — повторил он и передал его служащему, сидевшему за барьером.

Я попросил вернуть мне расписку.

— Да-да-да, — пропел он. — Господин Браник, отыщите расписку, а колье далеко не прячьте… После обеда его опять возьмут. — Он снова потер руки и с удовольствием взял понюшку из табакерки, на крышечке которой красовалась та же бережливая пчела. — Завтра в Ластове венчается мадемуазель Винкоци.

1897

КРАСАВИЦЫ СЕЛИЩАНКИ

Перевод Г. Лейбутина

ГЛАВА I

Склады в Фогараше

В современном «перечне населенных пунктов» Селищу отведено целых две строчки: «Селище, Селищенского уезда, Себенского комитата, 3750 жителей, 1064 двора, уездный суд в селе, комит. суд в г. Надь-Себене, ж.-д., почта, телеграф, сберег. касса».

Четыре с половиной века тому назад, во времена регентства Михая Силади *, про Селище не удалось бы написать так много: не было в нем ни такого количества жителей, ни железной дороги, ни телеграфа, ни сберегательной кассы, ни почты. Однако нынешний справочник не упоминает ни единым словом о том, чего когда-то недоставало селу. Умалчивает «Перечень» также и о самом ценном, чем богато и знаменито Селище.

В те годы губернатором себенским был старый Михай Доци, — в свое время комендант крепости и ярый приверженец Яноша Хуняди *, — который уже и после того, как получил в управление пограничное графство, продолжал верой и правдой служить своему покровителю, со всей округи и со своих окрестных владений набирая ему в солдаты жилистых, рослых румынских парней. Яношу Хуняди лишь заикнуться стоило: «Еще тысячу человек, Михай!» — и Доци тотчас же выставлял тысячу солдат. «Еще тысячу, Михай!» — и Доци велел хватать подряд всех, даже малых ребятишек, чтобы только набрать и отправить Хуняди требуемую тысячу. А все потому, что папа римский жаждал крови, много, много крови! Ведь не кто иной, как его святейшество, раздувал пожар войн, а за каждую бочку турецкой крови приходилось пролить не меньше полбочки христианской. Но папа считал, что это выгодная для бога сделка. Каково было на этот счет мнение самого господа бога, про то я не ведаю. Одно только достоверно, что, и пролив целое море крови, львиная доля которой принадлежала венграм, папа римский все равно не достиг ничего путного, если не считать, что с тех пор, по его распоряжению, на всех христианских колокольнях мира ежедневно в полдень звонят в колокола в память о победе под Надорфейерваром *. Потому что исход битвы решился именно к тому часу, когда солнечный диск достиг середины небосвода. О господи, как дорого встал нам, венграм, этот колокольный звон и как ничтожно мало прибавил он к нашей славе! Ведь разве знает кто-нибудь теперь в чужих краях (да и у нас-то в Венгрии, в какой-нибудь маленькой деревушке), что когда в полдень загудит печально большой колокол — это венгерская душа рыдает и плачет по своим не вернувшимся с поля брани предкам?

Нет, в самом деле, не так-то уж много очевидной для всех пользы принесли эти войны. О пользе незримой я ничего, конечно, сказать не могу, по той причине, что она составляет тайну господню. Ведь вот, к примеру, и этого случая, о котором я вам хочу сейчас поведать, тоже не было бы, не будь этих самых войн.

Однако я должен начать с того, как ранней осенью 1458 года регент Михай Силади в сопровождении блестящей свиты наведался в Фогараш — погостить у трансильванского воеводы.

Фогараш, принадлежавший короне, наши короли имели обыкновение сдавать трансильванским воеводам в лен, а те обязаны были за это помогать королю в его войнах против турок. Да, в старину государство совсем по-другому было устроено, чем сейчас! Тогда сила государства проявлялась в том, как много оно могло дать; ныне же оно считает за доблесть как можно больше взять.

Какой из этих двух принципов лучше — решить трудно. Потому что и тогда люди ругали государство, и теперь они делают то же самое.

Так вот Михай Силади гостил в начале осени в фогарашском замке воеводы, отправляясь отсюда время от времени поохотиться на коз в близлежащие, покрытые вечными снегами горы, красоты которых на изящном латинском языке описал сопровождавший его дьяк Балтазар. Да, дивный это был край, богатый птицей и форелью. Дикие свиньи стадами спускались с гор на поля, так что их иногда набивали целыми грудами, а за газелями господа карабкались по горам, до самого Strungu dracului (Чертова ущелья), что лежит на северном склоне горы Негой.

Дичи всякой тут было великое множество: из зарослей голубики, покрывающих подножье гор, нет-нет да и выберется, хрустя кустарником, бурый медведь; на луговые родники приходят попить ключевой водицы доверчивые косули; в густолистых лесах водятся глухари и цесарки; а высоко в небе над ними с криком кружит белоголовый гриф.

Затем наступали дни, когда охотничий рог умолкал, разбредались по домам загонщики, перепуганные звери могли отдышаться в своих лесных логовах или на заснеженных склонах, а дикие серны могли снова спокойно разглядывать себя в зеркальных водах Гризовского и иных горных озер. В эти дни воевода Трансильванский разнообразия ради устраивал в своем замке великие празднества в честь Силади, — ведь именно Силади suae aetatis oraculum fuit[37].

И не только потому, что приходился дядей юному королю и помог ему овладеть короной, но и потому, что был облечен высшей властью в стране. Одна-единственная его сентенция стала «крылатой», но какая! «Справедливость — прекрасная вещь, но сильному она без надобности». Силади и в самом деле не очень-то стремился прослыть справедливым, но, в общем, он был неплохой человек: веселый, мягкосердечный, хотя и весьма вспыльчивый. Судя по его распоряжениям, это был упрямый и напористый, тщеславный, честолюбивый, но вместе с тем и умный государственный деятель. За развлечениями Силади никогда не забывал о политике. С раннего утра, прослушав мессу, которую для него служил отец Амброзиус, регент начинал принимать просителей и депутации, выслушивал гонцов, приезжавших с донесениями из Буды, и отсылал их обратно с приказами, распоряжениями. В то время управление государством еще не сводилось к скучному подписыванию бумажек, и среди печальных и неприятных дел нет-нет да и встречался какой-нибудь веселый эпизод. Вот таким веселым эпизодом был и этот — когда дворецкий Бенедек Шандор доложил регенту, что к нему прибыла делегация женщин.

— Каких женщин? — спросил правитель.

— Из Селища, — отвечал дворецкий.

— Где оно находится, это Селище?

— Моя вотчина, — отозвался «молодой» Дёрдь Доли, незадолго перед тем назначенный себенским губернатором. С ног до головы в глубоком трауре по скончавшемуся на троицын день отцу, он стоял теперь поодаль, в толпе других вельмож.

— Проведите их сюда, — распорядился регент. — Мы охотно выслушаем их хотя бы потому, что они — крепостные нашего Доци.

В залу вошло десять — двенадцать крепких, плечистых, крутобедрых, по-праздничному одетых румынок, в искусно вышитых блузках, в высоких кокошниках, на которых позвякивал стеклянный бисер. Они не были ни очень красивыми, ни молодыми, но, как выразился Пал Банфи, «в худое время и они сошли бы».

Одна из женщин, по-видимому самая старшая из всех, по прозванию Марьюнка, смело подошла к правителю и, упав перед ним на колени, быстро-быстро затараторила по-румынски, будто просо из дырявого мешка высыпала.

Регент, скрестив руки на груди, сначала терпеливо слушал ее, переступая с одной ноги на другую, а затем все же не выдержал и приказал дворецкому:

— Да остановите же ее! И спросите, что они нам принесли.

В те времена существовал такой обычай: каждая депутация всегда приносила что-нибудь в подарок. Конечно, такому большому барину, как Силади, можно было подарить лишь какую-нибудь особенную диковинку: ягненка о двух головах, найденную в земле старинную посудину, монету или невиданный початок кукурузы, поразивший своей величиной всю округу, — словом, какую-нибудь милую безделицу.

— Встань, бестолковая корова! И смотри, больше ни звука, — рявкнул на Марьюнку дворецкий, а затем, повернувшись к регенту, пояснил:

— Ничего они не принесли. Наоборот, у вас просить пришли.

— А что именно?

— Чтобы вы, ваше высочество, дали им мужиков.

— Да они что, с ума посходили? — сердито прикрикнул правитель.

— Они говорят, что, пока у них были мужчины, они не скупились, давали солдат королю. А он-де требовал их много. Теперь же в Селище не осталось ни даже мальчонки малого. Одни женщины живут в деревне. Мужчин всего двое: поп да пономарь, да и те уже к двум черным косцам приближаются.[38] А они, мол, селищанки, только взаймы отдали королю своих мужчин и теперь просят вашу светлость вернуть их обратно, или, коли их уже нет в живых, если они погибли на войне, пусть, мол, дадут им других. Такой, дескать, закон: рука руку моет — ежели король и дальше хочет получать солдат с Селища, то прежде их нужно народить… А посему…

Перевод был прерван громогласным хохотом Силади:

— Ха-ха-ха! Вот это да! Ну и ну! Что ж, оно конечно. (И он снова залился смехом, да таким, что слезы на глазах проступили.) Мужиков, говоришь, надо им? Ну и потеха, черт побери! И это твои женщины, Дюрка? Знать, тугонько им пришлось. Эй, Доци, где ты? Чего ж прячешься, отзовись!

Смущенный Доци стоял у окна и делал вид, что любуется окрестностями, но на зов регента выступил вперед.

— По справедливости сказать, государь, — отвечал он, запинаясь, — мой покойный батюшка действительно так опустошил село для армий его светлости Яноша Хуняди, что в моих имениях теперь и пахать-то некому. Пустуют поля, и я не получаю с них никакого дохода. Видит бог, и мне нужны мужчины, ваше высочество. Но я-то не жалуюсь.

— Потому что среди женщин своих будто сыр в масле катаешься! — хохотал правитель, окончательно развеселившись. — Еще бы тебе жаловаться! Ну и шельма!

Господа улыбнулись и откровенно и беззастенчиво принялись разглядывать румынок, которые, осмелев, тоже заулыбались. Только розовощекий юный дьяк Балтазар стыдливо потупил глаза и, склонившись над протоколом, по обыкновению, занес в него содержание просьбы: сначала выписал замысловатую заглавную букву, обмакнув перо в пузырек с красной тушью, висевший у него на шее, а затем уже черными чернилами из обычной чернильницы и другим пером дописал остальной текст: «Faeminae szelistyenses supplecant viros a rege» («Селищенские женщины просят у короля мужчин»).

В это время на замковой башне прозвучал колокол, и к Силади вошел паж с докладом: обед поспел, соизволит ли его светлость кушать сейчас или позже? Ведь в старину для столь могущественных гостей у знатных хозяев, каким был трансильванский воевода, на дню готовилось по нескольку обедов. Скажи повелитель, что он еще не проголодался или что ему пока недосуг, изготовленные уже блюда убирали или раздавали бедным, а повара, кухарки и всякая прочая челядь принимались хлопотать над новым обедом. Если же всемогущий гость находил, что можно было бы, пожалуй, и пообедать, колокол звонил еще раз, и тогда во всем замке начиналась суматоха. Камердинеры, слуги, накрывавшие на столы, и буфетчики сновали туда и сюда, цыгане-музыканты взбирались со своими скрипками и цимбалами на хоры, а пушкари мчались к воротам замка, где были установлены заряженные порохом мортиры, потому что момент, когда правитель страны садился за стол, полагалось отмечать орудийным залпом: пусть слушает вся округа, пусть, вздрогнув, почувствует земля, что государь изволит вкушать произведенные ею яства, — еще бы, столь великая честь для земли-матушки!

После небольшого самоизучения Силади обнаружил в себе присутствие кое-какого аппетита и, кивнув пажу, что, мол, можно и накрывать, поспешил свернуть обсуждение поставленного перед ним вопроса.

— Женщины в известной мере правы, — сказал он дворецкому. — Можно будет, пожалуй, дать им несколько покалеченных и бездомных солдат да непригодных к делу пленников. Так что скажите им, что мы выполним их просьбу. — Регент любил употреблять королевское «мы». — Только спросите, сколько человек им надобно?

Дьяк Балтазар вслед за кратким изложением прошения усердно записал и решение по нему: «Gubernator promisit» («Регент пообещал»). А дворецкий перевел крестьянкам ответ Силади на румынский:

— Его светлость, господин правитель Венгрии, милостиво выполняет вашу просьбу, селищенские женщины, и спрашивает, сколько мужчин вам надобно?

Крестьянки обрадованно зашумели, подбежали к знатному вельможе и, попадав перед ним на колени, принялись хватать его за полы длинного лилового кунтуша, чтобы, по тогдашнему обыкновению, облобызать край господской одежды.

— Ах, леший вас побери! — негодовал дворецкий. — Сейчас же убирайтесь вон! Нечего здесь слюнявить наряд его светлости! Сейчас же встать! И говорите побыстрее, сколько надо вам мужиков, а затем убирайтесь ко всем чертям!

Женщины поднялись, сбились в кучку, словно гуси, и принялись советоваться. Сначала они делали это шепотом, а затем распалясь, перешли на крик и под конец чуть было не вцепились друг другу в волосы.

— Так, выходит, и не договорились? — торопил их Бенедек Шандор. — Ну хорошо, сколько душ в вашей деревне?

— Триста.

— Включая и мужчин?

— У нас их всех — поп, пономарь да несколько бесштанных мальчишек.

— Так сколько же мужчин вам надобно?

Самая старшая из женщин, предводительница их Марьюнка, подняла брови, словно глубоко задумавшись, а затем положила руку на сердце и сказала:

— Триста, domnule[39]! На каждую душу по одному.

— Вот дура! — рассерженно бросил дворецкий. — Ведь триста — это вместе с малыми девчонками и глубокими старухами.

— Конечно.

— Значит, тогда придется не по одному мужику на каждую из вас, а больше.

— Ах ты, господи боже! — вздохнула молоденькая бабонька в первом ряду, с черными как смоль волосами, и стыдливо потупила глаза.

— Что ж тут страшного? — невольно вырвалось у другой молодухи со смелым взглядом, краснощеким лицом и прыщеватым лбом.

— Ах, ваша милость, добрый господин Бенедек Шандор, — воскликнула со смехом Марьюнка, сверкнув ослепительно белыми зубами, среди которых одного-двух уже не хватало. — Посмотрите на шмелей. Сколько их увивается вокруг одной розы? А ведь ни роза, ни шмели не терпят от того урону!

— Ах вы, бабы, бабы! — пожурил их, покачав головой, дворецкий. — Побойтесь бога-то! Не будьте такими ненасытными, а не то его светлость прогневается, да отнимет и то что посулил.

Женщины струхнули; в конце концов они согласились на том, чтобы дал правитель столько мужчин, сколько сможет, только поскорее!

ГЛАBA II

Juventus ventus[40]

Итак, в Большой королевской книге была сделана запись: «Gubernator promisit» («Регент пообещал»). А что написано пером, того не вырубишь топором. Да только есть на свете еще одна книга, поважнее первой: книга судеб. В этой же последней было начертано, что в один прекрасный день молодой король Матяш велит схватить своего родного дядюшку, всемогущего Михая Силади, и заточить его в крепость Вилагош еще до того, как регент успел выполнить просьбу селищанок. Селищенские женщины добились своего у правителя Венгрии, а вот селещанский поп плохо похлопотал за них перед боженькой. Не смог выпросить у того достаточно долгой отсрочки для регента.

Михай Силади, дядя Матяша, сделал своего племянника из узника королем, а тот, как бы в знак признательности за это, сделал дядю из регента узником. Такой обмен — не редкость в истории. Великий король поступил тут (может быть, единственный раз в жизни) — несправедливо, но, как ни странно, именно за этот поступок он получил прозвище «Матяш Справедливый».

А все потому, что ореол славы Михая Силади к этому времени сильно потускнел. Да оно и понятно: что бы ни взял в свои руки правитель — лопату или метлу, люди норовят вышибить этот инструмент у него из рук. Порою мне кажется, что я слышу даже, как облегченно вздохнули мелкие дворяне в своих сельских поместьях, услышав от возчиков, проезжих путников, остановившихся подковать коня, или от ринувшихся во все концы с пакетами конных нарочных о низвержении Силади: «Ну, слава тебе, господи!» — и несколько дней, недель и даже месяцев кряду обсуждали между собой это великое событие:

— Вот тебе и маленький Матяш! Кто бы мог подумать? Черт побери, с родным дядей так разделаться! Но это-то и хорошо! Справедливость прежде всего. Великий король получится из Матяша!

И судьба Матяша была решена, народ распахнул душу и заключил его в свои объятия. Тот, кто хочет покорить сердце народа, должен завладеть его фантазией.

Только сам-то юный король вскоре пожалел о случившемся: рука у него была, правда, жесткая, да сердце мягкое. В бессонные ночи дядя часто стал являться ему — худой, обросший, с укоризненным взглядом. А днем юноша постоянно читал невысказанную печаль, укоризну во взоре своей матушки Эржебет Силади.

И судьбе, видно, тоже было так угодно, чтобы однажды в руки короля попалась та самая книга дел государственных, которую, по поручению регента, вел дьяк Балтазар. В ней были записаны все просьбы и решения по ним. Король листал книгу и про себя думал: следовало бы, пожалуй, выполнить эти обещания. Ведь то, что в свое время сказал регент, было равносильно королевскому слову.

Ну что ж, быть по сему! И в числе прочих дел на поверхность снова всплыло прошение селищенских женщин. Мало того, короля больше других заинтересовала запись: «Просят у короля мужчин — регент обещал». Ну и ну! Тут пахнет какой-то доселе не виданной проделкой. Расследовать, и притом немедленно. И вот Балаж Пронаи уже сбирается в дорогу и едет к себенскому графу Дёрдю Доци — выяснить все подробности этого дела, поскольку Матяш намерен выполнить обещание, данное когда-то его дядей.

Поручение короля пришлось для придворных весьма кстати. Обычно мелкие дела остаются не замеченными в тени дел больших. Но на этот раз в Буде стояло полное затишье: ни одна былинка на ниве политики, казалось, не шелохнется. Все разговоры при дворе сводились к единственной теме — каким путем вернуть домой из неметчины венгерскую корону *. Впрочем, и эта тема мало-помалу утратила злободневность. Сказал же старый Гара *: «Или златом, иль булатом». Что еще можно добавить к этому? Словом, полный штиль царил во дворце, и потому поездка Пронаи явилась своего рода пикантной закуской. Бездельники-пажи, беспутные царедворцы использовали ее для сплетен и бессовестного зубоскальства.

Дьяк Келемен (разумеется, по поручению Уйлаки *) сочинил стихотворный пасквиль «Путешествие каплуна в Трансильванию», в котором, насколько нам известно, не пощадил даже самого короля.

Однако и люди серьезные осуждали господина Пронаи: он-де сам себя не уважает, коли берется за такого рода поручения.

— Постыдился бы, — со смехом говорили они. — На голове ни единого волоска нет, а туда же…

Канижаи как-то за обедом в доме Доборов сказал:

— Король с помощью Пронаи хочет сотворить большее чудо, чем в свое время Иисус Христос. Иисус одной рыбой накормил не помню уж сколько тысяч человек, а король посылает одного старого хрыча насытить не знаю уж сколько сотен баб.

Словом, шутки так и сыпались — разумеется, грубые, соответствовавшие тяжелым сапожищам, доспехам и шлемам, которые люди тех времен носили. Тонко отточенные остроты в ту пору еще дремали под панцирем камня, из которого — придет время — и будут построены школы.

А что правда, то правда, — не к чему было посылать бедного Пронаи в Трансильванию, поскольку о случае в Фогараше королю подробнейше доложили Банфи, Розгони и Канижаи, которые были тогда в свите Силади. Банфи даже откровенно посоветовал королю:

— Лучше всего, ваше величество, собрать со всей Венгрии слепых и послать их селищенским бабам. Потому что, ей-богу, очень уж они непривлекательны на вид.

Разумеется, такие разговоры не позволяли делу кануть в Лету. Пусть бы себе говорили — но беда в том, что все эти едкие насмешки, ядовитые укусы, мелкие шпильки в конце концов растравили госпожу Пронаи, урожденную Магдалину Галфи, любимейшую фрейлину Эржебет Силади. Госпожа Пронаи подняла скандал. А уж перелить горечь из своего сердца в чужое женщина всегда сумеет. Вскоре мать упрекнула короля, напомнив ему, в какую мерзкую историю впутал он бедняжку Пронаи на старости лет, послав его с подобным поручением. Матяш улыбнулся.

— Ах, матушка, не верьте придворным! Кто-кто, а вы-то знаете их. Они же все видят в превратном свете и еще более превратно пересказывают. Речь идет всего-навсего о том, что в одной местности совершенно перевелись мужчины, поля стоят непаханые, бесплодные. Вот тамошние женщины и просят рабочую силу.

— Бессовестные создания, — заметила Эржебет Силади презрительно. — Надеюсь, ты им ничего не обещал?

— Не от меня это зависит, — отвечал король. — Михай Силади уже принял решение по делу, а для меня всякое его распоряжение свято.

— Вот как?! — переспросила королева, и лицо ее омрачилось. — Михай Силади?! Ну конечно, теперь он для тебя только Михай Силади. Почему ты уже не называешь его дядей?

— Ну, дядя…

— Можешь добавить: «Мой дядя-узник». Ах, дети, дети! — И ее прекрасные голубые глаза наполнились слезами.

Матяш тут же смягчился:

— Вам хорошо, матушка. Вы можете поплакать. А вот королю и плакать нельзя, как бы ни болело его сердце. Король, вот кто настоящий узник! Раб сознания, что он — король. Он не может быть ни разборчивым, ни брезгливым. Ваше дело совсем другое, вы можете видеть только одну сторону вещей. Если вам говорят: «В Селище переселяют мужчин, чтобы они обрабатывали пустующие поля», — это, по-вашему, умный поступок. А если женщины просят себе мужей, то это, на ваш взгляд, безнравственно. Для короля же это одно и то же. Потому что ему нужно не только о том думать, чтобы родился хлеб, но и о том, чтобы солдаты родились.

— К чему ты все это говоришь? Куда клонишь? — резко спросила мать короля.

— А к тому, матушка, — мягко ответил Матяш, — что вмешиваться в действия короля — дело трудное.

— О, я понимаю вас, ваше величество, — гордо и насмешливо заметила Эржебет Силади и, с достоинством подняв голову, удалилась в свои покои.

Однако своего она достигла: у короля пропала охота заниматься этим делом, и, хотя господин Балаж Пронаи присоединил к своему докладу еще и просьбу себенского губернатора о скорейшем разрешении вопроса, — Матяш не сделал никаких распоряжений по нему. Память королей подобна решету: мелкие зернышки просеиваются сквозь нее и остаются только крупные.

Прошел год, а то, пожалуй, и полтора, а дело все еще не тронулось с места. Но однажды, веселясь на свадьбе Анны Драгафи, король встретил в одной из зал Дёрдя Доци, себенского губернатора.

— А, Доци! Ты тоже здесь? Ну, расскажи нам, что нового в Трансильвании! Как поживают наши верные саксонцы и славные румыны?

Доци с глубоким поклоном отвечал:

— Исполнены преданности вашему величеству.

— Ну, а те твои женщины? Откуда они, кстати? — со смехом спросил король.

Трое-четверо вельмож тотчас же поспешили ему на помощь:

— Селищенские женщины.

— Да, да, селищенские. Что с ними?

— Все еще ждут обещанного, — улыбнулся Доци в ответ. Король задумался, и на лбу его собрались три знаменитые по историографиям складки.

— Не так-то все это просто, как вы думаете. Банфи порядком спутал наши расчеты. Он говорит, что уж больно некрасивы твои селищанки. А это усложняет дело. Ну кого я пошлю туда? Изувеченных на войне солдат, наемников? Разве заслужил отличившийся в боях воин, чтобы я его бросил к ведьмам и ксантиппам? Или иноземных пленников? Так они же непременно разбегутся!

— Доводы вашего величества мудры и убедительны, — в шутливом тоне возразил Дёрдь Доци, — но ошибочен их отправной пункт, потому что селищанок скорее можно назвать красавицами, чем даже заурядными женщинами.

Король расхохотался:

— Тогда решайте этот спор с Банфи. Я, право, теперь и не знаю, кому из вас верить. Или, погоди! — Король озорно подмигнул одним глазом. — Пришли-ка нам нескольких… в качестве образцов…

* * *

Много зерен из кошелки сеятеля пропадает бесполезно, угодив на межу или на полевую тропинку, много их выклевывают из борозды птицы. И никогда уже не вырастет из них колоса. Король куда могущественнее простого земледельца, но и из его слов не каждое колосится. Многие пропадают без пользы, а другие даже и зерна в себе не содержат. Если король — человек умный, ему следует говорить как можно меньше (а если не умный — и того меньше). Ведь если не каждое его слово заколосится — это еще полбеды; беда, когда взойдут и принесут плоды те слова, которых и произносить-то не следовало. Так что лучше бы королю не говорить и того немногого, что говорится им.

Вот ведь и теперь — что получилось? Сам дьявол не мог такого оборота предвидеть. На троицын день король отправился в свой варпалотский замок — место его юношеских забав (госпожа Уйлаки прозвала замок «холостяцким»). Вздумается, бывало, королю кутнуть день-другой, он и забирается туда со своими верными друзьями: братьями Цоборами, молодым Канижаи, Палом Гути, Гергеем Розгони — одним словом, со своими сверстниками-аристократами, — сбежав от итальянских наставников, от ученых своих да от важничающих государственных мужей. Обычай этот был введен еще самим Силади. Juventus ventus: вот и пусть его величество слегка проветрит себе мозги от многочисленных наук — надо же мальчику вкусить прелесть отрочества и юных лет. Молодые люди пировали, дурачились, боролись друг с другом, играли в мяч, тешились как кому вздумается, и во время таких состязаний в силе частенько и сам юный король оказывался на лопатках. Но здесь, в холостяцком замке, это не считалось оскорблением королевского величества, потому что вся суть забав в Варпалоте и состояла в полном равноправии их участников. А церемониям место — в Буде.

В упомянутый год молодые люди решили троицын день провести, как обычно, в Варпалоте. Король вместе со своим шутом Муйко еще в канун праздника, на пятницу, покинул столицу. Приятели же его приехали в замок утром в субботу, и только Иштван Батори прискакал на своей знаменитой кобылице Липитьке поздно вечером.

Его опоздание вызвало переполох.

— Где ты пропадал? Почему так поздно? Наверное, опять какое-нибудь приключение?

— Я примчался прямо из Буды.

— Ну что там новенького сегодня с утра?

Прибывший начал было рассказывать самые свежие придворные и государственные новости, как вдруг вспомнил что-то и, махнув рукой, нетерпеливо воскликнул:

— Ой, ваше величество, и каких же чудо-красавиц прислал из Селища Дёрдь Доци! Трех — в качестве образцов!

— Что ты говоришь?!

— Феи! Благоуханье цветов и свежесть росы! Вся Буда сбежалась глазеть, когда они сегодня в полдень ехали по городу на убранных лентами повозках.

— В самом деле так красивы? Не шутишь, Батори?

— Прикажи выколоть мне глаза, государь, если я хоть когда-нибудь видел более красивых женщин!

— Черт побери! Ну и что дальше?

— Ввиду отсутствия государя их принял палатин.

— Что же он им сказал?

— Я слышал, будто он слегка пощипал их — потому что и старику не удержаться при виде таких краль! — а вот что он им сказал, про то я не знаю. Вероятно, сказал: «Подождите короля!», — а может быть, и так: «Довольно и того, что я вас видел, доложу, мол, потом о красоте вашей!..»

— Ну, я надеюсь, что палатин все же не так сказал, — перебил его король. — Лучше всего, если б он направил их прямиком сюда. Ей-богу, это дивное развлечение поболтать, пошутить немножко с простушками-пастушками. А вы как думаете, господа?

Слова короля встретили единодушное одобрение весело настроенных молодых людей, которые готовы были одобрить его речи, даже если в них содержалась опасность. А уж когда дело пахнет только медом, то и подавно!

— Хорошо бы гонца за ними в Буду послать, — предложил Барнабаш Драгафи.

— Я сейчас кликну, — ухватился за поданную мысль Гергей Розгони, красивый юноша с орлиным носом.

— Эй, нет, погоди! Прежде нужно подумать, — остановил его Матяш, любивший помудрствовать даже над пустяком. — Дело это необычное и уж пи в коем случае не умное. Ergo[41] — глупое. А посему и совета о нем нужно просить у глупца. Позвать сюда Муйко!

На поиски королевского шута отправились сразу четверо; после долгих розысков нашли его на скотном дворе, возле свинарника, где он, по его заверениям, учился хрюкать, поскольку и это искусство тоже относилось к его обязанностям. Придворного шута не следует представлять себе таким, каким его обычно изображают в книгах: что-де остроумие и мудрость так и льются из него потоком, будто лава из Везувия. Как бы не так! Все остроты, сказанные когда-либо всеми шутами средневековья, уместятся и на десяти печатных страницах. Даже при версальском дворе остроумие — редкая птица, а уж что там было требовать от Муйко!

Муйко был не кто иной, как недоучившийся студент, крепкий малый недурной наружности, который свободно мог бы поступить в солдаты или избрать себе еще какое-нибудь полезное занятие, но которому бездельничанье пришлось больше по душе Он был самый заурядный бродяга, разве что с умом чуточку более живым, чем у других, и ловко умевший изображать в лицах. Своего господина он потешал безобидными проделками и шутками, по большей части — двусмысленными. Он умел великолепно подражать отдаленному лаю собак, мяуканью кошек, жеманной походке и манере надувать губки придворных дам Эржебет Силади. Но лучше всего он подражал голосу Ласло Гары, бывшего наместника: когда он порою забирался под стол и оттуда начинал вдруг говорить, все присутствовавшие готовы были присягнуть, что это был сам палатин, каким-то чудом оказавшийся под столом.

Муйко был тотчас же доставлен к королю. Он примчался вприпрыжку, с хлебной корзиной на голове, которая то и дело падала наземь, но шут вовремя успевал подцепить ее на лету ногой и опять забросить на голову. Такие фокусы, разумеется, повергали окружающих в неописуемый восторг.

— Ну, дурак, — обратился к нему король, — подай-ка нам хороший совет! — И Матяш, сообщив шуту о прибытии селищенских женщин в Буду, предложил ему решить вопрос о доставке их в Варпалоту.

Шут глупо осклабился (видно было, что он делает это только по обязанности) и отвечал сладеньким голоском архиепископа Витеза, что тут же вызвало всеобщий смех:

— Гм, я понимаю тебя, о король, брат мой во Христе! (Тут он вскинул брови.) Ты желаешь умиротворить совесть свою, и посему слово дурацкое да будет для тебя аки бальзам целебный. Правда, скажу я тебе, ты уподобляешься при этом скворцу, вопрошающему дрозда: можно ли ему отведать запретного винограда?

Король усмехнулся и перебил шута:

— Ну и что же ответил бы ему на это дрозд?

— Дрозд просвистел бы в ответ: «Ваше скворчиное величество, если вы хотите поступить в соответствии с требованиями морали, не советуйтесь со мною, грешным дроздом, а не сочтите, за труд и обратитесь к полевому сторожу». Спросите, ваше величество, об этом архиепископа Эстергомского.

— Ха-ха-ха! — покатились со смеху господа. — Не плохо бы, а? Представляем, как вытаращил бы глаза его преосвященство.

Матяш стоял и пальцами перебирал серебряные пуговицы своего платья (привычка, сохранившаяся у него на всю жизнь и свидетельствовавшая, что король находится в известном замешательстве или нерешительности). Но это длилось всего несколько мгновений.

— Архиепископы, — заметил он весело, — очень осторожный народ, мой друг Муйко. Его преосвященство, вероятно, ответил бы так же, как в свое время один из его предтеч: «Nolite timere bonum est si omnes consentiunt ego non confcradico».[42]

Но это еще куда ни шло. Осторожные епископы — явление нормальное. А вот что я должен сказать при виде столь осторожного дурака, как ты? Это уже настоящее светопреставление! Ну, так что ж, перевернем и мы, друзья, свет вверх тормашками, сроком на один день! Прикажи, Розгони, послать за селищанками гонца. Устроим-ка мы веселую пирушку в Варпалоте. Ты, Канижаи, обсуди все с поварами. Но только на этом пиру, друзья, все будет наоборот: Муйко станет королем, лакеи — вельможами, а мы — лакеями, которые будут прислуживать им за обедом. Понял меня, Батори?

— Как сказать, ваше величество, и да и нет…

— А между тем — нет ничего проще! Если бы мы сами стали принимать прибывших в гости женщин, наши слуги не могли бы приказать нам вести себя прилично. Если же они станут вельможами, мы в любом случае сможем проследить за их поведением. Это во-первых. А поскольку слуги не решатся выкинуть какую-нибудь глупость, значит, не появится никаких слухов о том, что господа вели себя дурно, не будет пищи для сплетен в Буде. Зато мы с вами сможем повеселиться и чуть-чуть посвободнее, так как все наши возможные грехи будут отнесены за счет прислуги! Это во-вторых. А в-третьих, необычайная ситуация породит множество веселых чудачеств и шуток.

Веселые приятели короля радостно одобрили его план и по секрету шептали друг другу (в ту пору еще не было принято хвалить великих мира сего в глаза):

— У него в одном мизинце больше ума, чем у нас всех в головах.

— А когда же должны будут приехать селищанки? — полюбопытствовал Антал Войкфи.

— Я думаю, послезавтра утром. Так нужно будет и наказать гонцу.

— Однако такая затея потребует множества хлопот, ведь слуг следовало бы одеть в парадную одежду, в бархат, парчу.

— Да, да, надо ослепить красавиц придворным блеском!

— Это верно, — согласился король, — но у нас здесь, в Варпалоте, нет парадных нарядов. А это плохо, потому что вы-то еще, может быть, и сошли бы за вельмож в вашем теперешнем повседневном платье, а вот слуги, переодетые в него, не будут производить должного впечатления. Ведь между знатными и простолюдинами существует бросающаяся в глаза разница, если хотите — глубокая пропасть. Так уж от бога заведено, не знаю только для чего. Но и он, видимо не придавал этому слишком большого значения, поскольку разрешил хорошим портным ловко заштопывать этот дефект. Нужно будет подучить наших верных слуг аристократическим манерам, иначе селищанки догадаются о хитрой проделке. Вы же знаете, что в женщинах, даже в тех, кого почитают глупыми, кроются удивительные способности и чутье. Да-да, об этом следует позаботиться. Хорошо, что ты напомнил, Войкфи. Распорядитесь отправить в Буду подводу за парадной одеждой. А для Муйко пусть захватят также и какую-нибудь старую горностаевую мантию.

ГЛАВА III

Коллекция

Писатели, театры и художники прошлых веков внушили нам ложное представление о господской одежде в старину. Мы, например, представить себе не можем вельмож иначе, как в парадном одеянии, сверкающем всеми цветами оперения попугая, в расшитых галунами бархатных или парчовых ментиках, с бряцающими саблями на боку. Но ведь и в старину вельможи не вечно сидели перед портретистами или шагали в коронационных процессиях. Какой-нибудь граф Цобор или господин Гара тоже заходили иногда на конюшню взглянуть на лошадей или ехали в поле посмотреть всходы, а вдовцы охотно заглядывали в крестьянские хатенки, чтобы слегка приволокнуться за деревенскими красавицами, — и для такого случая они не надевали на себя ни доспехов, ни украшенной драгоценными камнями чалмы, ни парчового доломана.

Парадный наряд в старину, как и ныне, играл роль второстепенную, так что далеко не все господа и имели-то его, а если имели, то не очень дорогой. «В иной семье зачастую по три поколения кряду являлись ко двору в одном и том же одеянии, порой даже залатанном на локтях или в иных местах».[43]

Наши писатели и ученые, изучавшие костюмы, занимались исследованием только праздничных нарядов, и теперь мы имеем полное представление о той одежде наших предков, какую они не носили. А вот на ту одежду, в которой наши отцы ходили постоянно, никто и внимания не обращает.

Повседневное платье аристократа в старину отличалось от одежды бедного дворянина только качеством ткани: у одних — ипрское сукно, чемелет, у других — шерсть, атлас, фламандское полотно. По роду материи и определялось, кто богаче. Верхнюю часть тела чаще всего облекал синий или черный, со скромной шнурковой отделкой, кунтуш польского покроя, носивший в то время название «кабадион». Даже сам король Матяш носил такой кабадион, сшитый из черного бархата. Добавьте к этому узкие, похожие на нынешние, «венгерские» штаны да шапку — и наряд готов.

Только парадная одежда при некоторых королях менялась часто, — как правило, под иностранным влиянием. Что же касается обыденного платья, то оно оставалось одним и тем же на протяжении веков. Гофмейстеры не считали целесообразным заниматься им, да это было и невозможно, подобно тому как легко заменить растения в декоративных садах, но не траву на бескрайних лугах.

Правда, порой и мелкое дворянство увлекалось некоторыми модными пустяками, часто даже не зная их истинного назначения. Так, например, шапку вместо страусовых перьев стали украшать журавлиными, укрепляя их сзади. Небольшое угодничество — только и всего: так носил когда-то покойный Янош Хуняди.

Ну конечно. Теперь вся страна сделалась вдруг верноподданной молодому государю, даже олигархия и та резко переменила фронт. Еще недавно магнаты презирали короля из рода Хуняди и даже не стремились скрывать своего презрения. Но с тех пор как Матяш велел бросить в темницу родного дядю и разгромил партию союзных с Фридрихом II магнатов, все в страхе пали к его ногам. «Вот как? — удивились они. — Оказывается, маленький король и кусаться умеет! Ну, тогда другое дело!»

При королевском дворе, в Буде, стали процветать византийские порядки *, а с ними вместе пришла ослепительная роскошь, помпезность; теперь все норовили втереться в милость к королю с помощью различных уловок, завоевать его доверие.

Не удивительно поэтому, что Дёрдь Доци с готовностью ухватился за шутливое повеление короля прислать несколько «образчиков» из числа красавиц селищанок.

К тому же граф был человеком алчным, за что в народе получил даже прозвище «голодного Доци». За один филлер он и с комара готов был шкуру содрать. А тут дело пахло немалой поживой, если бы благодаря чудаческой просьбе селищенских баб ему удалось даром заполучить для своих имений несколько сотен крепостных мужиков. Ведь в те времена ценность имения измерялась не количеством гектаров, а числом душ. Мужа с женой помещик считал за две души — но за одно тело, попы же — наоборот — говорило, что это две плоти, по одна душа.

Словом, Доци не растерялся: он велел своим приспешникам рыскать по всему краю и хоть из-под земли, а раздобыть нескольких женщин исключительной красоты. Ведь совсем не обязательно, чтобы бабоньки были селищенскими. Проблема решается просто: не каждая селищанка может быть красивой, но всякая красавица может стать селищанкой.

Est modus in rebus…[44]

Вскоре им подвернулась в Себене одна белокурая вдовушка по имени Мария Шрамм. Провидение позаботилось об ее супруге, простом сапожнике, и забрало его на небо уже через две недели после свадьбы. И ему хорошо: больше ненадобно было тачать сапоги, и Доци неплохо: теперь у него уже был фундамент — изумительной красоты блондинка, стройная, словно горная козочка, с белым и нежным, тонко очерченным лицом и чудесными голубыми глазами. Доци подарил ей дом и три надела земли в Селище при условии, что она переселится туда на жительство, а также согласится поехать в Буду, что в конце концов не что иное, как веселое развлечение на троицын день: будет она во время этой поездки как сыр в масле кататься, да еще, наверное, и одарит ее король щедро.

Когда белокурая красавица была найдена, Доци приказал своему управляющему, господину Палу Рошто:

— Теперь сыщите ей под стать смуглянку.

— Это проще простого. Пройдусь в воскресный день по румынским церквям, когда женщины в своих лучших нарядах собираются к обедне.

Старый Рошто, гордившийся тем, что он великий знаток по женской части, и в самом деле обошел одну за другой немало румынских церквей. Каждая вещь имеет свое место, смуглянок нужно искать именно здесь, в этих маленьких церквушках, где и пречистая дева на иконах изображена жгучей брюнеткой.

И он действительно нашел в Маргинене румыночку такой исключительной красоты, что она и самого короля могла бы околдовать. У Вуцы (Ветурии), дочери козопаса, были темные, будто ночь, глаза и черные как смоль волосы, которые под солнцем отливали даже синевой, словно вороново крыло. Смуглые щеки ее горели румянцем, подобно тому как сквозь тонкую кожуру спелого абрикоса изнутри просвечивает розовая мякоть плода.

Одно плохо: Вуцу не так-то легко было заполучить в число селищанок, потому что отец ее был крепостным трансильванского воеводы, и сама она со дня всех святых должна была поступить в услужение на воеводский двор. Пришлось вступить в переговоры. Но хотя воевода заглазно потребовал за девушку и ее отца-козопаса три чистокровных кобылицы, Рошто с радостью согласился. Omne trinum perfectum[45] — третья должна быть непременно русоволосая! Между тем шел слух об одной такой красавице из села Малнаш в Харомсеке, об Анне Гергей. Вот ее-то и надо бы заполучить в вашу коллекцию, господин Рошто, коли ловкий вы человек!

Хороша была эта молодушка, широкобедрая, могучего телосложения — под стать любому ландскнехту императора Фридриха II. И при этом ручки и ножки у этой молодушки были изящные, маленькие, а личико нежное, словно утренняя роса. Ах, какой же чудо-женщиной была та, что на свет ее родила! И в довершение ко всему: длинные-предлинные волосы (жаль только, спрятаны под кокошником, а распусти она их — до пят достали бы) и дивные карие очи — редко такие встретишь! Когда она на вас смотрит, кажутся они темно-зелеными, а сам заглянешь в них — отливают густой синевой.

Словом, молодушка эта до того раздразнила Пала Рошто, что он буквально не находил себе покоя, пока не склонил и Аннушку (курами да калачами) к поездке в столицу.

И за неделю до троицы можно было уже отправляться в путь с новоиспеченными «селищанками». Лошадям вплели в гривы разноцветные ленты. Сопровождал женскую депутацию Пал Рошто. Самому Доци даже не пришлось взглянуть на его коллекцию — по совету того же Рошто:

— И не смотрите, ваша милость, иначе, ей-богу, ни одну из них не захотите вы отослать к королю. Послушайте меня.

А сами красавицы тоже подготовились к великим событиям, их ожидавшим.

Мария Шрамм, думавшая только о тех дорогих подарках, которые его величество, подобно сказочным королям, предложит им на выбор: «Возьми, дочь моя, все, что твоей душе угодно!» — спросила, краснея и смущаясь, у себенского немецкого пастора:

— Что у короля самое дорогое?

— То, что он носит по большим праздникам на голове. Вуца, та не спрашивала, глупенькая, ни о чем. Она только знай смеялась. Ей очень нравилось, что ее повезут к королю, что по дороге туда она увидит много новых городов, получит красивые новые платья и поедет в экипаже, на лошадях с бубенцами, словно благородная барышня из тех, что живут в замках. Кроме того, всю дорогу она будет досыта есть жаркое и лакомиться сахарными пряниками. Да разве может быть что-нибудь лучше этого на свете?

Умница Анна Гергей, прежде чем отправиться в путешествие, решила посоветоваться со своим дедушкой, как ей вести себя в королевском доме и перед самим государем.

Старый лис долго думал, прежде чем преподать инструкцию внучке.

— Не ешь, пока не станут угощать, не говори, пока не спросят, и, поскольку господа делают всегда противоположное тому, как поступил бы простой умный человек, то и ты, внученька, делай все так, как тебе самой не по нраву — словом, не так, как ты сама поступила бы, если бы не была среди господ!

И вот они отправились в путь. Следом за их бричкой двигалась подвода с продуктами и поварихой. Кроме того, на телеге находился шатер, котлы и медные кастрюли, постели. Так что они всегда могли сами себе устроить гостиницу: и в поле и у ручья, — где им только вздумается. Спали они все вместе, в одном шатре. До чего ж хорошо было в те времена путешествовать! Бедняжка Пал Рошто частенько с сожалением думал про себя: «Эх, сбросить бы мне сейчас годков этак двадцать!»

Все три его спутницы были милыми, тщеславными созданьями. В конце концов господин Рошто раскусил их: эти красавицы ждут не дождутся, о нет, не приезда в Буду, а последнего привала перед столицей, когда наконец и перед ними откроют большой сундук, обитый красной телячьей кожей, тот самый, что выглядывает со дна груженной вещами телеги. Вот уж где лежат великие сокровища (посмотришь — глаза разбегутся): новые наряды, которые они наденут в последнее перед Будой утро, чтобы во всем блеске въехать в столицу. Лучшие себенские мастера шили эти наряды из самых дорогих, самых красивых тканей.

Но и в самом деде, было чем полюбоваться, когда они нарядились! Пал Рошто от удивления и восторга так вытаращил свои крохотные глазки, что они сделались не меньше, чем у филина. Мария Шрамм получила длинную черную юбку из сукна «морит»[46] и темно-синюю кацавейку с серебряными застежками; такие же застежки были и на башмачках. Золотистые волосы были полуприкрыты чепцом, который полукругом обрамлял лицо и нижними рюшками доставал до плеча.

Маленькая же Вуца повязала себе наикрасивейший в мире передник, вокруг пояса обернула несколько раз цветастый, легкой ткани платок, на ноги надела красивые маленькие бочкоры из красной сафьяновой кожи, ремешки которых оплели ее стройные ножки до самых колен. С ума можно было сойти, гадая, какая из них красивее!

Ну, а Анна Гергей? Пресвятая дева Мария! Вот кто действительно был красив в своей деревенской юбке красным горошком по синему полю и в шелестящем оборочками переднике, соблазнительно, кокетливо подоткнутом под пояс, в желтых сафьяновых сапожках на ногах и с батистовым ортоном на голове.

Нынче многие уже, наверное, и не знают, что такое ортон. Красавицы, щеголявшие в нем когда-то, ныне существуют лишь в мире растений. Впрочем, что же это я говорю «лишь», когда мне следовало бы сказать «снова»?! Снова существуют в образе растений, и снова природа украшает их головку розой или какой-нибудь яркой пестрой безделушкой, чтобы как-то разнообразить их однотонную зеленую окраску. Красавицы сперва обратились в прах, затем приняли облик растений, а дальше — одному богу известно, во что он их превратит. Только женщинами они никогда больше не станут. Между тем лишь одни они могли бы восстановить ортон в своих правах, хотя он и ныне не погребен еще окончательно; правда, носят его теперь женщины четвертого сословия, а это значит, что для господской моды он погребен тем самым куда глубже, чем если бы его покрывали целых пять веков забвения. Ортон был, собственно говоря, не чем иным, как головным платком, что носят ныне жены мастеровых и крестьянки, но ведь и тюрбан тоже — обычный головной платок, пока его не повяжут особым способом и не превратят в тюрбан. Так и ортоном становился платок, если им по-особому повязывали голову.

Во времена Матяша ортон носили все женщины без исключения: и королева, и графиня, и жена псаломщика, и простая крестьянка. Только каждая из них повязывала его на свой собственный манер.

Ах, ортон, ортон! Ты был самым болтливым из всех предметов туалета. В тебе сосредоточена вся поэзия Ренессанса, ты достоин наибольшей зависти, маленький платочек, впитавший в себя нежный аромат женских волос и выдававший иногда кое-что из того, что так ловко скрывают нынешние шляпки. Способ, каким повязывался ортон, всегда что-нибудь да символизировал, не говоря уже о возрасте и настроении той, кто его носил. Ведь одежда и по сей день говорит о возрасте и настроении женщин! Но ортон выдавал куда больше.

По-своему повязывала его степенная матрона: оставляя спереди под подбородком оба кончика платка. Иначе это делала горюющая вдова, которая обматывала его концы вокруг шеи, и уже совсем по-другому— озорная молодушка; та собирала волосы сзади в пучок и туда же у нее приходились оба кончика платка. Если ортон был сдвинут на лоб — это означало отказ: «Меня не видно»; когда лоб оставался открытым, это было желание понравиться; ортон, небрежно приоткрывавший прядь волос, говорил: «Я твоя, возьми меня». Затем следовал язык цветов: красный ортон, желтый, белый. Ортон, отделанный кружевами, на голове у вдовушки означал, что у красавицы есть приданое. Степень же состоятельности выражала самая ткань платка: полотно, или тафта, или шелковая кисея. Последняя полагалась только женам вельмож, которые по случаю больших торжеств поверх ортона или чепца надевали еще и шляпку.

Однако на этот раз напрасно наряжались наши селищанки. В старом королевском замке, в Буде (уже и тогда он был старым), у главных ворот путь им преградили вооруженные пиками стражники.

— По какому делу пожаловали, девицы-красавицы?

Отвечал за них господин Рошто:

— К королю едем.

— Короля нет дома.

— А где же он?

— Уехал в Варпалоту. Но туда к нему нельзя. Почтенный Рошто поскреб в затылке и пробормотал нечто вроде того, что королю следовало бы всегда быть в Буде, как кувшину с водой — на лавке в сенцах: захотел человек испить, а он тут как тут.

— Ах ты, шут вас побери! Что же мы теперь станем делать, птицы-курицы, мои красавицы?

А вокруг них уже народу собралось тьма-тьмущая: в городе улицы всегда полны всякими бездельниками. Останавливались проходившие мимо красавцы рыцари, молоденькие солдаты, — ведь где мед, там и мухи.

Некоторые из зевак попытались даже разговор завести. Ох, уж эти охальники, городские господа!

— Что привез, дядюшка?

— Об этом я могу сказать только самому королю, — нехотя отвечал Рошто. — Вот незадача, что нет его дома.

— Палатин здесь, наместник королевский.

— И в самом деле, — спохватился Рошто, — пойду-ка я к палатину. Если не поможет, то и не повредит.

Нелегкое дело было добраться до палатина. Очень уж важная персона господин Михай Орсаг; целый час пришлось дожидаться, прежде чем стражник распахнул перед ними дверь: входите, мол. У палатина, сгорбленного, седого, белобородого старичка, в глазах зарябило при виде трех красавиц. Словно три грации явились вдруг его взору — три стройные, проворные чаровницы.

Господин Рошто начал было речь держать по-латыни, но уже на третьем слове сбился.

— Не трудитесь понапрасну, — остановил его палатин и тут же приветливо обратился к женщинам:

— Ну, говорите, что вы за делегация?

— Никакая они не делегация, ваше превосходительство, а— образцы.

— Образцы? — удивился палатин. — Да вы, сударь, в своем уме? Ничего не понимаю!

Тут господин Рошто, в сильном смущении и то и дело сбиваясь, изложил палатину всю историю от начала до конца: что он, мол, управляющий именьями себенского графа, и, поскольку его величество пожелал увидеть образцы селищенских женщин, его господин и посылает вот этих особ на показ королю в доказательство того, что селищанки совсем недурны собой, и т. д. и т. п. Но поскольку его величества нет в Буде, вот они и прибыли, к его светлости.

Палатин улыбнулся, потом, отдавая дань традиции, ущипнул маленькую смуглянку Вуцу за подбородок и, покручивая седой ус, сказал:

— Ах, милые вы мои! Король и в самом деле в отъезде. А я хоть в вместо него поставлен, однако ж не во всяком деле могу его заменить. И сдается мне, что и это дельце к числу таковых относится.

— Что же вы нам тогда, ваша милость, присоветуете?

— Так что ж тут можно сделать? Дождитесь возвращения его величества.

В самом деле, что еще можно было делать? И господин Рошто пустился на поиски ночлега. Столицу он знал хорошо, так как в молодости служил здесь камердинером у Андраша Баумнирхнера, ныне пожоньского губернатора. Знал, где находятся две гостиницы города: «Белка» и «Черный Буйвол». Оба заведения стояли друг против друга на том месте, где в наши дни расположилось министерство финансов; впрочем, «Белке» принадлежала еще часть участка, на котором позднее выстроили церковь св. Матяша.

Очутившись на площади, селищанки в нерешительности остановились между двух одноэтажных зданий, очень похожих друг на друга.

Возле «Черного Буйвола» царило оживление, через открытые окна изнутри доносился шум, гам и виднелось множество голов. В «Белке» же было тихо, как в заколдованном замке, словно все вымерло, хотя на колокольне храма Богородицы только что прозвонили полдень. Нет в ней, видно, ни одного посетителя, потому что вон и хозяин сидит на лавочке, на скрипке играет.

— Так где же мы остановимся, птички-курочки?

— Белка красивее буйвола, — заметила Анна Гергей, разглядывая белку, намалеванную над дверью трактира.

— Н-да, — протянул господин Рошто. — Но буйвол сильнее!

— В «Белке» — спокойнее, — скромно возразила Мария Шрамм.

— Зато в «Буйволе» наверняка винцо получше. Иначе чего бы туда так валил народ?

— Ах, сударь, до чего же приятная музыка! — воскликнула восхищенная маленькая Вуца, любимица Рошто. — Пойдемте туда, ой, пойдемте, ваша милость!

Тут уж и старый Рошто не мог устоять, и они вчетвером направились в «Белку», весьма удивив своим появлением хозяина, который тотчас же перестал играть на скрипке.

— Чего изволите? — полюбопытствовал он, недоверчиво разглядывая посетителей.

— Обед и пристанище, — отвечал Рошто, — а для наших лошадей — стойло и фураж. Как, хозяин, найдется все это?

Тот почтительно сорвал шапку с головы и обрадованно закричал:

— Матушка, матушка! Гости! — и, вновь повернувшись к пришельцам, заверил: — Сию же минутку все будет! Проходите, пожалуйста!

На зов трактирщика, мелко семеня и шаркая по полу башмаками, выбежала старушка — в хрустящем холщовом чепчике, со звенящей связкой ключей в руках, которые она все время пыталась засунуть под белый передник. По ее лицу было видно, что она не поверила словам сына и вышла лично убедиться в свершившемся чуде, а именно — что в трактир «Белка» действительно пришли посетители.

— Ах ты, господи, и впрямь! Миленькие вы мои, душеньки вы мои, — запричитала она, пристально осматривая гостей. — Да я для вас в лепешку расшибусь, раз вы нас так осчастливили! У меня такие цыплята и гусята есть, что твой медведь.

И она завертелась по трактиру, как юла, а вместе с нею пришли в движение и несколько старых слуг, и через четверть часа на противнях так весело зашипел жир, что со дворов Гары и Сентдёрди все собаки сбежались под кухонное окно трактира понюхать соблазнительные запахи.

ГЛАВА IV

Конкуренция «Белки» и «Буйвола»

Не было смысла держать гостиницу в старые времена, когда для гостей был открыт каждый дом, даже в Буде, где жило много немцев. Так что трактир служил не столько интересам приезжих, сколько потребностям самих же горожан. Ну что бы они стали делать дома? Скучать? Особенно когда никто не идет в гости. А кроме того, возможность щегольнуть выходным платьем и хоть на несколько часов вновь почувствовать себя холостяком ценилась и в те мрачные столетия.

И еще: тогдашние горожане были народ крутой, не чета нынешним. В них еще не иссякла старинная закваска, а в памяти их еще живы были воспоминания о великой революции, когда парод под предводительством будайского попа Лайоша торжественно лишил папу римского трона св. Петра[47] *.

Правда, глава католической церкви не подчинился этому решению, но это его личное дело, тут жители Буды ничего не могли поделать, и, хоть папа римский оказался таким упрямцем, горожанам венгерской столицы честь и слава.

И они упивались этой славой. Но ведь упиваться воспоминаниями о великих подвигах можно только за стаканом хорошего вина да в таком укромном уголке, где человеку можно слегка и пошуметь. Одним словом, трактир был нужен самим горожанам.

Разумеется, на всю тогдашнюю столицу хватило бы и одного такого заведения. Два были ей не по силам. Отсюда понятно, что «Белка» и «Черный Буйвол» соперничали друг с другом вовсю и вели вечную войну. В конце концов перевес оказался на стороне «Буйвола». Хозяином его был некий Вольфганг по прозванию «Троеглазый». Во время казни Ласло Хуняди * он стоял в толпе зевак, и когда палач в четвертый раз взмахнул топором, трактирщик вдруг подскочил к нему и влепил такую затрещину, что у палача вылетел из орбиты один глаз. С той поры Вольфганг стал знаменитостью среди будайцев, и общественное мнение к двум его собственным глазам добавило в качестве титула третий, принадлежавший палачу, окрестив трактирщика «Троеглазым Вольфгангом».

Этот подвиг принес трактирщику сказочное богатство. Среди горожан стало настоящей модой ходить именно к «Черному Буйволу», разумеется в ущерб «Белке», дорога к которой стала с той поры все больше и больше зарастать лебедой да бурьяном.

Владелец «Белки», молодой Венцель Коряк, дела которого до сего случая шли более или менее сносно, перепробовал все на свете, не желая поддаваться: и лучшее вино подавал гостям, и кухню завел лучшую, чем у Троеглазого. Но все его усилия были тщетны: город был по-прежнему влюблен в «Черного Буйвола».

Владелец «Белки» даже цены снизил, но и это только повредило делу: он как бы признал тем самым преимущества «Черного Буйвола».

Перепробовал Коряк все средства. В том числе и отца Кулифинтё — столетнего монаха из Бешнё (с бородой, как утверждают летописи, ниже колен), который в трудный час своим мудрым советом выручал из беды не одного князя или графа. Старик сидел теперь в своем монастыре и жирел, как паук.

После долгих и бесплодных молитв, обращенных к господу богу, Коряк решил пожаловаться на свои беды отцу Кулифинтё и отправился в Бешнё.

Рассказав монаху про то, как, несмотря на все его усилия, разоряется «Белка», трактирщик воскликнул:

— О старче, посоветуй, что мне сделать, как мне уговорить людей ходить в мой трактир?

Столетний Кулифинтё, погладив свою на весь свет знаменитую бороду, отвечал:

— А ты и не уговаривай, сын мой! Кого тебе уговаривать? Пусть лучше ягненок с лошадью говорят. Понял? А больше я тебе ничего не скажу.

И действительно не сказал, хотя Коряк так и не понял: какую лошадь и что за ягненка он имел в виду. Ягнят, правда, он сразу трех отвез монаху за добрый совет, но о лошади у них не было уговору. Или, может быть, Кулифинтё дал понять, что надул трактирщика, как вислоухого мерина? Но и в этом случае в словах старика нет смысла: ведь барашков своих Коряк уже ему отдал, а с тем добром, что угодило монаху в руки, больше уже не поговоришь. Бедный Коряк всю дорогу ломал голову над хитроумным советом, пока наконец уже дома его не выручила мать, разгадав загадку:

— Эх, сынок. Это, должно быть, музыка! Ведь когда случается ягненку говорить с лошадью? Когда по струнам смычком водят!

Что ж, вполне возможно, что монах имел в виду именно музыку, потому что тетива смычка делается из конского волоса, а струны для скрипки из овечьих кишок. Можно попробовать. И молодой хозяин «Белки», не долго думая, принялся собирать оркестр, с тем чтобы каждый день после обеда в трактире играла музыка.

Но за эту новую затею горожане только на смех подняли Коряка: слушать музыку никто не шел, шестеро черномазых цыган играли пустым стенам трактира, восхищая искусством лишь сверчков, которые, кстати сказать, и сами скрипачи хоть куда.

Иной человек еще и испугался бы, заслышав посреди ночи музыку и заглянув в окно трактира: в большом пустом зале он увидел бы лишь шестерых цыган, которые, вспотев от усердия, сидят и пилят на своих скрипках. Некоторые, наиболее суеверные, при виде такого зрелища в страхе бросались наутек, и их потом долго еще мучили галлюцинации.

— В трактире «Белка» мертвецы на шабаш собираются. Шестеро цыган играют им, а они в белых саванах так отплясывают чардаш да палоташ *, что только кости гремят, — говорили они потом.

Разные страсти стали рассказывать в городе про трактир Коряка. Одни утверждали, что в нем по ночам собираются на балы покойники-аристократы. Среди танцующих видели, например, Ласло Хуняди, держащего собственную голову под мышкой, в паре с Марией Гара… * Затем другое привидение, подскочив к Хуняди, выхватило у него голову и целый час играло ею, будто мячом. Привидение это — душа покойного сербского князя Бранковича, которому на том свете было определено такое наказание за известное письмо *. Другие добавляли, что покойница Сапояи каждую ночь приезжала на этот бал верхом на козе. Но все это могут видеть лишь люди, родившиеся на святую Люцию в тот самый миг, когда начинает всходить вечерняя звезда. Остальным же приходится довольствоваться лицезрением шести музыкантов.

Частично под влиянием таких вот суеверных россказней о привидениях, частично по причине больших расходов Янош Коряк решил отказаться от своей последней попытки. Единственной пользой от нее было лишь то, что со скуки трактирщик и сам выучился играть на скрипке.

Итак, оркестр он распустил; в тот самый день, когда к нему явился Рошто со своими селищанками, он с самого обеда раздумывал над тем, где бы ему приискать себе какое-нибудь другое занятие, и изливал свою грусть и мрачные думы в печальной песне.

Коряк предоставил гостям лучшие номера гостиницы, накрыл стол и отправился, пока готовится обед, поболтать с матушкой на кухню. И вдруг слышит он в обеденном зале шум, топот. Выбегает в зал, думая, что это, может быть, его собака опрокинула что-нибудь, и что же? Боже милостивый, два придворных офицера стучат по столу перстнями-печатками и кричат: «Эй, хозяин! Хозяин!» А у самих шпоры звенят, сабли бряцают… Словом, музыка такая — век бы ее слушать!

— Чего изволите? — пролепетал испуганно бедный Коряк, думая, что сейчас они его прямиком в тюрьму потащат.

— Лучшего вина! Да смотри, чтобы мигом!

Принес трактирщик вина и в удивлении глаза протирать принялся: вместо двух бравых офицеров перед ним сидят уже восемь, не меньше. И тоже вина требуют. А те двое, что первыми пришли, начали Коряка расспрашивать:

— Правда, что здесь остановились селищенские красавицы?

— Не знаю я, право, откуда они будут, но три женщины и один пожилой господин при них в самом деле только что прибыли в гостиницу, — отвечал Коряк не без гордости.

— Очень красивые?

— Не успел я еще разглядеть их как следует, ваша милость.

— Ну и дурень же ты, Коряк! Это они самые и есть. Но где они сейчас-то? Что делают?

— Обедать собираются.

— Сюда придут обедать?

— Так точно, сюда, — показал трактирщик на накрытый стол, где в расписанном пеликанами кувшине красовались три пиона.

Нет, не дурень Коряк! Знает он, что к чему.

Пока он вел этот разговор с офицерами, дверь «Белки» не успевала закрываться, то и дело поскрипывая в петлях: в трактир беспрерывным потоком валил народ. Сначала пришли большими компаниями знатные господа, затем горожане, за ними множество озорных весельчаков-пажей, старых франтов, толстых, с двойными подбородками, мещан из Табана *, среди них многие завсегдатаи «Черного Буйвола». Что за чудо Господне?!

Трактирщик Коряк даже слегка струхнул. Что произошло вдруг с его трактиром? Это уж не от бога, а от нечистой силы. Да разорвись он хоть на десять частей, не успеть ему подавать гостям вино. А тут еще каждый посетитель хочет непременно с самим хозяином поговорить. С десяти мест сразу слышится:

— Коряк, на два слова!

— Эй, хозяин, на минутку!

— Оглох, что ли, хозяин?

И все, как один, спрашивают об остановившихся в гостинице приезжих красавицах: шепотом, с жадным любопытством, явным нетерпением. Ага! Теперь уж и Коряк стал наконец догадываться: красавицы крестьяночки — вот кто виновник такого наплыва посетителей.

— Иду, иду! — кричал он, появляясь то здесь, то там; взмокший от пота, летал он в погреб и обратно, громыхая сапогами по лестницам. На обслуживание гостей он поставил старого слугу, другого послал на улицу Горшечников, за своим старшим братом-мясником: чтобы тот со всеми домочадцами немедленно спешил к нему на помощь, потому что гости буквально осаждают «Белку».

К моменту, когда селищанки явились обедать, трактир был так забит посетителями, что старая тетушка Коряк, разнося гостям блюда с великолепными, только что приготовленными кушаньями, которые источали аппетитные запахи, едва могла протиснуться между столами.

А гости все прибывали. Вот ввалилась возвратившаяся с соколиной охоты компания важных господ с охотничьими рогами через плечо, среди них сам Лошонци и Драгафи.

Ну, еще бы! Ведь слух о том, что прибывшие по приказу короля в столицу «образцы селищенских женщин» остановились в «Белке», разнесся по городу с быстротой молнии, и вся столица сразу пришла в движение. Ради того, чтобы посмотреть на такое, кажется, стоило восстать и из могилы.

В трактире уже негде было яблоку упасть. Многие считали себя счастливыми, если им удавалось заполучить местечко хотя бы во дворе или перед домом. Но, разумеется, есть предел всему. Вскоре уже и снаружи негде стало размещать гостей. Вечер был приятный, теплый, да и вина в погребе было достаточно, однако, хотя Коряк уже и у соседей окрест позаимствовал множество столов и стульев, на всех желающих места все равно не хватило.

Коряк был на седьмом небе от блаженства, лицо его радостно, торжествующе сияло, а глаза с благодарностью взирали на гостьюшек из Селища. О господи, до чего же они хороши! Особенно вон та маленькая чернявая, что все время улыбается. Да ее улыбка и солнце затмевает!

Старая матушка Коряк тоже хлопотала между столами. Но женщина всегда остается женщиной: она, в отличие от своего витающего на верху блаженства сына, в нежданном наплыве посетителей увидела не первую улыбку счастья, а отличную возможность отомстить, расплатиться за бесконечную вереницу унижений, которые она вынуждена была сносить вот уже много лет подряд. И она тотчас же послала свою служанку Верону в «Черный Буйвол» с просьбой:

«Наша барыня велела кланяться вашей молодой барыне и просила у нее взаймы сколько можно свободных столов и стульев. А то нам уже не на что посетителей сажать».

Вместо ответа, «молодая барыня» (которой тоже шло уже к шестидесяти) не мешкая бросилась в угол за метлой и, наверно, как следует отделала бы девчонку, если бы толстый полнокровный Вольфганг Троеглазый, что-то разыскивавший в это время в ящике стола, заслышав просьбу Вероны, не сделался бы от гнева краснее сукна и с яростным возгласом: «За такую наглость Коряк еще поплатятся!» — не рухнул бы под стол.

— Ой! — И Буйволица с душераздирающим воплем выронила метлу. — Ой, помер, помер! Помогите! Воды, воды!

Она припала к мужу, обхватила руками его голову, а добрая Верона тем временем сбегала за водой, и они уже вдвоем принялись опрыскивать лицо трактирщика. Однако полегчало хозяину «Буйвола» лишь после того, как явился спешно вызванный будайский цирюльник Константинус Коста, тут же пустивший ему кровь: Вольфганга Троеглазого попросту хватил небольшой удар.

А Верона с важным видом отправилась домой, горя нетерпением поскорее рассказать о происшествии своим хозяевам:

— Ну, хорошенькое же угощеньице мы преподнесли соседу! Паралич разбил Буйвола.

Тут уж и Коряки перепугались: «Теперь все в городе опять на нас рассердятся». Но случилось как раз наоборот. Лишь только посетители «Белки» прослышали о происшедшем, общественное мнение немедленно вынесло свой приговор: «Так и надо завистливому псу! Один-единственный раз пришли посетители к Коряку — и Буйвол рассвирепел. Тогда как Коряк вот уже много лет подряд смиренно сносит суровую немилость судьбы. А между тем у него и вино отличное, и вообще, бог знает почему, но чувствуешь себя у него как-то уютнее». Одним словом, удар, сразивший Вольфганга, был истолкован в пользу Коряка. Таково счастье: как начнет оно кому-нибудь благоволить, уж норовит сплести своему избраннику лавровый венок даже из его недостатков.

Под вечер наши селищанки отправились вместе с господином Рошто взглянуть на город, на его лавки и базары, где венецианские и греческие купцы продавали удивительные товары; тем не менее гости в «Белке» все прибывали: ведь красавицы скоро должны были возвратиться к ужину. Весь вечер вокруг трактира толпились люди, и все улицы окрест были тоже полны народу. За ужином гордые знатные господа, которые в иную пору и не заглянули бы в такой заурядный трактир, спешили завязать знакомство с хозяином, чтобы через него получить возможность перекинуться словом со знаменитыми красавицами. Ведь такой человек на следующий же день будет нарасхват во всех компаниях, только и разговору будет, что «этот вертопрах вчера за селищенскими красотками волочился».

Что делать — мода! Могучая движущая сила, богиня бездельников, и притом бессменная, царившая и при Зевсе, и при Юпитере, и во времена Иеговы. Да и сам христианский бог существует не в трех лицах, а в четырех, и четвертое его лицо — мода.

Хотя селищанки около десяти часов уже отправились на покой, гости не расходились из трактира до глубокой ночи, а когда к утру троицына дня все в доме стихло наконец, хозяйка дрожащими руками выложила на стол множество талеров и золотых — всю дневную выручку — и так сказала сыну:

— Знаешь ли ты, сынок, чему мы обязаны сегодняшним днем?

— Селищенским гостьюшкам…

— Твоей скрипке! — поправила его старушка. — Как тебе монах Кулифинтё присоветовал…

— Как так, матушка?

— Говорила я с нашими красавицами, когда спать их укладывала. Две высокие — вдовушки. Скажи, сынок, видывал ты когда-нибудь таких лебедушек? Ах, если бы и ты женился однажды, Янош! Погоди, что же это я хотела сказать-то! Да, а третья — румынка. На счастье, мы и сами из Надьварада, знаем по-румынски. Так что с ней я тоже поговорила. Вот уж красы-то в ком! И той, что всякому видно, и той, что от глаз скрыта! Понимаешь, о чем я говорю? Видела я ее, как она ко сну раздевалась. Ну, теперь понимаешь? Чего покраснел? Погляди-ка мне в глаза. Нравится тебе эта козочка? Ну вот и опять запамятовала, что хотела сказать-то… Да, так вот, толковали мы с ней, толковали и заговорили о том, как они угодили сюда, в «Белку», а не к «Черному Буйволу». Румыночка и говорит: тот господин, что их к королю напоказ привез, хотел к «Буйволу» идти, а маленькая Вуца — Вуцей зовут румыночку — услыхала, как ты на скрипке играешь и, словно околдовал кто ее, стала просить: «Пойдемте да пойдемте в «Белку»!» Вот видишь, значит, все же хорошо, когда овечка с конем разговаривает?! Постой, что это я хотела тебе сказать? А, вспомнила! Теперь я так думаю, надо бы и коню с овечкой поговорить. Эта девушка счастье нам принесла, так что и ты перемолвись с ней словечком. Не иначе как самим господом богом она нам послана. И такое у меня предчувствие суеверное, что нельзя ее нам от себя отпускать. Хоть она и простая крестьянка, да разве в звании дело! Ведь красива она, что твоя герцогиня. Будь я на твоем месте, я бы ее отсюда ни за что не отпустила, а женилась бы на ней. Что-то я еще хотела сказать? Да, выпытала я у нее, что и ты ей нравишься…

— Неужто?! — воскликнул Коряк, и глаза его заблестели.

А наутро, когда селищенские красавицы явились к завтраку, Коряк преподнес обеим вдовушкам по одной розе, а маленькой Вуце две — белую и красную.

Две молодицы переглянулись насмешливо и надули губки, словно хотели сказать: «Смотри-ка, этот губошлеп считает румынку красивее нас с тобой».

Господин Рошто в шутку даже пожурил Коряка:

— Эй, трактирщик, как ты смеешь делать различие между моими красавицами! Это право принадлежит только самому королю.

А тот и ответь ему по-румынски, чем немало удивил всех, особенно Вуцу:

— Король будет только глазами судить, а я и сердцем чувствую.

Маленькая смугляночка вспыхнула словно факел, и стыдливо потупила взор.

— Что ты болтаешь, злодейская твоя душа! — по-румынски обругал его управляющий.

— А то, ваше благородие, — торжественно возразил Коряк, — что, поскольку женщины прибыли к королю просить себе мужей, то я вот и вызываюсь быть мужем одной из них. Отдайте; ваше благородие, мне эту девушку в жены.

Вуца вскочила со своего стула и уже хотела было выбежать, но от дверец вернулась обратно. Сердечко у бедняжки билось так сильно, что, казалось, все находившиеся в комнате могли бы слышать его стук, не заглуши его господин Рошто своим криком:

— Что я, с ума сошел? Или ты сам спятил? Как же! Стану я ради тебя разбивать свою коллекцию. После того как с таким трудом собрал ее!..

Только тут он сообразил, что сболтнул лишнее, и хлопнул себя ладонью по губам: ведь ему строго-настрого запретили говорить о том, что его «селищанки» нарочно подобраны из разных мест.

— И между прочим, — уже спокойно добавил он, — мы, то есть вот они, не за тем сюда прибыли, чтобы здесь замуж выйти. Мы хотим, наоборот, с собой мужчин забрать, а не то что женщин здесь оставлять! Да и девушка того же хочет. По крайней мере, пока! Первым делом нам нужно попасть к королю. А уж король сам даст нам парней. Получше тебя, Коряк! Не правда ли, моя малявочка? — поискал он глазами Вуцу. — Скажи ему, моя маковка. Покажи ему, где бог, а где порог…

Но «маковка» со всей непосредственностью невинного ребенка подошла к Коряку, чуть заметно покачивая станом, и, закрыв глаза — будто пламя погасло вдруг, — вложила свою маленькую ручку в его широченную ладонь.

— Нравишься ты мне! — смело заявила она. — Я согласна быть твоей женой. Трактирщицей…

— Ах ты, шут бы вас всех побрал! — рассердился старый Рошто, и быть бы здесь наверняка великой перепалке, если бы в этот самый миг дверь не отворилась и в зал не вбежала служанка Верона с радостным возгласом:

— Гонец от короля!

Через распахнутое окно можно было и видеть и слышать, как королевский нарочный спрыгнул во дворе со своего взмыленного коня и тотчас справился о селищенских женщинах.

— Здесь я! — громко крикнул старый управляющий, высунув всклоченную голову из окошка.

— Ты, старина, не женщина, — небрежно возразил гонец.

— Зато женщины при мне! Я привез их. Что приказал его величество?

— Чтобы завтра, на второй день троицы, к полудню были вы у короля в Варпалоте.

Господин Рошто обрадовался такому приказу:

«Ага, королю уже известно, что мы здесь! Сам посылает за нами. Это хороший знак, деточки, очень хороший! Значит, мы ему нужны. Ах ты, комар тебя забодай! — И он прищелкнул пальцами. — Великое это дело. Завтра чуть свет отправляемся, чтобы к полудню быть у короля. Может, он еще и отобедать нас с собой пригласит».

Неясные, туманные картины королевского приема возникали в его воображении, но он тут же, подобно детишкам, играющим в разноцветные камешки, смахивал созданную его воображением мозаику, чтобы начать строить сызнова. Это занятие доставляло ему превеликое удовольствие, и он за время долгого путешествия так вжился в эти свои мечты, что в конце концов и самого себя стал причислять к селищенским женщинам.

Однако в течение дня веселое расположение духа у господина Рошто было немного испорчено: любовь Вуцы и трактирщика развивалась с удивительной быстротой, словно сказочная черешня королевы Амарилис, которая за какие-то два часа успела подняться из земли, зазеленеть и расцвести.

Коряк не удовольствовался тем, что и в этот день его трактир был полон народу, так что для помощи на кухне пришлось позвать трех соседок; после обеда он снова, на этот раз уже вместе с матерью, появился в номере Рошто и вновь попросил руки Вуцы.

— Не могу я тебе ее отдать, — сердито отвечал старик. — Пока ничего у тебя не выйдет!

— Но я хочу за него замуж и выйду! — упрямо отвечала девушка.

— Молчи ты, лягушка! Ты крепостная графа Дёрдя Доци, так что только он один может распоряжаться тобой. А кроме того, теперь ты едешь к королю, и одному богу известно, как его величество с вами со всеми поступит!

— Не поеду я к королю! — кричала девушка. — Вот не поеду, и все. — И топала ножкой, как дикий жеребенок.

— Ну, это мы еще увидим! — рассвирепел старик и погрозил кулаком.

— Тогда уж, ваша милость, прикажите лучше забить меня в колодки! А по своей воле я не поеду. Везите меня закованную, а уж там я расскажу ему, Матяшу Справедливому, за что со мной так обращаются!

Выкрикнула девушка свою угрозу (а вместе с ней и остатки своей храбрости) и заревела.

Старый Рошто был человеком добросердечным; поэтому, побушевав еще немного, он в конце концов принялся гладить иссиня-черные волосы девушки и уговаривать ее ласково:

— Ну-ну, не упрямься, не реви, душенька, испортишь красоту свою, наплачешь глазки, и станут они красными. Опомнись, Вуца милая. Вот завтра можешь плакать сколько твоей душеньке угодно. А сейчас… сейчас нельзя. Ах ты, милая моя дурочка, да разве могу я тебя забить в кандалы?! И как тебе такое в голову-то приходит? Это на твои красивые ножки — колодки надеть! Да за это меня сгноили бы, тотчас же повесили…

Однако напрасны были все его уговоры, все обещания: девчонка не поддавалась на них, не ела, не пила, а знай только ревела. К вечеру Рошто спохватился, уговорил одного галантерейщика открыть лавку и накупил у него для Вуцы самых разных лент да кружев. Но той нужен был только Коряк, и ничего больше, поэтому она побросала наземь все подарки старого Рошто.

Управляющий ломал руки в отчаянье: что ж ему теперь с ней делать? Знал он упрямую румынскую кровь! Будет тут теперь и смех и грех, и позору не оберешься. А пуще всего он опасался, что еще и Коряк ввяжется.

В конце концов после долгой внутренней борьбы он счел за самое благоразумное — necessitas frangit legem[48] — пойти на соглашение, чтоб и волки были сыты, и овцы остались целы: Рошто торжественно пообещал Коряку, что тот получит девицу в жены при условии, что Вуца добром, без всякого сопротивления, поедет к королю и будет там вести себя как положено.

— Дайте честное слово, — требовал Коряк, — что вы вернете ее мне.

— Хорошо, — прохрипел Рошто, протягивая трактирщику руку.

— Такой же, какой туда отвезете? Рошто отдернул руку.

— Такой, какой получу обратно.

Теперь Коряк спрятал руку и презрительно усмехнулся, заскрежетав зубами:

— Объедки?!

Управляющий пожал плечами:

— Эх, королю никто не указ!

Тут они так переругались, что господин Рошто хотел вышвырнуть Коряка из комнаты, а Коряк его — из трактира, первый грозился пойти с жалобой к палатину, а второй — к матери короля Эржебет Силади, которая пресекает всякие такого рода богомерзкие посягательства… Только к полуночи, когда посетители разошлись по домам, спорщикам (которые уже не хотели говорить друг с другом) с помощью старой хозяйки удалось прийти к соглашению на следующих условиях: Вуца отправится к королю вместе с двумя другими селищанками (поскольку король хороший человек и у него нет на уме дурного). Кроме них, на подводе в Варпалоту поедет Коряк за кучера (он человек смелый и сумеет предотвратить дурное).

На другой день поутру знаменитая, украшенная лентами повозка господина Рошто все же выехала в сторону Веспрема. На козлах сидел, кнутом подстегивая лошадей, Коряк, наряженный в ливрею графа Доци и высокую с загнутыми вверх полями шляпу. Полусонные селищанки в начале пути еще дремали, и только на ухабах приоткрывались то черные, то голубые глазки. Окончательно красавицы проснулись, когда их щечки принялись щекотать и румянить жгучие солнечные лучи.

— Ку-ке-ре-ку! — шутил старый Рошто и кричал им прямо в ухо: — Просыпайтесь, курочки-молодочки, и ты тоже, мой цыпленочек!

Путницы с улыбкой открыли глаза и принялись протирать их. Уходи, фея сновидений Маймуна, отправляйся в свой лес!

А вдали и в самом деле темнел дивный лес! Господин Рошто пояснял:

— Это Баконь. Там-то и живут знаменитые разбойники. Когда лес остался позади, их взору открылся разостланный на зеленых лугах огромный голубой ковер, конец которого уходил далеко-далеко, насколько хватит глаз.

— Это — Балатон, — снова пояснил Рошто. — В нем живут русалки.

Но и та местность, по которой, они теперь проезжали, была красива. Вот они миновали маленькую деревушку, прилепившуюся к берегу живописного светлого ручья, окаймленного тальниками. А вокруг раскинулись луга, покрытые белой ромашкой.

На колокольне деревушки прозвучал колокол.

— Смотри-ка, здесь уже к мессе звонят!

— Но это еще только в первый раз! — успокоил женщин Коряк, повернувшись к ним лицом. (Красивый кучер из него получился — в синем, с красной шнуровкой, доломане и шляпе со страусовым пером.)

В ручье, что, петляя, струился рядом с дорогой, купались, брызгались в воде голые ребятишки. Одежда их — маленькие девичьи юбочки и такие же крошечные мальчишечьи жилетки с медными пуговками и шляпы — маленькими кучками там и сям лежала под кустами. Тут же на берегу сидела старая женщина, поджидая детишек и то и дело торопила их:

— Да вылазьте же вы, бездельники! Застудитесь!

Один мальчонка выскочил из воды, и она принялась одевать его.

— Умная старушка, должно быть, — задумчиво сказала Вуца.

— Почему ты думаешь, дочка? — полюбопытствовал Рошто.

— Знает, кому какую одежонку дать. А я вот никак в толк не возьму, как она их только отличает: который мальчик, которая девочка.

Тут все ее спутники захохотали. Даже возница и тот повернулся на козлах и залился довольным смехом. А господин Рошто, покачав головой, воскликнул:

— Какая же ты еще глупышка! А туда же, замуж! Кто уж вашу женскую породу разберет! Мне вас не понять!

ГЛАВА V

«Холостяцкий замок»

Королевский дворец в Варпалоте с его могучими воротами, монументальными арками и гордыми башнями высился на том же самом холме, где и поныне стоит почерневший от времени замок. При жизни Матяша это здание выглядело иначе, являя собой странное сочетание готического и романского стилей. Но с тех пор время успело расправиться с ним. Каменщики, уже при новых хозяевах восстанавливавшие замок, придали ему совсем иной облик — отделав его, по обычаям своего времени, в стиле барокко. Таким образом старинный замок исчез окончательно, хотя говорят, что под облицовкой стены остались прежние, старинные.

Да что толку? Ведь если умрет какая-нибудь девушка, а другая наденет ее юбки, первой девушки все равно уже нет больше в живых…

Итак, увеселительный дворец Матяша исчез, а ворон с кольцом в клюве, красовавшийся когда-то на фронтоне замка *, теперь живой кружит над ним. Да, многое с тех пор переменилось! Даже величественный лес Баконь отодвинулся, обращенный в бегство армией лесорубов. О Матяше напоминает разве что какая-нибудь пряжка или шпора, случайно выкопанная в саду, или старинная медная пуговица вдруг блеснет из земли. Может быть, это одна из тех, что когда-то красовалась на жилетке Анны Гергей? Вон в уголке заброшенного сада из земли пробились прутики орешника. Как знать, не его ли пращуры в пятисотом колене дали те самые розги, которыми Матяш грозил когда-то своему повару (как это в песне поется: «Хороша Варпалота, да щедры на розги там») за то, что тот подал на королевский стол щуку без печенки: воровство, дошедшее до наших дней, существовало уже и тогда. Не смогли одолеть его ни время, ни каменщики, ни лесорубы!

Между прочим, весьма печально, что летописи ни единым словом не обмолвились о «подвигах» крупных вельмож, которые без зазрения совести крали и при Матяше, и после него и обобрали до нитки не только бедный наш народ, но и самого короля, как это случилось с Владиславом Добрым, — все это так и истлело под покровом тайны. А вот о том, как бедный повар Андраш Погра пустил на сторону печень одной-единственной щуки, летописцы помянуть не забыли.

К счастью, Андраш Погра в тот день, когда в Варпалоте ожидали приезда красавиц из Селища, и не подозревал о своем грядущем, увековеченном хроникой позоре, иначе его настроение было бы омрачено (вот очевидное преимущество того, что простому смертному не дано провидеть будущее), и потому обед получился на славу, словно в Варпалоте ожидали в гости трех королев. Каких только яств не было на шипящих противнях и в кастрюлях — может быть, даже и птичье молоко было! А чтобы кушанья не перетомились на огне, иначе говоря, чтобы в кастрюли, в духовку, на сковородки все угодило точно в свое время, на башне выставили часового, который, завидев издали повозку с селищенскими красотками, должен был немедленно подать сигнал.

Дело шло к полудню, когда прозвучал наконец рог дозорного. Во дворце поднялась беготня, суматоха.

— Едут, едут!

Каждый знал отведенную ему роль. Теперь только быстро! Одному нужно еще одеваться, другому занять свое место в тронном зале, в свите «его величества Муйко», третий должен будет распахивать двери, но прежде этому нужно еще научиться. Пажи пусть расположатся у крыльца, а лакеи с зонтиками от солнца — на переднем замковом дворе, где остановится повозка. «Слуги» с опахалами — к левому входу! Быстрей, господа, быстрей!

Наконец трансильванская бричка подкатила к наружной каменной стене, окружавшей замок.

— Ну вот, мы и прибыли, — вздохнул Коряк. — В самую пору поспели, солнце на полдень стоит.

Перезвон наборной сбруи, звяканье множества колечек, ее украшавших, шелест бахромы помешали расслышать, как забились, застучали сердца у приезжих. Но нет никакого сомнения, что у всех оно сжалось в волнении, страхе перед неизвестным.

— Теперь, братец, отыщи ворота, через которые мы сможем въехать во двор, — приказал Рошто вознице.

— А вон двое с пиками на часах стоят. Там, наверное, и ворота!

— Ну, так трогай с богом.

— А что, если нас не пропустят? — испугалась Вуца.

— Такого не может случиться, — хорохорился Рошто. — Во-первых, потому, что король сам присылал за нами, а во-вторых, потому, что я прибыл сюда от лица графа себенского.

И в самом деле, стоило только повозке приблизиться к воротам, как оба стража опустили свои пики, и господин Рошто гордо кинул своим спутницам:

— Ну, что я говорил, птицы-курицы?

В тот же миг, словно по мановению невидимой руки, ворота заскрипели и гостеприимно распахнулись.

— Но-о, пошел! — прикрикнул кучер.

Лошадки с равнодушным видом въехали на помост (разве они, безрассудные, могут понимать, к кому они везут свою поклажу?!), после чего ворота снова быстро закрылись и путники очутились в замковом дворе — да нет, что я болтаю! — в райском саду, потому что вся передняя часть замкового двора была засажена всевозможными невиданными растениями: цветами, кустарниками, деревьями, на которых сидели разные птицы и пели так усердно, что казалось, вот-вот надорвут свои горлышки.

Ах, чего тут только не было! Блеск и великолепие, словно в сказке из «Тысячи и одной ночи». Возле цветочных клумб — цветные стеклянные надетые на шесты шары, в которые можно было глядеться, словно в зеркало; у маленького домика — два живых медведя на цепи (и чем они могли провиниться, бедняжки?!). А народу тьма-тьмущая! Целая армия слуг в разноцветных одеждах. И все, как видно, ждали приезда гостей из Селища. Прибывшие были удивлены, но одновременно и польщены. Господин Рошто с такой поспешностью сорвал с головы шляпу, словно забыл, что он явился сюда от лица графа себенского. На заднем же плане шпалерами стояли вооруженные копьями телохранители; под яркими лучами солнца наконечники их копий ослепительно сияли.

У красавиц просто глаза разбежались: бедняжки не знали, на кого им первым делом смотреть. Ну конечно, на солдат. Только робкая Мария Шрамм все искала взглядом колья, те страшные колья, на которые в королевских замках насаживают отрубленные головы гостей. Ведь так говорится в сказках!

Да что удивляться женщинам, когда лошади и те заупрямились, испугавшись непривычного зрелища. Коренник вздыбился и заржал, но к нему тотчас же подскочил конюший и схватил его под уздцы.

В этот миг к телеге приблизился совсем молодой носатый парень, — видно, какой-то придворный чин, — с небольшой серебряной булавой в руке и почтительно приподнял шляпу перед господином Рошто. Тот поспешил надеть свой головной убор, чтобы тоже иметь возможность снять его в знак приветствия.

Носатый сказал ему:

— Рады приветствовать вас в Варпалоте, сударь, и вас, селищенские женщины. Пожалуйста, сходите!

Тут он кинул стоявшему позади него свою булаву, протянул руку маленькой Вуце, что сидела на козлах рядом с кучером, но спиной к лошадям, другой рукой обнял ее за талию и, как только она подобрала свои юбочки, чтобы не зацепить ими за борт повозки, кувыркнул девушку разок в воздухе и опустил на землю. То же самое проделали два других лакея — или как их там, — с Марией Шрамм и Анной Гергей. Бедняжки-селищанки не вымолвили ни слова и только попискивали в их лапищах, словно пташки в когтях у кота, дивились, краснели, не зная, куда глаза девать от смущения и что дальше делать.

Не успели они в себя прийти — откуда ни возьмись, подскакивают к ним трое крошечных пажей в вишнево-красных доломанчиках, в желтых сапожках, с маленькими сабельками на боку. Пажи поклонились — ах, какие же они миленькие! — и протянули каждой из гостий по букету цветов: красные камелии с белыми ландышами.

Селищанки приняли подарок, и, хотя таких красивых и чудных растений им еще не доводилось видывать (ведь у них на родине только мальву разводят), они все же улыбнулись цветам, как старым знакомым. Цветок цветку не может быть чужим.

— Пойдемте, — пригласил их большеносый. — Король уже ожидает вас!

Тут из шеренги слуг выступили вперед три лакея с зонтиками от солнца, и каждый из них, заняв свое место слева от сопровождаемой им дамы, раскрыл у нее над головой зеленый зонтик, чтобы защитить прославленные щечки селищанок от слишком знойных поцелуев солнечных лучей.

Шествие тронулось. Ах, боже, до чего же непривычно и до чего же хорошо… идти под зонтиками!

Впереди выступал носатый паренек, теперь снова со своей маленькой булавой, которую он нес в высоко поднятой руке. За ним величаво, словно всамделишная королева, шествовала Анна Гергей. По сторонам она и не смотрела, как будто все вокруг было ей давным-давно знакомо. Следом, неуверенно, с подгибающимися от страха коленями, понурив голову, плелась Мария Шрамм.

— Что с вами? — спросил ее слуга, державший над нею зонтик.

— Ой, голова со страху кружится, боюсь упаду!

За нею, кокетливо покачивая станом, двигалась маленькая Вуца, с самым независимым видом, словно она была у себя дома и шла сейчас следом за стадом своих коз. Раза два она даже обернулась и улыбнулась Коряку, да еще подмигнула ему одним глазом, и все время, в такт своим шагам, по-детски размахивала букетом цветов, который держала в правой руке.

В самом конце, замыкая шествие, ковылял старый Рошто, обиженный тем, что ему не оказали никаких почестей, хотя вся эта коллекция — только его заслуга. Неужто не нашлось при дворе четвертого зонтика? Не разорился бы от этого король… Кроме того, его в постоянном ужасе держало шаловливое поведение Вуцы, и он то и дело делал ей сердитые знаки своими мохнатыми бровями, когда девушка оборачивалась назад. Да только румыночка не замечала их, — ведь она обертывалась не для того, чтобы глядеть на Рошто.

Слуги, несшие зонтики, были все как на подбор красивые, стройные молодцы и, наверное, парни не промах, потому что их озорные взгляды обжигали нежные щечки красавиц ничуть не меньше, чем те самые солнечные лучи, от которых слуги защищали их своими зонтиками.

Этот короткий путь они использовали не только для того, чтобы пожирать красоток глазами, но сразу же завели с ними озорные разговоры:

— Неужто вам в Селище так нужны мужчины? Красавица Мария Шрамм, конечно, не ответила на дерзость и только просила, кусая губы:

— Ох, не спрашивайте у меня ничего! От такой жары, я, того и гляди, повалюсь без чувств.

— Если уж падать, милочка, то падай сейчас, в мои объятья, — продолжал озорные речи ее спутник с зонтом. — Потому что дальше тебя будет сопровождать другой слуга, с опахалом.

Мария улыбнулась и украдкой показала озорнику комбинацию из трех пальцев (женщина даже полумертвая способна ссориться):

— А вот этого не угодно?

Тот, что нес булаву, по дороге тоже несколько раз оборачивался и заговаривал с Анной Гергей:

— Ну как, сестренка, боишься короля?

Селищенская красавица состроила гримасу, но при этом стала лишь еще красивей.

— Ничего, не съест! — И тут же добавила: — Я ведь ни у кого ничего не украла!

Сопровождавший ее слуга с зонтиком наклонился к ней:

— Смотри, красавица, пока солнце сядет, ты еще много-много чужих сердец можешь украсть!

Тут снова обернулся носатый, с булавой:

— Я, право, и не думал, что в Селище так хорошо говорят по-венгерски.

Процессия очутилась под сводами дворца. Здесь возле колоннады трое слуг с зонтиками поклонились и исчезли. Один из них, проскользнув мимо носатого, тихо спросил:

— Ну, что скажете, ваше ве…

— Чш-ш! Попридержи язык. Дивные женщины!

— Никогда бы не поверил!

— Если все Селище такое, будущей зимой велю выстроить себе там замок!

— А я буду в нем комендантом, сударь!

— Ну, доверить женщин Добору — все равно, что козла огородником назначить…

Слуг с зонтиками сменили стройные пажи в белых шелковых, расшитых золотом кафтанах с опахалами из павлиньих перьев в руках. Теперь на каждую красавицу были устремлены сотни павлиньих глаз да еще пара пажеских. Опахала колыхались, порхали с шелестом в воздухе, создавая прохладный ветерок, столь приятный в знойной духоте. Ах, какой ты желанный, ветерок! Пусть и не настоящий, одна видимость, но, все равно, лети, будто ты всамделишный, освежай лица, хмелей от аромата роз, играй коротенькими кудряшками на шее, которые потому только и не угодили в косы и пучки, чтобы подразнить мужские очи, пококетничать с ними…

Под гулкими сводами по коридору наши гостьи прошли во второй этаж.

У лестницы их ожидали с тремя зелеными шелковыми паланкинами шестеро гусар в расшитых сутажом доломанах.

— Садитесь вот сюда, — распорядился длинноносый, показывая на паланкины.

— В эту клетку? — удивилась Вуца. — Что я, перепелка? Не сяду…

— Не перепелка, это верно! Глупый гусеныш, вот кто ты! Ты что ж, не знаешь, где ты находишься? Не боишься, что король тотчас же велит отрубить тебе голову? — затопал ногами Рошто.

— На что она ему, моя отрубленная голова?

Анна Гергей села в паланкин без возражений: на то получила она дома совет старого хитреца-деда; Мария тоже не сопротивлялась, тем более, что ветерок от опахала отлично помог ей прийти в себя. Тут уж и Вуца, видя, что подружки ее не боятся, прыгнула в паланкин, словно белка в клетку, и только тогда завизжала от страха, когда гусары подхватили носилки за ручки и легко, будто перышко, подняв на плечи, понесли их.

— Ой, господи, смотрите не уроните!

На втором этаже дворца находился большой рыцарский зал, увешанный оленьими рогами и оружием. Посредине стоял позолоченный трон. Здесь-то его величество и принял селищенских красавиц.

В королевском тронном зале, словно в храме или в могильном склепе, царила тишина, и шаги отдавались на мраморе пола удивительно торжественно.

Господин Рошто, чтобы успеть пробраться в первые ряды, помчался наверх, прыгая сразу через две ступеньки.

Носатый фактотум окликнул было его:

— Вы что, дяденька, тоже хотите войти?

— Еще бы! — отвечал Рошто, стукнув себя в грудь.

— А лучше было бы, если бы женщины одни пошли к королю.

— Почему же это?

— А вы бы тем временем со мной потолковали. Тут уж Рошто не выдержал и вспылил:

— Пусть с тобой, сынок, гром небесный потолкует. Меня мой хозяин, граф себенский, — коли доводилось тебе слышать про такого, — не к ногам, а к голове прислал. Я-то ведь здесь от лица самого графа, вместо него самого, значит. Так вот я и иду к голове.

— А вы знаете короля-то?

— Нет. Не случалось видеть. Потому и иду.

— Ну ладно, ступайте! Ведите своих женщин.

ГЛАВА VI

Король Муйко и его двор

Из коридора гости попали в вестибюль, в четырех углах которого стояло по королевскому телохранителю с саблями наголо. Когда все четыре сабли одновременно взвились для приветствия, селищанкам показалось, что вокруг засверкали молнии.

Затем двустворчатые двери в зал распахнулись, и красавицы увидели окруженного блестящей свитой короля, восседавшего на позолоченном троне. На голове у него была украшенная перьями цапли пурпурно-красная шапка, на коленях лежала сабля, усыпанная драгоценными камнями. Остальные вельможи с обнаженными головами полукругом расположились возле трона.

Сколько впечатлений сразу! Даже для господина Рошто их было слишком много, а уж что говорить о женщинах! Старый, управляющий в замешательстве продвигался вперед нерешительно.

При виде женщин толпа придворных заколыхалась, зашевелилась, кое-кто вполголоса выразил свое восхищение, где-то звякнула сабля, зазвенела сбившаяся набок золотая перевязь на ментике. На рукоятях сабель, ментиках, головных уборах засверкало великое множество опалов, смарагдов и рубинов.

Король с улыбкой дал гостям знак приблизиться. Господин Рошто сделал еще три шага вперед и бросился на колени. Женщины последовали его примеру. И напрасно: стоя, эти стройные создания были куда красивее. Женщине не пристало преклонять колени; кланяясь, она становится похожей на надломленный у самой чашечки тюльпан.

— Встаньте, — ласково сказал король, и Михаил Рошто, поднявшись, начал по-латыни произносить речь, ту самую, что прошлый раз не получилась у него перед палатином. Тогда он, правда, добрался до пятого предложения, здесь же сбился уже на третьем. А между тем как красочно была расписана в его речи нищета и обездоленность осиротелого бедного края: поля, которые некому пахать; словно проклятая кем-то деревня, на лужайках которой не увидишь играющих детишек, — их нет, они не рождаются, — деревня, в которой не услышишь колыбельной песни…

— Довольно, — ласково остановил его король. — Нам превосходно известно все, о чем вы просите. Равно как и нищета, которую породили постоянные войны. Мы с готовностью освобождаем тебя, добрый старче, от обязанности держать речь, полную флоскулосов и симилей и прочих ораторских приемов, поскольку, вместо красот риторических, ты привез с собой настоящую, живую красоту.

С этими словами король сошел с трона и направился прямиком к селищанкам. Он был отменно красив в своей отделанной пурпуром горностаевой мантии, белом, шитом золотом доломане, с рубиновыми пуговицами, в желтого цвета сапожках, на голенищах которых, вместо бантов были украшения из смарагдов в виде трилистников клевера. А застежка на ментике, а пояс — сплошь усыпанные сверкающими драгоценными камнями! Честное слово, одна лишь верхняя его одежда стоила целого десятка деревень.

Первой он окликнул по-румынски Анну Гергей:

— Вдова или девица незамужняя?

Та, задрожав как осиновый листок, отвечала:

— Я только по-венгерски умею, ваше величество!

— Я спрашиваю, вдова ли ты?

— Вдова, ваше величество…

— И хотела бы снова замуж выйти?

Лицо у вдовушки вспыхнуло огнем, а голос пропал вдруг — так что она уже шепотом выдавила из себя:

— Смотря за кого, ваше величество.

Король повернулся круто на каблуках, как это принято было при дворе, и уже по-венгерски обратился к Марии Шрамм:

— Отчего это у вас в Селище так по-разному народ одевается?

— Я только по-немецки говорю, ваше величество, — боязливо, потупив глаза, отвечала та.

— Так ты — саксонка? — теперь уже по-немецки спросил король.

— Да.

— И у тебя тоже нет мужа?

— На небе есть, — сладким голоском отозвалась Мария.

— А кто был твой муж?

— Сапожник.

— Значит, нет его и на небе, — со смехом заметил король. — Туда попадают только те, у кого руки чистые.

Наконец он подошел и к Вуце, передничек которой подсказал ему, на каком языке к ней обратиться. И в королевском ремесле навык — большое дело.

— Сколько же тебе лет, малютка?

— Это одному отцу моему известно.

— Неужто и ты замужем?

— Бант у нее в волосах, ваше величество, — заметил Рошто, стоявший поблизости, и тут же получил под ребро от одного вельможи (хорватского пана или короля Боснии — не иначе!), который шепотом посоветовал ему:

— Учись, старина, порядку. Королю отвечает только тот, кого он спрашивает.

(«Гм», — только и пробормотал старик в ответ и втянул голову в воротник своего кафтана.)

— Есть у тебя какое-нибудь желание? — допытывался король у Вуцы.

— Чтобы меня как можно скорее отпустили отсюда, ваше величество! — откровенно сказала румыночка и грациозно-кокетливо опустилась на одно колено.

— А знаешь ли, дорогая моя, что ты слишком хороша для того, чтобы желать с тобою скоро расстаться.

— Знаю, конечно, мне уж не раз дома пастухи об этом говорили.

— Воистину дикий полевой цветок, — повернулся король к Рошто. — Прямо надо сказать, старик, Селище не ударило лицом в грязь. И что же, много ли еще таких красавиц в деревне?

— Более или менее все одинаковы, — не моргнув глазом ответил Рошто.

Тут король весьма почтил старика, пустившись с ним в длинный разговор. А у Рошто лицо так и сияло гордостью.

Все это время прочие вельможи стояли вокруг в почтительном молчании, словно они были во храме. Не то чтобы хоть словом осмелились с женщинами переброситься, а и смотрели-то на них, будто на образа святые. Тем более странно было видеть, как слуги, которые во время этой великой церемонии кучкой стояли в левом углу зала, без всякого стеснения болтали о чем-то между собой. Вот какова нынешняя челядь! Среди них был и тот носатый, что возглавлял шествие.

Как раз над ними висела на стене какая-то странная картина, изображавшая женщину, а вернее, только ее спину. Это-то произведение искусства и рассматривали бездельники, собравшись в углу.

Носатый объяснял остальным:

— О, этот портрет — дьявольски интересная штука. О нем существует очень любопытная легенда.

— Что вы говорите!

— Вместе с королем Эндре Вторым на Священной земле сражался против сарацинов некий художник по имени Друмонт, который будто бы водил дружбу с дьяволом. Король, получив весть о том, что заговорщики убили его жену *, сильно горевал и сетовал, что у него не сохранилось ни одного ее портрета и он теперь никогда больше не увидит дорогих ему черт. Тогда рыцарь Друмонт и говорит ему: «Мне много раз случалось видеть королеву в Вышеграде, я нарисую вам ее по памяти». И стал писать портрет. Только однажды в бою зацепила и его сарацинская стрела. Король подбежал к художнику, а тот был уже при смерти. Но все же он еще успел сказать тем, кто вокруг него собрался: «Откройте мою сумку и передайте королю лежащее в ней полотно». Король взглянул на картину и удивился. «В самом деле, это она! Но что ты наделал, несчастный Друмонт! Почему ты нарисовал ее со спины?! Лица-то ее я так и не увижу!» Тут умирающий художник приподнялся на локте и говорит: «Не горюй, король! Повесь портрет у себя в приемной, и, если кто-нибудь хоть раз скажет тебе правду, королева повернется к тебе лицом».

— Разумеется, до сих пор королева так ни разу и не повернулась? — заметил высокого роста лакей, полчаса назад шествовавший с зонтиком в руках.

— Нет, один раз это все-таки случилось. Легенда гласит, что портрет сей (мой отец заполучил его в одном из далматинских монастырей) долгое время висел в приемной короля Эндре, оставаясь неизменным. Но вот как-то раз, когда уже действовала Золотая Булла, врывается в тронный зал с саблей наголо некий простой дворянин, недовольный чем-то, и, ссылаясь на Золотую Буллу, кричит: «Ты слеп и зол, король. И я сейчас разочтусь с тобой за все». Тут-то Гертруда повернулась и взглянула на короля и на дворянина, который при виде такого чуда перепугался и вылетел, не помня себя, из дворца.

— Черт побери! — воскликнул одни из бессовестных лакеев, — будь я королем, забрал бы я картину отсюда и повесил бы ее в своей приемной.

Носатый улыбнулся в ответ и возразил вполголоса:

— Ах, что ты, друг мой! Ведь если это поверие — пустая выдумка, то тогда не к чему тащить портрет в Буду. Если же, наоборот, уверовать в магическую силу портрета, тогда мне придется то и дело вышвыривать из приемной либо своих советников — за то, что не хотят говорить правды, либо картину — за то, что Гертруда не хочет повертываться!

В этот миг наряженный в горностаевый палантин король направился к разговаривавшим, и длинноносый сделал несколько шагов ему навстречу.

— Ну как, ваше величество, вы довольны? — спросил «король» вполголоса.

— Очень хорошо, Муйко. Я всегда говорил, что королем трудно только стать. А остальное — проще простого.

— Ну, а теперь что мне делать?

— Теперь первым делом пообещай селищанкам мужчин. А затем отправляйтесь трапезовать. Мы же пообедаем в одной из прилежащих комнат, а я буду заглядывать к вам. Женщины чертовски красивы. Только дичатся немного.

— Малютка-румыночка, например, смела, как тигренок.

— Зато трансильванская венгерка куда красивее ее…

— Ну, а после обеда что нам делать?

— Вы, разумеется, удалитесь, очистив поле деятельности для нас. Но ты, как король, можешь позволить себе такую прихоть и принять участие в развлечениях твоих слуг.

— А как же быть с подарками?

— Да, это верно, Муйко. Король обязан одаривать гостей. К концу обеда скажешь красавицам, что каждая из них может выбрать себе мужа и что-нибудь на память.

— А если какой-нибудь вздумается попросить в подарок самое большое золотое блюдо?

— Пусть берет.

— А что станется с теми, кого они выберут себе в мужья?

— Там посмотрим: или избранник пожелает жениться, или — нет. А я уж позабочусь, чтобы он пожелал. К тому же, я думаю, у красавиц довольно ума выбирать себе мужей из вас, — вон какие на вас парчовые кафтаны…

Издали же вся эта сцена выглядела так, будто «его величество» отдавал распоряжения. Носатый «придворный» тут же покинул зал, а «король» снова водворился на троне и торжественным голосом изрек:

— Почтенный старче и вы, селищенские женщины! После беседы с вами и на основании других источников мы пришли к убеждению, что ваша просьба законна и справедлива. А посему передайте верному нашему подданному, графу себенскому Дёрдю Доци, наше королевское приветствие и обещание, что первая же партия военнопленных будет отправлена на постоянное жительство в Селище. Теперь же я отпускаю вас с богом, оставаясь всегда милостив к вам…

Тут он сошел с трона и, медленно, величественно ступая, в сопровождении всей своей свиты удалился из зала.

В зале остался лишь один расфуфыренный вельможа, по-видимому, старший стольник, который тут же и обратился к гостям со следующими словами:

— Его величество приглашает вас, сударь, и вас, селищенские женщины, откушать с ним по тарелочке супа!

С этими словами он провел гостей вниз, на первый этаж, где в большом красивом зале уже были накрыты столы, уставленные обеденными приборами из серебра и золота. Воздух тут был) пропитан ароматом цветов, и добрая сотня слуг, словно муравьи, сновала вокруг столов.

Тем временем носатый молодой человек, раньше других покинувший зал, отправился подышать свежим воздухом, гонимый каким-то непреодолимым желанием побродить на свободе… Его крупное, округлое лицо светилось удовлетворением. Он чувствовал, как бурлит в нем молодость» и полной грудью вдыхал смолистый запах елей в саду. Его коренастое, плотно сбитое тело было полно сил. А увидев в зеркальной поверхности пруда свое отражение — в поношенной, простой одежде, — он пришел в необычайный восторг:

— Как же все-таки хорошо хоть немного побыть свободным от дел!

Это простое платье словно дало ему крылья.

— И все-таки какой я дурак! — тут же пробормотал он себе под нос. — Переоделся, уверил себя, что я — это не я, и бегаю по собственному дворцу взад-вперед, будто какой-нибудь проказник-мальчишка. А на самом деле, ну какой смысл был переодеваться, коли всем, кроме этих вот добрых селян, известно, кто я?! Может быть, я чувствовал бы себя еще свободнее в пурпурном доломане, если бы только никому не было известно, кто этот доломан носит.

Размышляя таким образом, король пересек наружный замковый двор, не замечая, что кто-то все время идет за ним по пятам. Только когда неизвестный остановился совсем рядом с ним, Матяш вздрогнул от неожиданности.

— Что тебе, землячок?

— Парочкой слов хотел перекинуться с баричем или как вас назвать, — не знаю…

— Правильно назвал, дружок. Ты не кучер ли трансильванский будешь?

— Он самый. Об одной услуге хотел вас попросить. Я так приметил, что вы тут, среди прислуги королевской, — свой человек. Не последняя спица в колеснице.

— Это верно, кое-какой властью при дворе пользуюсь.

— Вот именно. И, кроме того, лицо у вас такое откровенное и честное, что у меня сразу же доверие к вам появилось, по части желания моего.

— А чего же ты хочешь?

— Да я вот слышал, что женщины, которых я сюда привез, обедать к королю званы. За один стол с важными господами!

— А что же тут такого? Король, как видишь, не гнушается простым людом и бедного человека с собой за один стол сажает.

— Особливо если этот бедняк — в юбке.

— Гм. Ты, как я погляжу, остер на язык.

— Коли барич гневается, то будем считать, что разговор и не начинался.

— Раз уж начал, договаривай!

— Да я так думал, что ежели будет обед, то одни будут есть, а другие — прислуживать.

— Конечно. Ну и что ж из этого?

— Не плохо бы так сделать, чтобы и я среди прислуги оказался. Только одежду бы мне достать лакейскую.

— Гм, это дело вполне возможное, — заметил носатый, — только…

— Да я не даром, не подумайте, — поспешил Коряк уладить и щепетильную сторону дела и, вытащив из кармана два золотых, оглянулся, — не видит ли кто посторонний, — а затем ловко один за другим спровадил их в карман зеленой поддевки носатого.

Тот только улыбнулся в ответ на действия Коряка, что было расценено трактирщиком как благоприятный знак.

— Дело-то не бог весть какое, но мне, поверьте, очень важно попасть на обед. А среди множества слуг на меня и внимания никто не обратит.

Однако носатый, как видно, колебался; вынув из кармана золотые, он принялся их разглядывать.

— Беда в том, — сказал он, — что король сильно разгневается, если узнает, что на обеде присутствует посторонний человек.

— А надо так сделать, чтобы он не узнал.

— Но тогда мне придется его обмануть.

— Подумаешь. Будто его и без того не обманывают сто раз на дню!

— Вот как? Короля? Да что ты говоришь, подумай! Кто же его обманывает?

Коряк только засмеялся в ответ со снисходительностью взрослого, услышавшего наивный детский вопрос.

— Кто? Да все!

— Не может быть, — убежденно возразил носатый.

— Ты, что же, думаешь, я чепуху мелю? — вспылил Коряк. — Вот, к примеру, хотя бы сегодняшний случай. Селищенские бабы! Да они такие же селищенские, как вот эта колокольня или вон тот фонтан. Одна из Харомсека, другая из Фогараша, а третья из Надь-Себена. А старый Рошто короля за нос водит и говорит, что все они селищанки. Только смотрите, барич, никому не рассказывайте об этом! Я ведь вам по секрету сказал.

— Что ж, я, по-твоему, не венгерец?!

— Вижу, что вы — венгерской матери сын, потому к вам и обратился.

Носатый наморщил лоб, и глаза его вспыхнули гневом. Коряк, заметивший в них необычайные зеленоватые огоньки, инстинктивно отвел свой взгляд: это был тот самый наводивший ужас гневный взгляд короля, которого боялись даже дикие звери.

— Ей-богу, мочи моей нет в глаза барича смотреть, так и колют, так и жгут, будто крапивой!

— Это потому, что ты их мне очень уж широко открыл, добрый возница, — улыбнулся носатый.

— Могу я открыть их вам и еще шире, — загадочно заметил Коряк. — Потому как в этом королевском дворце нет ничего настоящего. Даже я и то — не настоящий кучер.

— А кто же ты?

— Хозяин трактира «Белка», что в Буде. Носатый удивился, но изумления своего не показал.

— Да что ты говоришь?! Так зачем же тебе понадобилось напяливать на себя эту ливрею?

— Есть тому причина. Потому что правда, она только на небе растет, а ложь — такая трава, корни у которой все вокруг дома плетутся, вокруг повседневной нашей жизни. А дьявол удобряет ее навозом. Приезжают в субботу, на троицын день, эти самые бабоньки и останавливаются у меня в трактире. И надо же было мне, старому ослу, влюбиться в маленькую румыночку! А она тоже ко мне расположение почувствовала. Одним словом, поладили мы с ней, и старый Рошто дал свое согласие. Да только боюсь я, не схитрил бы он. Человек он трансильванский, а они, говорят, двумя умами живут. Ну, ладно, пока все шло хорошо. Только девицу надобно к королю везти. «Держи, говорю я себе, Янош, ухо востро!» Дома мне все равно бы не усидеть в неведенье, вот я и приехал сюда заместо кучера.

— Выходит, румыночка — невеста твоя? Теперь я понимаю…

— Вот потому-то мне и хотелось бы пробраться на обед, посмотреть, что там с нею будет.

— Ну, а что ж там может случиться? Не съедят же ее.

— Как бы не так, барич, — возразил трактирщик. — Недавно стояла у нас на окне в горшке роза. А матушка моя возьми да и полей ее по ошибке не водой, а скипидаром. Розе от того ничего не сталось, не съел ее скипидар, только запах у нее стал больно уж отвратный. Пришлось в конце концов выкинуть цветок на улицу.

Носатый задумался.

— А короля-то ты знаешь? — спросил он немного погодя.

— Видеть случалось всего раза два. Но узнать и среди тысячи узнаю!

— Неужели?! — усомнился собеседник Коряка. — А ну скажи, какой он из себя?

— Коренастый, белокурый, голову держит чуть-чуть набок.

— Ну, так вот что. С переодеванием в одежду слуги ничего не выйдет. Здешние лакеи все хорошо знают друг друга и, увидев постороннего, сразу же забьют тревогу. А вот, коли уж ты хочешь, чтобы два золотых остались у меня, я обязуюсь присмотреть за твоей невестой и, если какая опасность для нее возникнет, тотчас же извещу тебя.

— Честное слово?

— Вот моя рука.

— Смотри, чтобы не обернулась она лисьей лапой, — весело заметил Коряк и потряс маленькую, изящную руку придворного.

Колокол на левой башне дворца, сзывавший своим звоном гостей к столу, прозвучал уже давно. Теперь же загрохотали мортиры у замковых ворот, возвещая, что обед начался.

— Его величество за стол садится, — заметил Коряк, которому как жителю Буды был известен придворный церемониал, а про себя добавил в раздумье: «И моя бедная Вуца тоже там сидит».

— Да, — подтвердил носатый, — сегодня будет великолепный обед. Я постараюсь и для тебя раздобыть бутылочку хорошего вина. — И он поспешно удалился в трапезную, по пути обдумывая только что услышанное: «Вот оно что! Значит, Дёрдь Доци задумал околпачить короля? Этого доброго дурня, который всему верит! Ну ладно же, сделаем вид, что поверили, но взвалим на Доци такую ношу, что он из-за нее по миру с сумой пойдет: хотя бы ради вечной его покорности сделаю так, как он просит».

Большой обеденный зал весь сиял, как в волшебном свете. Гости уже успели покончить с супом, когда носатый вошел в зал и замешался в кучку бездельничавших, откровенно глазевших «слуг».

Обеденный стол, казалось, даже прогнулся под тяжестью кубков, золотых и серебряных цветочных ваз и блюд. В голове стола сидел король, справа от него — Анна Гергей, слева — Мария Шрамм, напротив же — маленькая, улыбающаяся Вуца. Когда сидевшие на галерее музыканты заиграли какую-то веселую мелодию, румыночка не утерпела и принялась раскачиваться под музыку, так что ее перевязанная лентой коса тоже запрыгала из стороны в сторону. За спиной каждой из селищанок стояло по два пажа: один подливал в бокалы сладкого вермута или токайского, а другой обмахивал красавицу веером.

За супом последовали другие блюда, да в таком количестве, что все их перечесть — голова кругом пойдет. Обед был обставлен с неуклюжей, тяжеловесной помпезностью: например, поварята доставляли кушанье с кухни в вестибюль дворца, здесь блюда у них принимали гусары и несли в столовую. С каждой новой переменой старший стольник — седой, в шафранового цвета аттиле *, — сидевший подле Вуци, поднимался, брал из рук гусара блюдо, шествовал с ним к королю и, опустившись на одно колено, предлагал ему отведать первым.

А его величество или делал знак, что он не желает есть, или показывал на другой конец стола, где рядом с господином Рошто сидел «главный сниматель проб», и блюдо несли туда. Дегустатор брал в рот малую толику кушанья, жевал слегка (все это согласно церемониалу) и провозглашал:

— Habet saporem.[49]

Тогда блюдо принимал один из адъютантов и нес его к королю, который теперь уже смело брал себе с него все, что ему нравилось.

Еще ни один государь в мире не боялся так, что его отравят за трапезой, как в этот день король Муйко I, который велел старшему стольнику (на самом же деле — дворцовому садовнику) относить на пробу главному дегустатору, итальянскому лекарю Антонию Вальвазори, почти все кушанья. При этом король напоминал доктору, крича через весь стол на итальянском языке, о знаменитой королеве Лирилле, которая, заболевая, всякий раз распоряжалась: «Если я умру, рядом со мной заживо похороните двух врачей». Разумеется, после такого приказа врачи старались вылечить королеву во что бы то ни стало. Но однажды она все-таки умерла, и приказ ее привели в исполнение. Так что спит теперь прекрасная королева вечным сном в орлеанской земле под сенью густолистых олив хоть и не совсем пристойно, но спокойно: между двух своих докторов.

— Умная была женщина, — ответствовал дегустатор, — и коллегам моим повезло: погребены в королевских могилах.

Тем временем старший виночерпий без устали наполнял королевский кубок, он был освобожден от столь сложного церемониала, поскольку король заявил: еще ни одного владыку не отравили, подсыпав яд в вино, ибо нет на свете такого негодяя, которому не жалко было бы портить вкус столь благородного напитка!

Обед проходил чрезвычайно напряженно, и был он поэтому скучным. Почтенный Рошто про себя даже подумал: куда интереснее быть на пиру простого себенского крестьянина, когда он по осени режет откормленную свинью. (Впрочем, так ли это? Вернувшись к себе домой, старик заговорит совсем по-другому. Целые длинные зимние вечера напролет будет он теперь рассказывать об этом обеде на всех себенских пирах.)

Все дело, конечно, в том, что здесь говорит один лишь король, остальные же сидят и молчат, как выряженные чурки с глазами. А ведь хороший пир тем и хорош, что за столом говорят все сразу! Происходит так называемое amabilis confusio, когда благородная влага в головах людей обращается в разнообразные цветистые мысли.

А тут хоть влага и была благородной, но строгий придворный этикет (черт бы побрал того, кто его выдумал) не дал напитку проявить всю свою мощь. Впрочем, и почтенному Рошто, и красавицам селищанкам было чем потешить взор. Боже милостивый, сколько знатных вельмож! И такое множество богатых нарядов, драгоценных камней! Все так и блестит, так и искрится, будто кто зеркалом зайчиков пускает. А как великолепен был самый зал! Потолок представлял собою голубой небосвод, звезды на котором были изображены в том положении, как они стояли в момент рождения короля Матяша. Все простенки в столовой закрывали венецианские зеркала, и из них, куда ни кинь взор, отовсюду на тебя глядит множество Вуц. А окна! Все из стекла, что в ту пору уже само по себе было в диковинку: даже в королевском дворце застекленные окна имелись в одном только этом зале; в остальных покоях окна были затянуты где клеенкой, где промасленной бумагой или крашеным шелковым батистом.

Вдоль стен стояли лавки, вытесанные из красного с прожилками мрамора, а поскольку камень и во времена Матяша был твердым, то поверх лавок лежали мягкие, золотом тканные подушки.

На этих-то лавках и сидели уже много раз упомянутые мною слуги-бездельники, или, вернее, как мы уже знаем, истинные вельможи вместе с настоящим королем — одним словом, золотая молодежь «Холостяцкого замка».

Они-то, во всяком случае, веселились, болтали между собой и даже громко смеялись. Правда, их вольное поведение не бросалось в глаза, так как голоса их заглушались музыкой.

— Вы посмотрите только на этого висельника, на короля. Как все у него здорово получается! — вслух дивился действиям Муйко Батори-младший.

— Со смеху можно лопнуть, глядя на него.

— Переигрывает, — возражал Цобор, — а это значит, что не получается у него. Грош цена королю, который никогда не забывает о том, что он — король.

— Верно говоришь, — одобрил Матяш его слова.

— Поглядите, вы поглядите только! Какими глазами пожирает разбойник вдовушку-немку!

— Боюсь я, господа, что его величество Муйко только над столом разыгрывает из себя короля, а под столом самым плебейским образом не дает покою вдовушкиным ножкам. Видите, как краснеет бедняжка?

— А что же ты хотел, чтобы повар обед тебе сварил, а сам его и не отведал? — пожал плечами Банфи.

— Не сажать же нам было за стол под видом короля нашего Гергея Безногого, — сострил Батори.

Матяш нахмурился, услышав эту бестактную остроту в адрес его верного коменданта крепости, прозванного Безногим после того, как повар Михая Силади так хитроумно обвел его вокруг пальца *. По этому случаю одно время были в ходу даже эпиграммы, в которых досталось не только повару, но и самому королю.

— А что же мы-то? — с живостью воскликнул Бойкфи (как видно, и он не отличался тактом, ибо не скрыл даже, что и ему пришла на ум эта история с поваром!). — Так и не будем сегодня обедать? У меня в животе уже давно к трапезе прозвонили.

— Что ж, я не против, — согласился Матяш. — Этой беде можно помочь. Круглый стол накрыт и ждет нас.

ГЛАВА VII

Рыцари круглого стола

Молодые люди один за другим незаметно выскользнули из зала. Только завистливый Батори, все еще верный своему подозрению, нарочно уронив наземь свое кольцо-печатку, наклонился его поднять, а заодно и отыскать взглядом среди множества ног под столом желтые сапоги Муйко, которые, к чести шута, вполне пристойно занимали положенное им место между маленькими черными туфельками и красными сапожками двух его соседок.

Тут уж и Батори ничего иного не оставалось, как через боковую дверь скрыться в соседней комнате, окрещенной «Залом Марии» за ее так называемые «марианские окна». Они были сделаны из множества прилегающих друг к другу оловянных колец со вставленными в них вместо стекла тонкими полированными агатовыми пластинками, которые заметно смягчали знойные солнечные лучи, прежде чем пропустить их в комнату.

Это был великолепный прохладный зал с большим круглым столом посередине. Именно здесь юный Матяш, отдавая дань легенде короля Артура, собирал по традиции «рыцарей круглого стола», причем Ланселотом был Иштван Драгафи.

Иной мебели, если не считать большого резного буфета, — одного из тех славных произведений искусства, что были созданы рукой флорентийского мастера Бенедека Майома, — в зале не было; да, много значил по тем временам этот «круглый стол». О нем мечтал каждый молодой аристократ. Если о ком-то говорили: «Он сиживал за круглым столом в Варпалоте», — это означало, что его ждет большое будущее и что вообще это не человек, а золото.

Но сейчас они вдевятером сидели вокруг стола и не думали ни о большом будущем, ожидавшем их, ни о великой чести, — и только недовольно ворчали по поводу простывшего супа. В особенности рассержен был король.

Когда старший кухмистер, весь дрожа, спросил: «Прикажете подогреть, ваше величество?» — король гневно прикрикнул на него:

— Пошел ко всем чертям. Забери это да принеси лучше какого-нибудь жаркого! — И, уже обращаясь к товарищам, пояснил: — Терпеть не могу трех вещей: разогретого супа, монахов-расстриг и бородатых женщин.[50]

Вскоре подали отбивные, рыбу, отличное жаркое на вертеле. И остывший суп был тут же забыт. Еда, вообще говоря, — как дорожная повинность: она мостит дорогу, чтобы по ней затем легче катилось вино.

После первого же глотка Матяш поманил к себе одного из камердинеров:

— Возьми из стеклянного буфета золотую фляжку, наполни ее обычным вином и тотчас отнеси трансильванскому вознице, а то он, наверное, умирает от жажды. Кроме того, налей токайского вина в простой глиняный кувшин и передай ему же, но уже из-под полы, и поясни, что это посылает ему человек, которому он дал два золотых. И еще скажи ему, что эти два сосуда олицетворяют истинное положение вещей в Варпалоте. Пусть он попробует оба сорта вина и выберет себе по вкусу с тем, чтобы и посуда за ним осталась.

— Слушаюсь, ваше величество.

— Когда выполнишь поручение, доложи нам о результатах.

Молодые вельможи пировали, сидя за круглым столом, и гадали о тайном смысле королевского поручения. Матяшу нравились такие беседы, и он всегда поощрял их.

— Ну так кто из вас сообразил, в чем дело? Первым отозвался Драгафи:

— Золотая фляжка с простым вином — это шут, наряженный в королевское платье, а глиняный кувшин с токайским означает короля, переодетого в простую одежду.

— Что ж, пока все правильно, — улыбнулся король. — Только теперь скажите мне, каков будет ответ возницы? Кто угадает — получит от меня на память саблю.

Тут уж все принялись отгадывать. Сабля из рук короля — большая почесть! Ради этого стоит пошевелить мозгами.

— Ясное дело, — поспешил с ответом Лацкфи, юноша с лихо закрученными усами. — Кучер — парень не дурак и потому выберет он золотую фляжку.

— Это еще не известно, — возразил Батори. — Если кучер пьяница (а он наверняка пьяница), то, отведав токайского, он не сможет устоять перед искушением. В человеке сердце — барин, ум — хозяин, но только глотка — настоящий властелин.

Каждый отстаивал свою точку зрения, и вскоре все собравшиеся разделились на два лагеря. Только хитрый Пал Гути додумался и до третьей возможности:

— Если кучер — человек умный, то он перельет плохое вино в глиняный кувшин, а хорошее — в золотую фляжку и оставит себе и фляжку, и хорошее вино.

Наградой Гути, придумавшему столь хитроумное решение, был веселый смех его сотрапезников, и даже король вполне серьезно кивнул ему в знак одобрения:

— Если я не ошибаюсь в вознице, то ты, Гути, подобрался ближе всех к истине. Но все-таки еще не совсем нащупал ее. Ты ищешь слева, а она — справа. Если я, разумеется, сам не заблуждаюсь.

И еще долго смеялись они, пытаясь представить себе удивление кучера, душевные терзания, жертвой которых он станет, подобно ослу Буридана, который умер с голоду между двумя охапками сена. Одновременно, украдкой от короля, гости стали перешептываться друг с другом о том, что-де, мол, трансильванский возница — молодец и что поставленная ему задача достойна пера Галеотто (надо будет по возвращении в столицу рассказать итальянцу, пусть он запишет и этот случай для наших потомков). Однако прежде хорошо было бы выяснить «наш особый вопрос». И молодые люди принялись незаметно толкать друг друга под столом, понукать: «Ну, давай скорее, начинай ты!» Каждый из них хотел взвалить поручение на соседа. Только, когда король собирался уже встать из-за стола, Войкфи, подмигнув остальным, — бог, мол, с вами, я готов принести себя в жертву! — начал. Говорил он в шутливом тоне, осторожно, — так ходит кошка вокруг крынки с молоком, чтобы ненароком не опрокинуть:

— Нет бедному венгру счастья ни в чем и нигде, ваше величество.

— Почему же вдруг? — удивился король.

— В Селище плохи дела, — продолжал Войкфи, — потому что там много женщин и мало мужчин. В Варпалоте же теперь наоборот: много мужчин, а женщин — мало.

Король не только не возмутился, но даже с интересом посмотрел на сотрапезников.

— Что верно, то верно. Только этой беде не поможешь. Или, может быть, вы придумали что-нибудь дельное? Ну, выкладывайте, у кого есть хорошая мысль.

— Войкфи пусть говорит. Он у нас дипломат! — закричали все в один голос.

— Из Войкфи не получится дипломата, — возразил король, и лицо Войкфи омрачилось. — Потому что слишком уж умное у него лицо и вид внушительный. — Лицо у Войкфи просветлело. — Такого человека я никогда не стану использовать в качестве своего посла, потому что все станут его остерегаться, боясь, что он легко сможет их провести. Я отдаю предпочтение глупым физиономиям. Глупое лицо — это уже половина успеха. С таким человеком всякий с готовностью пускается в разговоры и, очарованный своим превосходством, даже не замечает, что с него уже давно содрали шкуру. Неприметная внешность при больших внутренних достоинствах — вот бесценное сокровище в дипломатии!

— Ну, что ж, хоть мне и не суждено быть послом вашего величества, — весело заметил Войкфи, — все же относительно красавиц селищанок у меня есть план.

— Что ж, послушаем.

— Нас здесь восемь человек. Ваше величество — девятый. Но король есть король, ему пальма первенства! Значит, одну выбирает себе он. Остается на восьмерых две красотки. Так ведь?

— Не совсем, — возразил король. — Одну у меня уже выкупили за два золотых.

— Ваше величество самый расточительный государь в Европе!

— Которую? — спросил Батори. — Если, конечно, это не государственная тайна…

— Девушку.

Батори так и подскочил.

— Как? Девицу за два золотых? Я, государь, объявляю себя мятежником!

— Тем лучше. Я велю тебя арестовать. Будет одним претендентом меньше.

— Что верно, то верно! Нельзя мне восставать на короля…

— А посему в условиях благословленного, мира ты, дорогой Войкфи, можешь смело излагать свой план. Только наперед предупреждаю: если ноги малы, больших сапог не шей.

— Мой план очень прост. Вечером мы отправимся на лужайку за черепичной беседкой и там, на траве, затеем борьбу. Четверо побежденных могут отправляться с богом, куда им угодно, а победители будут бороться дальше. Так мы и порешим дело честно, благородно, по-рыцарски, пока не останемся с кем-то вдвоем.

— Останемся? — передразнил его широкоплечий Канижаи, подчеркнув эгоистичную обмолвку Войкфи. — Хорош гусь!

Матяш только головой покачал:

— Нет, друг мой, из этого ничего не выйдет. Твое благородство на одном колесе, да и то со скрипом катится, а ведь тачка и та о двух колесах бывает. Какой же ты рыцарь, если не подумал даже о желаниях самих женщин? Они тоже некоторое отношение к твоему плану имеют! Для торга нужен и покупатель и продавец. Только для разбоя достаточно одного грабителя. Женщины пребывают под моей кровлей. Дурачиться нам можно, но дурачками быть — не стоит. Веселиться — дозволяется, охальничать — нельзя. Потанцуем с ними немного, и — точка. Так я говорю, Ланселот? Ну что ты так иронически усмехаешься, старина? Я и сам — не архиепископ калочский *. Я не говорю, что даже небольшая шалость — великий грех. Женщина не горшок глиняный, пальцем дотронешься — не расколется. Так что я ничего против не имею, если в пылу танца кто-нибудь из вас обнимет или поцелует какую красавицу. Насколько мне известно, королем Муйко поцелуи дозволены. Но пощечины, которые вы за это рискуете получить, соскрести с физиономии несчастного он уже не в силах. Селищанки приехали просить мужей, и они получат их. Но настоящих мужей, законных. Я уже приказал Муйко так и поступать. Так что, если вам, господин Батори, угодно…

Все захохотали, зная, что мать Батори подыскивала для сына знатную невесту в Польше. Однако к веселому смеху примешались недовольные голоса.

— Не горюйте, господа, — успокоил их Банфи. — Ведь каков смысл слов короля? «Что касается прочего, красавицы пусть ведут переговоры с мужчинами сами!»

Матяш хотел что-то ответить, но в этот самый момент в залу вошел камердинер Петроваи, тот самый, которого послала с вином для кучера. Все присутствовавшие удивленно уставились на него. Что за черт? В руке у камердинера была золотая фляжка.

— Ну, что произошло? — нетерпеливо спросил король.

— Моя сабля! — ликовал Батори.

— В жизни еще не видывал такого чудака, ваше величество, — начал Петроваи. — Я ему передал все, как вы сказали. Он выслушал, взял кувшин с вином, попробовал и говорит: «Плохо дело. Ясно, что золотая фляжка не принадлежит тому, кто ее посылает. Король, чего доброго, мне голову велит за нее отрубить. Если же взять глиняный кувшин, то от доброго крепкого вина я захмелею и тоже голову потеряю. А тому, кто тебя послал, известно, как она мне сейчас нужна». Сказав так, он перелил токайское в какую-то посудину, вино из золотой фляжки в глиняный кувшин, а затем из посудины слил токайское в фляжку. Кувшин с простым вином себе оставил, а токайское в золотой фляжке вот обратно прислал!

Все принялись хвалить кучера, дивясь его поступку.

— Вот это умница!

— Так кому же из нас теперь полагается сабля? — полюбопытствовал Пал Гути.

— Никому, — ответил король. — А вернее — ему, кучеру. Тот, кто умеет так рассуждать, — видно, не обижен ни умом, ни честностью. Дарую ему дворянство.

— Да здравствует король!

— Тише! Не кричите так громко, а то в столовой услышав Да и пора нам уже возвращаться во владения короля Муйко. Пошли.

Их приход оказался весьма кстати. Правда, обед еще не кончился, но уже близился к концу. Придворный этикет давно был забыт, в особенности теми, кто должен был священнодействовать. Старый стольник, которому уже успела надоесть его должность, наотрез заявил Муйко (разумеется, по-словацки), что он больше не намерен преклонять колени, так как у него уже ломит поясницу. Да и главный дегустатор не хотел больше повиноваться и даже пригрозил королю (по-итальянски): «Погоди, сукин сын, попадешься ты теперь мне в руки. Я тебе такого лекарства пропишу, что ты от него на стенку полезешь!»

ГЛАВА VIII

Женщины выбирают

Муйко и сам уже чувствовал, что тучи сгущаются над его головой, а трон шатается. Все участники обеда так хватили доброго крепкого вина, что не только придворные перестали слушаться своего короля, но даже зал и тот вдруг взбунтовался и пошел колесом у него перед глазами.

Однако возвращение настоящего короля и всамделишних вельмож вразумило Муйко, и он, собрав все свои силы, решил во что бы то ни стало достойно довести порученное ему дело до конца.

Он сделал знак цыганам-музыкантам, чтобы те перестали играть, и в наступившей тишине громким голосом сказал:

— Дорогие мои верноподданные! Прежде чем мы встанем из-за стола, мы желаем осушить вот этот бокал за красавиц селищанок, отеческую заботу о счастье которых мы носим в своем сердце; за тех, что остались дома, но в особенности за наших красавиц, дорогих гостьюшек, один вид которых привел нас в восхищение. Примите же, гостьи наши, по небольшому подарку в память о нынешнем дне и, кроме того, выберите каждая себе мужа. Разумеется, из числа тех моих подданных, что находятся в этом зале.

Предложение короля как громом поразило сидевших за столом, заставив их всерьез призадуматься: ведь все застолье словно нарочно для того и было подобрано из холостяков: егерей, сокольничих, управляющих именьями и псарей. Услышав такое, все мигом протрезвели: дело нешуточное — тут можно, sub auspiciis regis,[51] еще и писаную красавицу в жены получить!

Муйко же тем временем наклонился к Марии Шрамм и по-немецки повторил ей свои слова.

— Ну что ж, дочь моя, выбери себе какой-нибудь подарочек.

Вдовушка застеснялась и принялась покусывать кончик оборки своего чепчика.

— Слушаем, слушаем! — послышалось сразу со всех сторон, а затем наступила гробовая тишина.

В этой тишине отчетливо прозвучал скрипучий, словно заржавевший, голос старого Рошто:

— Зажмурь глаза и скажи. Не бойся, свет вверх тормашками не перевернется.

А вдовушка усмехнулась, вытерла рот, как это было заведено у жен себенских сапожников, если им случалось говорить со знатным барином, и ответила так:

— Дай мне то, что ты по большим праздникам на голове носишь.

— Я? — переспросил Муйко, захохотав, и ткнул себя пальцем в грудь.

Вдовушка утвердительно кивнула головой. Тут по зале прокатился такой хохот, что и присутствие настоящего короля не могло сдержать его. Н-да, запрос, хоть и нескромный, зато в самую точку пришелся! Даже Матяш улыбнулся, но тут же и вздохнул: он и сам давно мечтал о том, чего пожелала себе вдовушка-немка.[52]

— Получишь, — лаконично пообещал Муйко, снова приняв положенный королю серьезный вид. — А теперь отвечай ты, моя другая соседушка-красавица.

Анна Гергей окинула взглядом дорогую утварь, которой был уставлен длинный стол: серебряные и золотые блюда, золотые статуэтки девушек, символизировавших четыре реки, — Дунай, Тису, Драву и Саву, — которые в своих передничках держали соль или перец. Ни одной женщине на свете не устоять бы тут перед соблазном, но Анна вовремя вспомнила совет своего старого деда: «…поскольку господа делают всегда противоположное тому, как поступил бы простой умный человек, то и ты, внученька, делай все не так, как тебе самой по нраву, — словом не так, как ты поступила бы, если бы не была среди господ…» Вспоминая слова старика, она один за другим осматривала стоявшие на столе бокалы и кубки. Вдруг ее взор остановился на небольшой, но красивой глиняной глазированной кружке с теплой водой, которая, наверное, и двух динаров-то не стоила и которую лакей по привычке поставил на стол рядом с королевским прибором, хотя сегодня здесь обедал ненастоящий король.

В ту пору венгры ели еще руками: брали из большой ендовы какую-нибудь утиную ножку и обгрызали с нее все самые лакомые части. «Вилка была известна, — пишет Галиотто, — только народам по другую сторону реки По».

А поскольку всякое жаркое подавалось с обильной подливкой, то эта шафранового цвета жидкость так и струилась по пальцам трапезующих, не щадя, разумеется, и их бархатных кафтанов (вот когда, должно быть, хорошо жилось чистильщикам одежды!). Но Матяш, который тщательно следил за чистотой своего платья и умел есть очень аккуратно, всякий раз ополаскивал пальцы в теплой воде, что ставили ему специально для этой цели в глиняной кружке. До этой-то кружки и дотронулась теперь Анна Гергей:

— Позвольте, ваше величество, взять мне на память вот эту кружку, если можно…

По залу пронесся ропот удивления. Вот это сюрприз! Одна красавица пожелала самое дорогое сокровище целого государства, а другая из всех сверкающих драгоценностей выбрала себе совершенную безделицу, какой-то глиняный кувшин. Да что это с тобой, бабонька? Спятила ты, что ли?

Старый Рошто даже головой покачал:

— Волос долог, а ум короток.

Однако король Муйко и здесь не утратил своей серьезности. Равнодушно улыбнувшись, ибо для короля, что золото, что глина, — одна цена, он сказал:

— Пусть будет по-твоему. А теперь твой черед, малышка. О, Вуца! Сейчас она станет выбирать! Все с любопытством подались вперед. Ведь эта девушка — сущий чертенок!

Вуца поправила свой кушак, помявшийся, пока она сидела за столом, встала, будто ученица в школе, и звонким смелым голосом отчеканила:

— Ваше величество, дайте мне в подарок на один год вашего главного повара. На память!

— На память? — переспросил король Муйко в замешательстве.

Он был готов к чему угодно, только не к такой просьбе. Что делать? Не может же он пообещать королевского повара. Об этом уговора не было. И он беспокойно устремил свой взор в левый угол зала, где в кругу своих приятелей, скрестив руки /На груди, стоял настоящий король.

Матяш сразу же сообразил, куда клонит девушка, и незаметно подмигнул Муйко: соглашайся, мол.

И Муйко торжественно изрек:

— Итак, Андраша Погру, повара нашего, передаем в собственность сей девицы сроком на один год, сохранив за ним жалованье и все прочее, что причитается ему от государевой казны на королевской службе. События, с удивительной быстротой сменявшие друг друга, наэлектризовали присутствовавших. Сытый человек быстро поддается скуке, но и быстро загорается. В трапезной царила тишина — слышно было, как муха пролетит, — с таким напряжением следили все за происходящим; никто и внимания не обращал на то, что в зале очень душно, а воздух стал прямо лиловым от паров, поднимавшихся над яствами, и что знаменитые песочные часы Подебрада * показывали давно, что пора бы и ужинать.

— Теперь перейдем к выбору мужей!

Напряженное внимание собравшихся возросло до предела. Застолье заколыхалось, будто ржаное поле под легкими порывами ветерка. Затем все затаили дыхание. Только старый Рошто, раскрасневшийся от выпитого, как рак, по-видимому, подумав вслух, вдруг выпалил:

— А что же со мной теперь будет?

— Как что? — перебил его главный дегустатор. — Мужем будете, если какая-нибудь из красавиц вас выберет.

— А как же подарок? — пролепетал старик. Но эти его слова расслышали только те, кто сидел поблизости.

Его величество Муйко оставил без внимания возглас управляющего и предложил женщинам в том же порядке, что и в первый раз, выбрать себе мужей.

— Мужей? Правильно! — негодующе ворчал итальянский доктор Антонио Вальвасори. — Надеюсь, избранники тоже пожелают обратиться ко мне для предварительного снятия пробы?

Мария Шрамм ответила едва слышным и таким тоненьким голоском, что, казалось, это пчелка прожужжала:

— Прошу, ваше величество, три часа на раздумье.

— Ох, и хитра же! — прозвучал из толпы слуг чей-то голос. — За это время она обо всех справки навести хочет.

— Теперь твой черед, Анна Гергей!

Красавица стремительно встала и, окинув зал взором своих блестящих глаз, направилась прямо в левый угол. Все взгляды были прикованы к ее гордому, гибкому стану. Изнемогая от жары и духоты в трапезной, вдовушка так далеко сдвинула свой шелковый ортон на затылок, что в конце концов он соскользнул с головы и упал на пол. Анна хотела подхватить его на лету, но от быстрого движения развязалась еще и лента, которой были схвачены волосы: коса распустилась, и водопад темно-русых волос низвергнулся вниз, покрыв ей и плечи, и грудь, всю ее до самых колен, словно покрывалом. Только у богинь бывают такие покрывала.

Анна наклонилась, чтобы поднять ортон (кто не хочет окончательно пасть жертвой искушения, зажмурьтесь лучше и не смотрите!), и ее великолепные формы еще отчетливее очертились под одеждами, а волна волос с легким шелестом плеснулась о мраморные плиты пола.

Выпрямившись, красавица селищанка сделала еще несколько шагов вперед и положила свою маленькую ладонь на руку Матяша.

— Вот кого я выбираю!

Ропот возмущения и ужаса прошелестел по залу. Но не столько этот шум, сколько воцарившаяся затем гнетущая, мучительная тишина показалась Анне странной, хотя она и не понимала, в чем дело.

Селищанка взглянула на «короля», его лицо тоже выражало ужас, голова дергалась, а губы шевелились безмолвно, словно он не находил слов. Только избранник Анны улыбался. Сделав Муйко знак молчать, он весело воскликнул:

— Улаживал я дела и потруднее! — А затем, протянув руку красавице вдовушке, ласково шепнул ей на ушко: — Спасибо, голубушка, что именно меня ты вспомнила! Ты ведь тоже сегодня с самого утра у меня из головы не выходишь. Есть тут, правда, одна закавыка, но не беда, вдвоем мы ее с тобой осилим. А пока садись вот сюда, на подушку.

Тем временем Муйко предложил и Вуце сделать свой выбор. Девушка, побледнев, как стенка, молча потупила глаза, сердечко ее от волнения громко застучало; она знала, что ей нужно что-нибудь сказать, но не могла вымолвить ни слова.

В этот миг Матяш стремительно приблизился к столу и остановился перед Муйко. На его безусых губах играла хитрая, озорная улыбка. Анна, издали наблюдавшая за своим избранником, только диву давалась: до чего же смелого парня выбрала она себе в мужья, ишь как подошел к королю, будто знатный боярин какой, даже головы не склонил.

— Прошу, ваше величество, прежде всего объявить, что обеденным залом следует считать пространство на пять тысяч квадратных саженей вокруг вашего трона.

И, хотя никто из присутствовавших не понял, чего хочет Матяш, король Муйко милостиво изрек:

— Повелеваю, что обеденный зал с сего момента увеличивается до пяти тысяч квадратных саженей.

А Матяш тем временем незаметно приблизился к Вуце и объяснил ей, что к чему:

— Беги скорее, девушка! Король объявил, что весь его дворец, вместе с конюшнями, считается столовым залом, значит, ты можешь теперь и своего трактирщика выбрать себе в мужья.

— Правда ли? — по-румынски спросила Вуца у короля и, получив в ответ утвердительный знак, вскочила и с проворством белки помчалась прочь из зала, только бочкоры ее застучали по каменному полу коридора, потом по булыжнику двора.

Королю Муйко и всей его свите не оставалось ничего иного, как кинуться за румыночкой вслед: так требовала церемония выбора мужа. Вуца летела прямиком к конюшням и, подбежав, закричала:

— Янош! Коряк!

Разумеется, Янош Коряк услыхал бы ее призыв, будь он даже под землей. Но Поскольку он находился гораздо ближе — прохлаждался, сидя под липой, — то и явился на зов незамедлительно и премного удивился, увидев целую толпу знатных вельмож, мчавшихся по пятам за его возлюбленной.

— Никак, они гонятся за тобой, душенька? — крикнул он навстречу Вуце.

— Что ты! — воскликнула Вуца радостно. — Просто мне разрешили за тебя замуж выйти. — И, обернувшись, она указала на носатого: — Вот этому доброму, умному человеку спасибо!

Матяш собирался что-то ответить, как вдруг за воротами замка раздался звук военных труб, заставивший его вздрогнуть. И сразу же земля словно заколыхалась, задрожала под ногами приближавшегося многочисленного войска, под тяжестью боевых орудий.

Мигом позабыв обо всех забавах и шутках, а также о принятой на себя роли, Матяш дернул одного из «вельмож» (на самом деле Бенедека Йохази, помощника дворцового коменданта) за полу его ярко-красного ментика и приказал:

— Беги поскорее к воротам! Посмотри и доложи мне, что это за войско подходит к замку?

Себенский управляющий слышал это распоряжение и очень удивился наглости носатого хлыща (господин Рошто и без того был зол на него и только ждал удобного момента, чтобы расквитаться с ним полной мерой), — но каково же было его удивление, когда он увидел, сколь проворно знатный вельможа помчался к крепостным воротам!

А король Муйко ровно ничего не заметил и спокойно продолжал выполнять свои обязанности. Обратись к изумленному и растроганному Коряку, он произнес:

— Торжественно вручаю тебе сию деву и приказываю в течение суток обвенчаться с ней чин чином согласно церковному ритуалу.

Коряк, обняв маленькую Вуцу за шею, переспросил:

— И никто больше не отнимет ее у меня?

— Кроме господа бога, никто.

Эти слова прозвучали очень веско. Осчастливленный сверх меры, Коряк окинул благодарным взглядом стоявшего перед ним вельможу в роскошных одеждах и в горностаевой мантии на плечах и со свойственной ему простотой спросил:

— Вы, верно, его сиятельство граф Доци будете? — Трактирщик ведь знал, что Вуца была крепостной графа Доци.

— Эх ты, осел, осел! — воскликнул Михай Рошто. — Да разве ты не видишь, что сам его величество король стоит перед тобой?

Коряк закипел от гнева, и не удержавшись, рявкнул на старого Рошто:

— Ты деда своего дурачь, а не меня. Такой же это король, как и я!

Муйко, видя, что ему грозит опасность разоблачения, сделал вид, что не слышал слов кучера, отвернулся от счастливой пары и принялся по-итальянски болтать с главным дегустатором, а Вуца, поняв, что сказал ее Янош, мертвенно побледнела от страха и, приподнявшись на цыпочки, своей маленькой ручкой зажала ему рот, а сама на ухо прошептала:

— Пади скорее на колени. А не то — пропали мы оба.

Коряк смутился, повертел головой, подозрительно оглядывая с ног до головы бравого «короля». Вынув затем из кармана новенький талер, он показал Вуце изображенный на нем королевский профиль:

— Вот, смотри, что здесь написано: «Mathias rex». Видишь, какая у короля голова, какие плечи. А разве этот человек так выглядит?

Тут уже Вуца не удержалась и, толкнув локтем в бок своего нареченного, захохотала:

— Глупости говоришь! Этот, на монете, скорее вон на того носатого похож!

ГЛАВА IX

Жебраки *

К счастью, сей маленький инцидент не привлек к себе ничьего внимания. Все заволновались, так как топот конницы слышался уже совсем близко, по дороге ползло огромное облако пыли, а боевая труба громко пела почти у самых замковых ворот.

Наконец прибежал запыхавшийся Бенедек Йохази.

— Ну, что там такое? — спросил Матяш, идя ему навстречу.

— Победа! — громко крикнул Бенедек. — Ласло Палоци и Цудар разбили чешского полководца Швехлу и захватили триста человек пленных. Возвращаясь с поля брани, победители решили заглянуть в Варпалоту, дабы выразить свою преданность королю.

Матяш оживился, услышав сообщение о победе, так что даже голос его изменился.

— Ура нашим бравым витязям! — воскликнул он. — А потешному маскараду конец. Видно, не суждено состояться ни балу, ни свадьбам, ни прочим шутовским затеям. Дела помешали! — И, повернувшись к приятелям, которые с кислыми минами слушали его решение, добавил: — Господа, прошу не почесть за обиду! Но нам никак нельзя предстать перед полководцами легкомысленными бездельниками. Что подумают суровые воины, увидев своего короля в таком маскараде? Снимай-ка, Муйко, горностаевый плащ и убирайся ко всем чертям. И вы тоже переодевайтесь. Хватит с вас и того, что один-единственный раз порядок в Палоте перевернулся вверх тормашками. А сейчас — все по местам! Эй, повара и поварята, начинайте варить и жарить для наших молодцов-воинов! Собирались мы на «празднике огненных языков» * выпить за красоту женских глаз, а бог ниспослал нам еще большую милость, и на нынешнем пиру мы будем славить наши пламенные мечи. Эй, виночерпий, распорядись выкатить несколько бочонков вина для наших солдатиков, которые небось помирают от жажды. А ты, Йохази, вели отворить ворота перед славными Палоци и Цударом. Я приму героев наверху, в роговом зале.

Поднялась неописуемая суматоха. А бедный Рошто схватился за голову, словно настигнутый пулей, и застонал:

— Ой, конец мой наступил, помираю!

Анна Гергей, не подхвати ее доктор, повалилась бы наземь в обмороке.

— Воды, поскорее воды! — крикнул итальянец.

Матяш, заметив происшедшее, велел доктору Вальвасори отвести бедняжку во дворец и дать ей возможность прийти в себя. Но больше всех перепугался трактирщик Коряк; его даже затрясло со страху. Поняв все в один миг, он пал перед королем на колени и охрипшим вдруг голосом взмолился:

— Пощади, государь!

— Ах, оставь, чудак человек! Что же я должен тебе прощать? Ведь ты ни в чем не провинился, ни в чем не сплошал. Заключили мы с тобой честную сделку. Ты мне два золотых дал, а я тебе — невесту. Вот, получай. Ни я тебя, ни ты меня ни в чем упрекнуть не можем. Так что вставай-ка ты, добрый человек, не порти штанов.

И король, подхватив под руку своего любимца Иштвана Банфи, поспешно направился ко дворцу. Однако уже через несколько шагов он обернулся, поманил к себе начальника своих телохранителей и громким голосом приказал:

— Селищанки пусть дождутся моего окончательного решения.

Пестрый потешный королевский двор уже исчез без следа, словно лопнувший мыльный пузырь: был да весь вышел — и больше не будет. «Сиятельные господа», разбежавшись по своим каморкам, поспешно сбрасывали с себя бархатные ментики, шелковые кабадионы, сафьяновые полусапожки. Старик Рошто забился в самую гущу сада, словно собравшийся помирать осел. Двух его красавиц селищанок упрятали в левый флигель замка, и только Вуца уселась на порожнюю телегу, словно то была дипломатически неприкосновенная территория Коряка. Она-то чувствовала себя великолепно, ведь ее трактирщик стоял рядом, прислонясь к укосине повозки. И поговорить им тоже было о чем — и о золотой фляжке, и о королевском поваре, и еще о многом другом.

— Ах, Янош, Янош, и что только с нами творится! Словно все это и не явь совсем, а чудный сон, навеянный добрыми феями!..

Когда же под суровыми сводами замка гулко прозвучали тяжелые шаги Шпиона Цудара и Ласло Палоци, от потехи и блеска, царивших здесь еще минуту назад, не осталось и следа: их взорам предстал пуритански-простой, тихий холостяцкий Двор.

Король дал победителям получасовую аудиенцию, выйдя к ним навстречу в передний зал, и несколько раз крепко пожал им руки.

— Бог в помощь, господа. Садитесь, милости просим.

Но полководцы, зная приличие, стоя доложили о тяжелых битвах, об осадах крепостей, о смелых налетах хитрого Швехлы, его упорстве в обороне и, наконец, о его бегстве.

— Пушек хватало?

— С нами была и «пушка Варги»[53].

— Потери велики?

— Тридцать четыре человека убиты и около двадцати — ранены.

— Раненых поместим на лечение здесь, во дворце, — повелел король.

— А мы их, ваше величество, уже оставили по разным селам лечиться. Только пленных привели с собой.

— Сколько всего пленных?

— Триста с лишним.

Короля, по-видимому, удовлетворила названная цифра, так как он вновь пожал руки полководцам.

— Наградим мы вас, господа, по заслугам, вот только вернемся в Буду. Вы даже не подозреваете, как пришлись кстати ваши пленные! Я пообещал тут кое-кому приблизительно такое же число людей. Речь идет о поселении пленных на новом месте, в Трансильвании. А то там рабочих рук не хватает, просто безвыходное положение!

— Здоровенные, крепкие ребята эти пленные, — заметил Ласло Палоци, — руки прямо-таки железные, но вот как они насчет работы — не знаю. Им ведь по душе только грабеж. Сомневаюсь я, что их удовлетворят дары земли-матушки, которыми она щедро награждает всякого, кто за ней ухаживает.

— А я думаю, что подойдут, — возразил Цудар. — Я говорил с ними по дороге. Устали они, да и надоела им такая жизнь. Ни разбойник, ни солдат. Сегодня — пир горой, а завтра — зубы на полку. Скучная это жизнь. По сравнению с ними даже волк бездомный и тот — «его благородие». Так что, видно, и им по душе придется такой план, ваше величество, своим очагом обзавестись. Человек большей частью о том мечтает, до чего ему далеко.

— Я хотел бы уже сегодня отправить их в путь.

— Да хоть сейчас, ваше величество.

— Приставьте к ним надежного офицера.

— Лучше всех подойдет Иштван Сили со своим отрядом. Аудиенция закончилась. На прощание король приветливо спросил полководцев, не хотят ли они быть гостями у него за ужином.

— Место командира, ваше величество, на биваке, — отвечал Палоци, — среди солдат. Нам, конечно, по душе пришлось бы, как говорится, «женских рук варево», да только секрет военной жизни в том и состоит, чтобы предводитель не тешил душу жареной гусиной печенкой, когда его солдаты черный хлеб жуют. Мы вот тут, под стенами замка, разобьем бивак и будем отдыхать до утра. Поужинаем мы тоже вместе со всеми, из солдатского котла.

— Ну что ж, — согласился король Матяш, — коли вы не хотите быть моими гостями, тогда я буду вашим гостем.

— Покорнейше просим, ваше величество!

— Обязательно приду, друзья мои, — повторил король, — но прежде велите поручику Сили привести ко мне пленных. Я хочу с ними отдельно побеседовать.

Не успели полководцы покинуть зал, осчастливленные милостивым приемом государя, как замковый двор наполнили странные, мрачные существа, попарно скованные цепями, связанные ремнями. Это были «жебраки», рослые — косая сажень в плечах — здоровяки, не брившиеся и не стригшиеся по нескольку лет и отрастившие, как дикари, лохматые бороды по пояс. Одеты они были в лохмотья, словно нищие, так что и смотреть-то на них было страшно.

— Как они ужасно выглядят! Боюсь, увидев их, наши селищанки разбегутся кто куда, — недовольно сказал король своим друзьям, разглядывая пленных.

— Это только так кажется, ваше величество, — заметил Батори. — Ведь вы невольно сравниваете их с бравыми гусарами Сили, что верхом на лошадях расположились позади пленных. А помой их да одень — еще какими красавцами окажутся. Посмотри только, государь, что за плечи, что за рост, какие смелые лица. Иные хоть моделью для скульптора могли бы служить!

Король знаком подозвал к себе офицера.

— Поручик, пленных этих ты будешь сопровождать в Надь-Себен, к себенскому графу Дёрдю Доци. Там отмоешь, оденешь их за счет Дёрдя Доци, а затем проследишь, чтобы разместили их в Селище и создали им такие условия, в которых они действительно могли бы жить и стать полезными подданными нашего государства!

После этого Матяш подтолкнул вперед Войкфи.

— Ты лучше меня говоришь по-чешски, — сказал он ему. — Скажи-ка им небольшую речь и разъясни, что я хочу проявить о них отеческую заботу.

Еще раньше король приказал отыскать и прислать к нему управляющего себенского графа. Поэтому, пока Войкфи ораторствовал, король удалился к себе в кабинет, где его уже ожидал старый Рошто и один из королевских писарей.

Рошто, завидев государя, рухнул на колени, умоляя простить его, если он чем-либо оскорбил своего короля.

— Встань, старик, не ломай комедии. Дело, с которым ты сюда прибыл, — решено. Во дворе стоят триста пленных чешских солдат, которые немедленно отправятся в Себен, или, точнее говоря, — в Селище. Тебя, старина, я обижать не собираюсь. Можешь запрягать лошадей и отправляться в путь-дорогу вместе с конвоем и пленными. Женщины останутся здесь: я их выдам замуж. А теперь стой, и слушай, как я буду диктовать письмо твоему барину, — это мое единственное тебе наказание.

Тем временем Войкфи закончил свою речь, которая, по-видимому, произвела на жебраков неотразимое впечатление и привела их в неописуемый восторг: в королевский кабинет сквозь толстые стены дворца то и дело долетали их многократные возгласы:

— Слава кралю Матиасу!

— А теперь пиши, Келемен! — приказал король писарю, отвернувшись от Рошто, и начал диктовать по-латыни:

— Mathias Dei Gratia Hungarorum Rex etc. Bonum mane Doczy!

Ibite viros admitto; feminae a te missae pulchrae insignesque sunt, sed non Szelistyeienses esse narrantur. Doceo te, nosmet Szelistye venatum autumnale ad reliquas; aspiciendas proficisce-mur judicando an missas easque uno nido enatas essent.

Si non — camitis perderis.[54]

— Готово? — спросил Матяш.

— Так точно, ваше величество.

— Достаточно, — спокойно сказал король и, взяв у писца перо, начертал: «Mathias Gorvinnus», а затем, взглянув на мертвенно-бледного Рошто, словно призрак стоявшего поодаль, сделал ему знак рукой: — А теперь иди с богом, старина!

ГЛАВА Х

Две свадьбы сразу

Никогда еще не доводилось старым Баконьским горам видеть у своего подножья столь величественную картину, какую являли собой батальоны Цудара и Палоци.

Солдаты останавливались здесь на привал, вероятно, и прежде, да только не было тогда поблизости короля. А тут распахнули свои двери королевские погреба и кладовые, и в вечерних сумерках один за другим покатились в солдатский стан бочонки с вином, потянулись телеги с копченым салом и другой снедью.

Под вечер королевский пастух пригнал для воинского пира несколько волов.

— Это от его величества в подарок!

Королевский свинопас тоже пригнал целое стадо поросят.

— Его величество шлет вам на жаркое.

А со стороны села показалась большая толпа — то было штук сорок старух, одетых в черное.

— Что за черт? Уж не хочет ли король, чтобы мы и этих на жаркое пустили? — шутили солдаты.

— Зачем пожаловали, мамаши? — спрашивали они старушек.

— Староста прислал нас — ужин вам варить.

Что ж, это он умно придумал. Как ни говори, а женщина стряпает лучше, чем солдат. Давненько воинам не доводилось вкушать домашней пищи.

Что же касается старосты, то он уже успел пожалеть о своем необдуманном распоряжении, из-за которого навлек на себя гнев сельских молодух. «И как только не стыдно заставлять работать бедных старушек?! — возмущались они. — А мы-то на что? Такой-сякой староста, осрамил нас! Получается, что мы уж и жалкой похлебки для солдат сварить не умеем. Сгинь ты совсем! К чему только дубинку старосты в руки взял, когда ты сам дубина!»

Одним словом — взбунтовались бабоньки. А бунты, как известно, подавляются солдатами. Но поскольку староста не мог приказать войску занять деревню, то он собрал всех молодушек и девушек и отвел их в военный лагерь. Не в самый, конечно, лагерь, а так, с краешку: пусть хоть издали полюбуются на пестрое, захватывающее зрелище.

А посмотреть и в самом деле было на что, особенно в сумерках. (Впрочем, палотайские женщины и при дневном свете не боятся солдат.) Повсюду белые палатки, горят костры, — вокруг них воины. Вдали чернеют сгрудившиеся в кучу оружейные повозки. Беспокойное ржание лошадей между телег, далеко разносящееся в ночи. Но самое величественное зрелище представляют пылающие пирамиды хвороста, на которых жарятся целые воловьи туши; их свет выхватывает из тьмы большую часть ночного лагеря и множество стройных гусар, суетящихся вокруг вертелов; а вернее, только глазеющих на костры. Воловий жир потрескивает на огне, а ветер разносит далеко вокруг, до самого села, соблазнительный запах жареного мяса.

Но в такой же мере, как за черту лагеря вырывается запах жаркого, так плывет в лагерь аромат бегонии и резеды, которую прикололи себе на грудь пришедшие взглянуть на солдат молодушки. А это означает, что как только подзакусят лихие витязи, — переступят они лагерную черту, хоть это, может, и запрещено, — и такой тут пойдет пляс, что небу станет жарко! Хороший же вид будет иметь клеверище местного священника (как раз на нем расположился староста со своим женским войском): с корнем вытопчут плясуны клевер, потому что хороший танцор только тот, кто резвее всех прыгает и так вскидывает ноги, что носком сапога до собственного носа достает. Так-то вот выполнялся приказ военачальника Палоци: «Войску — отдыхать!» До отдыха ли тут было? Всю ночь напролет бушевал лагерь: солдаты пировали, пили вино, кричали, горланили песни, боролись и даже дрались, так что наутро раненых оказалось гораздо больше, чем после всех минувших сражений.

Из всего этого можно сделать два вывода:

а) что у Матяша в Варпалоте было крепкое вино — и

б) что венгр не любит ничего делать по приказу, даже если приказ гласит: «Отдыхать».

Словом, все повеселились на славу. Только командиры были недовольны и раздражены: ведь у знатных господ всегда на один нерв больше, чем у простых людей. И этот нерв, между прочим, самый чувствительный — стремление выслужиться. Его величество пообещал отужинать вместе с ними и не пришел! Боже правый, в чем дело?

Сидели, гадали: и так не хорошо, и этак не годится. Королевский каприз это или немилость? Даже спали полководцы неспокойно по причине такой обиды.

Только наутро, когда солдаты уже свертывали шатер, в котором почивали их командиры, на одной из стенок они заметили надпись мелом, сделанную королевской рукой: «Этой ночью здесь веселился Матяш. Всем остался доволен».

Началось дознание. Как это могло случиться? Часовые у командирского шатра клялись и божились, что такого не могло быть, что надпись эта — чистое колдовство. Не было в лагере ни души из посторонних: только табунщик, что волов привел, да свинопас, что поросят пригнал. Эти двое действительно были здесь, ели и пили вместе со всеми, боролись с солдатами и слушали у костра про всякие приключения воинские.

— Ах ты, черт побери! — воскликнул Палоци. — У которого из них был нос длиннее?

— У табунщика.

— Ну, значит, это и был король!

Было ли так на самом деле или не было — неизвестно. Только рассказ про этот случай стал легендой и передавался из уст в уста: мол, на воинском биваке побывал сам король, ел, пил вместе со всеми, мерился с солдатами силой и нескольких так брякнул оземь, что у них еще и на другой день поясница ныла. Последнюю версию подтверждало и то обстоятельство, что наутро и его величество проснулся позднее обычного и весь день был какой-то вялый. Хотя при дворе о причине этой его вялости говорили совсем иначе. Днем он жаловался на сильную головную боль и даже не спустился обедать, однако уже после полудня вернулся к своим текущим делам.

От палатина прибыл гонец, привезший известие о передвижениях турецких войск в Сербии. Палатин считал, что его величеству следовало бы немедленно послать мирную депутацию к султану, «…поскольку, — писал он, — прежде нам предстоит столкновение с императором Фридрихом».

Король пригласил на совет Иштвана Банфи.

— Не хочешь поехать послом в Константинополь? — спросил он его.

— Очень уж опасно там, — отвечал Банфи, — боюсь за свою голову.

— Не бойся, друг, за нее десять тысяч турецких велю отрубить! Даю тебе мое королевское слово.

Банфи улыбнулся.

— Да только из тех десяти тысяч ни одна так хорошо не подойдет к моей шее, как та, что сейчас на ней.

Тем не менее он согласился принять поручение и тотчас же отправился в Буду, чтобы начать сборы в долгий путь.

Король проводил его до двери передней, в которой уже сидели наши селищанки и трактирщик Коряк, тоже ожидавшие аудиенции. Кроме них, разумеется, было много других посетителей — посол от трансильванского воеводы, гонец от братиславского графа.

В первую голову король занялся серьезными делами, но одновременно приказал камергеру послать за придворным священником и, как только тот прибудет, доложить ему. Впрочем, его преподобие отец Винце Макучек сам известил короля о своем прибытии: он был необыкновенно тучен и дышал с таким громким присвистом, словно в его груди кто-то на дуде играл, так что и через две двери мудрено было не расслышать.

— Пусть войдут священник, трактирщик и румынская девушка, — сказал король явившемуся доложить камергеру.

Все трое прошли в кабинет государя. Служитель церкви земно поклонился, двое других встали на колени.

— Не кланяйтесь так, святой отец, человек вы грузный, может удар случиться. Так что оставьте эти придворные церемонии.

— Слушаюсь, ваше величество.

— Обвенчайте вот эту славную чету в вашей часовенке.

— Слушаюсь, ваше величество.

После этого король повернулся к трактирщику, положил ему руку на плечо и сказал:

— Ты превосходный человек, Коряк! Мне полюбилась твоя честность, откровенность. Жалую тебя за это дворянским званием. Не хотел ты принять золотой фляжки, так получай к ней в придачу еще и серебряную саблю.

Коряк не удержался и от избытка чувств расплакался, как дитя.

Вуца же, не понимавшая по-венгерски, испугалась, не в состоянии угадать, что же столь страшное мог сказать этот «коренастый паренек» ее Коряку, так что бедняжка даже разрыдался. И вообще, ее мысли после пережитой комедии были в совершенном беспорядке: теперь она просто и не знала, чему верить, чему — нет, и только так, для утешения, шепнула возлюбленному своему по-румынски:

— Nu pot crede ca e rege! (Не верится мне, что он — король!)

Но тут к Коряку подошел паж и протянул ему золотую фляжку, саблю и грамоту о пожаловании дворянства.

— Коряк де Варпалота, — продолжал король, — отныне ты состоишь в благородном сословии! Служи верно отечеству и твоему королю в случае нужды и этой вот саблей.

— Готов служить моему королю всем сердцем! — пролепетал господин Коряк де Варпалота.

— Ну-ну, ваше благородие, — перевел Матяш разговор в шутливый тон, впервые обращаясь к Коряку как к дворянину, — оставьте частичку сердца и для своей молодой женушки. Королю довольно будет и десятинного сбора. Ты же, — повернулся он к Вуце, — тоже получишь то, чего просила: моего повара — сроком ровно на один год. После свадьбы мой управляющий предоставит в ваше распоряжение экипаж, с вами же отправится и повар. А теперь можете идти, — сделал он знак рукой.

Счастливые и радостные, они не помнили, как и вышли из королевского кабинета. Но как только дверь за ними закрылась, Вуца запрыгала от радости, словно маленький шаловливый ягненок.

Король же окликнул священника:

— Вы, святой отец, после венчания обождите в часовне. Еще кое-какие дела предвидятся. Впрочем, постойте-ка минутку.

Священник остановился на пороге приемной.

— Разрешите задать вам один вопрос, что неожиданно пришел мне в голову. Каково ваше мнение относительно того, что браки заключаются на небесах?

— Большая часть их заключается там, ваше величество, потому что любовь в сердца людей вселяет бог, а его обиталище — небо.

— Значит, в свах вы не верите?

— Свахи тоже устраивают браки, но и им бог намекает о своем желании.

— Ну, а если король приказывает кому-нибудь жениться?

— Король — помазанник божий, стоящий над народом. Если он что-то делает, значит, такова воля господня.

— Хорошо, но возьмем, к примеру, такой случай, когда бог вселил любовь в чьи-то два сердца, но вмешивается король и разделяет их. Как же тут обстоит дело с волей божьей? Ведь в первом-то случае его воля была! А двух воль не может быть по одному и тому же поводу.

Святой отец пришел в сильное замешательство. Тема была действительно трудная.

— Правильно, такой случай возможен, ваше величество, когда король забывает бога…

— Все это верно, но почему же священники-то, слуги господни, и тут слушаются короля?

Винце Макучек засопел, словно хворый медведь, и отвечал так:

— А потому, государь, что бог-то ведь далеко и он не злопамятен, а король — сидит близко, судит быстро и сердит к тому же!

Король одобрительно кивнул головой и похвалил вслух:

— Хорошо ответил, господин каноник.

В кабинет снова, как всегда после ухода очередного посетителя, вошел дежурный камергер.

— Позовите немку-селищанку, — приказал Матяш.

Для Марии Шрамм тяжелой оказалась минувшая ночь. Она, видно, и глаз не сомкнула. Лицо ее было теперь печальным и усталым, и вся она, бедняжка, трепетала, как осиновый листок.

— Подойди поближе, — пригласил ее король ласковым, ему одному свойственным голосом, — не вставай на колени. Я не люблю, когда женщина стоит на коленях. А позвал я тебя потому, что и для тебя хотел бы кое-что сделать. Вчера ты пожелала очень много. А тот, кто хочет слишком многого, мало получает.

— Пощадите, ваше величество, смилуйтесь!

— Память о маленькой шутке, которую я проделал с вами, мне хотелось бы смягчить особенной милостью и добротой. Так что говори, если чего-нибудь хочешь. Только не проси с моей головы того, что я на ней ношу, так как достанется тебе, ей-богу, простая шапка. А вот если мужа желаешь себе выбрать, в этом я могу тебе помочь. Ну, посмотри мне прямо в глаза и говори.

— Не смею, — пролепетала вдовушка.

— Хочешь замуж?

— Как будет угодно вашему величеству.

— За кого хочешь?

— За кого прикажете. Король задумался.

— Гм! А скажи-ка, нравится тебе вчерашний король? Мария промолчала.

— Ну, признайся, что он был куда лучшим королем, чем я? А?

Вдовушка еще ниже опустила свою красивую головку.

— Я так думаю; уж коли его дурацкий колпак с бубенцами будет отныне украшать твою голову, так пусть за это сам он сидит у тебя под башмаком. И назначу я его моим старшим виночерпием. Ну, что скажешь ты на это, Мария Шрамм?

— Коли будет на то ваша воля, — дрожащим голосом отвечала немка.

Тут король подал знак пажам. Один из них преподнес красавице шутовской колпак Муйко на подушечке, а другой — доверху наполнил его золотыми монетами.

— Чтобы еще лучше звенел, — милостиво заметил король. Теперь осталось только поговорить с Муйко: согласен ли он. Ну конечно, королевский шут обеими руками ухватился за такое предложение, а когда король сообщил ему о новом назначении, то он от радости готов был из кожи вылезти и лишь об одном просил короля: поскольку он, Муйко, окончательно хочет порвать со своим прошлым, то пусть его величество переменит ему также и имя, чтобы даже оно не напоминало о его былой дурацкой карьере.

— Что же ты стыдишься своего ремесла? — пожурил его государь. — Ведь это я произвел тебя в дураки, значит, я и совершил глупость. Разве можно кого-то произвести в мудрецы и станет ли он от того мудрецом? Как ты думаешь? Эх, будь моя воля, я бы всю страну объявил мудрецами! А то ведь я даже и в дураки-то могу произвести только таких людей, которые на самом деле — далеко не дураки. Так что запомни: родиться дураком — печально, а служить дураком — весело. Зато вот с именами дело обстоит как раз наоборот. Среди имен наиболее ценным является то, с которым человек на свет родился.

Тем не менее Муйко остался при своем мнении и, поцеловав полу королевского платья, принялся умолять государя дать ему другое имя.

— Не себя ради, ради жены, — добавил он в качестве аргумента.

— Ну, ладно, Муйко, будь по-твоему. А теперь спеши в часовню.

Когда Муйко удалился, у короля заиграла на губах улыбка; он подумал про себя: «Много раз потешал ты меня, пройдоха! но напоследок я подшучу над тобой», — и, тут же вызвав прославившегося своим стилем писца Пала Мадяра, приказал составить жалованную дворянскую грамоту для Муйко, дав ему имя Болондоци[55]. (Пусть и граф Доци позлится, приняв это за намек в свой адрес.)

Пока в маленькой дворцовой часовенке, до отказа заполненной придворной челядью и скучающими молодыми господами, новоиспеченный каноник венчал Коряка с Вуцей, — Муйко и Мария Шрамм стояли, дожидаясь своей очереди.

Молодые вельможи все время многозначительно переглядывались и то и дело шептали друг другу:

— А ведь птички-то могли бы быть нашими.

— Конечно, если бы король не умничал.

— И не завидовал бы…

— Просто смешно: созвал нас сюда и то и другое наобещал, а потом растранжирил таких красоток по каким-то безродным людишкам.

— Грешит противу бога. Это все равно, что бисер свиньям метать.

— Эгоист! Он так думает: у меня самого есть — и ладно. Моя рука длиннее! А вы, коротышки, сами добывайте, коли можете.

— Ничего, посмотрим: придет ли третья!

Закончилась и вторая свадьба, снова заиграл орган, но священник все еще не уходил от алтаря, и глаза всех собравшихся устремились на него. Придет Анна Гергей или нет? И с кем? Но Анна Гергей не пришла. Прошло десять минут, двадцать, а она так и не появлялась. Все начали переглядываться, плутовато подмигивать друг другу. Чего ж тут, мол, еще ждать?! И так все ясно!

ГЛАВА XI

Косы красавицы венгерки

А в это время (как стало нам известно из достоверного источника) смущенная Анна Гергей переступила порог приемной короля. Его величество и сам был охвачен волнением. А впрочем, что я говорю о «его величестве»! В эту минуту какой он был король, просто — мальчишка. И поэтому, когда дверь отворилась и по комнате словно легкий ветерок пронесся — прошелестела легкая шерстяная юбка, — Матяш нетерпеливо вскочил и поспешил навстречу гостье. Анна Гергей готова была уже пасть на колени, но король удержал ее, схватив за руки.

— Садись-ка вот сюда, красавица. Ну садись, коли я говорю, и не сердись на меня за то, что я государь. Поближе, поближе, не бойся меня! Ведь короли не кусаются. А была бы ты умницей, то и совсем позабыла бы о том, что я король, — проговорил он и обнял ее за талию.

— Ах, боже мой! — отодвигалась от него Анна. — Ведь что скажут люди, коли узнают, что ваше величество…

И, метнув украдкой грустный взор на Матяша, вдовушка вскочила, а затем с гибкостью змеи выскользнула из его объятий.

Лицо юноши зарделось, в серых глазах вспыхнул лихорадочный огонь, а с безусых губ, словно цветистая нитка с клубка пряжи, полились страстные, обжигающие слова.

— Вот ты какая! — упрекал он. — Как простой слуга я хорош был тебе, а как короля ты меня отвергаешь? Но разве я виноват, что на моей голове корона? И снять ее я не вправе. Вот и стою, дивлюсь розе, ее красоте и нежному аромату, а наклониться к ней, сорвать ее — не могу: упадет с головы корона. Ты понимаешь меня?

— Отпустите меня, ваше величество, молю вас…

Но глаза Матяша были устремлены на Анну. Он так и пожирал ее своим страстным взором.

— Значит, ты не можешь любить меня? Отвечай! Откровенно, безбоязненно — как если бы я был простой крестьянский парень и повстречал тебя где-нибудь у колодца.

Женщина, вскинув голову, возразила:

— Вот в том-то и дело, что не могу я так говорить с вашим величеством! — Сказала, и лихорадочный румянец залил ее лицо. — Не могу я любить того, кого боюсь, а кого люблю — не хочу бояться…

— Значит, ты боишься короля? — вздохнул Матяш.

— Таким величественным, таким недоступным он мне кажется, что кровь в жилах стынет от одной мысли, что я с ним говорю!

Матяш почувствовал, что тут надо менять тактику.

— Ну хорошо, — с напускным безразличием сказал он. — Коли так, король готов смириться с неизбежным. Даже в детские годы не любил я держать в руке пойманную птичку. Стук ее испуганного сердечка причинял мне боль. Тебя я тоже не собираюсь держать в неволе или принуждать к чему-то. Но поскольку о других твоих подружках я позаботился, почему бы мне не сделать и для тебя чего-нибудь! Иди сюда, посидим рядышком, поговорим. Спокойно, по-приятельски обсудим, что я могу для тебя сделать!

Добрым словом королю удалось все же уговорить красавицу селищанку снова сесть с ним рядом, на мраморную лавку.

— Скажи мне, хочешь ты замуж?

— Такова уж доля женская, — смущаясь, отвечала вдовушка.

— Выбрала ты себе кого-нибудь из моих придворных?

— Вы же знаете, ваше величество, кого я выбрала, — возразила Анна, и ее мечтательно-печальный взор скользнул по лицу короля.

— Ну, а кроме меня?

— Никого, никого.

— Ох, и нехорошая же ты бабонька! Разве можно быть такой разборчивой? — воскликнул Матяш. — А ну-ка, сделай мне одолжение, сними с головы ортон, дай еще разок полюбоваться твоими дивными волосами.

— Ах, перестаньте вы! — с улыбкой остановила его вдовушка, на миг забыв, что она говорит с королем. Это было верным признаком правильности избранного Матяшем тона. Одним движением руки Анна сорвала с головы ортон. С этой минуты Матяш больше не мог оторвать глаз от венка ее темно-каштановых кос и дальнейшие вопросы задавал словно механически, рассеянно:

— У тебя, наверное, есть друг сердечный дома?

— И есть и нету, — отвечала Анна горделиво и кокетливо, как говорят с парнями самые красивые и самые неприступные молодушки где-нибудь в деревне, на посиделках, луща кукурузу. Заплетенные в венец косы как бы придали Анне Гергей смелости: что ж, одна корона стоит другой! Пространство, разделявшее их, вдруг сильно сократилось.

— И есть и нет? Это как же понимать? Будь же откровенна перед твоим королем!

И тут-то вдовушка рассказала Матяшу, что есть у нее милый в селе Берецк, подручным служит у мясника. Он взял бы ее за себя, да вот беда — нет у нее приданого. А он согласен жениться лишь на той, у которой в сундуке найдется достаточно денег на собственную мясную лавку.

Вдовушка углубилась в подробности своей истории — о том, что передал ей через тетушку Малнаши мясник Палко Габор в прошлом году на пасху и что она ему на это ответила, — а юный государь тем временем за спиной красавицы протянул руку к ее косам, рассыпал их и принялся играть шелковистыми, щекочущими пальцы прядями, при этом внимательно, хоть и с улыбкой, слушая о невзгодах подручного мясника и его планах на будущее.

Молодушка с таким усердием работала языком (еще бы, тема-то какая!), что и не заметила бы озорства его величества, если бы глупое венецианское зеркало напротив не выдало его.

— Ой, ей-богу, закричу, ваше величество! — испуганно шепнула Анна Гергей.

— Не дурачься! Мы же, видишь, о твоем будущем разговор ведем! Да, так как ты говоришь? Нет, значит, приданого. За этим дело стало?

— То-то и оно, ваше величество.

— Ну, ничего, — подбодрил ее король. — Получишь от меня в подарок столько тучной земли на Шепешском нагорье, — знаешь, которое «Красивым полем» зовется? — сколько своими чудесными волосами оцепить сумеешь, если все волосы цепочкой один к другому свяжешь.

При этих словах короля глаза у Анны заблестели, голова словно хмельная стала, а кровь ключом забурлила. (Недаром же говорят, что трансильванским венграм природа в кровь земли примешала!)

— И это все мое будет? — переспросила она.

— Конечно, раз король дает тебе.

Вдовушка задумалась. Видно было, что мысли унесли ее далеко-далеко, на Шепешское нагорье, которое само себя, по-видимому, считает степной равниной, потому что над ним иногда даже миражи играют, а суровый северный ветер «нэмере» принимает нагорье за море и тоже прилетает сюда поиграть на своей свирели. Видите, даже такие загадочные и величественные стихии способны заблуждаться!

— Но это же очень много земли! — радостно воскликнула Анна Гергей.

— Ну и что ж? Пусть хоть сорок деревень! — подтвердил король.

— Благослови вас господь, ваше величество. Только тогда как же, — побледнела вдруг красавица, и грудь ее заволновалась, — ведь для этого мне пришлось бы все мои волосы у самого корня обрезать?

Король пожал плечами.

— Конечно. Иначе как же мы узнаем, сколько земли тебе полагается?

— Ах, боже мой, какой ужас! Чтобы я своих волос лишилась? Да как вы можете, ваше величество, быть таким безжалостным? Пощадите мои косы!

Король засмеялся и прядью ее волос обвил свою шею.

— Ну хорошо, красавица! — продолжал ласково король. — Тогда остается один-единственный способ, если только ты согласишься… Я вырву у тебя из косы самый длинный волос, а затем мы сосчитаем, сколько у тебя волос, и помножим их на длину первого вырванного. Хорошо?

— Ох, государь, — хитро улыбнулась вдовушка. — Какой же несчастный возьмется сосчитать, сколько у меня волос?

— Такую важную задачу король никому не может препоручить. Придется мне самому этим заниматься.

Тут вдовушка сумела придать своему лицу удивленно-глупенькое выражение. Она знала, конечно, что эта гримаска необычайно идет ей.

— Как, вы сами, ваше величество? Ах, какой же вы добрый человек!

При этом в ее голосе все же прозвучали вызывающие и даже слегка иронические нотки.

— Я-то уж, по крайней мере, не обсчитаю тебя. А иной раз даже один волос за два зачту.

— Да как же, ваше величество! Какой вы, право, выдумщик. И ведь это надолго, должно быть?

— При таких волосах, как у тебя, конечно, надолго. На год, а то и больше. Как тебе будет угодно. Ну, согласна?

Красивая селищанка медленно, молча, в глубоком раздумье размотала прядь с шеи Матяша и, встряхнув головой, рассыпала волосы так, что они закрыли ее со всех сторон, подобно шатру.

— Согласна. Только начинайте сейчас же, ваше величество. Для меры вырвите самый длинный волос. Вот этот. Не меньше, чем полтора аршина. Ой, больно же! Ей-богу, стукну по руке — вскрикнула она, скривив рот, словно собираясь заплакать.

Но когда волос был уже отделен, она улыбнулась королю ласковой манящей улыбкой. Матяш натянул волос между двумя разведенными в сторону руками, и Анна невольно сделала шаг вперед, чтобы тоже взглянуть на него, но тут же покорно закрыла глаза, ощутив, как руки юного короля вдруг обвили ее гибкий, упругий стан.

ГЛАВА XII

Райский сад короля

Неподалеку от варпалотского замка, в одном из красивейших уголков Баконьского леса, прохожий еще и поныне может заметить развалины старинного строения. Не частое это зрелище здесь, в дебрях Баконя, седовласого царя лесов. Да и откуда тут взяться развалинам? Ведь ни разбойник, ни жандарм не строят себе жилья. А в Баконе долгое время только эти двое и охотились друг за другом. В годы правления короля Матяша Баконь был совсем еще дремучим лесом, где мощные вьющиеся растения так густо обвивали деревья-великаны, что и дикий-то зверь с трудом пробирался сквозь чащу. Где уж тут людям селиться?! Человеческие следы — какое-нибудь черное пятно среди травы на лесной прогалине, пепелище угасшего костра — и те лишь изредка попадались в ту пору в Баконьском лесу: наверное, разбойники жарили барана или теленка — одним словом, «невешанное мясо». Взвешенного мяса в Баконе никто не едал.

Случалось, что строил себе здесь хижину и какой-нибудь набожный отшельник в те времена, когда отшельничество еще было спокойным и доходным занятием, то есть когда жители окрестных деревень еще носили пустынникам щедрые подаяния. Или кто-нибудь часовенку строил на том месте, где был убит кто-либо из его родичей. Только такие строения и можно было встретить в этом лесу. Что же касается упомянутых мною руин, то они — остатки какой-то усадьбы, и всякий, увидевший их, мог только удивиться: какому же это барину пришла в голову сумасбродная фантазия основать здесь свой очаг?

Лесные сторожа (поскольку ныне уже лес защищают от людей, в старину же, наоборот, людей защищали от леса) и по сей день рассказывают про эти руины:

— Здесь стоял когда-то охотничий домик короля Матяша. Запоздает он, бывало, на охоте, медведя где-нибудь в берлоге разыскивая, здесь и заночует…

А придворные старухи, которые глубже и основательнее прочих людей всматриваются в прошлое, уверяют:

— В этом домике король Матяш и считал волосы своей трансильванской красавицы. Каждый год начинал сызнова, так как волей или неволей (но скорее всего волей) сбивался он со счету.

К красавице трансильванке по воскресеньям наезжала «с визитом» госпожа Болондоци, которая в ту пору тоже была знаменитой красавицей. (Портрет ее долго потом хранился в варпалотском замке, пока в прошлом веке кто-то из новых владельцев замка — графов Вальдштейнов — не выбросил его, как ненужный хлам.)

Расцеловавшись, обе дамы усаживались на украшенной колоннами террасе и слушали, как шумит лес, да вплетали в его шелест свои радости и печали. В судьбе обеих женщин было много общего, связывавшего их друг с другом: вместе они прибыли сюда из Трансильвании и благодаря одному и тому же капризу короля очутились в их теперешнем положении.

Красавицы сидели, судачили о короле, о его планах, о наезжавших сюда, в Баконь, господах — один важнее другого. А госпожа Болондоци и того больше сплетен знала, потому что муж ее был свой человек среди знатных господ и все, что только интересного ни творилось на белом свете, он знал и примечал.

Разумеется, иногда разговор заходил и о третьей красавице селищанке, почтенной госпоже Коряк. Тем более, что знатные господа частенько поминали ее меж собой. Да и сами красавицы тоже наведывались в «Белку» (или, вернее, в «Золотую Фляжку», как с некоторых пор стал прозываться трактир), когда им случалось бывать в Буде. «Золотая Фляжка» стала заведением модным. А для Троеглазого Вольфганга совсем черные дни наступили: только летучие мыши нарушали порой тишину в его «Черном Буйволе», залетая туда через открытые окна и громко хлопая крыльями о потолочные балки.

Коряки, спрашиваете? Э, да что там! За них беспокоиться нечего: богатство их с каждым днем росло как на дрожжах. Да и как не богатеть, когда сам королевский повар готовит кушанья для посетителей «Фляжки»? Ведь всем известно, каковы будайские горожане: от одного слова «королевский двор» голову теряют, даже дым за тончайшие духи принять готовы, если этот дым из королевской печи идет. Как? Королевский повар стряпает в «Золотой Фляжке»? Надо отведать! И люди валом валят в трактир, будто мухи на мед. Иногда даже драки за свободное местечко случались. В этом году почтенный Коряк вынужден был пристроить к старому зданию еще один флигель. И как только додумалась эта разбойница Вуца попросить в подарок у короля его личного повара Погру?!

Правда, год спустя Погра снова вернулся в Варпалоту, но Коряки об этом предпочли умолчать, потому что Вуца тем временем так изучила все его кулинарные премудрости, что, хотя теперь стряпала уже она сама, горожане по-прежнему хвалят Погру: «Der Mordskerl kocht immer besser» (Этот негодяй готовит с каждым днем лучше).

Ох, боже мой, боже мой, до чего ж странная штука судьба! В то время как знаменитая «коллекция», собранная управляющим Михаем Рошто ценой таких усилий, купалась в лучах счастья и удача щедро, словно из рога изобилия, осыпала их своими дарами, самому собирателю этой «коллекции» пришлось испить горькую чашу до дна.

В первые минуты, когда управляющий только что прибыл домой с тремястами пленными жебраками в сопровождении отряда Иштвана Сили, себенский граф, осмотрев здоровяков-чехов, несколько раз благодарно пожал ему руку:

— Молодец, дядя Михай! Вот что я называю ловкостью!

— Ох, сударь! Это только цветочки, а ягодки еще впереди. Поручик вон письмо привез вашей милости…

Себенский граф принял пакет, осмотрел и приподнял почтительно шапку, узнав королевскую печать.

Затем он вскрыл письмо, прочитал и — побледнел; на лбу у него даже испарина проступила.

Сделав знак Рошто следовать за ним, граф удалился в свою канцелярию, где во время беседы их не мог видеть и слышать никто из дворни. Здесь он в отчаянной злобе накинулся на несчастного старика управляющего:

— Ах ты, старый прохвост! Да знаешь ли ты, что до плахи ты довел меня своими проклятыми советами да болтовней? Ну, погоди, даром тебе это не пройдет! Попомни, что если моя голова покатится, то только за твоей следом. У меня тоже есть право смертной казни. Собаки будут лакать твою кровь, если ты не выправишь положения! А выправить его можно всего лишь одним путем: и ты и я исколесим всю Трансильванию и где только найдем какую красивую женщину, постараемся выменять ее на наших селищенских баб. Придется пожертвовать и землей и деньгами. Красавиц же переселим в Селище, чтобы, когда король приедет к нам поохотиться, в этом селе он нашел только красивых и ладных женщин, за что мы сможем позднее даже заслужить похвалу от него.

Так они и сделали. Перепугавшийся Доци одел, обул пленных чехов на совесть и, в соответствии с приказом короля поселил их в Селище, щедро наделив землей и издав для них, по настоянию Иштвана Сили, специальные — более человечные, чем для прочих крепостных, — законы, под защитой которых они могли богатеть и жить в достатке. Жениться же граф разрешил им только на красивых вдовах и девушках и пообещал, что до осени он самолично добудет для каждого из них отменную невесту.[56]

Да, великая сила — страх: иная грозовая туча кажется куда страшнее самой молнии! И вот граф, вместе с Рошто и всеми своими управляющими и приказчиками, словно охотники за нарядными фазанами, двинулись по всей Трансильвании на поиски красивых крепостных девушек и молодушек. Отыскав подходящую красавицу, они принимались сманивать ее в Селище, кого уговорами, кого как. Пришлось графу для этого и сундуки свои поворошить, да и мозгами пошевелить.

Все лето шли лихорадочные поиски, а к осени их усилия увенчались успехом. К началу охотничьей поры на фогарашских горных серн в Селище «пасхальная посадка цветов» уже закончилась. Некрасивых селищанок развеяли по всем сторонам света, а взамен их в село понавезли отовсюду столько дивных красавиц, что «варпалотские образцы» и в подметки не годились этим феям, собранным здесь, в одном-единственном пункте земного шара.

Еще никогда ни одному чеху на нашей грешной земле не выпадало такого счастья, как этим жебракам. Даже покалеченным достались такие красотки, каких самому королю Подебраду не доводилось обнимать в его Златой Праге.

Правда, для этого Доци пришлось поопорожнить свои сундуки с золотом, да и землички поотрезать от общего клина, но зато в конце концов себенский граф мог, облегченно вздохнув, сказать:

— А теперь пусть король приезжает!

Фогарашские газели уже подросли и сделались стройными барышнями-газелями, а король все не ехал. (Мало разве у него дел!) Ну, не беда, приедет в другой раз взглянуть на свои райские кущи. Потому что слава о селе, где жили одни красавицы, быстро облетела Трансильванию, и люди прозвали Селище «райскими кущами короля».

Но король не приехал и на следующий год. Однажды, воспользовавшись случаем, Доци даже сам пригласил его. Но король только отмахнулся: «Как-нибудь!» И так отвечал он всякий раз. А в селе тщетно ждали и ждали его визита. Если теперь до Доци доходил слух о какой-то новой объявившейся красавице, он уже просто из любви к искусству стремился заманить ее к себе в Селище: пусть еще одной фиалкой богаче станет королевский рай…

Сам старый Рошто на закате дней своих тоже перебрался в Селище на должность «Custos pulchritudinis» — «блюстителя красоты»; от имени графа он следил за одеждой женщин, белизной и свежестью их кожи, для каковой цели варил у себя на кухне всякие настои и волшебные напитки из различных трав и кореньев. Присматривал он и за тем, чтобы чехи не изнуряли своих жен тяжелой работой, и журил женщин, если они не прятали лица от солнца:

— Ты что ж, дура, думаешь, рожа-то твоя собственная, что ли?

Словом, новая его должность была связана со множеством забот, но и широких полномочий. И в то же время была она настоящей диковинкой, потому что ни до Рошто, ни после него никому больше такой миссии не выпадало. Впрочем, с ее отменой хоть на одну уменьшилось бесконечное множество должностей в Венгрии.

Присматривал старый «блюститель красоты» и за тем, чтобы в холодную зимнюю пору женщины не выходили во двор и не рисковали обморозить нос, чтобы не носили больших сапог (а не то у них раздадутся ноги!). Если же в какой семье рождалась девочка, он сам был крестным отцом и еще с колыбели начинал заботиться о том, чтобы выросла она красавицей.

Да только что толку, если король все не едет и не едет? То войной с турками он занят, то против хитроумного Фридриха сражается. Наконец даже женился — хотя это разве помеха визиту? — а там опять с Подебрадом поссорился… Словом, так и не выбрал времени поехать.

А время мчалось год за годом. Юный король возмужал и, может быть, даже позабыл о своем «райском саде», и сад теперь разрастался уже сам по себе. Розы, одна красивее другой, распускались и цвели в нем. Крошечные младенцы, которых когда-то старый Рошто принимал из купели, стали кто — девушками удивительной красоты, кто — бравыми молодцами… Эти, в свою очередь, снова поженились, и с каждой новой весной раскрывались новые бутоны, расцветали новые красавицы. Слава о них долетала уже до Мароша, до Тисы и в другую сторону— до Олта, и даже дальше: есть, мол, в Венгрии село Селище, где такие девушки и женщины ходят по земле, вяжут снопы, гребут сено на лугах, что подобные красавицы только королям во сне грезятся. Об их красе играли на свирелях свои мечтательные песни пастухи, лелеяли греховные мысли знатные господа…

Что ж, кто смел, тот два съел! И вот вскоре все молодые люди стали только о том и мечтать, как бы заполучить себе в жены селищанку. Ну, а бароны — те стремились завести себе в Селище любовницу.

Селище процветало. Ехали туда все: счастливые и несчастливые. И действительно, одним сопутствовало счастье, другим — нет. Приезжали жениться издалека, со всех концов Великой Венгрии, из Молдавии и Валахии. Женихов в Селище было теперь хоть пруд пруди. А иные — уже пожилые и давно женатые — приезжали сюда, чтобы хоть перед смертью взглянуть на истинную красоту.

Вначале себенский граф из страха, что посторонние женихи разворуют его рай и конец ему придет, собирался издать строгие законы, ограничивающие «экспорт», но опыт показал обратное: mundus se expediet.[57] В практичной Трансильвании дело уладилось само собой. Если у кого была красавица дочь, у нее за спиной начинали шептать:

— Эта и в Селище не ударила бы в грязь лицом. В другом случае говорили:

— Жаль, что здесь на нее и смотреть-то некому. Вот в Селище, там бы она свое взяла!

Селище! Да, да, Селище, великая ярмарка невест! Выставка красоты, на которую съезжаются отовсюду с одной целью — «выбрать».

Отсюда и пошел обычай, что красивые вдовушки, отбыв положенный год траура после смерти мужа, если могли, перебирались жить в Селище. А молоденьких, розовощеких девушек-красавиц родители сами отсылали в Селище, устраивая их, кого в услужение, кого на полный пансион или к родственникам.

Так что куда там — переведутся! И до конца света не переведутся красавицы в селе Селище!..

Вот только король так и не приехал. Он, видно, забыл совсем о том, что существует такое село на белом свете. Старел, голова другими делами была занята, иных хлопот было много: с врагами внешними, которых он в конце концов одолел, а еще больше с врагами внутренними — со своей же венгерской знатью, которую ему так и не удалось одолеть.

А они были куда опаснее первых. Нет, о Селище я уже и не говорю (хотя и там — вы теперь сами знаете — они бесчинствовали). Селище — мелочь, которую можно было бы и простить, но ведь, как говорится, «весь мир стонал в когтях олигархии».

Рассказывают же, что король Франции Генрих III даровал графам Буала привилегию, согласно которой они во время охоты в особенно холодные зимние дни имели право заколоть трех-четырех крепостных егерей, чтобы в их теплой крови отогреть свои озябшие руки и ноги. И благородные графы не раз пользовались этой привилегией. Ведь, боже милостивый, Робеспьера, Марата и Дантона еще и не видно было в тумане грядущих времен!..

Да и у нас тоже аристократия своевольничала, силой вымогала у короля привилегии и давила, мучила, поедом ела народ. Но в одном из трансильванских дворов с украшенными шпилем воротами в эти годы уже бегал, резвясь, белокурый мальчонка, который, придет время, и появится под стенами феодальных замков и крепостей во главе вооруженного косами разъяренного крестьянства *.

А пока королю одному приходилось тягаться с магнатами. Как только наступал мир, место внешнего неприятеля заступали они. Но, поскольку все годы царствования Матяша были полны войн, не мог он обойтись без их помощи.

Так, постоянно окруженный врагами, — и в мирные дни, и в годы войн, — забыл король про Селище, вероятно, никогда и не вспоминал о нем.

Лишь один-единственный раз попалось ему на глаза это название, неожиданно вынырнувшее из глубин великих событий. Его величество тогда правил страной уже из Вены *. Палатин предоставил ему на рассмотрение проект, подробно излагавший мирные условия, предложенные турецким султаном.

Среди множества пунктов турецкого проекта Матяш встретил и такой:

«…Его величество султан уступает все находящиеся в его руках венгерские крепости с их владениями, желая взамен только один населенный пункт в Трансильвании — село Селище».

— А это еще что такое? — спросил удивленный король. — Или он с ума спятил? На что ему одно это село?

Палатин улыбнулся:

— Что ж, ваше величество, знает кошка, где сало положено! Султанские лазутчики пронюхали, что в Селище живут красивейшие женщины и девушки мира, так что султан сможет беспрерывно пополнять и освежать свой гарем.

Король с шутливым упреком покачал головой.

— И вы, сударь, до сих пор скрывали от меня это?

— Зато сейчас, после того как я сообщил вам… — вывернулся палатин.

Король, сидевший в своем кресле, украшенном львиными головами, вместо ответа только показал на свои ноги, укутанные до самых колен в теплое одеяло.

— Вот с кого ответ спрашивай. Ответчиком была его подагра.

1901

ПРОДЕЛКИ КАЛЬМАНА КРУДИ

Перевод Г. Лейбутина

Разбойников, с которыми в свое время не могли совладать комитатские власти, осилили дурные женщины, изгнавшие их, по крайней мере, из литературы. Ныне рассказы о разбойниках у нас уже в диковинку. И не потому совсем, что перевелись разбойники (тогда бы ими снова занялись любители редкостей — писатели), а потому, что женский грех, разврат, расцвел вдруг таким пышным цветом, что писатели попросту не успевают его изобличать. Неиссякаемая эта тема, и какая модная к тому же! Если бы сейчас вдруг случился новый всемирный потоп и современный Ной, спасая книги нашего века, собрал бы их в своем ковчеге, будущее человечество, прочтя их (если бы оно осилило столь тяжкий труд), пришло бы к неизбежному выводу, что смытый потопом мир был, собственно, огромным домом терпимости.

Наша художественная литература, по-видимому, все еще переживает пору детства, так как все еще тешит себя одними и теми же, похожими друг на друга как две капли воды куклами. Действительность она попросту искажает, а не воспроизводит в ее истинном виде. И во всем преувеличения, одни только преувеличения! Что толку, если новые, порой даже сильные, течения в литературе освобождают ее от одной крайности, если она тут же бросается в другую.

В старинных романах разбойники, герои, витязи и короли перебили такое множество народу, что мир наш уже давным-давно должен был обезлюдеть. А в новейших? Ну, о них я уже сказал свое мнение.

Впрочем, раздумывать над этим — бесплодное занятие. Моя цель написать небольшой рассказ о жизни нашего края. Так сказать, похвальное слово в честь нашего собственного разбойничка-палоца *. Нужно же очистить его, нашего лихого бетяра *, гулявшего на берегах Кюртёша, от той дурной славы, которую создали ему местные летописцы и новеллисты.

Разбойник этот, Кальман Круди, происходил из добропорядочного семейства (мне думается, он принадлежал к дворянскому роду Кери) и стяжал себе известную славу в своем ремесле. А писатели, когда у них возникает нужда в каких-нибудь разбойничьих эпизодах, выхватывают наугад первое пришедшее им на память имя, — хотя бы того же Круди, и, не долго думая, приписывают ему действия одновременно и беспощадного Патко, и грубого Марци Зёльда, и коварного Яношика.

Между тем Кальман Круди был разбойником совсем другого сорта — благородным и галантным, во всяком случае, не менее благородным, чем его французский коллега Картуш. Он никогда не убивал. Палоц убивает только из-за любви да в драке (под влиянием злого духа по имени Палинка). Воровством Круди тоже не занимался. Если люди не согласны были отдать необходимые ему ценности добровольно, он отнимал их силой, рискуя при этом собственной жизнью. На окрестное население он налагал дань, а в случае отказа выплатить ее применял меры принуждения. Словом, поступал точно так же, как поступает король. А кроме того, он досаждал властям и разными другими проделками, как достойными, так и не заслуживающими здесь упоминания.

Обретался он в огромном, раскинувшемся на много миль во все стороны Рашкинском лесу, в котором у него была вырыта пещера — отличный жилой дом из нескольких комнат с кладовыми и несколькими потайными выходами. Лес — верный друг разбойника; он снабжает его всем необходимым; дичь сама идет к вольному молодцу на вертел, цветы сами напрашиваются, чтобы украсить его шляпу, проезжие купцы целыми сундуками везут для него ткани и иные товары, а собирающие в лесу грибы девицы и молодицы одаряют беднягу-разбойничка поцелуями. Ну, а если кто подобру-поздорову не захочет поделиться с ним чем-то, он и силой возьмет, без лишних разговоров. Так-то вот! И об этом рассказывали в округе великое множество всяких страшных-престрашных историй. Лес-то помалкивал, он, можно сказать, сообщник-укрыватель. Но ведь стоит молодушкам пойти в лес по грибы, как туда же тотчас спешат и старухи за хворостом, которые слабыми своими глазами ухитряются даже сквозь густую чащу ветвей разглядеть, что делается в лесу.

Видят они, возмущаются (а может быть, завидуют!) и трезвонят потом обо всем виденном и невиденном…

Впрочем, тот урон, что Круди наносил престижу беспощадно преследовавшей его богини Правосудия (в основном — грехами по части Амура и Меркурия), он возмещал ей по-своему. Ведь совершись какое-нибудь коварное преступление на территории местного судебного округа (например, неизвестные люди ночью призвали священника якобы для того, чтобы исповедать умирающего, а отправили на тот свет его самого, или кто-то убил горбуна-писаря из Лешта и, вынув из карманов все его богатство — деньги и серебряные часы, сложил их у него на горбу), подозрение первым делом могло пасть на шайку Круди. И вот тут-то атаман брался за расследование преступления сам, выявлял действительных преступников и тем самым восстанавливал свою честь. Круди был очень ловок и горазд на выдумки. Ему, например, ничего не стоило выдать себя за бродячего мастерового или за нищенствующего монаха, исповедника горных пастухов, а то и за какого-нибудь странствующего художника или даже беглого солдата. И пока чиновники в соответствии с зазубренными ими правилами, на основании ошибочных предположений путались в ложных следах, выискивая преступников среди простого народа (который они толком-то и не знали), проворный Круди уже успевал побывать всюду, где надо, и все разнюхать! Распутав такое, пусть самое сложное, дело и описав его затем подробнейшим образом, он пересылал свой протокол следователю: «Привет вам от Кальмана Круди. Преступление же было содеяно тем-то и так-то».

Один подобный случай и выдвинул в число знаменитостей доктора права Спевака, снискав ему славу лучшего следователя во всей Австро-Венгерской империи, так что на него обратил свое благосклонное внимание сам почтенный барон Бах *. О, если дьявол не спит (а он не спит, более того, он будет бодрствовать двенадцать лет кряду *), господин Спевак сумеет еще высоко вскарабкаться по служебной лестнице! Поэтому нет ничего удивительного в том, что комитатский следователь с особым почтением относился к Кальману Круди, и всякий раз, когда разбойничий атаман оказывался в затруднительном положении, добродушный следователь плутовато бормотал себе в бороду: «Белены объелся я, что ли? Как же, стану я сажать в тюрьму своего лучшего сыщика!»

Вот на какой солидной основе зиждилась карьера Кальмана Круди! И недаром его имя было окружено ореолом славы и почета. Из окрестного населения на него, например, никто не обижался, в том числе, вероятно, и уже известные вам молодицы — любительницы ходить по грибы. Круди щадил крестьян, а те — его. С дворянами же он и вовсе обходился по-свойски. Приглянется ему, бывало, какое-нибудь именьице, так он вызовет его хозяина потихоньку за ворота или к овину да напрямик и скажет ему: «Братец (или ваша милость — в зависимости от их прежних друг с другом отношений), выдайте моим бетярам немножко ветчины, кусок сала побольше да пять форинтов. А то у нас уже все запасы к концу пришли».

Таким вот честным сбором налогов и жила его шайка. И редко кто отказывался платить ему. Это считалось даже неприличным. Как-то, например, один наш барон пожаловался Ференцу Деаку, что на троицу под вечер к нему наведались разбойники Кальмана Круди и потребовали выдать им вина и двадцать форинтов, пояснив, что сам Круди лишь потому не пожаловал, что боялся перепугать и без того хворую баронессу.

— Ну, и как же ты поступил? Дал? — спросил барона Ференц Деак.

— Разумеется, нет!

— И что же сделали бетяры?

— Ничего, ушли восвояси.

Тут старый Деак рассердился и даже накричал на магната:

— Выходит, Круди — порядочнее тебя!

Пристыженный Деаком магнат был не кто иной, как прожигатель жизни барон Антал Балашша, обитавший в замке, что красуется на вершине утеса Кеккё. Разумеется, не из скупости отказал он разбойнику в двадцати форинтах: деньгами барон сорил направо и налево. Просто были у него свои особые причины не любить Круди. Впрочем, толком никто ничего не знал, — все больше гадали.

— Видно, юбка какая-то здесь замешана!.. Что ж, вполне возможно. Почему, например, не могли по ошибке забрести во владения друг к другу лихой молодец и магнат? Ведь и Балашша в своих похождениях не брезговал крестьяночками. Ух, какой волокита был этот Балашша! С другой стороны, и на Кальмана Круди, парня стройного и красивого, заглядывалась не одна барынька.

А кроме того (возможно, здесь-то как раз и зарыта собака!), была у барона любовница — певица венская, которую он от всех окружающих прятал в своем охотничьем замке, на опушке Рашкинского леса. У Круди тоже была возлюбленная — молодушка дивной красоты, жена новинского чабана Юдит Пери. Путь барона к его охотничьему замку проходил мимо Новинской овчарни. А Круди, направляясь к своей крале в Новинку, никак не мог миновать баронского охотничьего замка… И разве не могло однажды прийти кому-нибудь из них в голову: «И чего это я езжу так далеко, когда то же самое лакомство сыщется для меня и поближе?» А то, может статься, подмигнул пригожему молодцу озорной глаз из окна, из-за полуприподнятой шторы или из-за цветка розмарина: «Эх, и дурак же ты будешь, коли мимо проедешь!»

Ведь женщины, ей-ей, странные существа!

Но все это только досужие предположения, догадки, сорная трава, выросшая в деревенских умах, не слишком утруждающих себя размышлениями. Достоверно было только одно: барон отказал Круди в двадцати форинтах.

— С разбойниками не вожусь! — отрезал он.

А Кальман Круди на эти слова так ответствовал:

— Тогда пусть господин барон прикажет выкинуть из кеккёйского склепа кости всех его предков… (Тонкий намек на то, что род Балашшей в свое время возвысился именно благодаря разбою!)

Слух об этом обмене любезностями распространился по всей округе. Барон, рассказывают, пришел в ярость, когда ему передали столь оскорбительный ответ разбойничьего атамана.

— Своими руками изловлю негодяя! — пригрозил он. — Где бы он мне ни повстречался. И передам в руки властям!

— Ну, что же, — согласился Круди, как уверяют некоторые. — Ничего не поделаешь, придется мне как-нибудь нанести его сиятельству визит вежливости.

Оба они были люди упрямые. Слова на ветер бросать не любили. Так что тут дело пошло всерьез. Кое-кто прямо говорил: «Ну, Круди, держись! Нашла коса на камень». Другие же придерживались иной точки зрения. Иштван Фильчик, например, говорил: «Я за Круди не боюсь. Вот посмотрите, его верх будет! Ставлю мою шубу в заклад против одной медной пуговицы: сдерет он еще подать с нашего барончика».

Всю зиму, а то и дольше, только и было разговоров, что об этом. Ведь наш край беден не только большими, но даже и самыми малыми событиями: мирно плетет свои сети паук, птички песни прошлогодние на деревьях распевают, старушки старые сплетни на новый лад перекладывают.

Случилось как-то (если память мне не изменяет — в конце зимы, а может быть, уже и весной), что барону понадобились деньги. Правда, у барона и до этого встречались денежные затруднения. И не только зимой, а и во все прочие времена года. Но до сих пор ему кое-как удавалось решить вопрос, хоть и не тем остроумным способом, что применил когда-то его предок Меньхерт, который однажды приказал поснимать с сельских церквей медные колокола и начеканил из них «серебряных» талеров. Если же какой строптивец не желал признать медь за серебро или пусть даже и признавал, но отказывался брать его в счет оплаты, такому наемники барона тотчас же рубили голову. Словом, прежний способ при всех его достоинствах был слишком уж сложен. Куда проще вексель! Человек берет самый обыкновенный клочок бумажки, пишет на нем какое-то число форинтов, и бумажка в самом деле обращается в это количество форинтов — в руках ближайшего еврея-ростовщика. Очень просто — не правда ли?! Плохо одно, — что по прошествии известного времени разве только евреи, жившие за тридевять земель от имения, решались на совершение такого чуда, а потом и они отказались. И еще в одном новый метод уступал старому: перелитые на деньги колокола уже никогда больше не пытались вернуться к господину Меньхерту, а эти дурацкие бумажки все до одной возвращались к барону.

Вот и сейчас так получилось: возвращавшиеся бумажки-векселя просто одолели Балашшу, а между тем для Мими, дамы из Рашкинского леса, требовалась тьма золота; и что она только с этим золотом делала: растопив, вместо супа, ложкой хлебала или отсылала кому?!

А откуда было брать деньги Балашше? Жгучий вопрос. Евреи-ростовщики больше не давали. Поискать какого-нибудь чудака? Так ведь есть же и такой! Да и как не быть чудаку в нашем великом отечестве? Мими даже адрес его припомнила:

— Слышь, барончик? А я знаю, где можно денежками разжиться…

— Где же?

— А ты возьми да и продай твой знаменитый судебный процесс…

— Отличная идея! Если бы только этот сумасшедший согласился купить его.

— Напиши ему письмо, предложи…

— Написал бы я, если б не лень моя: до смерти не люблю писать писем.

Услышав такой ответ, Мими тут же отвесила барону своей дивной белоснежной ручкой ласковую пощечину.

— Ах ты, мой миленький ленивчик? Так вот, до тех пор, пока ты не напишешь этого письма, не получишь от меня ни одного поцелуя!

— Да ведь неловко: торговаться надо…

— Ну, тогда мы назначаем великий пост, мой дружок. Строжайший пост!

— Не дурачься, Мими. А ну как я скомпрометирую себя этим!

Мими же в ответ только ножкой притопнула: «Нет, напишешь!» Мигом принесла она чернил, бумаги, и барон с тяжелым вздохом покорился.

— Ладно уж, диктуй!

Изогнув свой гибкий, упругий, как сталь, стан, Мими наклонилась к барону и сама продиктовала письмо.

Оно было адресовано некоему магнату из Эстергомского комитата, который в то время скупал судебные процессы по всей Венгрии. Это был странный маленький человечек, владелец огромного состояния, которое он проматывал на ведение всяческих тяжб. Тяжбы были его единственным увлечением. Неопределенность исхода в судебных процессах волновала его с такой же силой, с какой азарт охватывает игрока в карты или на бирже. Он затевал тяжбы, какие только мог. А чтобы хлопот было побольше, он скупал еще и чужие процессы. Шесть-семь адвокатов, находившихся у него на постоянном жалованье, день-деньской без отдыха вели переговоры, строчили запросы, ответы на запросы и апелляции на уже состоявшиеся решения судов. Сутяжничество постепенно стало его подлинной страстью, так что, однажды оказавшись случайно без единого повода для новых тяжб, он пожертвовал обоим местным священникам — католику и евангелисту — на нужды их церквей по сто форинтов. Когда же попы явились к управляющему с расписками за деньгами, тот, придравшись к каким-то им же самим выдуманным «ошибкам», вычел у одного пятьдесят, а у другого тридцать форинтов. Разумеется, священники поспешили к магнату с жалобой на его управляющего, который «столь нагло разрушает благотворительное здание, воздвигнутое добротой его милости во славу божию».

Чудаковатый магнат весело улыбнулся в ответ и, довольно потирая руки, посоветовал жалобщикам:

— А вы в суд, господа, на него подайте. Да-с, в суд!

Однако среди сотни его тяжб у него еще не было столь интересного дела, как процесс барона Балашши из-за некоего имения в комитате Фейер — дела с политической подоплекой и многочисленными пикантными подробностями о многих дамах из славных аристократических фамилий. Этот-то процесс и хотел во что бы то ни стало заполучить в свою коллекцию наш сутяжник.

Много раз уже, прощупывая почву, спрашивал он у Балашши:

— А не продал бы ты мне свой процесс, тезка?

Об этом-то «деле» и вспомнила теперь Мими. (Ведь женщины убирают в свою корзинку для рукоделия всякий лоскуток и умудряются удерживать в памяти любое, мимоходом брошенное слово.) И вот теперь эта мысль пришла как нельзя кстати. Письмо было отправлено, а вскоре прибыл и ответ: «Куплю, если отдашь дешево».

Еще бы не отдать дешево! Ведь процесс — это всего лишь надежда. И если землероб готов весной по дешевке продать свою надежду на урожай, который он мог бы снять осенью, — почему же ему, барону, не уступить подешевле свою надежду на окончание судебного процесса, который адвокаты способны затянуть хоть до конца света? Вот если бы деньги по этому процессу можно было взыскать тотчас же, немедленно, — цена ему была бы миллион, не меньше. А так, при полной неопределенности исхода дела, он стоит не больше ста тысяч. Между Кеккё и Бела произошел обмен двумя-тремя письмами, и стороны довольно быстро договорились о цене, а также о времени передаче актов и денег, каковая должна была состояться в дни очередной ярмарки в Дярмате. Бог лишь изредка снисходит к мольбам бедняков, зато дьявол готов ради богача хоть в омут.

Продажу своей тяжбы Балашша надеялся сохранить в тайне, — «Смотри и ты, Мими, не проговорись об этом ни одной живой душе!» — чтобы о сделке как-нибудь не пронюхали кредиторы. «Даже Беньямину Сабо, моему управляющему, не стоит говорить об этом», — решил Балашша и попросил его только привезти документы по процессу. Якобы на предмет их изучения.

В назначенный день барон велел оседлать лошадь, набил бумагами ягдташ, а в кобуры седла засунул два пистолета с нарезными стволами.

— Рехнулся, что ли, хозяин-то? — недоумевали слуги на замковом дворе. — На охоту едет с ягдташем, а без ружья?!

Выдалось великолепное весеннее утро, когда барон на своем пегом скакуне отправился в комитатскую столицу. Обступившие шоссе цветущие акации наполняли воздух своим ароматом. Да и сама дорога в этот час тоже не была скучной. Ведь сегодня на ее змеящуюся серую ленту выползло все, что было вокруг живого и способного передвигаться. И поэтому, насколько хватал глаз, дорога была заполнена людьми, спешившими на ярмарку. Тарахтя, катились по ней громадные ломовые телеги, груженные дровами, каменным углем, досками, пшеницей, бочками. Кое-где, словно ожившие вдруг скирды, по тракту ползли возы с сеном. Вон старушка-крестьянка гонит на рынок поросенка, а этот вот бедняк — рыжую коровенку.

А сколько маленьких трагедий ежеминутно разыгрывалось на этой дороге! Но, к счастью, есть здесь и трогательно-радостные картинки. Вот шагает рядом со своей мамой красавица Аннушка. Сегодня на ярмарке ей купят приданое: сапожки с рантом, молитвенник за одну крону, шелковую косынку, расшитый цветами полушубок и… ой, чуть не забыл! — венок свадебный, из восковых цветов. Словацкие телеги с проворством черепахи ползут по дороге: в них впряжены малорослые, с развесистыми рогами волы, а кое-где и коровы. Поэтому тем, кто едет на повозках, ничуть не трудно весело болтать и шутить с шагающими рядом, по обочине, пешеходами. Зато палоцы мчатся по дороге, словно ветер, на своих красавцах рысаках, обгоняя друг друга и на скаку выкрикивая всякие гадости в адрес лошадок своих соперников. Вот едет Даниель Курлик, кондитер из Кеккё. Он везет на ярмарку две большущие скрыни пряников, испеченных в форме сердечек, детских колыбелек, гусаров. У Курлика самое поэтическое изо всех занятий ремесло, существующее целиком за счет любви. Потому что пряники сердечком покупают для девушек, колыбельки — для молодиц, а гусаров и для тех и для других. Пряники какой-либо иной формы нынче спросом не пользуются.

Богатые мастера, вроде портного Яноша Бочко из Кюртёша или Матяша Капора — эстергайского сапожника, везут свои творения в островерхих сундуках, на крышках которых важно расселись благоверные супруги наших мастеров. Здесь же, на повозках, виднеются и составные части будущей рыночной палатки. Мастеровые же победнее, как, например, Иштван Фильчик, плетутся по обочине дороги пешком, повесив на шею пару новых, отменной работы сапог. У Фильчика еще нет ни повозки, ни сундука, ни женушки. Но на сундуке Матяша Капора, возле супруги мастера, сидит некая особа (Жужика, дочка эстергайского псаломщика), которая, если господу богу угодно, будет когда-нибудь стирать Фильчиково белье.

Вот почему сапожник так обиделся на небрежное приветствие прокатившего мимо на телеге Капора:

— Эй, Фильчик, привет!

Фильчик чуть со стыда не сгорел от такого оскорбления и тут же принялся изобретать хитроумнейшие планы, как бы отомстить Капору. Между тем он то и дело поглядывал на дорогу: не нагонит ли его кто-нибудь из знакомых, который мог бы пригласить Фильчика к себе на телегу. А уж о том, чтобы его пригласили, Фильчик позаботится. Но кто это там, в зеленой господской бричке? Это катит на тройке храпящих рысаков Ференц Хорвати, мулиньский управляющий. Правда, он не один, рядом с ним сидит еще и волостной писарь Холеци. Но не беда, найдется в их экипаже место и для Фильчика! Поэтому, когда бричка поравнялась с сапожником, он громко окликнул седоков:

— Эгей, ваша милость, постойте!

Управляющий заметил мастера и приказал кучеру придержать лошадей.

— Что вы хотели нам сообщить?

Молодой мастер (Фильчик, о котором я в свое время уже писал как о старике *, в дни описываемых здесь событий был еще молодым, веселым и добрым малым лет тридцати) тут же принялся на чем свет стоит ругать своего попа:

— Вы только подумайте, что вытворяет этот хомяк в сутане!

Хорвати, как истый протестант, страстно ненавидел католических попов и страх как любил делать им всяческие неприятности. Поэтому он сразу же заинтересовался.

— Поп? Ну, что он там опять натворил?

— А вот что, ваша милость. Знаете вы Дёрдя Суханского?

— Как же! Лет десять тому назад он у меня резчиком по дереву работал.

— Представьте себе, наш поп вот уже шестой день отказывается его хоронить.

— Черт побери! Шестой день?! Интересное дельце. Да как же это церковная община-то терпит?

Фильчик потупил свою косматую голову.

— А что же тут поделаешь?

— Ах он, такой-сякой! — распаляясь, воскликнул управляющий и гневно засверкал очами. — Безобразие! Об этом нужно будет доложить куда следует. Скандал поднять на всю Венгрию. Вы вот что, Фильчик! Садитесь-ка ко мне в экипаж да расскажите обо всем поподробнее!

Фильчик взобрался в коляску. Но, достигнув своей цели, он моментально переменил тон, словно тема, так разбередившая управляющего, вдруг надоела ему; теперь он стал скучающе пожимать плечами, отчего висевшие у него на шее кордовской кожи сапожки покачивались из стороны в сторону.

— А, пустяки это все! — пренебрежительно заявил Фильчик. — Стоит ли об этом рассказывать?

— Как? — запальчиво воскликнул управляющий. — Это, по-вашему, пустяки? Самоуправство и возмутительное хамство, подлежащее наказанию! И что же он говорит?

— Говорит, что канон не позволяет, — безразличным голосом отвечал Фильчик, беспокойно ерзая на неудобном переднем сиденье.

— Канон? Хотел бы я, черт побери, взглянуть на этот канон. Нет, не может быть. Есть, вероятно, какая-то другая причина…

— Возможно, — лениво протянул Фильчик.

— Может быть, Суханский в лютеранство перешел?

— Не-ет…

— Самоубийством покончил?

— Ну, что вы!

— Не ходил исповедоваться?

— Бог весть…

— Но ведь поп-то ссылается хоть на какой-нибудь предлог? Почему он отказывается хоронить?

Фильчик улыбнулся ехидно, как это делают великие юмористы, и с наивной, глуповатой миной выпалил:

— Одна-то причина есть, господин управляющий. Ведь этот самый Суханский не умер еще.

Тут писарь Холеци так расхохотался, что от смеха у него даже слезы на глаза навернулись.

— Ну и шельма ты, Фильчик, черт бы тебя побрал!

Управляющий же Хорвати просто рассвирепел от глупой выходки сапожника и в первый миг хотел попросту вышвырнуть его из экипажа, но тут же одумался, найдя, что приличнее будет принять все за шутку.

Поэтому он тоже улыбнулся и, хлопнув Фильчика по макушке, констатировал:

— Молодое вино бродит у тебя в котелке, сынок.

— Пройдоха, — заметил Холеци. — Пешком не хочется ему шагать, вот он и придумал, как к нам в коляску забраться.

Фильчик состроил покаянную рожу.

— Ваша правда, господа, — признался он. — Болен я. Все тело как в огне горит. А так попроситься, подвезите, мол, — неловко. Между тем я ведь едва на ногах стою. Сапоги вот эти будто в шесть пудов весом сделались. Думал уж, не донесу их. Упаду где-нибудь. А надо, хоть умри, к сроку поспеть к заказчику.

— Куда это?

— В загородный лес, у девятого дуба к востоку…

— Как, как?

— Туда нужно доставить…

— Под дерево?

— На дерево, на сучок велено повесить.

— Гм, а как же деньги за работу?..

— Также посредством дерева будут выплачены.

— Да что ты говоришь?!

— Согласно договору причитающиеся мне деньги, семь форинтов серебром, должны находиться в птичьем гнезде.

Деловые разговоры Фильчик всегда вел на этом удивительном «коммерческом» жаргоне.

— Что-то очень уж загадочно все это, — усомнился управляющий, опасавшийся нового подвоха. — Выходит, твой клиент и незнаком тебе совсем?

— Как же? Знаком! Кальман Круди. Это он сделал заказ.

— Ах, вон оно что! Ну конечно! Круди, он может такое выдумать. Все понятно!

— Погоди-ка, Фильчик! Что-то ты нескладно говоришь? Эта же дамские сапожки — смотри, какие крохотные! — сделал вдруг открытие Холеци.

— Так точно! — подтвердил мастер, не без гордости взирая на свое произведение. — Отличные сапожки. Как-то ночью Круди приносит мне бархатный башмачок и требует, чтобы я по нему колодку для сапожек изготовил…

— Бархатный башмачок? Черт побери, кто же в здешних краях ходит в бархатной обуви?! — Управляющий, постукивая крышкой своей пенковой трубки, задумался. — Бархатные башмачки есть только у нашей баронессы, да, пожалуй… — Он не договорил и, ударив себя по губам, оборвал фразу.

— Знаю, кого ты имеешь в виду, — промычал писарь.

— Молчи ты, молчи. Я подумал о «лесной фее», Холеци! Но ведь это невозможно. Как же смог Круди-то к ней подобраться?

— Очень даже просто, — стоял на своем Холеци. — Черешенка, которую однажды скворец отведал, петуху уже сама собой в клюв свалится.

— Что верно, то верно! Скворец, говоришь? И петух! А хороша черешенка-то! А? — Управляющий прищелкнул языком. — Воздушное создание! А? Что скажешь, Холеци?.. Сколько пальцев дал бы ты за нее на отсечение? Эй, Фильчик, свят-свят, что с тобой?!

Глаза сапожника дико вращались в орбитах, губы дергались, а из груди вырывались страшные хриплые звуки.

— Конец мой пришел! — простонал тот в ответ. — Ох, умру сейчас! Будто огонь по жилам разливается. Сейчас всех перекусаю! Гам! — зарычал он и угрожающе заскрежетал зубами.

— Может быть, остановимся, ополоснем его свежей водичкой?

— Нет, нет, ни за что! Боюсь я воды!

Управляющий и Холеци многозначительно переглянулись.

— А давно ты так плохо себя почувствовал?

— Вчера уже мне было не по себе. Больше поэтому я и в город-то иду. Хочу тамошнему доктору показаться. А сегодня мне совсем скверно. И ведь укусила-то она меня неглубоко, будто ногтем кто царапнул.

— Укусила? Кто? — испуганно закричали в один голос Хорвати и Холеци.

— Как «кто»? Разве я еще не сказал вам? Собака Мельникова! Позавчера.

Этих слов обоим перепугавшимся господам было больше чем достаточно. Словно ветром сдуло их, — с такой поспешностью выпрыгнули они из коляски.

Кучер сперва и не заметил ничего. Обернулся только, когда услышал доносящийся откуда-то непривычно издали голос своего барина:

— Погоняй, Янош! Вези его поскорее к лекарю! — А Яношу — что? Он знай себе погоняет.

Фильчик же только и дожидался, пока управляющий и нотариус скроются из виду, — а потом с усмешечкой перебрался на заднее сиденье, да и развалился там с довольным видом, как какой-нибудь исправник, еще и закурил, словно турок. А когда франтоватая барская упряжка проносилась мимо тарантаса его конкурента, эстергайского сапожника, — Фильчик ехидно кинул:

— Привет, Капор! Что передать-то на ярмарке в Дярмате?

Грубовато шутит наш народ. Не теми тонкими, натасканными из французских книг остротами, которые писатели подчас вкладывают в его уста. Не поет он и бесконечных народных песен, как это изображается в пьесах. Веселое расположение духа проявляется у него на свой лад, порою глупо, порою грубо — как когда получится…

Барон Балашша всю дорогу забавлялся созерцанием этих веселых пестрых картин. Повсюду, где бы он ни проезжал, люди сердечно приветствовали его. В нашей округе любили этот древний и могучий род. Балашши иногда делали фальшивые деньги, но фальшивой политики не вели никогда. С этим краем их связывала память многих веков. Каждые руины замка, каждая легенда когда-то так или иначе были связаны с их именем. Места всех старинных битв (а у нас ведь в любом селе когда-нибудь да происходила какая-нибудь битва) народная фантазия населила закованными в латы рыцарями из рода Балашшей.

Вот на Палойтайской скале отпечатались чьи-то маленькие следы. «Это ножки барышни Балашша, обутые в шелковые башмачки, ступали здесь когда-то», — говорили люди. В одном месте разлившийся в половодье Кюртёш выплеснул на берег множество плоских отшлифованных камней: это-де обратившиеся в простую гальку фальшивые деньги Балашшей. Все, все принадлежало здесь им, даже сердце народа!

Между тем было в роде Балашшей много и дурных людей, беспощадных тиранов. Но, запорошенные пылью времен, и они постепенно подобрели в памяти людей. Вот ведь и отец нынешнего барона был самым настоящим деспотом. Но те, кого он порол, насиловал, уже никогда не придут с жалобой на него. Они давно спят на окрестных кладбищах. А на долю тех, что в наши дни живут в этих краях, сохранились лишь легенды и добрая память о былой роскоши Балашшей. «Эх, — вздыхают они, — совсем другое дело было в старину. И соль-то тогда была солонее! Вон он скачет, Антал Балашша, на своей гнедой кобылке, подобно какому-нибудь пруссаку-арендатору или городскому писаришке, взявшему на воскресенье у кого-нибудь напрокат верховую лошаденку. А посмотрели бы вы этак годков десять — пятнадцать тому назад на старика барона, как он выезжал в Дярмат! Восемь гусаров скакали впереди кортежа. За ними два фонарщика, тоже верхом. А затем уже на четверке цугом — сам Балашша. Возле коляски его, по обеим сторонам, вышагивали два пеших скорохода (им, говорят, для легкости бега фельдшер еще в детстве вырезал из икр какие-то там толстые жилы). А за повозкой скакали еще восемь гусаров, и доломаны их так и сияли золотом да серебром!»

И несмотря на весь этот блеск и роскошь, был старый барон человеком простым, жил с народом, говорил только по-словацки, а венгерского языка как следует и не знал. Где уж было ему дружбу с аристократами водить, — те ведь квакали по-немецки и попросту высмеяли бы барона. Поэтому жил он, запершись в своем замке, этаким маленьким царьком. Девять пушечных выстрелов возвещали округе, что Балашша садится за трапезу. На прогулку его сопровождали двое гусаров с саблями наголо, а впереди шагал герольд с гербом Балашшей, турьей головой, на груди и трубил в рог, предупреждая, чтобы все живое убиралось с дороги вышедшего погулять барона. Один раз у старика Балашши из-за этого его обычая даже неприятности вышли с комитатскими властями: какой-то священник, спешивший к умиравшему, не пожелал уступить барону дороги, а один из гусаров так рубанул его саблей по правой руке, что поп святые дары на землю уронил. Такой поступок считался превеликим святотатством, но в ответе за него остались одни комитатские власти: сказать слово против бога они не могли, а против Балашши не смели!

И все же, хотя был старый барон человеком тяжелым на руку и отличался многочисленными причудами, наивный народ сохранил добрую память и о нем, потому что все, что родилось на баронских полях, он и растрачивал среди местного люда.

К нынешнему же барону, хоть он и мухи не обидит, народ относится холоднее. Признают люди: добр и мягок их барин, что тебе каравай свежеиспеченного хлеба, да только вкушают от этого каравая жители других краев…

Старик, тот совсем по-другому поступал. Не ездил он ни в Пешт в карты проигрываться, ни в Вену за любовницами. Да и к чему, если вокруг столько своих красавиц, словацких девушек? А приедет он, бывало, на дярматскую ярмарку! Вот уж когда начиналась не жизнь, а малина для мастерового люда. В особенности после того, как барон овдовел! Заглянет, скажем, к скорняку Крипушке, у которого в его ярмарочной палатке целым штабелем лежат штук сто расшитых тюльпанами да гвоздиками женских полушубочков.

— Ну, как, — спрашивает барон, — идет торговля, Крипушка?

Крипушка, тщедушный чернявый мужичок (года три тому назад, если мне память не изменяет, помер он), славился далеко вокруг своими расшитыми тюльпанами. Скорняк, как завидел барона, шапку с головы и скромно так ответствует:

— Плоховато, ваше сиятельство, плоховато!

— Ну, а красивые-то шубки есть у тебя?

— Найдутся. Штук сто десять будет.

— И почем же отдашь ты самую красивую?

— Десять форинтов за любую по вашему собственному выбору, ваше сиятельство.

— Ну, а самую плохую, по твоему выбору?

— За восемь форинтов уступлю.

— Ну так вот что, Крипушка, грузи-ка ты на телегу все сто десять твоих полушубков и сегодня же вечером привози их в Кеккё! А заплачу я тебе за них по девяти форинтов за штуку, одним чохом. Ведь среди них есть оба сорта: и те, которые ты: сам выбрал бы, и те, что мне понравились бы!

Сказав так, барон, довольный своим остроумным подсчетом, залился, будто ребенок, заразительным смехом.

Можете представить себе, как негодовали девушки и молодушки, пришедшие в этот день в палатку Крипушки, чтобы купить себе полушубок, когда мастер своим приторно-певучим голосом сообщал им:

— Были у меня, мои душеньки, такие полушубочки, что лучше и не надо! Да только все их скупил для себя барон Балашша…

Это было тяжким ударом для красавиц. Имелись в округе, конечно, и другие скорняки, но действительно красивую шубку можно было купить у одного только Крипушки. Его работу по дивной вышивке узнавали еще издали: просто верить не хотелось, что не живые это цветы, — таким воздушным, нежным и ярким казался каждый их лепесток. Шил шубки и кеккёйский меховщик Шамуель Петраш, но его изделия и покроем и отделкой отличались от Крипушкиных, как земля от неба. Полушубки работы Петраша годны были разве что девушкам победнее; они отлично защищали от холода, но вот уж парню понравиться в таком полушубке было просто невозможно! Одним словом, шубки Крипушки — это модный и красивый наряд: они были как-то по-особенному скроены в талии, и когда девушка шла в такой шубке, стан ее и бедра так очаровательно покачивались из стороны в сторону, что просто глаз не оторвать. Люди, знающие толк в красоте, утверждали, что Крипушка — великий художник и когда он однажды умрет, никто уже не сможет шить таких изумительных полушубочков. «Вот увидите, — уверяли они, — после смерти Крипушки шубки его работы, как вещи редкостные, по двойной цене будут продаваться!..»

Однако Балашша, как видно, не разделял такой точки зрения, потому что вечером, как только к нему во двор на большой телеге привезли гору женских шубок, тотчас же отправился к кеккёйскому скорняку Петрашу и сказал ему:

— Ну что, старый хрыч? Барином тебя сделал!

Но Петраш даже перед бароном не собирался изображать покорности на своем лице. Он от рождения был человеком грубым (жив он и по сей день и все такой же грубиян!), поэтому сразу же напустился на барона Балашшу:

— Совести у вас нет, ваше сиятельство! Своего собственного раба перед чужими людьми унижаете. Никогда бы о вас такого не подумал!

Балашша же только улыбался загадочно, как принято говорить — про себя.

— Болван ты, Петраш, ничего не понимаешь. Да ведь я помочь тебе хочу!..

— Покорнейше благодарствую, — насмешливо отозвался Петраш. — Чтобы мне помочь, вы покупаете у Крипушки сотню полушубков! Уж не мне ли вы их все продать собираетесь, ваше сиятельство?

— Нет, такой глупости я не сделаю, сынок. А придумал я кое-что другое, поумнее и получше. Такое, что тебе определенно на пользу пойдет. Погоди, будешь ты еще меня благодарить!

— Едва ли, — с горечью в голосе усомнился Петраш. — Если вы, ваше сиятельство, думаете, что отныне мои шубки лучше пойдут, то вы ошибаетесь. Бабы — существа глупые. Те из них, кому сегодня не досталось Крипушкиных шубок, все, как одна, у него же заказали. И они согласны прождать хоть месяц, но моих шубок все равно покупать не станут. Вон она, моя работа. Все до единой назад привез!..

И скорняк с ожесточением принялся пинать ногами полушубки, которые его подмастерье аккуратной стопкой сложил у стены.

— Ну-ну, Петраш. Не горячись, пожалеешь, — остановил мастера барон. Протянув своему гайдуку вместительную пенковую трубку, чтобы тот набил ее, Балашша уселся в большое кожаное кресло, много лет назад доставленное сюда из замка по его приказу. Дело в том, что к числу многочисленных развлечений барона относилась и послеобеденная трубка, выкуренная в скорнячной мастерской, и спор с грубияном Петрашом, которого он, по-видимому, любил. — Вы, мастера, — продолжал барон, — лопаете одну картошку, а думаете: умом только мужик богат, а у барина его нет. Так вот я докажу тебе, что у барина ума побольше вашего. Да ты не скаль зубы-то, а то мигом по роже съезжу! Говорю я тебе, Петраш, что отныне твои дела великолепно пойдут, а эти вот полушубки ты даже еще дороже продашь, чем Крипушка свои знаменитые. Пусть меня мухи загадят, если не случится по-моему!

При этом барон скроил такую глупую рожу, словно в голове у него и вправду не нашлось бы и капельки ума.

Прищелкнув мясистыми пальцами, старый Балашша воскликнул:

— Эх, братец ты мой милый! Опять, вижу, головой качаешь? Хорошо, бес с тобой! Давай об заклад биться, что я окажусь прав. Идет?

— Смотря что я дам и что могу получить…

— Получишь ты от меня в любом случае… Если через год люди не станут покупать твои полушубки охотнее Крипушниных, проиграл я. В таком случае ты получаешь от меня двенадцать телок. Собственноручно можешь отобрать их из моего гурта. А если твои шубы пойдут отныне лучше, — ты проиграл. И за это опять же ты получишь от меня… двенадцать палок. Причем я сам выберу, кто их на твоей спине отсчитает.

— Вот моя рука! — угрюмо проворчал скорняк.

Хитер, горазд на выдумку был покойник барон. И дьяволу такого не изобрести, что он иногда выдумывал. Вот ведь и эта история с шубами. Иному она может показаться глупой выходкой богача-помещика, а на самом деле это была хитро задуманная озорная проказа. Эх, шубки, шубки! Долго еще их потом вспоминали, да, верно, и через сто лет не забудут.

Сложили шубки в комнате, находившейся между спальней и ванной комнатой барона. Балашша прозвал эту комнату «кожухариумом» (кожух по-словацки означает — полушубок). И немного погодя «кожухариум» начал действовать. Свои послеобеденные прогулки барон отныне совершал во время прополки овощей по огородам, в сенокос ходил в луга, по воскресеньям — в церковь, где каждый раз высматривал себе самую красивую молодушку (или для разнообразия девушку) и без обиняков велел передать отцу или мужу избранницы:

— Есть у меня в подарок для Жужики шубка. Пусть она сама придет в замок выбирать.

Слово барина было равносильно приказу, редко кто из крестьян осмеливался ослушаться.

Пестрые мотыльки идей равноправия находились в ту пору еще в зародышевом состоянии. Поступок барона был и безнравствен и жесток, но таковы уж были нравы тех времен, что люди попросту не замечали в этом привкуса жестокости. Разве мог знать простой народ, что и барская власть — не безгранична?! Да этого, впрочем, не знал и сам невежественный барин. Молодые барчуки говорили между собой о «jus primae noctus»[58] сквозь смех, весело опрокидывая один за другим серебряные кубки. Словом, они не считали это «право» тем великим оскорблением, в какое оно позднее выросло в рыцарских романах. Некоторые почитали его даже за своего рода честь, которую барин оказывает простой крепостной крестьянке.

В тех же случаях, когда у Балашши возникали какие-либо осложнения, в качестве посредницы у него всегда выступала его ключница — вдовушка Шафраник. Это была истинная дочь Евы: в ней уживались бок о бок один ангел и штук шестнадцать чертей. Ухватками и хитростью этих последних она умудрялась заполучить для своего барина любую женщину, какую бы он только ни пожелал, но сама вдовушка барону больше не нравилась, хотя все еще была и красива и стройна, словно гранатовое деревце.

В Кеккё поговаривали, что теперь ею интересуется Петраш и что бабонька тоже только на него одного и смотрит ангелом.

Что было между ними на самом деле — сказать трудно; однако Петраш всякий раз краснел, едва с ним заговаривали о вдовушке. С другой стороны, и тетушка Шафраник вела себя подозрительно, поскольку барон часто находил свою большую подзорную трубу, которая была установлена на башне и с помощью которой он по вечерам смотрел на звезды, — повернутой в сторону петрашевского двора.

— Что за новая комета могла появиться у Петраша? — ворчал барин. — Слуги, дознайтесь-ка, кто, кроме меня, пользуется моим телескопом!

И слуги в конце концов выследили, что, когда барона не было дома, баловалась этой трубой ключница. На этом оснований барон беспрестанно подшучивал то над вдовушкой, то над, скорняком:

— Ну, глупый скорняк, когда же ты наконец женишься?

— Не вижу в этом необходимости.

— И сердце не просит?

— Нет.

— Очень ты понимаешь, что такое необходимость! Вот заболеешь — и сгниешь, как тыква. Хворь-то рано или поздно и к тебе придет. Говоришь, не чувствуешь потребности в женщине? Дурак ты, Петраш. Есть вещи, недостаток которых видят все, кроме того, которому этих вещей недостает. И, наоборот, иные вещи кажутся нужными, а на самом деле в них нет никакой необходимости. Ведь сколько людей, например, жалуется: «Ох, мало у меня денег…», или: «нет здоровья», «нет детей», «нет сена» и т. д. На самом же деле на свете полно и здоровых людей, и детей, и сена. Зато ни от кого не услышишь: «Ох, мало у меня ума!» — хотя по-настоящему-то людей с умом ох как мало на белом свете. Вот и у тебя, Петраш, видно, мало ума, коли ты не хочешь жениться на вдовушке Шафраник. А тело у нее, наверное, белое-пребелое!

— Как будто вы не знаете? — со злобной горечью огрызнулся Петраш.

— Ослепнуть мне, Петраш, если я когда-нибудь видел его.

Вообще старый барон был очень милостив к женщинам, однажды переступившим порог его спальни. Это был наикратчайший путь в церковь под венец (хотя церковь и находилась в стороне от замка). Для таких красавиц барон сам подыскивал мужа. И, как правило, находил. Потому что словаки — умный народ: знают, отчего мед сладок и как хорошо ходить в милости у хозяина кеккёйского замка.

Да и о чем в конце концов идет речь? Упала какая-то одна крохотная жемчужинка с невестиного кокошника. Ну, подумаешь, великое дело!

Поэтому двери «кожухариума» стали все чаще открываться с медлительным и уверенным скрипом, а проходившие по коридору лакеи слышали в такие часы загадочный шорох юбок… Ох, лучше бы и не видеть и не слышать… Ну, будет назавтра в «кожухариуме» одной шубкой меньше, — так что ж из того!

Ох и шельма же был покойный барон! Знал, где сладко! И если в его годы, может быть, еще и не были написаны известные строки: «В каждый час твой не зевай, каждый час цветок срывай!» — он уже и тогда следовал этому совету, хоть и в несколько измененном виде: «На один лишь час срывай ты цветок — и не зевай!»

Для сего занятия к его услугам имелся огромный цветник. Куда ни кинь взор, от бастионов Кеккё вниз по долине Кюртёша до самой комитатской столицы, носящей имя Балашши *, простирался этот сад. И вверх по долине, до самых чащоб Лопатинского леса, — всюду жили крепостные Балашшей, обитавшие в разбросанных кучками белых мазанках.

В палоцких селах с покрытыми жестью колокольнями цвели стройные, сухощавые смуглянки, а на склонах гор и холмов — белокурые, краснощекие словачки. Если их рассматривать издали, в телескоп, то во время работы в поле они в своих красных платочках кажутся алыми маками во ржи. А уж чтоб самых красивых выбрать, нужно подойти поближе. На это есть Церкви и воскресные мессы в них. Ведь каждая из окрестных церквей считает Балашшу своим покровителем. А это обязывало барона навещать их. И как только, бывало, приглянется ему какая-нибудь красотка, избраннице тотчас передают барский приказ: «Пусть приходит за полушубком!»

Число полушубков в «кожухариуме», таким образом, с каждым днем уменьшалось. Но одновременно начала падать и их былая слава. Мало-помалу тайна «кожухариума» просочилась за стены баронского замка, слухи о нем стали распространяться все шире и шире, потому что и слуги болтали, и тетушка Шафраник, по-видимому, не очень-то старалась держать свой язык за зубами. Да и сами жертвы не отличались молчаливостью. В конце концов все как есть всплыло на свет божий, и Крипушкины полушубки сделались теперь предметом насмешек. Даже те, кто приобрел эти шубки в свое время честным путем, на рынке, теперь уже стеснялись их надевать. И если какая-нибудь стройная девушка осмеливалась появиться на люди в полушубке со знакомыми всем гвоздичками и роскошными тюльпанами, — на нее со смехом показывали пальцами.

Некоторые добрые старушки еще и на словах поясняли:

— Ай-ай, доченька! Значит, и ты уже успела побывать в кеккёйском замке?

Глупенькая девчоночка краснела, недоумевая: что бы это могло означать. Неужто такой большой грех — бывать в кеккёйеком замке?

И она до тех пор допытывалась у людей, пока кто-нибудь не объяснял глупенькой, в чем дело. После этого девушка не согласилась бы надеть своей шубки ни за какие сокровища на свете.

Вскоре никто не хотел носить их, кроме разве что нескольких богом обиженных стареющих женщин, согласных даже на дурную славу, лишь бы хоть кому-нибудь понравиться. Вот как закатилась звезда шедевров Крипушки!

А ровно через год, на Михайлов день, возвратившись домой с ярмарки, меховщик Петраш заявился под вечер к кеккёйскому барону.

— Ну, что хорошего скажешь, дорогой братец?

— Пришел, ваше сиятельство, причитающиеся мне двенадцать палок получить.

— Гм! И как же прошла ярмарка?

— Продал я свои полушубки. Все до единого!

— А Крипушка?

— В слезах домой отправился.

— Вот видишь! Говорил я тебе, осел ты этакий? Ну, скажи теперь сам: кто ты есть?!

— Я есть осел, ваше сиятельство!

— Вот теперь верно! Ну что ж, пошли во двор!

И Балашша распорядился принести колоду для порки из дровяного сарая.

— А ну-ка ложись, дорогой братец…

Петраш без возражений подчинился. Хозяин был своему слову: задолжал — плати.

— Позовите сюда Шафраник, — повелел барин. Лежавшего на колоде мужчину передернуло. От стыда он зубами заскрежетал. Надо же было, чтобы именно вдовушка Шафраник видела его в таком виде!

— Ваше сиятельство, — проворчал он глухо, — этого не было в уговоре.

— Не пищи, братец Петраш! Уговор был, что палача я сам по своему выбору назначаю. Вон она уже и идет, твоя Шафраник!

Вдовушка, запыхавшись, спешила к ним из кухни, как была — в белом переднике, раскрасневшаяся, с засученными по локоть рукавами. (Тело и руки у нее все еще были красивы.)

— А ну, душенька Шафраник, возьмите-ка прут да отмерьте ему двенадцать горячих.

Петраш взревел:

— Бабе порку поручать?! Да уж лучше велите меня пороть самому здоровенному из ваших гайдуков и не двенадцать розог — а двадцать четыре!

Вдовушка тоже чуть не обомлела, признав в растянувшемся на колоде человеке Петраша. Глаза ее наполнились слезами, мягкое сердце не выдержало.

— Не могу я этого сделать, ваше сиятельство. Лучше велите мне самой голову отрубить! — воскликнула ключница и с неожиданной решимостью бросилась на колени. — Пощадите, благодетель вы наш!

— При одном условии, — усмехаясь в рыжие усы, отозвался Балашша. — Если сие наказание мы заменим пожизненной каторгой при помощи святого отца.

Петраш украдкой поднял глаза и, увидев ручьями струящиеся из карих очей вдовушки слезы, смягчился и нежным, тихим голосом спросил ее:

— Согласны?

Тетушка Шафраник покраснела, закивала головой и громко заголосила.

Так Дёрдь Петраш на склоне лет, с помощью злой шутки, был загнан в брачное ярмо. Причем он немного от этого выгадал. Разве только, что теперь причитавшиеся ему от вдовушки Шафраник, вернее, уже от госпожи Петраш, удары он получил не сразу, а, так сказать, в рассрочку.

Деревенские жители долго еще вспоминали о разорении бедного Крипушки и о хитром закладе барона. Теперь, если кто попадал впросак, в народе говорили: «Повезло, как скорняку Петрашу: вместо двенадцати телок одну корову получил».

* * *

Однако, как я, право, увлекся и отвлекся! Помимо своей воли, словно во сне! Ну чего я вам о старом бароне рассказываю, когда он никакого отношения-то к нашей истории не имеет?! Недостаток таких вот авторских монологов в том и состоит, что рассказчика никто не перебивает. И прыгает его мысль с борозды на борозду, словно сказочный колобок.

Нынешний Балашша — совсем иного пошиба человек: он не водится с какими-то там скорняками, не выдумывает ради них веселых шуток. Это — важный, утонченный, благоухающий барин, но вместе с тем — добрый, мягкий и всех уважающий человек, который не позволит себе обратиться на «ты» даже к семилетнему крестьянскому мальчишке. Он уже не мучает своих крепостных, не измывается над ними. Прогневавшись на крепостного, он говорит ему: «Вы, Михай Маймош, поступили неправильно и некрасиво по отношению ко мне». В свое время старик барон за такую же провинность влепил бы мужичку двенадцать горячих. И надо сказать, у старика дела шли лучше.

Только в одном молодой барон походил на своего отца — в «амурных» делах. Здесь он был ненасытен. К женским мордашкам его влекло с силой магнита, будто лунатика к луне. И если бы только его самого, а то и земли его! Так что в один прекрасный день остался он таким же голеньким, какими любил рассматривать разных красоток.

Ведь и отец его тоже (пусть господь бог не сочтет это за грех: губка и та загорается от искры, а человек — не губка) обожал женщин. Однако покойный барон довольствовался тем, что находил у себя под боком — ценой вышитых полушубочков. А этому подавай только то, что редкостно и дорого!..

Еще подростком гонялся он за «барышней с глазами Наполеона»[59], слывшей величайшим чудом того времени. Управляющий господин Хорвати, плетущийся теперь вот в Дярмат пешком, в ту пору служил при молодом бароне камердинером и секретарем и вместе с ним ездил в Сольн, местечко в Лотарингии, куда собирались люди с целого света, чтобы поглядеть на девицу с наполеоновскими глазами. В дневнике Хорвати об этом сделана следующая запись:

«Знаменитая ныне восемнадцатилетняя девица Жозефина Д'Эстани родилась в 1825 году. Лицом весьма похожая на императора Наполеона, она в то же время очень красивая и во всех отношениях отменная девица, так что всякий, увидев ее, немедленно влюбляется. Мой барин тоже помешан на ней. В синих глазах сей почтенной особы можно увидеть расположенные по кругу, словно на монете, буквы: «Император Наполеон». По мнению докторов, сие странное явление может быть объяснено следующим образом: мать девицы, будучи беременна, получила однажды от своего старшего брата наполеондор, но, поскольку ей вскоре предстояло расстаться с монетой, она рассматривала ее слишком пристально.

Барышня сия весела, здорова и, как я уже указывал выше, по своим внешним формам так хороша и отменна, что равная ей едва ли сыщется во всем почтенном Ноградском комитате. Еда и вино здесь очень плохи. Остановились мы в гостинице «Золотой Фазан». И «Фазан» и все прочие трактиры битком набиты любопытными кавалерами и волокитами, что слетелись сюда со всех концов света. Здесь пребывает лорд Дудлей, герцог Монтрозский, граф Ганс Вальдштейн из Праги и многие другие баричи из знатных родов, и все до одного они увиваются вокруг девицы, которая, впрочем, своими глазами с наполеоновскими буквами охотнее всего смотрит, слава Иисусу, на нашего молодого барона господина Антала.

То есть лучше, если бы это было не так, поскольку тот несчастный золотой наполеондоришка, который беременная баба отдала в конце концов лавочнику, но который навеки отпечатался в глазах находившегося в ее утробе дитяти, теперь, приняв столь необычный вид, стал соблазнять и заманивать множество других золотых монет. Венский жид-ростовщик уже в третий раз присылает нам по несколько кульков с золотом, но и от последнего из них у нас осталась только самая малость».

Так лаконично повествует о приключениях барона в Сольне дневник Хорвати (дома в те времена об этом говорили пространнее). Хроникеры других народов тоже упоминают об удивительных глазах Д'Эстани! Странно! Словно глаза, представляющие собой всего лишь шутку природы, имеют какое-то значение для любви? Ведь женщины-то, целуясь, все равно глаза всегда закрывают!

Мы не знаем, чем кончилась вся эта история: кто из них первым обманул другого (именно этот вопрос остается всегда невыясненным), известно лишь, что за Жозефиной последовала некая танцовщица Пепита. С нею владелец Кеккёйского замка исколесил всю Европу, оплачивая счета и драгоценности танцовщицы. И это увлечение тоже влетело барону в копеечку.

Тем временем он достиг совершеннолетия и женился. У людей бедных это называется «образумиться», у больших господ — «пополнить карман». Юная графиня принесла в дом много денег, поэтому барон, отбыв положенный приличием медовый год, снова смог приняться за свое любимое занятие. Он порхал, как мотылек, от блондинки к шатенке, от шатенки — к рыжекудрой красавице. Опасное дело — такое коллекционирование. Охотиться за женскими скальпами ради одного только цвета украшающих их волос! А пока человек перебирает чужие волосы, свои собственные потихоньку исчезают с его макушки. Так случилось и с бароном.

Но, как видно, и это его не образумило. Вот и сейчас он весело скачет по дороге, по которой и до него проследовало немало аристократов и кавалеров.

Горделиво цокает копытами его гнедая кобылица, беззаботно насвистывает всадник. Полной грудью вдыхает он воздух и забавляется созерцанием красочных сценок, разыгрывающихся на дороге. Мир так прекрасен и создан словно специально для него! Не хватает только сотни тысяч форинтов, обещанных ему за судебный процесс. Будучи в хорошем расположении духа, барон охотно пускался в разговоры со знакомыми путниками. У бедного батрака он купил за двадцать форинтов большерогого здоровенного барана, который в Штрацине дрался с быком и, говорят, обратил того в бегство. В селе Крижноц Балашша остановился у колодца и попросил у маленькой девочки испить воды. Та с готовностью протянула ему свой зеленый кувшин, предварительно отерши его носик рукавом платьишка. Барон напился и бросил девочке десятифоринтовую бумажку, сказав:

— Купи себе душистого мыла.

Девчурка обрадованно улыбнулась, но тут же пригорюнилась:

— Подумают, что я украла деньги-то. Очень уж много!

— Много? — нежно посмотрел на нее барон. — А может, ты бы мне свои губки подставила, а не кувшинчиковы?

Барон пришпорил лошадь и ускакал, но капельки яда упали на еще невинный цветочек лилии. Таившийся в ее сердечке бес проснулся, и, пусть барон сам и не воспользовался случаем, лукавый все равно сделает свое дело — для «общей» пользы.

У новинской овчарни выглядывает из-под стрехи можжевеловая ветка *.

Чабан был умным человеком и так решил про себя: есть у меня небольшой виноградник — на нем родится вино, есть перед овчарней большой ясень, под которым вполне уместятся два столика, есть у женушки моей пара милых глаз, ради них с готовностью подзадержатся проезжие люди. Все это можно обратить в деньги, если я сам стану продавать вино! Выхлопотал пастух себе разрешение, и с той поры у него под ясенем всегда сидит по несколько путников.

Вот и сейчас расположились тут насквозь пропыленные уже знакомые нам господа Хорвати и Холеци. Перед ними на столе бутылка вина и кувшин с минеральной водой, а перед столом, уперши руки в бедра, сокрушенно покачивает головой хозяйка корчмы, которой они рассказывают историю с Фильчиком.

Цок, цок, — послышался конский топот.

Чабаниха, обернулась, и ее милое улыбающееся лицо сразу же приняло выражение почтительности.

— О, его сиятельство барон?!

Балашша, увидев за столиком под деревом своего управляющего, сразу же понял, что тот без экипажа.

— Per pedes apostolorum, domine Horvathy?[60] — весело воскликнул он.

— Странная история с нами приключилась, — со смехом отвечал тот.

— Не угодно ли спешиться, ваше сиятельство? — спросила чабаниха.

— Если бы вы, милочка, подержали моего коня…

— Конечно, подержу. Какая дивная лошадка!

Барон спрыгнул на землю, и управляющему Хорвати теперь уж во второй раз пришлось рассказывать о том, как больной Фильчик хитростью забрался к нему в экипаж и как потом выяснилось, что накануне его укусила бешеная собака. После чего господин Хорвати и его спутник очертя голову выскочили из брички.

— Ну и напрасно, — усмехнулся Балашша, — два раза кряду дали себя надуть!

— Уж не думаете ли вы, ваше сиятельство…

— Не думаю, а даже уверен, что пройдоха просто хотел поудобнее расположиться в вашей коляске.

— Вполне может быть, — подтвердил Холеци.

— Ах, негодяй! Вот позор-то, — почесал в затылке управляющий. — Ну, хорошо же! Не позволю я ему насмехаться надо мной. Все кости переломаю собаке. Так надуть! И ведь как врет, прохвост! Будто по-писаному! Значит, и всю историю с сапожками и бархатными башмачками он выдумал…

— Нет, не думаю, — возразил Холеци. — Башмачок я сам видел, в одном из сапог…

— Что за бархатный башмачок? — безразличным голосом спросил барон.

Холеци хотел уже было рассказать и про это, но Хорвати остановил его движением бровей (может быть, этого-то ему как раз и не следовало делать!).

— А так, ничего! Пару сапог нес Фильчик для Кальмана Круди. Уверял, что повесит сапоги на какое-то дерево в лесу, у самого города, и там же, мол, в гнезде, найдет деньги за работу.

— А при чем же здесь башмачки? — оживленно перебил писаря барон.

Писарь и управляющий многозначительно переглянулись, что, разумеется, не ускользнуло от внимания Балашши.

— Что? Или тайна какая-нибудь? — недовольно спросил он. — Почему вы не хотите рассказать?

— Нет, что вы! — поспешно запротестовал смущенный управляющий. — Ерунда это. Мой друг Холеци заметил, что сапоги те на женскую ножку шиты, он как раз сейчас и говорил об этом. Не так ли, Холеци?

— Точно так.

— Ну, а дальше?

— Фильчик рассказал нам, что якобы однажды ночью Круди принес ему бархатный башмачок и просил сшить такого же размера сапожки.

Тут новинская чабаниха вскрикнула, как ужаленная.

— Что с тобой, сестренка?

— Конь ваш чуть было не укусил меня, — отвечала молодушка, побледнев как полотно и выпустив поводья из рук.

— Уж не твой ли это башмачок, Юдит?

— Ну что вы, ей-богу! — заскрежетав зубами, пробормотала чабаниха и вдруг заплакала. — К чему на меня наговаривать-то? Пусть по колено ноги отсохнут у той, чей тот башмачок.

— Глупости, — потемнев в лице, пробормотал Балашша и в замешательстве сунул в стремя вместо левой ноги правую. — Этот Фильчик неисправимый негодяй, господа! — добавил он, уже вспрыгнув на коня и через силу улыбаясь. — Н-но, Семирамида!

И барон поскакал прочь, мимо карликовых яблонек, расцветавших вдоль дороги. Казалось, они покрылись тысячами розовых юбочек, в которые собирались нарядиться крохотные барышни-пчелки. Целой тучей сновали трудолюбивые насекомые между цветами, довольно и ласково жужжа, а затем, нагруженные добычей, тяжело уплывали в сторону леса.

С запада налетел прохладный ветерок, он освежил разгоряченную голову барона и прошумел в лесной чаще, словно маня за собой…

«Ну что же, коли ты зовешь меня, я приду!..» Резко повернув коня вспять, Балашша снова подскакал к кошаре и подозвал к себе управляющего:

— Садитесь-ка на мою лошадь, Хорвати. Семирамида — резвая лошадка, вы еще догоните Фильчика. А если и нет, то найдите хоть бы те сапоги на дереве в лесу. Выньте из них бархатный башмачок и привезите мне. Словом, постарайтесь найти этот самый башмачок!

— Слушаюсь. Только как же вы-то, ваше сиятельство? Пешим останетесь?

— Об этом не беспокойтесь! А как с башмачком все устроите, заверните в гостиницу «Зеленое Дерево». Там должен был остановиться барон Балдачи или его адвокат. Передайте, чтоб не ждали меня к обеду. В лучшем случае я приеду к ним вечером и привезу с собой то, чего они дожидаются.

— Понятно, ваше сиятельство!

— Отлично, тогда поторапливайтесь!

В седло вскочил новый наездник. Балашша вынул из кобуры один пистолет и, сунув его в ягдташ, направился по пешеходной тропинке в сторону Рашкинского леса, вверх по течению речушки Бадь.

Ох, и красива же эта Бадь, наша жемчужинка, наша озорница. То мирно плещется, то гневно рокочет она между разросшимися папоротниками; прыгает со скалы на скалу или смиренно журчит по лужайке, петляя из стороны в сторону в своих зеленых берегах, а то вдруг и назад бросится, словно расшалившийся щенок. Весело шагать рядом с нею. А идти против ее течения — грустно. Вначале кажется, что слышишь ее брюзгливое ворчание, бормотание, жалобы увядших трав, тихий шорох подмытых и теперь осыпающихся берегов. Но постепенно этот шум глохнет, умолкает, а Бадь делается уже подобной маленькой серебряной ниточке, выдернутой из куска парчи. С каждым шагом становится заметнее, как она хиреет, чахнет, съеживается и затихает. Ты идешь дальше вверх, вдоль речушки, но только голос ее стихает здесь до шепота. Кажется, что стоишь у ложа умирающего и видишь, как струйкой утекают его последние силы. Поднимаешься еще выше, и Бадя уже вовсе не слышно, это уже не ручеек, а серебристая змейка извивающаяся среди трав и каменных расселин, чтобы в какой-то миг совсем затеряться между камней.

Идти нужно вместе с рекой… Кто идет с нею вместе, с тем она ласкова и с каждым шагом все разговорчивее. И чего она только не выделывает на своем пути! Вбирает в себя ручейки, бьется грудью о скалы и затем струйками стекает обратно, заглядывает в рачьи норы, орошает лилии и курослеп, растущие на ее берегах, и с каждым шагом меняет свой облик. Вот в нее упала сорванная ветром ветка акации. Речка подхватила ее с торжественным ворчанием, рокотом. На одном из цветков акации все еще сидит ленивый шмель, решивший прокатиться на ветке, словно в паланкине. А Бадь все болтает, хвастается: «Двадцатью километрами ниже я уже мельницу буду вертеть!»

А тебе приходит в голову, что еще через двадцать километров она вольется в другую, большую реку и, утратив собственное имя, исчезнет в мгновение ока, словно милое, озорное дитя, проглоченное уродливой старой ведьмой. Но Бадь смиряется и с этим: таков уж закон природы. Ручьи и реки — все они стремятся к своей цели и достигают ее. И все-таки, почему реке приходится умирать дважды? Ведь все живое и неживое на земле по воле природы умирает один раз. А реке природа определила две кончины: один раз — в устье, а другой — у истоков, где ее и словак лаптем до дна вычерпнуть может. И хоть речка не обращает на это внимания, но такое умирание речки в ее верховьях разрушает всю иллюзию. Словно любимая тобой красивая девушка стала бы вдруг молодеть, сделалась тоненькой и по-детски хрупкой, опять надела бы коротенькие платьица, стала школьницей, затем ползунком и наконец — младенцем в пеленках…

Вот в таком настроении и брел Балашша по лесу. Он видел, как синий туман, словно тонкая кисея, плывет вдали над рекой, а подойдешь поближе — исчезает. И речка — тоже обманщица! И легкомысленна она к тому же: вон на небольшом склоне, за покосом Яноша Макарача, выплеснулась она из берегов, словно не терпелось ее водам найти более скорый путь. Но, проплутав целый час и описав огромную дугу по полю, протока снова возвратилась к основному руслу, какими-нибудь двумя вершками ниже. Что ж, и ручей может иногда сбиться с истинного пути!..

Все виделось Балашше теперь в мрачном свете. Голова его гудела, на сердце жгло. Обычно вежливый и приветливый, барон, однако, был капризен и придирчив. Какой-нибудь пустяк, вроде этой вот истории с башмачком, мог в мгновение ока взбесить его. Видно, немалая толика крови былых олигархов текла еще и в его жилах! Мелкие неприятности жизни он переносил значительно болезненнее, чем подлинные удары судьбы. Велика была не его страсть к Мими — велико было самолюбие. Мими уже почти наскучила ему, и ездил он в рашкинский замок больше потому, что в его век — век доносчиков и императорских ищеек — там он безопаснее всего мог посидеть за столом со своими венгерскими друзьями, залить вином горе под песни цыгана-скрипача Гилаго.

А Мими казалась ему верной и совсем ручной — потому-то она и наскучила ему. Право же, нет ничего скучнее девицы, которая так и виснет у человека на шее и беспрестанно болтает о любви. Но сейчас, когда у барона зародилось подозрение, душу его вдруг охватило чувство горечи и утраты. Ему хотелось теперь какой-то определенности, и он чувствовал, что для этого ему нужно обязательно повидать Мими, поговорить с нею. А до тех пор его мысли сами пустились на поиски истины, — они то обвиняли, то оправдывали.

Почему, например, башмачок должен принадлежать обязательно Мими? Город близок, мало ли в нем женщин, которые могут носить бархатные башмачки! Как знать, для кого заказал Круди сапожки? Мими, к примеру, и не заставишь их надеть. Смешно! И потом, что могло бы понравиться утонченной красавице Мими в этом грубом разбойнике? И как мог проникнуть Круди в замок, охраняемый самыми верными слугами барона?

Все это так. Но почему же пришли в замешательство Хорвати и Холеци, почему переглядывались исподтишка, будто никак не могли решиться: стоит ли рассказывать барону все из того, что им стало известно? Что, если Мими и в самом деле виновна? По совести говоря, в этом и не было бы ничего удивительного: легкомысленная девица плясала когда-то на канате в цирке, пела на сцене перед аплодирующей публикой. Могла ли ей не наскучить унылая однообразная жизнь взаперти, в безмолвном лесу? А скука — это истинная ловушка дьявола…

Теперь барону вспоминалось многое: оброненное кем-то мимолетное слово, сплетня, услышанная однажды, — все это укладывалось в общую вереницу фактов, одно к другому, словно кусочки детской мозаики в коробку.

Как-то ночью Мишка Гусеница, один из разбойников Круди, пировал в крижноцкой корчме. А кеккёйский мясник Матяш Надь, случайно оказавшийся там же, решил подзадорить его:

— Ах вы, славные разбойники! Видно, только на бедных людей не боитесь вы руку поднимать? А вот когда барон Балашша передал вашему Круди свой ответ, атаман проглотил обиду, смолчал. С бароном связываться вы, видно, боитесь!

— Бросьте, сударь! Кальман — он хитер, как дьявол! — разоткровенничался разбойник. — Он у барона в таком месте крадет, где убыли и через увеличительное стекло не заметишь.

Матяш Надь понимающе подмигнул разбойнику, подумав про себя: «Я ведь тоже в таком месте краду! (Он и в самом деле на тарелку весов со стороны, не видной покупателям, прилеплял кусочек воска, весом в несколько золотников.) Так что вполне вероятно, что этот Мишка Гусеница правду говорит! Много мест есть на белом свете, где можно воровать незаметно!»

Шутка бандита дошла до слуха барона, — вот и ломай теперь голову над ее смыслом.

Госпожа Шибанская — «умная бабка» (как в венгерских деревнях зовут повитух, словно, кроме них, и не бывает на свете других умных женщин) — недавно сплетничала о новинской чабанихе, говорила, что Круди будто бы бросил чабаниху, а та теперь не своим голосом воет по нем, ходила даже в разбойничий стан, где те по ночам краденых баранов на костре жарят. Повитуха, которая через семейство Пери приходится Юдитке теткой, предостерегала уж неосторожную чабаниху:

— Смотри, дочка, не забывай, что один раз тебе уже остригли волосы.

Незначительные сами по себе, эти детали вдруг оказались звеньями одной длинной цепочки, разворачивавшейся сейчас в воображении Балашши. Ревность — замечательная ищейка. У нее самый острый глаз, самый тонкий нюх и преотличнейшая память…

Но вот за дикой яблоней, на которой в сорок восьмом году вице-губернатор Элек Хорват повесил одного строптивого попа, вечная ему память (Элеку Хорвату, разумеется), уже показалась башня рашкинского дворца, и если Мими или кто-нибудь из ее служанок сидят сейчас у окна, то они тотчас же заметят появление барона. А это ни к чему сегодня. Он должен появиться в замке неожиданно, смутить девицу вопросами и таким образом узнать всю правду!

Вот почему Балашша свернул от яблони (которая после упомянутого выше события, словно стыдясь происшедшего, больше не родит и даже не цветет) в лесную чащу, чтобы, попетляв по ней, пробраться в замок с тыльной его стороны и свалиться как снег на голову к ничего не подозревающей любовнице. Настоящий дремучий лес этот уголок. Огромные дубы и буки с их могучими кронами — истинные короли растительного мира, теснились вокруг непроницаемой темной стеной. Пока барон проходит мимо них с безразличным видом, но придет время — и еврей-ростовщик даст за них еще много денег. Есть тут и такие уголки, куда уже сотню лет не заглядывал луч света. Там не растет ничего, кроме болотной тины. А впрочем, и тину нельзя презирать. Она — колдунья среди растений: самая низкая, но и самая независимая. Для ее существования даже и солнца ненадобно.

Удивительный, своеобразный это мир — лесная чаща, с ее особенными растениями, жучками, бабочками. Это и был тот самый лес, с именем которого связано столько легенд. Вот на стволе одного из его дубов вырезано имя «Кристина». Заботливые окрестные жители на протяжении вот уже многих веков оберегают эту надпись на груди дуба-великана, обросшего губкой и узловатыми желваками, потому что она сделана рукой воина-поэта Балинта Балашши *, грозы турок, «…в лето тысяча пятьсот восьмидесятое от рождения Христова…». И что самое удивительное здесь, — это маленькие цветы-искорки! Изо всего леса они выбрали подножие именно этого дуба и с верностью влюбленных растут только вокруг него. Цветы эти точно такие же синие, как глаза Кристины Добо * на ее портрете в кеккёйской картинной галерее.

В этом же лесу фантазия палоцев поселила и «Вечного ворона». Говорят, что он живет где-то здесь в дупле, но не приведи господь увидеть его: это сулит верную смерть через семь дней, а то и семь часов. В день Страшного суда сей чудо-ворон возговорит человечьим голосом и перечислит все грехи, содеянные родом Балашшей.

Видно, всей власти благородного комитата и даже самого палатина недостаточно было, чтобы обуздать Балашшей, поэтому хитроумные палоцы еще и ворона назначили на должность «буки», которой можно было бы припугнуть баронов.

Да разве перечислишь все, что нам ведомо про этот лес. А того, про что и мы не ведаем, — еще больше! Вот если бы те длиннохвостые белочки, то взбегающие на дерево при звуке шагов, то спускающиеся вниз, если бы они рассказали нам о том, что слышали от своих отцов!..

Ну, а все, что я сам узнал от своего отца, я вам расскажу. Когда мой отец был еще мальчишкой, старший лесничий Балашшей, ныне покойный Янош Киш, приказал спилить здесь большое дерево. Окрестные жители еще и поныне показывают его ствол. Дерево выбирал барский бондарь, собиравшийся что-то смастерить из него. Пилили, пилили дерево — и вдруг выпадает из него мертвый солдат с ружьем, кивером и патронташем. Императорский солдат. Старые умные люди так объяснили этот случай: бедняжка, будучи, вероятно в дозоре, чтобы осмотреть местность, вскарабкался на дерево, до расселины. А дерево было гнилое, дуплистое. Вот солдат, как был, в мундире, с оружием, и провалился в дупло (тут уж сам император не поможет), да и остался там на целых сто двадцать лет. Приказал Янош Киш вырыть солдату на этом самом месте могилу, вызвать балашшадярматского священника и похоронить солдата…

Балашша перешагнул через гнилой пень дерева-гроба, вокруг которого с жужжанием вились дикие пчелы, и, пробравшись через плети ежевики и кусты можжевельника, очутился на красивой, покрытой шелковистой травой лужайке. В голове у него шумело. Барон снял шляпу и, строя всякие планы, шел как хмельной, спотыкаясь о камни, валежник и пни.

Ему было ясно, что самое главное сейчас — разузнать о бархатных башмачках. Это diabolus rotae.[61] Что скажет он Мими? Надо бы придумать что-нибудь очень хитрое. Лучше всего, если он сначала сделает несколько комплиментов насчет ее маленьких ножек, а затем равнодушным голосом добавит: «Отчего же ты, моя Мими, не носишь никакой другой обуви?!» Она, наверное, спросит: «Ну, например?»

«Мне кажется, — скажет Балашша, — что для твоих ножек очень подошли бы черные бархатные башмачки».

Мими возмутится:

«Ах, что ты понимаешь! Ну, кто же сейчас их носит, кроме больных подагрой старух?»

«И что ж, у тебя нет таких?»

«Никогда и не было…»

Вероятно, и покойный Крипушка не разукрашивал столь щедро своих шубок, как расписывал мысленно барон Балашша предстоящий разговор с возлюбленной: он представлял себе даже жесты Мими, выражение ее лица. Вдруг он споткнулся обо что-то.

Присмотревшись, Балашша вздрогнул и попятился: под кустом папоротника, как два маленьких черных котенка, лежали! два бархатных башмачка!

Что это? В самом деле башмачки или наваждение?! Уж не сам ли сатана в образе башмаков? (Впрочем, нет! Ведь даже самый скромный из чертей на худой конец обернулся бы башмачником!) Барон наклонился и поднял находку. Это были совсем новые башмачки, на крохотную женскую ножку. Работа тонкая, каблучки изящные. Кто же мог оставить их здесь, в глубине леса? Что за колдунья могла положить их на его пути?

Барон сунул руку в один из башмачков; он был еще совсем теплый, словно гнездышко, из которого только что вылетела птичка. Тепло женской ножки как бы передалось ему, разлилось по жилам. Кто-то должен быть здесь, поблизости!

Балашша оглянулся вокруг, но отовсюду на него веяло покоем и безлюдьем. Ни один лист на деревьях не шелохнулся ни вблизи, ни вдали. Лес, казалось, спал, и только травы дышали. Впрочем, это — плод воображения. И все-таки здесь должен кто-то быть!

Дрозд засвистел у барона над его головой, словно перекликаясь с его мыслями и желая сказать: «Взгляни сюда!»

Балашша посмотрел в вышину, откуда несся птичий свист, и увидел, что на вершине взметнувшегося к самому небу тополя, там, куда и птицы-то неохотно залетают, сидит молоденькая крестьяночка. Голова ее была повязана платком в красный горошек, а короткая юбочка стыдливо (чтобы даже бессовестный дрозд ничего лишнего не подглядел) обтянута вокруг колен.

У Балашши мурашки по спине забегали, когда он, закинув голову, взглянул на девушку снизу и увидел, как она с удивительным спокойствием и непринужденностью, словно лесная фея, сидит на суку и привязывает красную ленту на самую верхнюю веточку дерева.

— Девушка! — закричал барон из всех сил. — Эй, девушка! Ради бога, что ты там делаешь, на такой высоте? Как ты туда попала? Спускайся сейчас же, несчастная! Сможешь спуститься-то?

Будучи по природе человеком добросердечным, он уже подумывал о том, не побежать ли ему поскорее в замок за лестницей, перинами, веревками и людьми.

Девица, по-видимому, не могла повернуть голову в его сторону, но кивком головы дала знать Балашше, что слышит его, и с удивительной ловкостью и проворством белки стала спускаться вниз по стволу дерева, чем немало удивила барона.

Очутившись примерно на середине дерева, девушка поправила рукой сползший ей на глаза платок и, взглянув вниз, захохотала так громко, что от ее смеха загудел весь лес вокруг.

— Ха-ха-ха! Это ты, барончик?

У Балашши захолонуло сердце, а лицо сделалось берестяно-белым.

— Мими! — вырвался у него из груди возглас, в котором можно было расслышать все: и удивление, и гнев, и испуг. Стукнув себя ладонью по лбу, барон тут же пробормотал: — Как же я сразу-то не догадался, что это — она?! Ведь на такое способна только цирковая артистка, работавшая на трапеции!

Еще минуту спустя Мими была на земле; она жеманно присела и, будто воображаемой публике в цирке, послала деревьям, толпившимся вокруг, несколько воздушных поцелуев.

— А вот и я, милый барон! Но ты-то как здесь очутился? Лицо комедиантки было озарено улыбкой, грудь высоко вздымалась, глаза оживленно блестели, а с красивого выпуклого лба на раскрасневшиеся щеки бусинками катился пот. Барон нахмурил брови.

— Вы с ума, верно, сошли? Лазать по деревьям! — сказал он строго. — Что это за причуды? Почему вы так ведете себя?

Пожав плечами и кокетливо качнув бедрами, красавица отвечала:

— Тренируюсь, чтобы не забыть прежнего ремесла на случай, если барончик разлюбит меня!

— Какой ужас! Нет, у вас была какая-то другая цель! Кому это придет в голову взбираться на пирамидальный тополь ради одного только удовольствия? Увы, меня вам не удастся убедить в том, что это — всего лишь небольшая прогулочка по стволу дерева! К верхушке и обратно!

— Отчего же нет? Вы ведь не станете отрицать, что это не самый худший вид гимнастики? Однако верните же мне мои башмачки…

— Башмачки — моя находка, поэтому я не отдам их вам.

— Перестаньте дурачиться! Не идти же мне домой в одних чулках!

Артистка подскочила к барону и, выхватив у него из рук башмачки, уселась на траву, скрестив ножки.

— Закройте глаза, барончик, коли добрый вы человек!

Балашша почувствовал, как начинают рушиться всё его хитро задуманные планы.

— К чему вся эта комедия? — спросил он насмешливо.

— Не люблю, когда на меня смотрят во время одевания.

— А во время раздевания?

— Это другое дело. Однако, как вы сердиты сегодня, мой маленький барон!

— У меня есть на то причины. Вот и ваше одеяние тоже. Как вам пришло в голову вырядиться в такое платье?!

Мими надела башмачки, поднялась с земли и, уперши руки в боки, озорно качнула станом:

— А что? Разве оно мне не идет?

— У меня сейчас, ей-богу, нет настроения шутить.

— Одним словом, вы хотите, чтобы я заказала себе из Парижа, от Дюшантуа, специальный костюм для лазанья?

— Я хотел бы, чтобы ты вообще больше не карабкалась по деревьям. А пока хочу только знать, откуда у тебя этот крестьянский наряд?

— Взяла у одной из своих служанок.

— У тебя никогда не было служанок с такой, как у тебя, фигурой!

— Вот как! Значит, вы и с фигурой ваших служанок знакомы?

— Я попрошу тебя не уклоняться и отвечать мне! — грубо одернул комедиантку Балашша.

Мими только теперь заметила его суровый и даже запальчивый тон, совсем не похожий на ту деланную придирчивость, которую иногда напускал на себя барон и которая исчезала после первого же поцелуя. Как видно, надвигается черная туча! Чем-то она только разразится: проливным дождем или, чего доброго, настоящей грозой, с громом и молнией? Мими бросила на барона испытующий взгляд, словно пытаясь заглянуть ему в душу, и вздрогнула, а лицо ее, голос и все поведение мгновенно утратили налет веселости и милой игривости, с которой она до сих пор парировала все атаки барона. И напрасно, потому что эта игривость была удивительно действенным оружием в ее руках.

— Вы, право же, какой-то странный, — протяжным и даже жалобным голоском заметила Мими. — Что с вами? Чего вы хотите от меня?

— Ответа.

— О господи, верни ему разум! Говорю же я вам, что я взяла этот костюм у служанки, перешила его по своей фигуре, как это всегда делается, — бросила Мими и, не говоря больше ни слова, оставила барона. Она шла вниз по косогору, устало уронив руки и спустив красный платок с головы на плечи. Балашша с минуту взвешивал в уме ее ответ с точки зрения его правдоподобия и пришел к выводу, что маленькая гадючка ловко выпуталась из зарослей.

Влекомый неведомой силой, он невольно шагнул вслед за комедианткой.

Девица шла не оглядываясь. Знала она или нет, что он следует за ней? По-видимому, знала, потому что сухой прошлогодний хворост, опавшие сучья деревьев трещали и хрустели под тяжелыми мужскими шагами. Но, слышала Мими его шага или нет, шла она не торопясь — не убегая от него, но и не замедляя шага, шла спокойно, словно была одна во всем лесу. Вдруг она наклонилась, чтобы сорвать выглянувший из травы первоцвет, и здесь ее нагнал Балашша.

— Куда же вы бежите от меня, мадемуазель Шрамм? — Впервые за все время их дружбы он назвал ее этим холодным именем, украшавшим когда-то театральные афиши.

— Домой, — просто отвечала девица.

Теперь они пошли уже рядом, но все так же молча.

Мими рассеянно обрывала желтые лепестки цветка, а барон украдкой поглядывал на нее сбоку. Девица все еще нравилась ему, хотя ее, пожалуй, нельзя было назвать красивой, разве что интересной. Свою маленькую, изящную головку она, словно цветок полевой гвоздики, держала слегка склонив набок. Лицо ее было слишком угловатым, но очень подвижным. Сколько бы ни смотрели на него, перед вами всякий раз были новые черты, ибо каждое слово Мими, каждая ее улыбка или движение алых губ неповторимо изменяли ее лицо.

Пан Блашкович, приезжавший в село Рашка из Хонта на съезды патриотов, так оказал однажды про Мими (и нам приятно сослаться в данном случае на знатока):

«Будь я султаном, я прогнал бы всех трехсот жен, а вместо них содержал бы всего лишь одну — мадемуазель Шрамм; в ней одной есть все, что можно найти в трехстах других».

Конечно, Блашкович преувеличивал, говоря так, потому что у Мими был божественно милый вздернутый носик, но человеку, коль уж он султан, иной раз придет желание полюбоваться носом греческого типа. Или, скажем, синими глазами. Что же это за собрание драгоценностей, в котором нет сапфиров?!

…Так они и шли бы молча, если бы дорогу им не заступил куст шиповника. Ох, как любят эти цветы совать свой нос повсюду!

Бант Мими, который согласно моде этого края порхал у нее на левом краю юбки, зацепился вдруг за колючку шиповника. Мими потянула юбку к себе, бант оторвался, а из-под натянувшейся юбки выглянула на миг ее нижняя белая сестричка.

Барон, остававшийся при любых обстоятельствах кавалером, наклонился и поднял ленту.

— Спасибо, — печально улыбнувшись, поблагодарила девушка.

— Помнится, на вершине дерева вы еще одну ленту оставили, — заметил барон холодно.

— Сегодня мне не везет на ленты…

— Нет, мне показалось, что вы ее сами к ветке привязали. Мими вздрогнула — по крайней мере, барону так почудилось, — но спросила она совершенно равнодушным голосом:

— Вы это так странно подчеркиваете?

— Да ведь и в самом деле странно все это, — насмешливо отвечал барон.

— Что именно?

— Странным, мадемуазель Шрамм, является все, что требует объяснений!

— Я привязала ленту просто как доказательство на тот случай, если бы кто-нибудь не поверил, что я смогла взобраться так высоко.

— Ну конечно! Ведь и Киселяк * вырезал свое имя на всех скалах. У него, бедняжки, по-видимому, не было с собой ленточек.

Между тем барон и Мими вышли из лесной чащи на поляну, с которой открывался вид на один из флигелей дворца, построенного в стиле барокко. Отсюда начиналась отличная, посыпанная гравием дорога, которую обрамляли высокие развесистые липы, бросавшие торжественную тень на землю. Справа, в небольшой лощинке, стояла среди густых деревьев увитая плющом часовенка, которую построила еще покойница баронесса, — мать барона Антала, урожденная Серенчи, чтобы таким путем умилостивить привидение. Дело в том, что Рашкинский лес имел также и свое собственное привидение. Когда Балашшам грозило какое-нибудь несчастье, в лесу появлялся безголовый зубр. Уже многим людям доводилось видеть этот призрак, они все готовы были подтвердить под присягой. Безголовый зубр — по народному поверью — требует у Балашшей вернуть ему голову, которую бароны в свое время взяли себе на герб, и будет он бродить по этому лесу до тех пор, пока наконец не получит ее обратно.

Мими свернула теперь на полузаросшую тропинку, которая вела к часовне.

— Так вы еще не идете домой?

— Прежде мне нужно переодеться в часовенке.

— Как? Вы переодеваетесь в часовне?

— Там я держу свое платье. Уж не думаете ли вы, что я могу показаться прислуге в таком маскараде?

— Ах, вот оно что! Значит, вы занимаетесь вашим спортом тайком от всех? И никто не знает об этом?

— Никто…

Балашша, услышав такой ответ, еще больше помрачнел.

— Кому же предназначается в таком случае ваш знак, эта самая повязанная на вершину тополя ленточка? Кто должен был ее увидеть? Ведь не без цели же вы это делали?

Девица густо покраснела и виновато потупила взор.

Барон же, сверкнув глазами, подскочил к ней и, исступленно схватив за руку, грубым, исполненным ревности голосом прошипел:

— Мими, ты обманываешь меня! Ты не любишь меня больше!

На лице комедиантки отобразилось минутное колебание: вырваться и убежать или?..

В Конце концов она склонилась в сторону «или» и, покорно припав к мужественной груди Балашши, обильно оросила его сорочку слезами, а свободной рукой схватила одну из своих кос и стегнула барона этой дивной плетью по спине.

Ну, перед таким милым оружием уж никто не устоит! Разгневанный мужчина растаял и сжал грешницу в своих объятиях, прошептав:

— Ах ты, нехорошая Мими! Глупенькая ветреница!

* * *

Сказочные теремки на курьих ножках наделены одним замечательным качеством — в них все происходит само собой: и скатерть самобранка, и хорошие вина, и роза, превращающаяся затем в красавицу королевну. Словом, путник находит в них все, что его душеньке угодно, и ни слуги, ни лакеи там не путаются под ногами — все происходит по какому-то волшебству.

Замок Балашши тоже был похож на такой сказочный терем-теремок: прислуга в нем никогда не показывалась. Люди здесь были приучены оставаться невидимыми. И тем не менее все было всегда в полном порядке. В столовой уже был накрыт стол, и когда барон, стоя у окна, поджидал Мими, переодевавшуюся в часовне, уже неизвестно откуда появился второй прибор и бутылка шампанского в ведерке со льдом.

Но вот пришла и Мими — свежая, веселая, улыбающаяся, в длинном платье, с веером в руке и двумя бантами на соломенной шляпе. Совершенно другая, новая Мими. Барон увидел ее словно впервые!

— Как хороша ты, душенька, когда оденешься светской дамой!

— А в одеянии крестьяночки разве я не была хороша?

— Ну что ты! Только тогда я был сердит на тебя.

— Почему же?

— Наверное, потому, что с ума сошел…

Мими и барон сели за стол друг против друга. Гнева и обиды как не бывало. Все, что ни подавали им, было отлично приготовлено. И шампанское тоже было дивное.

Через окно в комнату струился напоенный ароматами весенний воздух. Ах, как же хороша жизнь! И к чему омрачать ее какими-то глупыми подозрениями?

— Ну, еще один глоточек шампанского, Мими! Ради меня! Завязался так называемый пьянящий щекотливый разговор, какой возникает обычно, когда двое остаются с глазу на глаз, причем мужчина пьет свое собственное шампанское, но не со своей собственной женой. Ах, какое изумительное это сочетание!

— Как же это ты забрался в наши края, барончик?

— Везу в Дярмат документы о процессе.

— В этой вот охотничьей сумке?

— Бумаги в ней.

— Но я почувствовала в ней и еще что-то твердое, когда ты обнял меня сегодня возле часовни…

— Пистолет.

— Ой, а если бы он выстрелил? Неужели он заряжен?

— Оба ствола.

На лице Мими отобразился неподдельный испуг.

— Ой! — побледнев, воскликнула она. — А вдруг ты застрелишь сам себя? Зацепишь за что-нибудь, а он и выпалит!

Балашша только весело посмеялся ее испугу, который пришелся ему по душе.

— Не для меня те пули уготованы, — проговорил он загадочно, с некоторой печалью в голосе.

— Погоди, я так и забыла тебя спросить, как все же ты очутился в лесу, возле того тополя?

— Так просто. Шел, шел и очутился…

— Случайно?

— Случайно.

— А экипаж свой где оставил?

— Я не в экипаже ехал.

— Значит, верхом?

— Тоже нет.

— Уж не пришел ли ты сюда пешечком, словно бродячий портняжка?

— Совершенно верно. Пешечком.

— Вот это чудо! — удивилась девица, и глаза ее округлились. — В чем же дело?

— Странный случай произошел со мной…

— Ой, рассказывай поскорее!

— Как-нибудь в другой раз.

— Нет, теперь!

— Сейчас не буду. И не допытывайся. Нельзя.

— А зачем же ты у меня допытывался?

— У меня причина на то была.

— Снова начинаешь?

— Пардон! Можешь наказать меня. Подойди ко мне поближе и отвесь мне твоей малюсенькой лапкой пощечину. Чтобы я знал, что ты — прежняя!

— Я бы подошла и ударила бы, да эти слуги все тут ходят.

— Эй, слуги, убирайтесь ко всем чертям! Оставьте только вино. Побольше вина. Я хочу пить. Выпьем, Мими! Станем снова хорошими друзьями. Только не будь слишком покорной и ручной! Иначе я всегда буду думать, что ты обманываешь меня. Ну, выйди хоть раз из моей воли, рассердись на меня. Прошу тебя!

Балашша все пил и пил, язык его уже начал заплетаться, а мысли с каждым глотком становились все мрачнее. Злой напиток — вино. Словно гиена. Выкапывает мертвецов из земли, как бы глубоко их ни зарыли.

А балашшевский «покойничек» был еще совсем на поверхности, чуть-чуть припорошенный забытьём.

— Прикажи оседлать лошадь. Я спешу в Дярмат, там ждут меня.

— Как, ты уже покидаешь меня?

— Нет еще, прежде допьем вот эту бутылку.

— Ой, барончик, не пей больше!

Балашша вспылил. Теперь уже каждое слово любовницы казалось ему подозрительным.

— Почему ты не хочешь, чтобы я пил? Испугалась?

— Чего же мне бояться?

— Того, что вино мне на ухо шепчет!..

— Ну и что же оно тебе шепчет?

— Оно говорит… Нет, прежде ты подойди ко мне, садись вот сюда, на колени. Вот так. Ой, как колются застежки на твоем корсаже.

— А ты убери оттуда руку.

— Хорошо, уберу. Да, так о чем ты спрашивала? Ах, о том, что мне вино на ухо шепчет! Так вот, говорит оно мне: «Хорошо бы твое, Мими, сердечко вынуть этак ножичком да посмотреть его на свет: что-то в нем кроется?»

— Не говори мне таких ужасных вещей!

— Так ведь это же не я — вино говорит… Я вообще ничего не говорю, — возразил барон и захохотал таким зловещим смехом, что у девицы словно мороз по коже прошел. — А я говорю тебе только: налей еще одну рюмочку!

В тот миг в зал вошел старый камердинер Иштван Катона, которого остальная прислуга за его умение двигаться бесшумно, будто кошка, называла: «Иштван — шелковые подошвы».

— Постой, старик! Вели-ка оседлать для меня коня!

— Уезжать изволите, ваше сиятельство?

— А тебе-то что за дело?

— Прошу прощенья, ваше сиятельство! Гилаго пришел со своим оркестром. Но, коли ваше сиятельство спешат, считайте, что я и не докладывал вам о нем.

— Как? — оживившись, вскочил со стула Балашша. — Здесь Гилаго? Видно, сам господь бог послал его ко мне. Пусть цыгане входят, я не спешу. Зачем мне спешить? Балашши никогда не спешат.

Седовласый слуга только головой покачал, выходя из столовой. Он-то уж знал, как спешат Балашши!

— Мими, малютка, слышишь? Гилаго здесь!

Барон вдруг очень обрадовался и совсем преобразился. Всю его меланхолию разогнало одно упоминание имени знаменитого цыганского скрипача. Горя от нетерпения, он даже подбежал к окну и закричал:

— Эй, заходи, черномазый!

По этой команде в столовую, согнувшись в три погибели, протиснулся и без того маленький, как карлик, Гилаго, а за ним и остальная пятерка его оркестрантов, с шумом и гомоном тащивших за собою цимбалы и контрабас.

— Молодец, Гилаго! — крикнул ему навстречу барон. — Вижу, любишь ты меня!

— Как же мне не любить, целую ваши ручки и ножки, когда вы для меня как мой собственный цыганенок!

— Верю, верю. Ведь это мой покойник отец повесил твоего отца, и к тебе сразу же после этого перешла его скрипка.

— Так точно, целую ручку. Будь мой отец сейчас жив, он бы до сих пор играл на этой вот скрипке.

— Ну, ладно! Сперва вы все выпейте. И я тоже выпью. А ты, Мими, сядь вот здесь, напротив. Я хочу любоваться твоим красивым личиком.

Барон, облокотись о стол, впился печальным взором в лицо девицы, а Гилаго затянул какую-то берущую за сердце венгерскую патриотическую песню, от которой барон еще больше запечалился, а волосы его, словно их тоже одолела грусть, упали на лоб. Сладостный дурман помутил барону разум. Он полузакрыл глаза, наслаждаясь тем, как тает, словно золото на огне, его душа.

Вдруг он по-разбойничьи буйно грохнул кулаком о стол. В каждом венгре, независимо от того, где он родился — во дворце или в лачуге, — получил ли он воспитание у профессоров или под барскими розгами, — живет дикарь-степняк.

— Эй, цыгане! Не ту песню играете. И эта хороша, но сейчас она не по мне…

Попробовал Гилаго новую мелодию, но и на этот раз не угодил барону. Балашша рассвирепел, бокалом запустил в музыкантов. Хрусталь угодил в скрипку и разлетелся на тысячу осколков.

— Так я и знал, стаканчик, что ты послабее моего инструмента будешь, — засмеялся цыган, вытряхивая из чрева своей скрипки множество осколков.

— Слушай, Гилаго! Да навостри уши как следует. Я тебе сам насвищу песню, что мне по душе. Вертится у меня на уме тут одна, — барон начал насвистывать, но тотчас же оборвал мелодию. — Нет, не то. Надо что-то особенно красивое, о счастье! Барышне играй, старый сыч! Не мое сердце терзай, а ее душеньку мягче масла сделай! Стоп, Гилаго, не шевелись! Сейчас я подскажу тебе!

Барон уронил в ладони свою классически красивую голову, и на его мечтательном челе вспыхнул пламень вдохновения. Душа его поднялась на крыльях и понеслась, понеслась вдаль, к Балинту — Балашше, — ведь они были с ним одного рода-племени. И вот барон уже начал слагать в стихи, переливать в песню то, о чем были его мысли, — еще пока отрывисто, но уже с чувством, сладостным и горьким одновременно:

Гилаго, пусть твой смычок

Нежно струн коснется!

(Не касайся, осел, и не шевелись, пока я не кончил петь, не то собьешь меня!)

Пусть о счастье и любви

Песня ввысь взовьется.

Гилаго, наклонив вперед свою маленькую лисью головку, подмигнул и, навострив уши, словно ищейка, старательно вслушивался в мелодию песни.

…Сердце пламенем зажги

Ты красотке юной,

Слушай, милая!

Тебя Славят эти струны.

— Ой, до чего же красивые слова! Будто бутончики розовые, целую ручки, ножки! Спойте, ваше сиятельство, еще раз вашими сиятельными устами.

Теперь Гилаго уже подхватил свою скрипку и нота за нотой повторил вслед за Балашшей его песню, вобрав и мелодию и чувства в свой немудреный дощатый инструмент.

— Ну, теперь и я сам ее вам сыграю…

Красиво и нежно звучала новая песня, в ней слышалось и воркование горлицы, и шорох падающей росы, и шум леса, и плеск речки Бадь. Родившаяся в течение минуты в одном-единственном сердце — она будет теперь звучать тысячи лет для многих миллионов сердец.

— Благослови господь твою скрипку, Гилаго! Играй, играй! А ты, красавица, слушай…

Да только что толку, слушала Мими или нет, если мысли ее витали где-то далеко-далеко отсюда? Да и песни этой она к тому же не понимала. А жаль, что не знала она по-венгерски.

С четвертого или пятого раза песню выучили и остальные цыгане-оркестранты. В особенности способным оказался цимбалист. Балашша подпевал им. Уже и вечер спустился на землю, а они все играли и пели «ту, дивную».

— Умница же ты, Гилаго! Молодец, что пришел. И как ты только пронюхал, что здесь я?

— По сигналам.

— По каким таким сигналам, Гилаго?

— По трем дымам, прошу прощения.

— Что за три дыма?

— А те, которыми лес разговаривает.

Балашша поставил на стол бокал и, насупив брови, прислушался внимательней.

— Чепуху ты мелешь, дружище. Как же это может лес и вдруг — разговаривать?

— Разговаривает, ваша милость, не лес, а жители лесные. Даже когда далеко друг от друга! Пусть у меня руки отсохнут, если это не так. Знаки разные друг другу подают, ваша милость…

— Что за жители лесные?

— Разбойники его благородия господина Круди, я думаю.

— Ну и что же ты узнал из этих знаков?

— Три дыма на Хилой означают, что ваше сиятельство здесь находится.

— На какой еще «Хилой»?

— Вершина одна так прозывается, как раз напротив замка вашего она.

— А если нет меня в замке?

— Тогда один дым.

— А еще какие знаки есть? Гилаго покачал головой:

— Я изо всех наук только такое запоминаю, что к моему ремеслу касательство имеет.

— А ну, кто еще из вас какие лесные знаки знает?

Тони Мурка, контрабас, поднял вверх палец и тоже дал некоторые пояснения:

— Один дым у блатницких оврагов — значит, в лесу появились жандармы. Выстрелы под вечер, как солнцу сесть (смотря сколько их), место, куда разбойникам собираться. Свирель в вечерний час в Килицком перелеске — это опять другое означает, смотря по тому, какую песню выводит свирелька! Ну, а уж про костры и говорить не приходится — через них разбойники передают друг другу длинные послания. И на трех листах не уместились бы, если бы их кто на бумагу записать задумал!

— А никто из вас не знает, — спросил он дрогнувшим голосом, — что означает красная лента на вершине высокого дерева?

Мими заметила, как дико заблестели глаза барона, и попробовала по движению губ угадать, о чем он говорит. Как же хорошо, что не понимала она по-венгерски!

Цыгане задумались, заскребли в затылках, за ухом — словно разгадка могла сидеть у них где-нибудь там. В конце концов Гилаго вымолвил мудрое слово:

— А дьявол ее знает…

— Ну тогда играйте еще раз, ту самую…

Барон уронил голову на стол, словно задремал. На самом же деле он, может быть, только задумался. Порой из его груди вырывались вздохи, а свободная рука то сжималась, то разжималась. Видно было, что, если он даже и спал, душа его скиталась в каких-то дальних, неприветливых краях.

Но в конце концов он поднял голову, встал от стола и, облокотившись на подоконник, выглянул в распахнутое окно. Крадучись, приближалась ночь. Прохладный лесной ветерок заиграл за окном с листвой деревьев, и его свежесть была приятна разгоряченной голове. На дворе заседланный конь нетерпеливо рыл копытом дерн. Из болота, прозванного «Лягушатником», доносилось кваканье лягушек.

— Тише, цыгане! Лягушки поют. Я их сейчас слушаю! Красиво поют!

Гилаго оскорбленно заткнул смычок под струны, отчего они жалобно зазвенели.

Между тем слуги внесли в столовую канделябры с зажженными свечами. Балашша обернулся на свет:

— Эй, чей это конь во дворе?

— Вы сами, ваше сиятельство, приказали заседлать коня.

— И верно, пора ехать! Надо ехать, — согласился барон, проведя рукой по лбу. — Меня ждут, я обещал… Хорошо, хорошо! Только прежде выпьем по последней! А, Мими! Веселись и ты, душенька! Кто знает, что ждет нас завтра? Нынче пан, а завтра пропал. Сними-ка, Мими, одну туфельку.

— Ну что, право, за мысли, приходят тебе в голову? — пристыдила барона Мими, которая сидела рядом с ним и что-то вязала.

— Хочу выпить из твоей туфельки!

— Ах, отстань! Как противно!

— Ничего ты не понимаешь. Мой предок Пал Балашша пил в честь Марии Сечи, да не из башмачка, а из сапога. Древние Балашши были покрепче нас, пить умели…

— Кто же она такая была, эта Мария Сечи?

— Красивая женщина, тоже родственницей мне доводилась. Только дальней.

— Твоя родственница и… в сапогах?

— Говорю тебе — дальняя. Не по родству, а по времени. Две сотни лет назад в моде были красные сапожки. А зимой дамы даже ко двору в чеботах хаживали.

— А ты бывал у короля?

— Нету у нас короля *. Мы нынче бедный народ.

— Бедные из-за того, что у вас нет короля?

— Из-за всего. Однако давай же мне твою туфельку! Все мне надоело, только вот одна жажда еще мучает. А вы, цыгане, можете отправляться с богом. Ужин получите на кухне. Мими, попрошу тебя, распорядись, пожалуйста… Но вы, наверное, хотели бы получить и еще что-нибудь от меня в награду?

— Мы — люди не гордые, — отвечал за всех Гилаго. Намек скрипача был настолько прозрачным, что Балашше ничего не оставалось делать, как полезть в карман за бумажником. Однако, заглянув в него, барон улыбнулся. И вообще он стал вдруг куда веселее, чем был в течение всего вечера. Или это была та самая «веселость висельника», которая овладевает человеком в минуту очень большого горя? Ведь и самая веселая жидкость на свете — вино — рождается из ягод винограда после того, как их безжалостно растопчут, раздавят ногами.

— Мими, будь добра, принеси перо и чернила.

Вскоре орудия письма появились, и Балашша знаком подозвал к себе Гилаго.

— Давай сюда твою ладонь, старый плутище!

Гилаго вначале протянул было ладонь, но, как только увидел, что барон берет в руку отточенное гусиное перо и готовится им писать, испуганно отдернул ее.

— Что вы хотите написать, прошу прощения?

— А вот увидишь!

— Мой родимый тятенька всегда учил меня, чтобы я никогда подписи своей не ставил на бумажке, коли не знаю, что в ней написано. А как же я могу согласиться, чтобы вы на мне самом писали!

— Успокойся, цыган, чек я тебе выпишу к кеккёйскому управляющему на сто форинтов. Чего испугался-то? Или не нравится?

— Нравится, как же не нравится?! Только невозможно это. Ой-ой, — запричитал цыган, — чует мое сердечко, это я его убил!

— Кого?

— Того черного гуся, чьим пером вы писать собираетесь. Умру я на месте, если он меня коснется. Вы же знаете, с убийцами такое приключается. Лучше уж сделайте милость, ваше сиятельство, дайте наличными.

— Ну, если все дело только в гусе, то этому мы легко поможем. Есть у нас и стальные перья, — сказал барон и с готовностью принялся разыскивать стальное перо.

Однако Гилаго поскреб в затылке, а затем, высоко подняв брови, решительно сунул обе руки в карманы красных шаровар.

— Нельзя и этим. Боже мой, неужто и ваше сиятельство так сильно хочет моей погибели?

— Почему же погибели?

— А потому что, если этот безбожник Круди узнает (а ему все на свете известно) про надпись на моей ладони, он меня поймает, отрежет мне руку, а потом отнесет ее к вашему управляющему и получит сто форинтов. А управляющий уберет руку в шкаф вместе с другими квитанциями. Чем же я тогда буду держать смычок, когда ваше сиятельство в следующий раз играть прикажет? Верно ведь?

— Верно. Ну, тогда давай напишем чек на левой руке.

— Никакой разницы. Круди отрубит мне левую руку, и тогда мне нечем будет скрипку держать.

Барон же прикинулся, что наличных денег у него при себе нет, а на бумаге он дал себе слово — больше не писать. Так что пусть уж лучше музыканты подождут до следующего раза, когда он их и вознаградит.

Оркестранты Гилаго зашептались, стали дергать старика за его поддевку.

— Смотри, дилой синивель тхавель. Пирельс рамаль. Кимахкош![62]

— Я бы согласился, — огрызнулся Гилаго, — но только вот посмотрите, управляющий рандель[63] нас. Кончится дело в муялипе[64]. Он и эстергомскому герцогу — примасу, не то что мне, крижноцкому цыганскому примасу, даст прикурить. А потом меня же, бедного пхаро[65], будете честить. Ну, ради вашего сиятельства согласен. Аминь! — заявил вдруг Гилаго и, как некогда Муций Сцевола, решительно протянул руку.

Балашша же взял перо и начертал на ладони следующую надпись:

«Приказываю управляющему Михаю Капри выплатить предъявителю сей расписки сто форинтов серебром.

Балашша»

— Можете идти, — сказал затем барон. — Да смотри, пройдоха, не потеряй расписку-то!

Цыгане двинулись на кухню за обещанным ужином, но там у них снова началось совещание по поводу необычного происшествия и о мерах, которые в связи с этим нужно было принять: «Что делать, если ладошка у Гилаго вдруг вспотеет? Не лучше ли обмотать эту теперь столь ценную часть его тела какой-нибудь тряпицей? А что, как тряпица-то и впитает в себя чернила? Или, быть может, лучше обернуть руку бумагой?»

Тони Мурка возражал и против такого предложения: ведь и среди бумаги попадаются сорта — любители пососать: они вбирают чернила с такой же охотой, как иной честный человек — водку. После короткой дискуссии предложение о бинтовании руки было отвергнуто как нецелесообразное. Пусть остается та ладонь открытой, у всех на виду, под хорошим присмотром. Правда, и здесь есть свои недостатки: Гилаго может, например, засунуть руку в карман, а сукно сотрет надпись; или он случайно коснется какого-нибудь грязного предмета, например хлопнет себя по щеке, чтобы убить надоевшую муху. А то схватится за шляпу или почешется. Словом, много хлопот с этаким чеком.

Мурка предложил, например, согнуть руку Гилаго в локте и привязать ее к плечу, ладонью наружу. Самый верный способ, хотя тоже не совсем совершенный: вдруг пойдет дождь или Гилаго споткнется и упадет — ста форинтов как не бывало! Об этих возможностях много говорилось за ужином, на кухне: и что Гилаго может споткнуться, упасть в грязь, и что надпись за дорогу покроется пылью. В конце концов, не придя ни к какому решению, цыгане, ожесточенно споря, уже в сумерках отправились в Кеккё. В общем, левую руку Гилаго охраняли куда тщательнее, чем правую руку святого Стефана в Буде. А что делать, если окажется, что управляющий уехал куда-нибудь и вернется дня через два-три?

Об ужине для цыган позаботилась Мими, которую тоже развеселила выдумка с чеком, написанным на руке. «Все же милый чудак этот барончик», — думала она.

Вернувшись же с кухни, Мими застала утомившегося за день Балашшу сладко спящим на диване. «Вот и хорошо. Пусть у него немножко проветрится голова. Не помешает», — подумала Мими и на цыпочках, чтобы не разбудить барона, прошла по столовой, накинула на плечи плащ и вышла во двор. Рассказывали, что такие длительные прогулки в лесу мадемуазель совершает каждый вечер. И всегда одна. И как только не боится, такое крошечное создание?!

До ее слуха еще долго, с каждой минутой удаляясь, доносился оживленный говор цыган. Мертвая тишина царит здесь в такой поздний час. Спит лес со всеми его обитателями. Только филин ухает да ящерицы юркают в зарослях между камней и кустов. Ночные мотыльки, которые днем, пока в лесу преобладает зеленая расцветка, слепо натыкаются на ветви деревьев, теперь уверенно порхают в своей стихии — черной ночной мгле. Только светлячки да гнилые чрева дряхлых деревьев освещают им путь.

А между старых лип уверенно движется стройный женский силуэт. Здесь, под шатром из листвы, мрак еще гуще, ночь вдвое темнее. С уродливых стволов деревьев-великанов лохмотьями свисает и шевелится, словно ожившая, кора. Будто какие-то неведомые, причудливой формы моллюски присосались к деревьям. Словом, фантазия об руку с сумраком свершает божественный труд — она творит.

Из липовой аллеи Мими сворачивает к «Часовенке Безголового зубра», куда и днем-то не всякий из слуг охотничьего замка решается подойти. Из-за облаков в это время выглядывает серебряный серп месяца, и поросшая чертополохом поляна приобретает нежно-сероватую окраску… Глядите-ка, на пороге часовенки сидят два черных ворона! Но нет, это всего лишь пара сапожек.

Как радостно заулыбалась она, взяв их в руки. Чему же она так обрадовалась? Неужели сапожкам? Запоздали они. Или, может статься, в самую пору пришлись? Или радуется артисточка тому, что все же явился «он», — тот, кого она ожидала?

Достав из-за пазухи маленький свисток, Мими подула в него. Свист стрелой понесся по лесу, и теперь уж не догнать его никому, не остановить кронам деревьев. Наоборот, они сами послушно и бесшумно расступаются перед ним, — не так как перед ветром, когда они рассерженно шушукаются, но и не так, как перед пулей, когда листы деревьев испуганно трепещут.

А на ее свист издали уже откликнулся другой свисток, и девушка, вслушавшись, узнала его. Быстро отворив дверь часовенки, она швырнула сапожки вовнутрь, а сама направилась к скале, из-под которой, из загадочного мрака преисподней, родником начинается речушка Бадь.

Подойдя к скале, Мими уселась на нее и прислушалась к журчанию родника. Правда ли, что когда-то в старину Бадь была большой рекой? По крайней мере, утверждают так предания и добавляют, что несла река в своих водах много золотого песка, и, чтобы добыть золото, нужно было только мыть песок. Но однажды в этих краях очутились войска короля Ласло, воевавшего в ту пору с немцами *. Солдаты его, как только завидели реку Бадь, забыли о преследовании противника и бросились добывать драгоценный металл. Король же, видя такой оборот дела, взмолился богу (лучше бы он вообще никогда не молился!): «О господи, не могу я удержать своих солдат в повиновении, сотвори какое-нибудь чудо с этой водой, по крайней мере на время, покуда здесь немцы!» И в один миг свершилось чудо: берега реки сомкнулись, как гигантские уста, а русло ее покрылось вековым дерном.[66]

Только по мере того как переводились немцы в этом краю, мало-помалу вновь начала приоткрываться и земля. И кто знает? Может быть, когда немцы совсем уберутся с нашей земли, Бадь снова станет многоводной рекой и понесет в своих струях золотой песок из недр земли-матушки.

Тогда и палоцы золотом станут платить налоги. Но до той поры еще, видно, далеко. А пока суд да дело, будем по-прежнему уважать старые медные денежки!..

Немного погодя Мими снова подула в свисток, и снова ей ответил другой, уже гораздо ближе. Певичка беспокойно оглядела себя: все ли в порядке — одежда, прическа. Что делать: женщина есть женщина! Даже ночь не в силах изменить их привычек. Мими поднялась, сделала несколько шагов вниз по течению ручья, где было больше воды, чтобы хоть в этом зеркале разглядеть себя при свете луны. А рядом с нею гляделась в воду нежная лилия, такая белая, такая красивая, такая невинная. Но ведь и у нее есть тень! И бедная Мими вдруг застеснялась, будто лилия была живым существом, способным подглядывать. Будто не пристало им обеим глядеться в воду ручья в одном и том же месте.

Вздохнула девушка и пошла дальше. Острый слух ее уже различал шорох приближающихся шагов. Мими перешагнула через ручеек, пошла навстречу шагам, все время внимательно осматриваясь: не подглядывает ли чей предательский глаз?

Но вокруг простиралось лишь царство растений. Величественная тишина застыла и на горах и в долинах. Только где-то очень далеко в горах звучали нежные звуки свирели. И там тоже чье-то сердце любит. Но что это? Пара горящих огоньками глаз на каменной стене утеса… Ах, это олень!

Боже, какие у него роскошные рога! Что, если и сейчас, как в сказках «Тысячи и одной ночи», люди с помощью джинна могут превращаться в животных и этот вот рогоносец — не кто иной, как Балашша!

Но нет, это был самый что ни на есть обычный олень, и смотрел он не на Мими. Да и сумей он рассказать оленихе о том, что разглядел в темноте, — много ли постиг бы он своим оленьим умом? Разве только то, что сначала между деревьев двигались две тени, а затем они слились в одну, неподвижную.

* * *

Через час с небольшим Мими в промокшей от росы юбке и башмачках вернулась домой. (Для таких похождений ой как нужны сапожки!) Она была печальна и задумчива. Балашша все еще не проснулся. Мими принесла из спальни подушку и положила ее под голову барону, нежно и ласково погладив его по красивым, вьющимся волосам.

— Вот видишь, глупец! — прошептала она. — Не любил бы ты меня так сильно, мог бы и дальше любить…

Свесившуюся ногу барона она, как добрая жена, ухаживающая за дурным мужем, положила на диван и вновь повторила шепотом:

— И дальше мог бы любить, если бы любил меня меньше!

После этого она погасила свечи, оставив только одну, но и ее поместила в самом дальнем углу столовой, на камине, — чтобы свет не мешал барону спать. Сняв с гвоздя ягдташ Балашши, Мими вышла с ним в другую комнату. То, что женщины любопытны, — ни для кого не новость. Впрочем, вскоре она принесла сумку обратно и повесила ее на прежнее место, а сама, стоя в дверях, долго и печально смотрела на спящего — так в спектаклях изображают молчаливое прощание.

Заботясь о бароне, она заглянула даже в людскую и наказала старому гусару, камердинеру барона:

— Я сейчас лягу спать, а барон, по-видимому, ночью проснется. Так что вы уж не ложитесь. Может быть, вы еще понадобитесь ему сегодня.

Балашша и в самом деле вскоре проснулся. Звонок его поднял на ноги прикорнувшего старика.

— Что прикажете, ваше сиятельство? — мигом вбежал тот в столовую.

— Лошадь готова?

— Сейчас подведу. Только, может, лучше бы ваше сиятельство утра дождались?

Балашша был обходителен с прислугой и охотно вступал в беседу с людьми.

— Нельзя, старинушка! Пообещал я одному чудаку по делу, для меня жизненно важному, еще вчера вечером приехать в Дярмат. Если не доберусь туда к утру, он, чего доброго, передумает да и уедет!

— Неспокойно нынче в лесу-то…

— А что такое?

— Очень уж, видите ли, изголодались эти грабители…

— Ну, разве они посмеют меня тронуть!

— Говорят, Круди сердит на вас, ваше сиятельство!

— Пусть только сунется этот негодяй! — Зеленые гневные огоньки блеснули в глазах барона. — В ягдташе у меня мой верный кухенрайтер.[67] Попадет Круди ко мне на мушку, не придется ему больше хлеб жевать.

— А если их много?

— Не может того быть, дядя Катона! Слишком горды эти псы, чтобы вдесятером на одного нападать.

— Может, лучше будет, если я провожу вас?

— Ну вот еще! — вспылил барон. — Веди коня.

Балашша надел шляпу, снял со стены ягдташ и пошел следом за гусаром по коридору, освещенному «масляным стаканом». Это было весьма примитивное приспособление, представлявшее собою обычный, наполненный растительным маслом стакан, на поверхности которого плавал продернутый через деревянный кружок горящий фитиль.

Светильник отбрасывал вокруг себя грязновато-рыжий крошечный кружочек света, но Балашша даже при его слабом мерцании разглядел преследовавший его нынче призрак. Барон вздрогнул и прошипел:

— Опять эти проклятые башмачки!

Башмачки стояли на стуле перед дверью в спальню Мими. Видно, слуга, вычистив их, поставил на стул, чтобы горничная отнесла утром госпоже. Ну, ничего, отнесет завтра она только один башмачок!

Оглянувшись украдкой, барон быстро наклонился, взял со стула одну туфельку и сунул ее в ягдташ.

Мгновенье он колебался… Не войти ли ему в спальню? Не взглянуть ли на милую, как почивает она там, на белоснежных подушках? Пожалуй, можно бы! А если дверь из коридора заперта, другие открыты. Та, что ведет из спальни в покои. Через щели в старой дубовой двери и замочную скважину из спальни, дразня обоняние, струился тонкий аромат резеды. «Но нет, не пойду к ней! Пусть почувствует маленькая змея всю силу моего гнева и презрения, — решил Балашша и, сжав кулаки, мысленно погрозил: — Нет тебе спасения, если узнаю, что ты все же согрешила передо мной!»

Со двора донеслось ржание его коня.

— Иду, иду! — отозвался барон. Миг спустя он был уже во дворе и легко вскочил в седло.

— Что передать барышне? — спросил старый гусар.

— Ничего, старина, ничего…

Барон чмокнул губами, и скакун стрелой помчался по звонкой лесной дороге. Было еще темно, хотя и не слишком, потому что кроны деревьев окутал какой-то белесый туман. Наверное, дождь к утру собирается. Да когда еще оно будет, утро-то?

Всадник вытащил из кармана часы, но они не тикали. Что ж, поглядим тогда на вечные часы, на величественный небосвод. Он каждую четверть часа показывает время. Только одного его недостаточно, ему нужен еще и такой помощник, как величественный венгерский язык, который, кстати сказать, для обозначения той или иной части суток не нуждается в цифрах. Пока наша земля-матушка, будто ночная бабочка вокруг лампы, облетит за год вокруг солнца, он сможет выразить словами любую пору, любой кусочек дня и ночи: и когда еще чуть брезжит, и когда занимается заря, и когда светает или уже рассвело, на восходе солнца и ясным утром, белым днем или до полудня, и так далее, и так далее. Этот удивительный небосвод ведь только тем и занят с восхода до заката, что беспрестанно меняет свои одеяния — всевозможных цветов плащи и вуали, — да украшает себя алмазами — вечерними и утренними звездами — и прочими блестящими безделушками. Все это важно выучить и знать: в какой час какой наряд на нем бывает. А утром на небо взбирается солнце и своим ликом, разгневанным, красным, словно говорит: довольно бесчисленных туалетов! И на целый день небосвод становится однотонным, молчит и не хочет подавать никаких знаков относительно времени. Сию обязанность отняло у него солнце, которое прямо на поверхности земли показывает людям — с помощью их же собственной тени, — который час.

Балашша поглядел ввысь. На востоке кусочек неба — величиной с передник — сделался молочно-белым. Чуть брезжит. Значит, сейчас около двух часов ночи.

«Слишком рано приеду», — подумал барон и опустил поводья, предоставив лошади выбирать аллюр по своему усмотрению.

Лошадь предпочла идти медленнее. Всадник тем временем мог обдумать поведение Мими, взвесить все свои подозрения. Теперь он имел возможность, не горячась, покопаться в фактах, словах и догадках. Один раз он даже упрекнул себя за то, что не был достаточно мужествен и строг, в другой же — что не был достаточно нежен в обращении с девушкой.

Читатель, по другим романам уже знакомый с ревностью, может прийти к убеждению, что Балашша вовсе не испытывал сейчас этого чувства. Однако это не так. Барон, несомненно, ревновал. Только ревность в нашей обыденной жизни не всегда вскипает с такой силой, как у Отелло. И «зеленоглазое чудовище» вырождается, уважаемые господа и дамы! Не желая обидеть это знаменитое чудовище, я осмелюсь утверждать, что порою оно делается не больше блохи: хоть и кусает человека, беспокоит его, иногда даже спать ему не дает, но разорвать его душу на куски — не может.

Одним словом, в голове барона сейчас не было мыслей ни об убийстве, ни о самоубийстве, и если он вдруг стал сыпать проклятьями, то лишь потому, что начал накрапывать дождь. Балашша надвинул шляпу на лоб и, свернув с длинной торной дороги, пришпорил коня и поскакал по лесной тропинке, что вела прямиком на Дярмат, в надежде, что под ветвистыми деревьями его не так сильно промочит.

Однако не успел он проехать и нескольких шагов, как конь его захрапел и остановился. Это произошло так быстро и неожиданно, что барон еще ничего не успел сообразить, когда из-за кустов на тропинку шагнул какой-то человек и схватил коня под уздцы.

— Что такое? — очнулся Балашша.

— Ничего особенного, господин барон. Я тот самый, с кем вы желали встретиться. Кальман Круди. С добрым утром, господин барон.

— Ах, это ты, подлый жулик! — взревел Балашша, мгновенно выхватил пистолет из ягдташа, взвел курки, прицелился и нажал сразу оба спусковых крючка. Однако ни один из стволов не выпалил. Барон даже зубами заскрежетал от злости.

— Хотел бы я продырявить тебе голову, — прошипел он сквозь зубы.

— Не оскорбляйте меня, барон. Во мне ведь тоже течет кровь. Чего доброго, вскипит она. А уж мои пистолеты имеют обыкновение стрелять без осечки, — остановил Балашшу разбойничий атаман и, вынув левой рукой из-под плаща короткоствольный пистолет, помахал им в воздухе.

Ладным, красивым малым оказался этот Круди. Было уже достаточно светло, чтобы барон мог разглядеть тонкие черты его продолговатого, выразительного лица, небольшие, закрученные вверх усики и твердый взгляд синих глаз.

— Ну, и чего же вы хотите? — с усмешкой спросил барон. Лицо его выражало только холод и равнодушие, словно все происходящее вовсе не занимало его.

— Об этом я как раз и хотел вам сейчас сказать, — отвечал Круди.

— Может быть, вы изложили бы вашу просьбу в письменной форме? — высокомерно перебил его барон. (Балашша и под дулом пистолета — Балашша!)

— Нет, барон, сейчас вы в моих руках. Теперь я буду диктовать условия…

— Что верно, то верно, я проиграл вам из-за этого проклятого пистолета и поэтому вынужден слушать ваши условия. Однако отпустите повод.

— Охотно, если вы пообещаете, что не попытаетесь уехать прежде чем мы покончим с делом.

— Не бойтесь, не уеду!

Круди выпустил из руки узду и предложил:

— Давайте станем под какое-нибудь развесистое дерево. Зачем нам мокнуть под дождем!

Балашша кивнул головой в знак согласия и подъехал к старой липе.

— Господин барон, — начал Круди, — я сделаю вам одно честное предложение. Дело в том, что я собираюсь начать новую жизнь. Где-нибудь подальше отсюда, в неведомых краях. Жениться решил.

— О, великолепно! — насмешливо воскликнул Балашша. — Уж не посаженым ли отцом собираетесь вы меня пригласить к себе на свадьбу?

— Говоря напрямик, я хочу от вас денег. Много денег.

— Великолепно! Возьмите все, что у меня есть, — согласился барон, вынул кошелек и швырнул его разбойнику.

— Погодите, — становясь поперек дороги, возразил Круди, так как барон уже собирался ехать, считая, по-видимому, что он сдержал свое слово. — Не всякая пшеница созрела, у которой колос вниз смотрит. Сколько денег в вашем кошельке?

— Что-нибудь около сотни форинтов.

— Это — ничто. Я же сказал вам, что хочу начать честную жизнь, и поскольку…

— Так говорят все бродяги, но никогда не делают этого.

— …поскольку местность эта мне наскучила…

— Черт побери! Вы также надоели этой местности.

— …то нужно мне круглым счетом пять тысяч форинтов. Балашша пожал плечами.

— Я не могу дать вам больше того, чем у меня есть с собой. Большего у меня и сам император взять теперь не сможет.

— А я уверяю, — твердым и решительным голосом заявил Круди, — что выжму из вас эти пять тысяч…

— Ну, это мы еще посмотрим!

Круди ничего не ответил, так как наклонился в этот миг за кошельком. Подняв его с земли, разбойник, и не взглянув на его содержимое, протянул владельцу.

— Не могу же я оставить вас совсем без денег. Такое и мне не к лицу!

Балашша был весьма удивлен. Между тем небо с каждым мигом становилось все светлее, и он уже без труда мог рассмотреть, с каким вкусом был одет стоявший перед ним разбойник. На Круди был элегантный черный сюртук, серые штаны и серая крылатая накидка — последний крик моды тех лет, — с красным плетеным кантом и бахромой.

— Как? Вы не хотите взять моего бумажника?

— Ей-богу, нет, если в нем только сотня форинтов. Но моя деловая практика, — добавил Круди, — научила меня, что проезжие господа имеют обыкновение убирать крупные суммы не в бумажники, а в другие места. И даже джентльмены не считают зазорным пускаться в обращении с нами на такой непростительный обман. Вы представить себе не можете, господин барон, как иные люди злоупотребляют моей добротой! Известно ли вам, например, что иногда попадаются такие прохвосты, которые еще дома подготавливают пустые бумажники, чтобы в случае нападения с готовностью протянуть их бедняге-разбойнику? При таких обстоятельствах, надеюсь, вы не обидитесь на меня, если я загляну в ваш ягдташ?

Барон подумал про себя: «Смотри, сколько тебе влезет!» Отстегнув сумку, он протянул ее атаману:

— Нет в ней ничего, кроме судебных документов.

Разбойник раскрыл ягдташ и, стараясь быть, как можно деликатнее, запустил в него только два пальца. Из сумки на свет появился бархатный башмачок.

— Смотрите-ка! — во весь рот заулыбался Круди. — Старый башмак! По-видимому, какая-то фамильная реликвия?!

Барон зарделся до ушей, однако ничего не ответил.

— Башмачок, возможно, и составляет для вас какую-то ценность, — продолжал разбойник, — но мне он ни к чему. Начало малообещающее, однако искатель жемчуга не должен падать духом… Посмотрим дальше!

Когда Круди вынул сверток судебных бумаг, стенки сумки сразу же ввалились.

— Черт побери, и это все? Действительно, больше ничего здесь нет? Взглянем же на бумаги. Гм! Процесс Балашшей против Эстерхази. Звучные имена, знатные фамилии. Знаете что, господин барон? Эти документы останутся у меня до тех пор, пока…

Балашша струхнул и нетерпеливо перебил атамана:

— Это невозможно, бумаги мне нужны.

— Потому-то я и хочу задержать их у себя.

— Но они понадобятся мне уже через час.

— Вот и отлично. А если бы они понадобились вам только через двадцать лет, я не принял бы их на хранение.

Балашша изменился в лице, стал кусать губы, а в висках у него застучало.

— Не будьте нахалом, Круди, не то вам придется об этом пожалеть, — выдавил он из себя хриплым от волнения голосом.

Круди высокомерно улыбнулся.

— Господин барон ошибается при оценке создавшегося положения. Если из нас двоих кто-нибудь и пострадает из-за своего поведения в эту минуту, то, по моему мнению, это будете вы.

Барон готов был в эту минуту отдать все свое состояние: мельницы, луга и поля, наверное даже и замок, — за то, чтобы какая-нибудь сверхъестественная сила в сей же миг разорвала на куски стоявшего перед ним негодяя. Вместе с тем он понимал, что гнев его бессилен и что он целиком во власти разбойника.

— Послушайте, — уже смягчив тон, начал Балашша. — Вы никоим образом не сможете воспользоваться этими документами. Я же получу за них крупную сумму. А если они останутся у вас, денег не получите ни вы, ни я!

— Боже правый, за кого же вы меня принимаете, господин барон? Ведь я не собираюсь ни мстить вам, ни разорять вас. Что вы, право! Бумаги ваши я сберегу в целости и, как только получу от вас свои пять тысяч форинтов, сразу же верну вам документы. Выбирайте сами день для встречи. Любой, кроме пятницы, так как я — человек суеверный! Вы привезете денежки и положите их в часовне святого Венделина, возле села Склабоня, в окно с северной стороны. Скажем, ровно в полночь. Через десять минут я возьму деньги, а взамен положу бумаги. А еще через десять минут вы можете вернуться к часовне и забрать их. Обойдется все чисто и гладко. Нам даже встречаться больше не придется, хотя я всегда рад вас видеть.

— Хорошо, — медленно, колеблясь и словно с отвращением выдавливая из себя каждое слово, произнес Балашша. — Деньги будут лежать в указанном месте в четверг.

— По рукам! — поспешил скрепить уговор Круди. — На том и договорились. Но, разумеется, об этой сделке не должна знать, кроме нас с вами, ни одна живая душа. Всякое вмешательство со стороны может плохо кончиться и для моих денежек, и для ваших бумажек. Обещаете?

— Да.

Круди галантно поклонился, приподнял в знак приветствия шляпу и исчез за деревьями. Балашша же остался сидеть на своем неподвижном коне, пораженный и словно оцепеневший, так что даже поводья выскользнули у него из рук. Все происшедшее казалось дурным сном, и ему понадобилось несколько минут, чтобы постигнуть, что это тем не менее была явь.

Однако нужно было что-то предпринимать: какие-то быстрые и решительные шаги. Сжав коленями ребра скакуна, барон с быстротой ветра помчался под проливным дождем в сторону трехбашенного города, вокруг стен которого широкой лентой вьется Ипой, озорная желтоводная река.

В городе Балашша направился прямиком в комитатское управление, которое в это время возглавлял всесильный Эде Капи-Капивари. Вообще говоря, Капивари был человек мягкий, но разыгрывал он из себя беспощадного тирана и то и дело устрашающе скрежетал зубами. Перед патриотами, в особенности перед своими старыми друзьями, к числу которых принадлежал и Балашша, он стеснялся своей должности * и оправдывался перед ними таким образом: «Это правда, что я сел на венский поезд, но кто же посмеет утверждать, что я не сойду с него еще до Мархегга?! *» Эта фраза заключала в себе и хитрую угрозу, что дело может принять еще худший оборот.

(«Сойти с венского поезда» ему, между прочим, пришлось гораздо раньше, не доехав и до Эршек-Уйвара, — не прошло и полугода, как его сместили.)

Услышав от ворвавшегося к нему с жалобой барона, что в каких-то пятнадцати минутах езды от города его ограбил Кальман Круди, губернатор пришел в ярость.

Он покраснел, как перец, заскрежетал зубами и велел немедленно послать гайдука за следователем доктором Спеваком и исправником Стефановичем.

— Дело требует хитроумного подхода, — пояснил губернатор Балашше.

— Что ты имеешь в виду?

— Нужно действовать с учетом местных обычаев, а не по мертвой букве закона.

— Мне все равно. Только делайте что-нибудь, иначе я задохнусь от злости.

— Как же не делать! Что ты! — потирая руки, приговаривал Капивари. — Ведь мы же друзья, не так ли, Тони? У тебя во всем комитате нет лучшего друга, чем я.

— Нет, — согласился Балашша с грубой откровенностью, — потому что всех остальных моих друзей позабирали и выслали отсюда: кого в Ольмютц, кого в Куфштейн *.

Тем временем прибыли и вызванные чиновники. Обоих их подняли из постели, поэтому они были очень обозлены, не столько на Круди, сколько на Балашшу: бедный Круди вынужден грабить, когда ему подвертывается удобный случай, то есть когда есть путник на дороге, в том числе и ночью, — он не виноват. А вот Балашша мог бы со своей жалобой подождать и до утра, пока начнется присутствие. Кто же и виноват, если не он!

На самом же деле виноват был Капи, который хотел продемонстрировать Балашше, какая он теперь важная и всесильная личность!

— Ну, так расскажи, Тони, этим господам свою историю, и как можно подробнее!

Балашша снова пересказал все, не забыв изложить и свой диалог с разбойником.

Стефанович вел протокол, доктор Спевак задавал вопросы:

— Где же ваш пистолет, давший осечку?

— Здесь, со мной.

— Покажите его, пожалуйста, мне, господин барон.

Балашша, вынув из кармана пистолет, протянул его следователю. Тот вздел на нос очки, внимательно осмотрел оружие и проворчал себе под нос:

— Весьма интересно. Я бы сказал — удивительно странно!

— Ах, Спевак, оставь! — вспылил Капи и заскрежетал зубами. — Что может быть интересного в пистолете, который дал осечку в момент, когда на его владельца напали разбойники? Это вам не corpus delicti[68]. И вообще в данном случае — ничто!

Губернатор отчаянно завидовал следовательской славе Спевака.

— Простите, ваше превосходительство, я сейчас все объясню. Только разрешите прежде задать несколько вопросов его сиятельству господину барону?

— Пожалуйста! Если господин барон будет настолько любезен, я не возражаю.

— Як вашим услугам, — отозвался Балашша.

— Когда был заряжен пистолет?

— Вчера утром.

— Кто вам заряжал его?

— Я сам.

— А после этого где вы были, ваше сиятельство?

— После полудня и вечером — в рашкинском замке.

— Что вы там делали?

— Ну, что? Веселился. Однако, мне кажется, господин следователь, ваши вопросы начинают выходить из официального русла!

— Отнюдь нет! Уверяю вас, ваше сиятельство, что я задал их не из желания поважничать перед вами. Вопросы могут показаться вам странными, но они, meine Seel[69], право же, необходимы.

Глаза его сверкали из-под очков, чело сияло, а шея горделиво вылезла из воротника.

— Хорошо, сударь! Спрашивайте все, что вам будет угодно.

— Итак, господин барон, вы изволили веселиться. С кем?

— У меня был цыган Гилаго. Он играл мне на скрипке.

— О, он отличный музыкант, этот плут Гилаго! — заметил губернатор, погрузившись в воспоминания. — А вы, Стефанович, слышали его?

— Нет, еще нет, — с презрительной гримасой отвечал судья. — Я не высокого мнения о музыке вообще. (Nota bene[70]. Спевак был музыкант-любитель.) Музыка — это ловкость рук. А я не высоко ставлю ремесло и вообще всякий ручной труд.

Спевак, пронзив взглядом Стефановича, продолжал допрос.

— Итак, у вас были цыгане. А где находилось ваше оружие в это время?

— В моей охотничьей сумке.

— А сумка?

— Висела на вешалке.

— Никто не притрагивался к ней?

— Никто.

— Вы все время оставались в комнате?

— Все время.

— Не может быть!

— Если я говорю, значит, так и есть…

— Когда же ушли от вас цыгане?

— Поздно вечером.

— Что вы делали после их ухода?

— Спал до рассвета.

— Один?

— Один.

— Никто не входил к вам в комнату, пока вы спали?

— Не думаю…

— Значит, вы не уверены в этом?

— Спящий человек не может знать наверное. Однако погодите-ка! — Балашша задумался. — Действительно я, по-видимому, не все время один был в комнате. Когда я проснулся, то увидел, что кто-то подложил мне под голову подушку.

— Кто мог это сделать?

— В замке есть одна девушка. Только она одна могла это сделать.

— Девушка? Гм. Ищи женщину! И на каких же ролях она там в замке?

— Не понимаю, — слегка смутившись, пробормотал Балашша.

— В качестве кого она служит у вас?

Капи-Капивари покачал головой:

— Эх, Спевак, Спевак, какая дьявольская бестактность.

— Девица эта прежде была, так сказать, артисткой… А теперь стала вполне светская дама. Она присматривает за замком, составляет мне компанию, беседует со мной, когда я наведываюсь туда.

— Одним словом, компаньонка, — с непоколебимой серьезностью продолжал расспрашивать следователь. — Фамилия, имя?

— Мария Шрамм.

— Какого она поведения?

Капи снова заскрежетал зубами:

— Право, Спевак, это уж слишком!

— Простите, ваше превосходительство, но нужно же мне знать хоть что-нибудь об этой женщине, прежде чем я отдам приказ об ее аресте.

Балашша даже пошатнулся от неожиданности и заметно изменился в лице.

— Как, вы хотите арестовать ее? — вскричал он взволнованно. — За что же?

— За соучастие в ограблении.

— Полегче, Спевак! — нахмурив мохнатые брови, предупредил следователя губернатор.

Тут уж и Спевак вышел из себя:

— Ну, что там «полегче»? Причастность ее бесспорна.

— И следователь с торжествующей улыбкой протянул Балашше пистолет. — Вот, полюбуйтесь! В оба пороховые канальца вставлены и обломлены кончики булавки, так, чтобы пистолет не мог выстрелить. Так-то, господин барон! Эта самая дамочка и лишила вас возможности защищаться. Следовательно, надо полагать, она загодя знала о готовящемся на вас нападении!

Повелитель Кеккё вскрикнул, как ужаленный в сердце:

— Ах, змея!

Вся кровь бросилась ему в голову, он зашатался, будто раненый тигр; пистолет выпал из нервно задрожавших рук и с грохотом полетел на пол.

Капи очень удивился волнению приятеля и принялся утешать его, как только мог:

— Вижу, любил ты девчонку! Aber mach kein Spektakel, liber Freund.[71] Сукины дети эти бабенки! Все они — на одну колодку. Но будь спокоен, мы ее изловим. Ты только не горюй! Bleib ruig, Toni![72] Не велика утрата. Em Knopf ist nur em Knopf![73] А на свете пуговиц сколько твоей душеньке угодно! Изловим и соучастника ее, этого самого Круди. В четверг, в полночь, он уже будет у нас в руках. И документы твои, и пять тысяч форинтов! Десять жандармов отрядим туда, от них ему не уйти. Стефанович распорядится. Стефанович, сделай, пожалуйста, так, чтобы командовать жандармами поручили поручику Шершинскому. Он — малый ловкий, хитрый жандарм. Еr hat Nase![74] Он-то уж проведет твоего Круди. Только я попрошу вас, господа, хранить все это в глубочайшей тайне. А вы, Спевак, можете выписать ордер на арест девицы! Сегодня же нужно доставить ее сюда! И к четвергу все будет в порядке. В половине двенадцатого ночи жандармы будут уже в твоем распоряжении. Где ты хочешь с ними встретиться?

— Не знаю, — нехотя отвечал Балашша, словно теперь его ничто уже не интересовало.

— Лучше всего, — предложил Стефанович, — если жандармы сразу же с наступлением темноты спрячутся в кукурузе. Я знаю Склабоню и местность вокруг часовни святого Венделина.

— Хорошо, — согласился губернатор. — Я не буду заниматься деталями. А теперь с богом, господа. Приступайте к выполнению своих обязанностей. И ты уже идешь, Тони? Ах, у тебя много дел? Ну что ж, займись ими и bleibruig![75] Tutto in ordine.[76] Правительство его императорского величества хранит вас, подобно провидению. Все вернут тебе, кроме разумеется, девицы. Ну, да что она такое? Em Knopf! Kriegst du eine andere.[77]

Балашша, хоть и в дурном расположении духа, занялся устройством своих дел в городе. Хорошо еще, что в такую печальную минуту у него нашлось много дел. Прежде всего нужно было уговорить барона из Белы подождать с покупкой процесса до пятницы. Впрочем, собирателю процессов даже понравилось, что документы находились теперь в руках Круди: от этого процесс делался, черт побери, даже интереснее!

— Хорошо, — согласился он, — я подожду до пятницы, если вам и в самом деле удастся вырвать бумаги из когтей этого разбойника.

Затем Балашша пустился на поиски денег. Прежде всего ему необходимо было переговорить с директором комитатского банка, которому для того, чтобы выдать барону пять тысяч форинтов, пришлось срочно собрать совещание дирекции и посоветоваться со множеством других людей. В этой беготне прошла первая половина дня. В полдень в город вернулись жандармы, посланные арестовать Мими, и доложили, что птичка еще утром выпорхнула из своей клетки. Исчезла, не сказав никому ни слова. Только ее и видели.

При таких обстоятельствах убитому горем барону ничего не оставалось, как сидеть в номере своей гостиницы и раздумывать: куда могла исчезнуть девица?

Вдруг в дверь постучали, и в комнату вошел его управляющий Хорвати с пакетом, обернутым бумагой.

— Что это?

— Принес я, ваше сиятельство, башмачок. Пришлось подпоить этого безбожника Фильчика, чтобы заполучить башмак. В пять штофов вина обошлось мне это дельце.

— Не стоило тратиться.

— Но ведь вы, ваше сиятельство, приказали…

— Да, да. Вы поступили правильно. Дело только в том, что обстоятельства изменились. Вчера я еще ниточку искал, а нынче на целую веревку наткнулся. Спасибо. До свиданья!

Ох, эта веревка! Как душила она барона, как сжимала ему горло! Бедняга даже думать был не в состоянии.

Взяв в руки сверток, барон вытащил из него маленький башмачок, а затем из своей охотничьей сумки — другой. Говорят, «два башмачка — пара», и они в самом деле походили друг на друга, как два листа одного и того же дерева!

Балашша долгим и печальным взором смотрел на них. А в это время какой-то шмелек, возвращаясь с рынка от лотков с черешней, залетел в комнату через распахнутое окно и, покружив над башмачками и заглянув в каждый, кажется, нашел в одном из них что-то сладкое, так как принялся жужжать еще более настойчиво. Сигара барона направила туда свой дымок; и вот из клубящегося дымка над башмачками уже стал возникать какой-то образ: сначала голубовато-дымчатая юбочка (такую юбку как раз и носила Мими), затем стройный стан, красивая девичья головка. Вдруг, под воздействием блеснувшей в мозгу горестной мысли, барон гневно схватил со стола башмачки и вышвырнул их за окно, под ноги базарной толпе. Напрасными были труды сигарного дымка!

На площади башмачки быстро подобрали: один — торговка черешней, у которой только что пообедал шмелишка, к другому же успел подскочить проворный пекаренок, который проходил мимо, насвистывая какую-то песенку. И началась между ними ссора: кому должна принадлежать пара башмачков, поскольку порознь они не стоят и ломаного гроша. Торговка уверяла, что у нее есть дочка, которой башмачки будут в самую пору. А хлебопека ждала дома маленькая сестренка.

На шум перебранки пришел наконец полицейский и, разобравшись, первым делом отнял у обеих спорящих сторон corpus delicti, а затем объявил соломоново решение: башмачки достанутся той девице, у которой обе ноги — левые! (Обе туфельки оказались с левой ножки Мими.)

Поскольку, однако, ни пекаренок, ни тетушка Гареник не смогли доказать наличия у их протеже двух левых ног, полицейский попросту конфисковал обувь и отдал ее торчавшему у церкви босоногому мальчишке-нищему, который тотчас же натянул башмачки на свои худенькие ножонки и с сияющим от счастья лицом затопал в них по булыжнику мостовой.

* * *

В четверг выдалась дивная, теплая ночь. Я сам, правда, не помню ее, так как был в ту пору еще малышом, и знаю о событиях этой ночи только понаслышке, так что о погоде своего суждения сказать не могу. Однако все сходятся на том, что ночь была темная. Балашша уже в одиннадцать часов прибыл к условленному месту — к часовне святого Венделина, стоявшей довольно далеко от села. Только лай наиболее горластых псов долетал сюда от Склабони.

Святой Венделин не относится к числу знатных персон в списке святых, да от него и не требуется этого. Его миссия очень проста: присматривать за окрестностями. Только и всего. Каждое село имеет такого святого стража. Таково уж наше венгерское обыкновение: любое дело перепоручать другому. Даже всю страну-то нашу и ту отдали под охрану деве Марии (а армия и рада этому!). Из вежливости да галантности отказались мы от собственного венгерского главнокомандующего, и из трех ныне признаваемых богов выбрали в покровители именно девственницу, с золотистыми волосами и печальным ликом, — чтобы она, неспособная обидеть и мухи или пролить кровь барашка, защищала нас! Разве все это не доказывает того, что мы, венгры, никого на свете не боимся?!

Деревенские святые возникли на вполне логическом основании. Сначала в селах было только по одному святому, в день именин которого крестьяне устраивали праздник. Этот святой молился за благополучие всех селян, портрет его помещался в церкви, на алтаре; но ввиду большой занятости святого его заступничество там, в верхах, не всегда было успешно, и народ решил придать ему в помощь еще одного святого, который присматривал бы исключительно за принадлежавшими селу землями. Правда, с этой целью село нанимало еще и полевого сторожа, но он, как правило, получая жалованье, ничего не охранял, да и еще и сам воровал. Поэтому полевой святой лучше полевого сторожа: он, правда, тоже ничего не стережет, но зато и жалованья не требует и не крадет!

Венделин из Склабони превзошел, как видите, по своим полномочиям всех собратьев: он сделался даже своего рода посредником в осуществлении знаменитого ограбления. Никакой кукурузы вокруг часовни, как это утверждал Стефанович, разумеется, не оказалось (он видел ее здесь три года тому назад и решил, что она такая же вечная, как, например, лес!). Но если бы здесь и была посеяна кукуруза, то в мае месяце в ней все равно еще нельзя спрятаться жандарму. (Даже немец и тот не может склониться так низко.)

Но вместо нее, на счастье, возле часовни оказался цыганский кирпичный заводик с пирамидками кирпича-сырца и множеством ям. Целыми днями, когда в округе никто не справляет именин, трудится здесь старый Гилаго со своими цыганятами, и за много лет он так успел исковырять мать сыру-землю, что ее поверхность сделалась похожей на его собственные дырявые шаровары.

Когда упомянутой ночью барон Балашша прибыл к кирпичному заводику, от одной из пирамидок кирпича отделился силуэт стройного жандарма. Подойдя к барону, молодой жандарм козырнул и отрекомендовался вполголоса:

— Подпоручик Шершинский!

— Ах, вы уже прибыли! — воскликнул Балашша, спрыгивая с коня и подавая руку подпоручику. — Мой приятель Капи сдержал слово.

— Он велел вам кланяться.

— Спасибо. Сколько вас?

— Десять.

— Где расположились ваши люди?

— Повсюду: за кирпичными пирамидками, в ямах, один — в часовне, другой лежит на крыше.

— Ну, так как же? Изловим, а?

— Головой ручаюсь, если только он придет.

— А если и он осторожен? Не заметили вы ничего подозрительного? Я полагаю, что Круди выставил наблюдение за всеми дорогами, ведущими сюда от Дярмата.

Шершинский весело рассмеялся.

— Эге! Вы, что же, считаете меня глупым цыпленком, способным сделать столь грубую ошибку! Мы подошли сюда со стороны Кеккё, откуда Круди нас совсем не ждет.

— Ах, так! А как же вы попали в Кеккё?

— Прошлой ночью мои люди пробрались туда поодиночке, каждый своей дорогой. А сегодня с наступлением темноты по лесным нехоженым тропам мы перебрались сюда.

— Великолепно! Но вы, кажется, без лошадей?

— Нет, мы верхом. Коней мы пока спрятали в камышах, под охраной двух моих людей.

— Тогда отведите туда и мою лошадь.

— Гашпар! — едва слышно позвал офицер, и в тот же миг, словно из-под земли, рядом с ним выросла фигура еще одного жандарма. — Отведи этого коня к остальным и возвращайся обратно. У нас еще полчаса времени в запасе, — взглянув на часы, заметил подпоручик, — Сейчас половина двенадцатого.

— Тогда поболтаем немного, — предложил Балашша и взяв под руку подпоручика, который понравился ему своей непринужденностью, не торопясь двинулся с ним в сторону небольшого озерца.

— Кстати, привезли вы деньги? — спросил офицер. — Конечно!

Лучше, если мы сразу же и положим их в условленное место.

— Верно!

Они вернулись к часовне, и Балашша положил на подоконник пять тысячефоринтовых ассигнаций. Шершинский придавил деньги сверху камнем, чтобы их случайно не сдуло ветром. При этом он заметил:

— Приманка заложена. Наверное, скоро появится и лис! Тут-то мы и сцапаем негодяя!

— Ну, а про девицу ничего не слышно? Куда она делась, что с нею?

— Нет, не слышал. Она, как видно, и сейчас еще вас интересует?

Балашша пожал плечами:

— Нет, только так, любопытно.

Но голос выдал его: сердечная рана была еще совсем свежа.

— Хорошенькое созданьице и отлично поет, — заметил подпоручик довольно равнодушным тоном.

— Как? Вы видели ее?

— Еще бы! У нее ведь родинка на левом виске?

— Когда вы ее встречали, где?

— У вас.

— У меня? Я что-то не припоминаю, чтобы вы бывали когда-нибудь у меня в гостях…

— В гостях не был. Я был у вас, переодевшись цыганом, в оркестре Гилаго.

Балашша сразу охладел к офицеру и отошел от него.

— Значит, вы шпионили за мной во время одной из наших встреч венгров-патриотов? А ведь вы — поляк *, судя по вашему произношению! И, вероятно, дворянин, судя по вашему имени?

— Это верно, — горделивым тоном странствующих поляков отвечал офицер. — Самые древние мои предки доводились родичами Калигуле. Это можно подтвердить документами. А из более поздних моих предков некоторые сиживали на польском королевском троне. Короткое время, разумеется, но это не суть важно. У вас же я был в доме не как шпик. Просто хотел взглянуть на девицу. Только и всего. И посмотрел! А если бы я был шпиком и донес бы на вас, что вы там говорили и пели, вы, вместо того чтобы гулять сейчас со мной, сидели бы уже где-нибудь. За решеткой, разумеется!

Посмеиваясь, подпоручик припомнил некоторые подробности тайных встреч в замке, после чего Балашша горячо потряс ему руку.

— Вы отличный малый, господин подпоручик. Простите, что я на минуту усомнился в этом. Считайте меня отныне своим другом.

Офицер поклонился.

— Пора, однако, — заметил он, — и приниматься за дело. Я скроюсь за занавесом, — по местным условиям — кирпичным. Вы же, барон, можете остаться на сцене, то есть неподалеку от окна часовни…

Ночь стояла тихая, но темная. Луны не было, только звезды излучали молочно-белый свет в густом, окутавшем землю мраке. Часы Балашши показывали ровно полночь. Значит, с минуты на минуту Круди должен появиться. Вот уже и петухи закукарекали в деревне. Над кладбищем зашевелились, задвигались белесые тени — не то облачка, не то призраки, чье время кончилось, и они теперь сломя голову торопятся к себе домой, в могилы.

Балашша горел, как в лихорадке. Только дети ждут с таким волнением прихода Микулаша * с подарками, как он сейчас ждал появления Круди. О злая, черная месть, как сладостна можешь ты быть иногда! Способность различать предметы в кромешной тьме, казалось, удесятерилась. Он ясно различал окно часовни и не сводил с него глаз. Фантазия его лихорадочно работала. Ему уже виделось, как он самолично ведет Круди, связанного, закованного в кандалы, в покрытый жестью «Большой дворец» в Дярмате. А его слух? Как он обострился! Барон вздрагивал от малейшего отдаленного шороха. «Наконец-то идет!» — думал он. А на самом деле это старый заяц пробежал где-то вдалеке по шелестящим всходам.

Проходила минута за минутой, а Круди все не было. Какая пытка! Нетерпение Балашши достигло предела. Ведь уже половина первого! А вокруг стоит мертвая тишина, не слышно ничьих шагов. Редко-редко где-нибудь вспорхнет птица: наверное, хомяк вспугнул.

Не выдержав, барон отправился к Шершинскому.

— Беда, подпоручик! Не пришел…

— Может быть, учуял?

— Возможно.

— А то подождем еще немного?

— Хорошо, но я уже не верю, что он придет, — заныл барон. — Жаль ста тысяч, а больше того обидно, что он так провел меня.

— Может быть, он рассердился на вас? Не давали вы ему никаких обещаний?

— Да, я обещал сохранить наш уговор в тайне.

— И не сдержали слова? Напрасно!

— Если бы я не рассказал о случившемся никому, я не смог бы изловить его.

— Простите, господин барон, но ведь речь-то идет не о нем, а о вашем слове. Слове джентльмена!

— Глупости! Какое же значение имеет слово, данное разбойнику?

— Все равно, — со странной запальчивостью возразил жандармский офицер. — Джентльмен может презирать разбойника, но свое слово он должен держать всегда.

— Шершинский! Что это? — вспылил горделивый Антал Балашша. — Вы, видно, подвыпили и забыли, с кем вы разговариваете?

Шершинский и сам уже понял, что зашел слишком далеко в своем легкомыслии, и попробовал отшутиться:

— Конечно, выпил, — сказал он со смехом и вытащил из-за пазухи фляжку. — А выпив, я всегда впадаю в тон, каким говорили мои предки в те короткие периоды, когда они царствовали. Удивительно короткие периоды. Настолько короткие, что летописцы даже не успели их зафиксировать. Ради бога, барон, простите потомка королей!

Балашша, рассмеявшись шутке, простил подпоручика, который был, в общем, милым и веселым парнем, — и сам тоже приложился к фляжке.

— А винцо неплохое, а? — заметил офицер. — Зато наше с вами положение дрянь! Негодяй попросту надул нас. А-яй-яй! Разрешите мне, господин барон, переговорить с моим солдатом, что устроился на крыше. Он у меня и в темноте видит. Может быть, хоть он заметил что-нибудь? А вы пригнитесь тем временем. На случай, если Круди где-нибудь вблизи. Чтобы не заметил двух силуэтов.

Барон, смастерив себе из кирпичей некое подобие скамеечки, присел на нее. Отсюда он слышал, как Шершинский разговаривал со своим жандармом:

— Ничего не видно, Гашпар?

— Ничего, господин подпоручик.

Но вдруг Шершинский взревел, как бык:

— Позор! Эй, жандармы, ко мне!

Из ям, из-за кирпичных штабелей в одно мгновенье ока высыпали жандармы. Маленькая полянка оживилась. В ночной мгле засверкали их кивера, зазвенели штыки.

— Что такое? Что случилось? — вскочил на ноги Балашша и зашагал к часовне (Балашши никогда не торопятся, а следовательно, и не бегают).

— Непостижимо! Непостижимо! — удивленно восклицал офицер. — Деньги исчезли с подоконника.

Барон покачал головой в состоянии фатального безразличия.

— Только этого нам не хватало!

— Если бы только деньги! А то ведь кто-то еще и вот этот сверток на подоконник подложил!

— Мои документы? — воскликнул изумленный барон. — Как же все это могло произойти? С неба, что ли, сверток упал?

— Провалиться мне на месте, если я хоть что-нибудь понимаю, — выругался подпоручик. — Тут замешано что-то сверхъестественное. Нечистая сила, а не человек! Будь при нас лошади, мы смогли бы его преследовать.

— Да, но кого? — возразил усатый капрал. — Не было здесь никого.

— Глупости! — остановил его офицер. — Привидений не существует. Здесь он должен быть где-нибудь! Прокрался незаметно в темноте к окошку. А без коней мы не можем помешать ему скрыться. Господин барон, — низко поклонился он Балашше. — Сожалею, что все так получилось, но на этом моя миссия окончена!

— Спасибо, — недовольно отвечал барон. — Однако я еще не прощаюсь. Я тоже пойду с вами до камышей. Там ведь и моя лошадь.

— Ах да, верно!

Молча спустились они в живописную долину Илине, туда, где Бадь уже входит в полную, силу и начинает вертеть мельничные жернова. Огромные камни вертятся под ее струями, как юла.

У зарослей камыша, сбившись друг к дружке, стояли лошади жандармов. Под ногами уже чавкала вода, и барон, не пожелав идти дальше, попросил:

— Эй, кто знает моего коня? Приведите его сюда.

Один из жандармов махнул рукой, отделился от группы товарищей и побежал вперед. Немного погодя он вернулся верхом, ведя в поводу и лошадь Балашша. Жандарм был щупленький, маленького роста, одежда висела на нем мешком, медный кивер был тоже велик ему и потому все время наползал на лоб. Барон взял от него поводья, протянул жандарму пятифоринтовик и, проговорив: «Спасибо, дружок!» — собрался уже вспрыгнуть в седло.

Но щупленький жандарм, покачав головой, не взял бумажки и тут же смешался с остальными товарищами, которые тоже успели взобраться на коней.

«Странный жандарм, — подумал барон, уже сидя в седле. — От денег отказывается».

И он невольно посмотрел жандарму вслед.

А тот тоже обернулся, помахал белым платком и удивительно знакомым голосом крикнул:

— Спокойной ночи, барончик! Барончик!

Балашша вздрогнул, кровь в нем закипела. Барон схватился за голову: «Голос Мими. Боже! Или это только галлюцинация? Игра расшалившихся нервов? Плод разгулявшегося воображения, одурманенного запахами полевых цветов?!»

Барон снова поглядел вслед отряду жандармов, но они, все десять, слившись в темную массу, скакали уже к лесу.

* * *

Балашша ничего не понимал. Во всем происшедшем было нечто загадочное, уму непостижимое. Когда мог Круди, например, положить бумаги на подоконник? И этот голос! Что за голос мог это быть? Десяток раз он обдумал, перебрал в уме от начала до конца все подробности событий, происшедших с ним в последние дни, но так и не смог построить из них ничего сколько-нибудь последовательного. Сломав недоконченное здание доказательств, он начинал возводить его снова и снова, подобно тому как ребятишки играют в кубики.

Занятый своими размышлениями, барон добрался наконец до Новинской кошары. Начинало быстро светать. Звезды одна за другой забрались под голубое одеяло. Прохладный утренний ветерок покачивал камыши, на деревьях проснулись птицы. Только мотыльки, по двое, по трое приникнув к травинкам, качавшимся на ветру, все еще дремали.

Проезжая мимо домика чабана, барон подумал, что хозяин спит теперь в каком-нибудь шалаше на горном пастбище, а хозяйка его дома одна. О чем-то грезит она сейчас?

Одна мысль порождает другую. Барон подскакал к окошку постучался:

— Эй, хозяюшка, красавица, открой окно!

Ему показалось, что из дома доносятся странные звуки, как бы приглушенные вопли.

— Это я! Балашша! — громко закричал барон. Однако и на это не отворилось ни окно, ни дверь. Барон сердито хлестнул нагайкой по окну:

— Эй, почему не отворяешь?

Ему ответило сразу пять-шесть хриплых голосов:

— Мы не можем. Мы связаны. Ради бога, добрый человек, войди в дом, развяжи нас!

— А кто вы такие? — спросил удивленный Балашша.

— Жандармы, — ответили ему в три голоса.

— Что за черт, — прошипел барон. — Какие жандармы?

— Мы на поимку Круди ехали.

— Чепуха! Те скачут сейчас через Бролинский лес. Ничего не понимаю!

Но он уже начал понимать, и сердце его забилось больно-больно: значит, то была все-таки Мими?!

Спрыгнув с коня, барон, не привязывая его, бросился к двери. Но дверь была заперта. Тщетно тряс он ее, напирал плечом — она выдержала его натиск. Наконец барон нашел на дворе топор и колотил им по двери до тех пор, пока она с громким треском не раскололась надвое.

Проникнув в дом, Балашша понял все. Посредине избы, друг подле друга, словно кули с мукой, белели тела раздетых донага связанных парней.

— Вот это да! — воскликнул барон не без иронии. — Кто ж это вас так осрамил?

— Разбойники Круди, ваше сиятельство, — сказал один из парней, признавший Балашшу. — Вломились сюда вчера вечером, посбивали нас с ног, раздели и на наших глазах вырядились жандармами!

— Гм, вы хорошо отделались! Видно, порядочные они люди, — не спалили вас вместе с домом. А где же хозяйка?

— Тоже связанная сидит где-то в кладовке!

— А подпоручик?

— Здесь я, сударь, — донесся жалобный голос из-под лежанки. Вот куда засунули меня трусливые негодяи!

Балашша разрезал путы, после чего жандармы извлекли из-под кровати настоящего подпоручика Шершинского, который, представившись барону, тотчас же принялся жаловаться и пространно хвастать, какой у него был великолепный план захвата сразу всей банды. Если бы ему только не помешали… А теперь как ему выйти отсюда без платья? Ах, язычники, ах, варвары! И как грубо обошелся с жандармами негодяй Круди!

— Но ничего, — грозил офицер, — пусть он только попадется мне в руки. Спущу с него шкуру, выделаю у Крапецкого (есть такой перчаточный мастер во Львове) и сошью себе охотничью куртку или, по крайней мере, жилетку!

Тут подпоручик печально оглядел себя:

— Какой ужас! Снять офицерский мундир с меня, Шершинского, предки которого были когда-то королями. Aber nur kurze Zeit, liber Baron![78]

1901

КТО КОГО ОБСКАЧЕТ

Перевод О. Громова

Уже само название показывает, что я увлеку своих читателей в Трансильванию. И к тому же в один из самых крупных ее городов, где проживает Иштван Апро.

Почтеннейший Иштван Апро — не какой-нибудь прославленный в истории витязь давних времен (таких охотно извлекают на свет божий писатели), а самый обыкновенный сапожных дел мастер наших дней (он и поныне еще живет и тачает сапоги), — такой, каких в Мишкольце, по крайней мере, сотня. Если бы речь шла только о сапогах, то, разумеется, не стоило бы утомлять читателя; однако господин Апро получил известность главным образом благодаря своей дочери — девице Каталине.

Я не хочу этим сказать, что в своей профессии он не был превосходным мастером, поскольку он, надо думать, хорошо делал наружное облачение для людских ног; его лавка на Главной, площади, против харчевни «Король Матяш», посещалась многими, причем в числе заказчиков Апро были самые влиятельные люди города.

Более того: честолюбивые замыслы мастера как раз в этой области простирались особенно далеко, подогревая его фантазию и давая пищу для напряженных раздумий. Когда в 1891 году на его бахче, которой он дал название «Змеиное гнездо», уродились на удивление всем в городе огромного размера арбузы, Апро выбрал самый большой из них и захватил с собой в Карлсбад (его уже в третий раз посылал туда городской врач Пал Прибли для лечения печени) — в знак почтения и уважения к тамошнему королю сапожников Маннль-Хейну.

Живописная, наверное, была сцена, когда его милость господин Апро в праздничном костюме появился с огромным арбузом в известной мастерской Маннль-Хейна «Хунгария», расположенной против Шлоссбруна *, и, представившись, вручил сей оригинальный подарок, чудо природы, немцу с мохнатыми, как у Ференца Деака, бровями, — немцу, который благодаря своему мастерству стал такой знаменитостью, что приводил в изумление даже государей.

Очевидцы рассказывают (поскольку почтеннейшего Апро сопровождал его шурин, Габор Бизете, тоже сапожник, с зятем), что оба сапожных дел мастера во время церемонии передачи арбуза не отрываясь смотрели друг другу на ноги, украдкой, на глаз снимая с них мерки.

Конечно, тогда-то никому это и в голову не приходило. Их намерения выяснились только позднее, спустя несколько недель, когда Маннль-Хейн прислал в подарок нашему господину Апро пару ботинок из кожи горной серны, получив вскоре и от него ответный дар.

Присланные ботинки обоим пришлись на диво впору и были столь удобны, что Маннль-Хейн, надев их, якобы даже воскликнул:

— Tausend Crucifix![79] Вот это мастер! За всю свою жизнь я не носил такой удобной обуви!

Ясно, что в следующем сезоне господин Иштван Апро щеголял по улицам Карлсбада в ботинках Маннль-Хейна, а тот — в ботинках, сшитых Иштваном Апро. Так поступают учтивые государи, облачаясь каждый в мундиры, принятые при дворе другого.

Словом, если при всем при этом известность пришла к Иштвану Апро не благодаря его сапогам, то его вины тут нет; это свидетельствует лишь о низком уровне развития нации. Венгры недостаточно еще разбираются в нюансах, нет у них чутья на нюансы, нет чувства формы. Они замечают только существенные отклонения и расхождения, знают, например, такие сорта кожи, как шевро, сафьян, хром, шагрень, но какие чудеса можно сотворить из них с помощью колодки, ножа, шила, иглы, дратвы, молотка, гвоздей и души сапожного мастера (ибо он душу вкладывает в тачаемую им обувь), — об этом у моих соотечественников нет ни малейшего представления.

Только при таких условиях могло случиться, что Апро прославился лишь благодаря красоте своей дочери, хотя это вовсе не заслуга, а просто игра природы, пустая случайность: дочь выросла премиленькой девушкой, радующей глаз, хотя ни сам почтеннейший Апро, ни его покойная супруга красотой не отличались. Можно подумать, что Кати, дочь их, родилась под розовым кустом.

Это тем более удивительно, что красивые дочери обычно бывают у трактирщиков или у пряничников, а также у галантерейщиков; дочери портных, как правило, худы, со впалой грудью; у мясников дочери пышные и крепкие, у дубильщиков — веснушчатые, у сапожников — коренастые и бесформенные, как початок. Правда, в Мюнхенской галерее красоты выставлен портрет темноволосой дочери одного сапожника, которая своей красотой побивает герцогинь и королевен, чьи портреты длинными рядами тянутся по стенам, в том числе и нашу преставившуюся государыню прекрасную Луизу Виттельсбах *.

Но Катица была, пожалуй, даже красивее дочери сапожника из Мюнхенской галереи. Стоило в этих краях зайти разговору о какой-нибудь прославленной красавице, ее непременно сравнивали с Катицей: «Есть ли еще такая, как Кати?», «А красивее ли она дочери Апро?»

Однако еще большим доказательством ее красоты было то обстоятельство, что все старушки города, о внешности которых в пору их девичества за отсутствием свидетелей уже весьма трудно было судить, словно сговорившись, утверждали:

— Я была точь-в-точь такая, как Кати Апро.

Это не исключало, разумеется, всяческих поношений по ее адресу: старухи завидовали своей копии!

— Какое несчастье для нее эта дивная красота, какое несчастье! А нужно признать, она действительно красавица! Ее движения, походка — все так благородно! Самое простенькое перкалевое платьице на ее чудесной фигуре выглядит роскошнее нарядов какой-нибудь графини или герцогини. Но что толку? Кому от этого прок? Что пользы, если бы гусыня запела канарейкой? И если оперенье у нее было бы фазанье? Все равно ее не поместили бы в клетку, а гусаки и смотреть бы на нее не стали. Вот и все, чего бы она добилась. Ее не приняли бы в свою птичью среду ни фазаны, ни гуси, ни канарейки. Ну кто возьмет Кати в жены? Какой-нибудь ремесленник? Он с ума не сошел! Ему нужна женщина, которая одновременно была бы и инструментом и подспорьем. Ему нужна пила и женщина или рубанок и женщина. А на что ему красивый цветок? Взор его, конечно, тоже видит красивое, но ему от этого становится только холодно. Ведь красота — это прожорливый зверь, она так и поглощает кружева да бантики. Целые витрины. Мастеровой человек не отважится жениться на Кати. Положим, на ней женится благородный господин. Господин, но какой! Если из мелко плавающих, так он побоится, — ему ведь не простят женитьбы на дочери сапожника: такая партия для него — конец. Кто же тогда остается?! Какой-нибудь большой барин? Что ж, большому барину это не страшно; но чем бы это кончилось? Тем же, что и с цветами абрикосового дерева, захваченными по весне морозцем: налетит, обдаст своим холодным дыханием и унесется прочь, — а цветы увядают и осыпаются.

Доля истины есть в пересудах старух. Катице исполнилось уже восемнадцать лет, а женихи в доме все еще не появлялись.

Дочери более бедных мастеров подряд выходят замуж, даже некрасивые, а она, такая красавица, остается дома, и никто даже не поинтересуется, существует пи она вообще. С ума, что ли, посходили нынешние парни? Или эти ослы соблюдают этикет, словно графы какие: никто не хочет первым взять лучший кусок с блюда?

Стыдно не стыдно, а бедной Кати пришлось довольствоваться тем, что на нее пялят глаза, смотрят разинув рот, что фотографии ее выставляются в витринах, а местный скульптор лепит с нее статую девы Марии для Брашовской церкви.

Странным было и то, что старшеклассники-гимназисты часами простаивали перед витриной сапожной мастерской Апро, глазея на выставленные в ней сапоги и ботинки; почтеннейший Апро приписывал это тому, что продукция его стала еще более совершенной, чем ранее, и что молодое поколение более способно оценить его шедевры. Но безусые молодчики вряд ли топтались бы перед витриной, если бы за стеклом не видна была Кати, работающая за швейной машинкой.

Разумеется, следы этого увлечения остались и в гимназическом кондуите в виде целой кипы изъятых сонетов, мадригалов и стихов под одним и тем же названием: «К ней». Музы не дремали, но женихи так и не появлялись.

Чем дальше, тем становилось заметней это обстоятельство, так что и господин Апро чувствовал себя уязвленным; к тому же и знакомые начали подтрунивать:

— Когда же вы выдадите замуж Катицу?

— Вот увидите, сударь, в один прекрасный день сюда явится какой-нибудь благородный господин. Недаром говорится! «Чем дольше девица ждет, тем краше судьбу найдет…»

— Она будет ждать столько, сколько я захочу, — спесиво отвечал Апро, известный гордец.

Сама же Катица, казалось, менее всего тревожилась об этом. Странная она была девушка, замкнутая и холодная, как лед. И домоседка, словно Золушка. Чудно: иметь такую очаровательную мордочку и не стремиться ее показать! Другая бы на ее месте целыми днями фланировала по улице. Кати же, кроме церкви, куда она ходила по воскресным дням, не бывала нигде на свете, разве только заглядывала к своей тетушке — свояченице господина Апро, то есть вдове Яноша Апро, урожденной Амалии Фаркаш, которая служила ключницей, поварихой и экономкой у председателя местного банка «Хунния» досточтимого Ференца Колоши.

Под счастливой звездой уродилась эта тетушка Мали: ведь как удачно пристроилась — что блоха, перескочившая с холодной рогожи в постель к дородной еврейке. Она попала к богатому, утонченному человеку, который бросал на ветер деньги с той же легкостью, как другой — обсевки. А кроме того, какой властью пользуется она при легкомысленном холостяке: всем распоряжается, стряпает, жарит, парит и сама как сыр в масле катается!

Тетушка Мали была единственной; родственницей Катицы; она заботилась о платьях девушки, дарила иногда безделушки, и всякий раз, когда Кати приходила к ней, на комоде стояли тарелки с печеньем и пирожными и банка с вареньем, специально приготовленные для племянницы. Катица была большой сластеной и порою по три-четыре раза на день забегала в дом к Колоши полакомиться, как кошечка, нашедшая лазейку в каморку со съестным.

Тетушка Мали тоже нет-нет да забредет в лавку Апро. Набросит на плечи шаль, и готово: идти тут близко — всего четвертый дом от них. И всегда они с Катицей находили о чем пошептаться. Тетушка Мали питала глубокую и искреннюю привязанность к росшей без матери девушке и то и дело повторяла: «Что ни накоплю, что после себя ни оставлю — все достанется Катице!»

Почтеннейший Апро обсуждал с тетушкой Мали планы на будущее.

— Мне начинает не нравиться, — сказал он однажды тетушке Мали, сидя с нею в отдельной комнате мастерской и протирая очки своим зеленым суконным фартуком, — что у Кати до сих пор нет жениха. Девушка она интересная, да вот пока не выпало ей счастье. Может быть, пора ее людям показать, в театр вывозить или еще куда развлечься? Что ты об этом думаешь» свояченица?

— Думаю, что рано еще.

— Какое рано! Ведь ей не сегодня-завтра девятнадцать.

— Все равно. Катица — еще ребенок. Она поздно развилась. Да к тому же и не думает еще о замужестве.

— Ой ли?

— Я-то знаю.

— Что, она сказала?

— Я сама догадалась. Когда она приходит к нам, я часто посылаю ее в сад.

— В сад? — удивился Апро. — А зачем?

Тетушка Мали хитро улыбнулась, что, впрочем, не шло к ней, так как у нее были плохие зубы.

— А затем, своячок-голубок, что гуляет она всегда в той части сада, где земляника и черешневые деревья. Отсюда я и заключаю, что пока у нее никого нет и ни о чем таком она не думает. Вот когда замечу, что она замечталась среди кустов пеларгонии и сирени…

— Гм, конечно, конечно, — прервал ее сапожник. — Женский ум все равно что слюна ласточки: красивые замысловатые штуки можно строить с ее помощью… А все-таки для меня это зазорно, что у нее нет жениха.

— Еще появится.

— Да вот пока что-то не появляется. Мои парни даже заговорить с ней не смеют.

Свояченица пренебрежительно махнула рукой:

— Уж не хочешь ли ты выдать Кати за какого-нибудь мастерового?

— А за кого же?

Тетушка Мали подбоченилась, в глазах у нее загорелись зеленые, как у змеи, огоньки.

— Что? Да есть ли у тебя душа? Отдать это нежное, как бисквит, драгоценное тело какому-нибудь мужлану с узловатыми лапами, чтобы он еще и бил ее! Эти мастеровые все грубияны… И напрасно ты надуваешь губы, сам был точно таким же. И муж мой ничем от вас не отличался, так что я всегда с синяками ходила, пока он был жив… Господи, дай его душе, где бы она ни находилась, вечное успокоение, как успокоилась теперь моя бедная плоть… Нет, нет, своячок! Пусть Кати подождет. Она создана для лучшего. Она будет барыней, вот увидишь.

— Женой какого-нибудь вечно голодного писаришки. Премного благодарен.

— Как знать, может, и получше что подвернется, там посмотрим.

Старый Апро промычал что-то, упрямо потряс головой, а потом решительно заявил:

— Наша родословная пошла по нисходящей, свояченица, ты ведь и сама знаешь это, и не желает больше подниматься кверху. Я хочу сделать из Кати настоящую госпожу, которую никто бы не мог укорить дратвой и варом. Катица — моя дочь, и я хочу, чтоб она и после замужества не стыдилась отца.

— Всё в руцех Божиих, — заметила тетушка Мали, благоговейно воздев глаза к небу.

— В руцех Божиих многое, — веско закончил разговор сапожник, — а только и Иштван Апро не лыком шит.

Но, по-видимому, почтеннейший Иштван Апро все же был «шит лыком», хотя и обладал сильной волей. А господь бог располагает столькими средствами, что их и не счесть. Кто может знать, когда он сдвинет фигурку на своей шахматной доске и что за последствия будут от этого хода?

Вот и сейчас ему было угодно, чтобы у господина Апро снова разболелась печень. Впрочем, это вполне естественно, ибо не раз уже с ним случалось. Тут и сердиться-то не на что: ведь сапожник вечно сидит — печени это надоедает, и она начинает увеличиваться.

Так или иначе, но господину Апро снова пришлось ехать в Карлсбад, а Катицу на это время взяла к себе погостить тетушка Мали.

На ваннах Апро познакомился с первым подмастерьем Маннль-Хейна, неким Матяшем Коловотки, который, будучи уже учеником великого мастера, чуть не превзошел своего учителя. Поговаривали, что охотничьи сапоги герцога Уэльского, изящнейшие туфельки леди и мисс Дадли, а также обувь прекрасной португальской королевы — все сшиты этим вот Коловотки. Ореол славы окружал долговязого парня; во всяком случае, глаз сапожника узрел венец вокруг его головы. Золотые руки у Коловотки. Потрясающий талант!

Господин Апро завел дружбу с Коловотки и после нескольких бесед с ним задумал (а, как известно, его милость отличался недюжинным умом) взять парня к себе в компаньоны, лавка Апро приобретет еще большую известность и, может быть затмит славу Маннль-Хейна, если они объединятся. Н-да, это будет большое дело. Их товары завоюют Будапешт, а то, глядишь, и Вену. Кроме того, сам он стареет — это тоже причина, ведь и видит он только в очках — это уже вторая причина, хотя и вытекает из первой; наконец, он стал ленивее — словом, предприятию нужна свежая сила, человек, который с предупредительной улыбкой и поклоном встречал бы в дверях клиентов и, сердито нахмурив брови, ворчал бы на подмастерьев и учеников, не гнушаясь во имя «политики устрашения» отпустить раз в неделю кому-нибудь из них одну-другую пощечину. Сам Апро не может позволить себе подобное, для него это даже опасно, ибо он член муниципалитета, и если обиженный вздумал огрызнуться, от этого — не дай бог — может пострадать его авторитет.

Dectum factum[80], он предложил Коловотки стать компаньоном — и они ударили по рукам.

— Чтоб тому псом стать, кто уговор нарушит! — торжественно объявили они.

По этому случаю оба, разумеется, здорово выпили, и не раз, причем однажды за бутылкой красного мелникского вина старик не выдержал и сказал:

— Есть у меня дочка, bruder[81], если она понравится тебе, можешь жениться на ней, черт побери!

Таков был второй его тайный план в связи с Коловотки, угодно это будет ворчливой тетушке Мали или нет.

Коловотки подмигнул серым глазом и растянул в улыбку большой рот:

— А девчонка-то красивая, а?

Сапожник пожал плечами и скромно ответил:

— Мне кажется, весьма даже. А вообще это дело вкуса.

— Ну, я это потому говорю, что я разборчив. У красивого мужчины должна быть и жена красивая, хе-хе-хе! Так что обещания никакого не даю.

— Разумеется. Я бы и не принял такого обещания.

— Вы видели обувь моей работы, но я вашей дочери не видел. А вслепую дело у нас не пойдет. Да на женщин и смотришь-то — а все равно не видишь. Что лицо? Женщина ведь начинается книзу от шеи, то есть как рае там, где она закрыта. Это величайшая несправедливость, такое вот блуждание в потемках. Будь я король, так я снова ввел бы обычай, чтобы люди ходили без одежды, как некогда в раю.

Почтеннейшего Апро, человека достойного поведения и строгих взглядов, неприятно задели эти фривольные речи; он позвал кельнера, чтобы расплатиться, и напустился на Коловотки:

— Такие слова не к лицу серьезному мужчине, Матяш. Подумай только, ведь если бы люди ходила в чем мать родила, то не было бы и обуви. А что стоил бы без нее мир? Что стоили бы мы с тобой?

И они пустились в философствования, рассуждая о великих проблемах бытия и предназначения человека, и, без сомнения, пришли оба к заключению, что мир был бы очень несовершенным и неполноценным без сапожников.

Но, к счастью, этого никогда не произойдет; наоборот, сапожники будут все более и более плодиться по мере того, как остывает мать-земля, а нога человеческая становится все изнеженней. Приумножилось их число и в городе, где происходила описываемая нами история. Над старой мастерской появилась новая вывеска: «Иштван Апро с Компаньоном». А среди клиентов был распространен отпечатанный типографским способом «циркуляр», в котором жирным шрифтом было набрано: «…Мне удалось получить в компаньоны правую руку знаменитого карлсбадского сапожного короля, или, иначе сказать, сапожного мастера королей, моего уважаемого друга Маннль-Хейна, — господина Матяша Коловотки, который в содружестве со мною, и т. д. и т. п. …» На полях этого документа красовались такие фразы: «Нет больше мозолей!», «Нет больше неизящных ног!» Словом, его милость Иштван Апро знал, что к чему.

Матяш Коловотки, прибыв к новому месту жительства, был поражен красотой Кати. Ничего подобного он не ожидал! Ему показалось, что перед ним какое-то волшебное видение. Толкнув в бок мастера, он спросил глухим, хриплым голосом:

— Но не эта же?

— Конечно, она самая! Моя дочь Кати.

Тут Коловотки в пылу восторга соскочил с экипажа и бросился прямо к Катице, собираясь поцеловать ее.

— Ой, душечка моя, коханочка! — затараторил он по-словацки, а закончил по-венгерски: — Я твой жених, Коловотки, правая рука Маннль-Хейна.

К счастью, у Кати тоже была правая рука, и она так ударила ею по щеке «правой руки» Маннль-Хейна, что просто удивительно было, как эта маленькая ручка сумела отвесить такую звонкую пощечину.

— Он с ума сошел?! Папа, папа, помогите!

Коловотки, пыхтя и отдуваясь, пытался все же, несмотря на пощечину, обнять Катицу за талию и поцеловать; девушка визжала, царапалась, отталкивала его. Старого же Апро эта история одновременно и развеселила и раздосадовала.

— Эй, что ты там орешь, словно с тебя сдирают кожу! Ведь не съест же он тебя. А ты, Коловотки, не цапай девушку и не валяй дурака, иначе я рассержусь. Ты не со служанкой имеешь дело, слышишь? То, что получил, то твое. А теперь прекрати это, Коловотки, не тот ты выбрал способ, верь мне.

И, сказав это, он дружески положил свою большую ладонь на плечо Коловотки, чтобы утихомирить его.

Тот обернулся, а Катица, воспользовавшись моментом, ускользнула от него и выбежала из комнаты.

Коловотки, словно одурманенный, смотрел ей вслед. Как колыхалась ее божественная талия над бедрами! Одна из льняных ее кос распустилась в потасовке и, когда Кати убегала, с шелестом билась о нижнюю оборку ее перкалевой юбки — настолько длинные волосы были у девушки.

— Она моя, — запальчиво произнес парень. — Вы обещали мне свою дочь. Разве не так, а?

И он вперил дикий взгляд в лицо господину Апро.

— Что же, она и будет твоей, — заверил тот спокойно и серьезно, — но умерь свой пыл и не бросайся на нее, как голодный на кашу. Ведь женщины такой уж народ: они и в грош не ставят тех, кто слишком за ними волочится. А ты держись так, приятель, словно тебе до нее и дела нет.

Коловотки послушался совета, насколько это было в его силах, потому что трудно голодающему смотреть на красное яблочко, знать, что оно твое, жаждать отведать его, но так и не вкусить. Тот не человек, кто устоит. Но тот, кто не устоит, — пропал.

Некоторое время Коловотки даже не разговаривал с Кати, только ежечасно подолгу останавливал на ней влюбленный ласковый взгляд. Кати же оставалась ко всему бесчувственной, как алебастровая кукла.

Коловотки, оставаясь один, в ярости скрежетал зубами, божился, что больше не взглянет на нее, но не выдерживал, и стоило ей пройти мимо, как он старался украдкой от всех ущипнуть ее. Однако то, что он считал интимной сладостной тайной, строптивая девушка тотчас же предавала гласности.

— Да не приставайте же вы ко мне, Коловотки! Что вам надо? Оставьте меня в покое!

Это означало, что она не желает никакого сближения, никакой интимности. Это был отказ, не оставляющий ни малейшей надежды.

В таких случаях подмастерья и ученики, оторвавшись от работы, насмешливо гоготали, а бедняге Коловотки казалось, что он вот-вот провалится сквозь землю. Уязвленный, он целыми днями метался по лавке, рассеянно брался за инструмент, так что обувь, которую он шил, изобиловала так называемыми «слепыми стежками». Он то и дело отзывал старого Апро либо в конторку, либо во двор и возбужденно переговаривался с ним:

— Дольше я этого не вынесу. Дайте совет, папаша, что мне делать? (Он стал называть Апро «папашей», надеясь хоть так приблизиться к Кати.) Я умру от этого, папаша!

— Не бойся, Матяш, — успокаивал его почтеннейший Апро. — Сапожники еще никогда не умирали от любви. Такое бывает только с портными и кондитерами.

— Я не выдержу больше, честное слово, лучше я сбегу, оставлю вас. Но видеть каждый день ее и сознавать, что она меня не любит!.. Нет, лучше я уйду! Да благословит вас бог, папаша!

Он протянул старику руку, а глаза его наполнились слезами.

Его милость Апро перепугался. Новый компаньон много для него значил. С тех пор как он вступил в предприятие, дела мастерской значительно оживились. Апро попытался успокоить его:

— Ну-ну, никакой беды еще нет, Коловотки. Ведь знает тебя она совсем недавно. Ты же здесь всего каких-нибудь несколько месяцев. Что ж за диво, что она тебя еще не любит!

Коловотки вскипел:

— То есть как это «что за диво»? За кого вы меня принимаете, папаша? — И он выпятил грудь. — Разве Матяш Коловотки такой человек, которого и полюбить удивительно?! Я красив, обходителен, умен, чего же ей еще надо? Ведь она не принцесса! А если бы и принцесса? Нет, просто уму непостижимо, что она меня не любит!

Такое случается и с другими, — проговорил сапожник, смущенный и расстроенный.

— Со мною не должно случаться…

— Ну, ты, конечно, существо исключительное, — язвительно обрезал господин Апро, не выносивший спеси и зазнайства. — обратись-ка ты к логике, она друг добродетели, или бросим этот разговор.

— Вот именно, логика! — возразил Коловотки. — До сих пор кого я презирал, тот и меня презирал; значит, та, в кого я влюбился сейчас, тоже должна меня полюбить.

— Ну конечно! Скоро все так и будет! А сейчас довольствуйся тем, что Кати пока никого не любит.

— Вы это точно знаете? — поспешно спросил Коловотки. Сапожный мастер пожал плечами.

— Я, по крайней мере, ничего не замечал.

— И все же у нее есть здесь, наверное, обожатель, — мрачно прохрипел Коловотки; при этой страшной мысли у него даже выпала изо рта чешская фарфоровая трубка. — Я убью этого негодяя, убью! — И он угрожающе поднял над головой кулаки и потряс ими в воздухе.

— С невидимыми призраками воюют только мельники да поэты. Не маши без дела кулаками.

— Я еще доищусь, кто он такой. Я буду смотреть во все глаза, вынюхивать, как сыщик, и найду концы!

— Вот это умно с твоей стороны, если только существует кто-то. Но если его нет, тогда терпеливо жди — таков мой тебе совет. Время, Коловотки, главное, оно все улаживает.

— Ах, подите вы к черту в пекло со своим временем! — вспылил Коловотки и добавил с горечью: — Что вы меня отсылаете ко времени? Время — не отец Катицы, оно и не компаньон мой, даже и не сапожник; так чего же ради, хотел бы я знать, время должно помогать мне? Зато вы — отец девушки, вы — мой компаньон, вот вы и поговорите со своей дочерью. Я хочу жениться на ней, точка. Или же я уйду от вас на все четыре стороны, пойду куда глаза глядят.

Итак, Коловотки ничего иного не оставалось, как «наступать на пятки» почтеннейшему Апро, угрожая ему уходом; но девушка упорно противилась, так что Коловотки по-прежнему кормился скудным хлебом надежды.

— Ну, как дела, старина? — вновь и вновь спрашивал Коловотки чуть не каждый день.

— Положись на время, — твердил в ответ Апро.

И время, действительно, помогало, только в обратном смысле, а именно: Коловотки все более и более влюблялся в девушку. Это была уже не любовь, а какая-то лихорадка, смешанная с ревностью.

Его целиком захватило это чувство. У него стало больше глаз, чем у Аргуса; он подозревал каждого, кто хотя бы заговаривал с Катицей: нарядных господ, приходивших к Апро снимать мерку и старавшихся поболтать с девушкой, парней-подмастерьев, работавших в глубине мастерской, гимназистов, лизавших мед снаружи, через стекло витрины; он подозревал даже тетушку Мали, которая часто забирала Кати с собой, — Коловотки буквально пронзал ее взглядом: а вдруг тетушка Мали — это тоже какой-нибудь ухажер, переодетый в женское платье (кстати, последняя догадка отнюдь не была вздорной, так как под носом тетушки Мали действительно росли небольшие усики).

Он примечал все признаки и строил из них мостки либо в рай, либо в ад. То эти признаки говорили за то, что девушка ко всем безразлична, а иногда ему даже казалось, что ее взгляд ласково останавливался на нем (то есть на Коловотки); в другой раз он читал в этом взгляде ненависть. Вздорный математик — любовь: признаки, слагаемые ею, всякий раз дают разные результаты, в зависимости от настроения.

Как было спокойно у него на душе, когда Кати сидела за швейной машинкой, вшивая подкладку в туфли! Машинка стучала однотонно, без перебоев, как пульс здорового человека. Молодые господа приходили, уходили, а машинка все так же стрекотала.

В таких случаях Коловотки даже не оборачивался. Все было в порядке. И машинка говорила: «Ничего неприятного нет».

Девушка обычно была печальной, она уже не пела во время работы, как бывало, и не смеялась, услышав какую-нибудь шутку. С опущенными глазами она сидела за работой, бледная и увядшая, словно больная. Какое же у нее могло быть горе? Что могло скрываться за ее белым лобиком? По лицу Кати было видно, что сердце ее гложет какая-то несчастная любовь. Но машинка стрекотала в ровном темпе, кто бы ни зашел в лавку. Лицо может лгать, но машинка — нет.

Старый Апро заметил необычную вялость девушки; руки ее похудели, лицо вытянулось и стало белым как мел, только черные глаза горели, словно два светильника.

— Что с тобою, Катица? Не больна ли ты? — Нет, все хорошо.

— Уж больно плохо ты выглядишь, сердечко мое.

— Голова болит.

А девушка все худела, слабела, губы у нее стали бесцветными, взгляд отсутствующий.

— Ой, дочка моя, я вижу тебя насквозь, лучше, чем через очки. У тебя все же какой-то недуг. Не позвать ли доктора Прибили?

Кати испуганно содрогалась, словно охваченная волной холодного ветра.

— Нет-нет, папа, ради бога, не надо! Уверяю тебя, я совершенно здорова и хорошо себя чувствую.

А стала она настоящей тенью, хотя казалась еще красивее; какое-то подобие ореола, окружающего головы святых, снизошло на нее: ведь человек хотя и не видит этого ореола, но воображает его.

Беспокойные чувства овладевали по временам стариком, всем и каждому он жаловался на состояние своей дочери. Как и принято, его утешали всячески.

— Мало она бывает на свежем воздухе, — замечал один. — Лейку бы ей в руки да лопатку — пусть поработает в саду.

— Для девичьего лица краску нужно искать не в аптеке, а в свадебном венце, — говорил другой.

Коловотки считал все это неплохим признаком.

Кати сохнет по кому-то, вот она и бледная. Но кто бы ни входил в лавку, швейная машина стрекотала все так же равномерно. Следовательно, это «кто-то» мог быть только в лавке. Значит, Кати сохнет по нем. Но почему же она не скажет? Почему не сдается? Почему пытается подавить свою склонность? Какое глупое кокетство!

Но однажды утром Коловотки, сидевший спиной к Кати и забивавший гвозди в подошву ботинка, вздрогнул: швейная машинка вдруг стала захлебываться, привычный ритм нарушился, сбился, что было так же неприятно, как если бы часы стали тикать неравномерно. Даже спящий человек просыпается, если нарушается ход часов.

Коловотки, заглянув в переднюю часть лавки, увидел высокого стройного господина с нафабренными черными бакенбардами, только что вошедшего в мастерскую. Почтеннейший Апро подобострастно снял отделанную золотым шнуром шапку и изогнулся перед ним в низком поклоне. Наверное, этот человек был важным господином. Кати нервно комкала шитье. Машина остановилась, а лицо девушки вспыхнуло, как пламя факела.

Глаза Коловотки метали зеленые молнии, сердце учащенно билось.

«Это — он!» — шептало ему все его существо, а молотки подмастерьев подтверждали: «Да, он», «Да, он».

— Сервус, Апро! — надменно, высокомерно проговорил незнакомец, коснувшись плеча мастера своими желтыми перчатками, которые он держал в руке. Это должно было означать приветствие.

— Покорный слуга вашей милости. Чем обязаны столь высокой чести?

Он поспешил вытереть суконным фартуком стул — не дай бог, запылится одежда гостя.

— Сидеть я не буду, не беспокойтесь.

— Я думал, может быть, мерочку снимем?

— Пропади сейчас пропадом все мерки! Я пришел не к вам, а к барышне.

— Ах, вот как? — произнес сапожник, радостно осклабившись. — Кати, встань! Поди сюда, доченька. Его милость к тебе пришли.

Неизвестный господин подошел к Кати, распространяя вокруг себя запах тонких духов, исходивший от его платья и носового платка. Коловотки окинул его с головы до ног внимательным взглядом. Это был уже немолодой человек: его бороду и бакенбарды чуть тронул иней седины, однако черты лица были красивыми и сохраняли свежесть. На нем было дорогое господское платье: блестящий цилиндр, серый в полоску сюртук и элегантного покроя брюки, по которым он похлопывал тросточкой с серебряным набалдашником. На руке, под манжеткой, сверкал золотой браслет.

Кати машинально встала; она была теперь бледна как смерть и стояла потупив взгляд. Губы ее заметно дрожали.

— Я принес вам маленькую весточку, — проговорил вошедший легко и беззаботно. — Ваша тетушка с рассвета собирает виноград в моем винограднике. Она просила, чтобы сегодня пополудни я и вас привез к ней. Так что если ваш отец разрешит и вы сами не против прокатиться, то после обеда я заеду за вами.

Кати бросила вопрошающий взгляд на отца; щеки ее вдруг заалели, как красное сукно. Коловотки синел и зеленел в глубине мастерской, но сапожный мастер поспешил дать согласие:

— О, ну конечно! Пусть прогуляется немножко на свежем воздухе, и так уж она, бедняжка, истаяла, как свеча.

Посетитель и это обратил в шутку:

— Ну, так как же, поедете, свечка?

Кати ответила сдавленным голосом, отвернув в сторону лицо:

— Да, если этого желает… желает тетушка Мали.

— А у нас в этом году вовсе не будет винограда, — жаловался почтеннейший Апро. — Побил град, ни единой грозди не уцелело. Никогда еще я не видел такого опустошения, ваша милость, как в это лето, после града, когда я поехал посмотреть виноградник. И как подумал я, что в этом году у меня не будет вина, что весь урожай погиб, слезы так и полились у меня из глаз. Я добрый христианин и все же не смог удержаться, чтобы не посетовать: «О создатель, что же ты тут наделал?! Шалун-мальчишка может так набезобразничать, но не бог…»

— Папа, папа, не богохульствуйте, а то господь накажет вас; меня мороз по коже пробирает, когда я слышу это.

— Ничего, дочка, будь спокойна, — проговорил старик не без достоинства в голосе, — со мной не случится никакой беды. С богом я всегда полажу!

— Как же это? — полюбопытствовал гость.

— А так! Сапоги ему сошью.

— Богу?

— Разумеется. Иначе говоря, позову с улицы нищего, и мы снимем мерку с его ноги, не правда ли, Лёринц?

Старый подмастерье Лёринц кивнул косматой большой головой.

— Сколько раз уж так делали!

Посетитель покачал головой, как бы желая сказать: «Вы и впрямь порядочный плут, мастер Апро». Затем повернулся к Катице:

— До свиданья, малютка. Будьте готовы часам к пяти вечера.

— Но вы обязательно заедете за мной? — спросила девушка, набравшись храбрости.

__ Могу хоть залог оставить, — ответил с улыбкой неизвестный господин и, галантным жестом вынув из петлицы сюртука красную гвоздику, протянул ее Катице.

Все это было так изящно и красиво, что совершенно очаровало подмастерьев, глазевших на эту сцену; «Да-а! Вот это настоящий барин! Этот понимает обращение!»

Коловотки, очевидно, был такого же мнения, потому что, как только дверь за посетителем закрылась, он отозвал в сторону старика.

— Кто этот прилизанный пройдоха? — мрачно спросил он.

— Это истый барин, председатель местного банка, некий Ференц Колоши, первый кавалер во всем городе.

— Я убью его, — таинственно прошептал Коловотки на ухо старину.

Наш господин Апро испуганно вскинул голову и посмотрел в глаза своему компаньону: не сошел ли он с ума?

— Да? А за что бы это тебе убивать его?

— Не нравится мне его физиономия, вот за что.

— А между прочим, его вполне можно назвать красивым мужчиной.

— Но он носит браслет.

— А тебе что до этого? Он и ботинки носит и вместе со своими слугами снашивает в год, по крайней мере, двадцать пар обуви. Жаль было бы убивать такого клиента.

— В него влюблена Кати, — прошептал Коловотки могильным голосом. — И он в Катицу.

— Это он-то? В Кати? А Кати — в него? Да откуда ты это взял, несчастный?

— А иначе какое бы ему дело до девушки?

Сапожный мастер рассмеялся весело и заливисто, так что даже слезы навернулись на его маленькие блестящие глазки.

— Ах ты, сумасшедший поляк, ах ты, глупый поляк! Да ведь он хозяин тетушки Мали, а тетушка Мали — родная тетка девчурки и моя свояченица. Пусть меня назовут филином, если в один прекрасный день я не унаследую от нее кругленькую сумму.

— Вот как? — протянул Коловотки и несколько успокоился. Он притих, но только внешне. «Зеленоглазому чудовищу» трудно приказывать. Зеленые глаза никогда не дремлют. Создатель не предусмотрел для них ресниц. Даже дурачок мог бы заметить, что Коловотки человек нервный, что он влюблен и к тому же ревнивец. Подмастерья сообщили старому Апро, что «мастер-поляк» купил револьвер в лавке Пергера и постоянно носит его при себе; кое-кто уже предсказывал: «Вот посмотрите, ваша милость, быть тут беде». Даже верный старый Лёринц считал, что Коловотки в дурную минуту либо себя застрелить способен, либо Катицу.

Тут уж почтеннейший Апро перепугался не на шутку и решил положить этому конец. Он прикажет дочери выйти замуж за Коловотки, а если она откажется, немедленно отошлет ее к своей младшей сестре, что жила в Хайду Собосло и содержала там питейное заведение. Пусть выбирает либо то, либо другое — и так тому и быть, даже если бы тысяча чертей стала ему на пути!

К счастью, таковых не оказалось. Даже то единственное существо, которое могло бы встать поперек дороги, прибежало в тот же день под вечер к нему на доверительную беседу и стало уговаривать его выдать девушку замуж.

— Но ведь вы до сих пор противились этому, свояченица! Тетушка Мали благоговейно воздела глаза к небу:

— Противилась? Да, противилась, желая добра. О Мария, пресвятая богородица, лишь ты знаешь, сколько раз я обращалась к тебе, радея о судьбе девочки. Но мои воздушные замки оказались построенными на песке. Душечка моя расхворалась, вянет день ото дня, как роза без воды. А ты, своячок, и сам знаешь: когда товар портится, его поскорее надо сбыть. Это — первейшее правило. Его придерживался и покойный Богдан Якубович, в доме которого мы жили, помнишь, на Журавлиной улице, тот, что торговал мехами… Катицу надо выдать замуж, и притом поскорее. Время терять нечего. Ведь и розу, если она начинает вянуть, нужно поставить в стакан с водой, и тоже не медля. Очень часто она от этого оживает. Удивительное это растение, совсем как женщина…

Почтеннейший Апро от удовольствия потирал руки.

— Ну-ка, послушаем, свояченица, кого вы приглядели для Катицы?

— О дева Мария, пресвятая богородица, кого? Гм. А вообще-то быть особенно разборчивыми я не советую. В плохом мире мы живем: девушка стоит дешево, а содержание семьи обходится дорого. Нынешним девицам не приходится очень-то ломаться. Кто попросит руки, тот пусть и берет… Я думаю, и Коловотки был бы не плох. Он ее любит и будет уважать, а это в семейной жизни главное.

Наш господин Апро на радостях готов был обнять тетушку Мали.

— Так ведь это как раз и мой план. Ай-ай-ай, свояченица, черт возьми, да ведь у тебя золотая голова! Конечно, Коловотки! Правильно ты сказала, что он ее любит. Да как еще! А потом сам он что за человек! Такой работник, куда бы ни попал, всюду будет первым. А что за работа — наша работа! — Почтеннейший Апро воодушевился, глаза его засверкали, а на висках у волос выступил пот. — Я читал в газетах, что один знаменитый писатель, богатый русский граф, в свободное время шьет сапоги. Просто из любви к искусству! Потому что это огромное наслаждение, можешь поверить! Только люди этого еще не уразумели. Ну, да всему свое время. Не пройдет и двадцати лет, и посмотришь — встретятся, скажем, два государя и после чашечки черного кофе, вместо того чтобы сесть играть в дурачка, они засядут за шитье сапог для своих министров…

В результате этого доверительного совещания добрейший Апро еще вечером того же дня, зайдя перед ужином к аптекарю и выпив у него две стопочки коньяку для храбрости, сразу же после трапезы подозвал к себе Катицу и снова заговорил о предложении Коловотки. Он обстоятельно и мудро изложил все преимущества его принятия и опасности, связанные с его отклонением, не умолчав даже о покупке женихом револьвера.

— Не нужен он мне, папочка, ни душе моей, ни плоти.

На лице ее отразилась неприязнь, а в живых красивых глазах загорелся огонек упрямой решимости.

— Ну что же, ладно, — проговорил отец печальным, но вместе с тем твердым голосом. — Душу твою я не погублю, сердце твое не скую цепями, но то, чему надлежит быть, неизбежно. Завтра ты покинешь мой дом.

— Куда же я денусь? — удрученно пролепетала девушка, опустив голову.

— Поедешь к своей тетке в Собосло; Лёринц проводит тебя с утренним поездом.

— И сколько мне там оставаться? — глухо спросила Кати; слезы навернулись у нее на глаза.

— До тех пор, пока не выйдешь замуж и муж не увезет тебя оттуда. Жди до тех пор, пока Коловотки женится. Иного пути сюда тебе нет. Я буду платить за тебя.

Девушка упрямо помотала головкой, кроткой своей головкой, и сильно топнула ножкой, своей малюсенькой ножкой.

— Нет! Нет! Не оставлю я своего родного города. Не сделаю я этого, не могу сделать.

Лицо Апро мгновенно помрачнело, кровь прилила к голове, глаза расширились, он стал страшен, как готовящийся к прыжку дикий зверь; но вот он с силой хлопнул ладонью по столу, так что посуда посыпалась на пол, и рявкнул:

— Цыц, ты, бледный лягушонок! Я тебя в порошок сотру.

Катица задрожала под уничтожающим взглядом отца, ноги у нее ослабли, и она невольно упала перед ним на колени.

— Отец, папочка, не поступайте так со мною!

— Либо то, либо другое! — загремел неумолимый голос. Девушка растерянно провела узкой ладонью по лбу; теперь она как бы рассуждала вслух:

— Оставить этот город, мой родной город, сейчас?..

— Да что тебя так пленяет в нем? Может быть, петух на колокольне? По мне, пожалуйста, оставайся здесь, но только как невеста Коловотки.

— Разрешите мне, — взмолилась Кати, — хотя бы немножечко подумать…

— Можешь думать до утра.

Она умоляюще заломила руки, словно заклиная его.

— И еще хотя бы одни сутки — ведь столько-то даже дают убийце в камере смертников!

Старик смягчился и отвернул лицо в сторону.

— Ладно, можешь думать до послезавтра, до утра. Но не появляйся завтра в лавке и не выходи на улицу, потому что, пойми, я боюсь, как бы не случилось какого-нибудь несчастья. Этот бедняга — ты знаешь, о ком я говорю, — замыслил что-то недоброе, и у меня такие дурные предчувствия, что просто и не высказать.

Если довериться памяти местных старожилов, от которых я слышал эту историю, то разговор этот происходил во вторник, а по средам в городе были еженедельные ярмарки. Утром Кати встала с заплаканными глазами и не пошла, как обычно, в лавку; не съела она, по словам служанки Жужи, и своего завтрака, а села к столу и стала писать письмо. Жужа в это время стряпала обед, поэтому ей было не до того, чтобы наблюдать за хозяйской дочерью, хотя вообще она отличалась и зоркостью и смекалкой. Разве знала она, что даже маленькие подробности через несколько дней окажутся важными?

Факт, однако, остается фактом, что девушка (то есть Кати) в городе не была, так как ее выходная мантилья вечером все еще лежала на обитом репсом диване — там, куда ее положила Жужа накануне вечером. Правда, еще утром Жужа слышала, как скрипнула наружная дверь, причем Самош не лаял, так что, скорее всего, что выходила Катица. Возможно, это было связано с письмом, — она хотела поймать кого-нибудь на улице, кто за небольшое вознаграждение отнес бы письмо на почту или тому, кому оно предназначалось. (Если бы мы только знали кому!) вскоре после того, как на колокольне прозвонили полдень, Жужа бегала в лавочку Яноша Тоота купить на один грош корицы для молочной рисовой каши, и тогда-то она увидела Катицу, высунувшуюся из окна, словно она наблюдала за улицей кого-то поджидая.

Немного погодя, когда Жужа катала в кухне тесто для крендельков, она вновь услышала скрип наружной двери, и на этот раз Самош уже залаял: пришел кто-то чужой. Кто это был, что ему нужно было и что там было вообще, принес ли он ответ или еще что, Жужа не знает, так как ничего не видела и не слышала. «Лопни мои глаза, — уверяла Жужа, — если я знаю хоть на крупицу больше того, что рассказала».

События второй половины дня не отличались ничем примечательным, да и, кроме того, всем были известны. Весь вечер Кати проплакала в своей комнате, а когда господин Апро в сопровождении Лёринца пришел домой, она сказала отцу:

— Я бы очень хотела, папочка, прежде чем сказать утром о своем решении, встретиться с тетушкой Мали.

Старик обрадовался этому, зная, что посоветует ей тетушка Мали.

— Это ты, милая, хорошо надумала. Тетушка Мали — умная женщина. Ты смело можешь последовать ее совету.

После ужина почтеннейший Апро даже напомнил ей:

— Ну, а сейчас накинь на плечи шаль да сбегай к тетушке Мали.

Кати тут же собралась, но на пороге обернулась. Невыразимая печаль лежала у нее на лице.

— Доброй ночи, папочка, если вы ляжете до моего возвращения.

— Не сиди там допоздна. Я пришлю за тобой Лёринца.

— Ах, зачем же? — проговорила Катица дрожащим голосом. — Меня оттуда проводит кто-нибудь.

У выхода Самош разыграл целую комедию: он лизал руку Катице, прыгал на нее, словно хотел удержать, а когда девушка вышла на улицу, горестно завыл. Ночная сова, хлопнув крыльями, залетела в окно. С улицы донесся перестук маленьких туфелек Катицы. Но старик ничего не слышал, увлеченный посасыванием трубки.

На стуле дремала кошка. Лёринц молол в ступе мак для завтрашней лапши, но и он часто прерывал свое занятие. Хозяин, уткнув голову в руки, следовал примеру кошки, и только часовая стрелка неустанно и безостановочно, размеренным ходом совершала свой путь.

В кухне Жужа мыла посуду, монотонно напевая какую-то глупую песенку:

Гнездо птичье на топольке,

Мой Пали часто во хмельке:

В понедельник и во вторник,

Пьян и в среду и в четверг,

В пятницу пьян, как сапожник,

И в субботу он в корчме.

В воскресенье целый день

Снова Пали пить не лень…

Под убаюкивающий мотив песни почтеннейший Апро заснул, правда не очень глубоко (для этого нужен хотя бы церковный псалом). Лёринцу, по крайней мере, казалось, что сон мастера неглубок, потому что перед хозяином стоял кувшинчик с вином, и Лёринца все больше и больше занимала мысль, как бы незаметно подкрасться к столу и глотнуть винца; но всякий раз, как только он приближался к столу, старик приоткрывал глаза. Лёринц недоумевал: отчего это? Вероятно, дело все было в том, что он переставал молоть мак и наступившая тишина будила его милость, господина Апро. Изучив этот вопрос, Лёринц решил, что первым делом нужно приучить спящего хозяина к тишине. Он прекратил на определенное время молоть мак и наблюдал за господином Апро, выжидая момента, когда веки его снова сомкнутся и он начнет всхрапывать.

Ну, вот сейчас! Лёринц поднялся и на цыпочках стал приближаться к столу с заветным кувшином; он уже протянул к нему руку, как вдруг старик неожиданно раскрыл глаза, встрепенулся на стуле и громко зевнул.

— Эх, сон плохой приснился, — проворчал он. — Кати уже легла?

— Да она еще и домой не вернулась.

Старик взглянул на часы: уже половина одиннадцатого. Испуганный, он вскочил с кресла, глаза у него широко раскрылись — всякий сон слетел с них.

— И чего она так долго болтает? А ну-ка, дружище Лёринц, сбегай туда побыстрее, не нравится мне что-то эта история. — И Апро озабоченно покрутил головой.

Лёринц поспешно убежал, а через четверть часа вернулся, запыхавшийся и бледный от волнения.

Беда, сударь, барышни там сегодня вовсе и не было.

— Проклятье! — заорал старик. — Вот что мы наделали! Ты с кем разговаривал?

— С самою госпожой Апро, с вашей свояченицей.

— Ну, Лёринц, веселенькое вышло дельце! — с искаженным лицом проговорил Апро и ухватился за стол, чтобы не упасть.

Этот удар сломил его. Сильные люди как раз и склонны к крайностям. Он заплакал. Он, Иштван Апро, — заплакал навзрыд, как старуха!

— О дорогое мое дитятко, что ты наделала?! — припав к столу, запричитал он. — Чем ты задумала наказать отца?!

Потом он обратился к своему старому верному подмастерью и, ломая руки, стал заклинать его землей и небом сделать что-нибудь, разыскать Катицу и вернуть ему дочь хотя бы из-под земли.

Старый Лёринц лишь смотрел на него во все глаза, дивясь тому, что сталось с его кремнем-хозяином, который до сего времени умел только приказывать.

— Как ты думаешь, мой дорогой, славный Лёринц, что нам делать, что делать? — беспомощно бормотал сокрушенный старик и жадно ловил ответные слова Лёринца, словно то были откровения мудреца. (Он, один из умнейших отцов города, жаждал услышать мнение простодушного Лёринца!)

— Мне кажется, нужно бы поднять тревогу, — с трудом вымолвил Лёринц, сам разразившись слезами.

Именно этим он и придал силу своему хозяину. Пока Апро плакал сам, он был как ребенок и считал настоящим мужчиной того, кто крепился, но стоило пролиться и роднику Лёринца, как почтеннейший Апро вскочил, будто вдруг спали путы, связавшие его разум и силу, вытер глаза и повелительным тоном бросил Лёринцу:

— Ты глупец! Бери шляпу и пойдем. Лёринц безмолвно последовал за ним.

Старик снял со стены ружье (Лёринц в ужасе содрогнулся: «Что-то теперь будет?»), и они отправились.

Выйдя на улицу, старый Апро поднял ружье и прицелился в небо.

«Ну, это снова обойдется в пару сапог», — подумал Лёринц.

Апро спустил курок, прогремел выстрел. Старик несколько мгновений спокойно прислушивался, словно ожидая, не упадет ли то, что он подстрелил; как раз в эту минуту по небу пролетела падающая звезда. («Батюшки, попал ведь!» — ужаснулся Лёринц.) Затем господин Апро разрядил и второе дуло, после чего по всей улице стали одно за другим распахиваться окна.

Только этого и хотел сапожных дел мастер.

Разбуженные ото сна соседи, женщины в ночных чепцах, напуганные звуками выстрелов, выглядывали на улицу: «Что случилось? Где стреляли? Кто стрелял? Почему стрелял?» — Все это было очень интересно.

— Люди добрые! — воскликнул сапожник громовым голосом, так что его было слышно от дома Ковачей до Бетленских ворот. — Дочь моя, Каталина Апро, ушла сегодня в восемь часов вечера из дома к своей тетке и до сих пор не вернулась. Есть основания полагать, что с ней случилось какое-нибудь несчастье. Видел ли кто-либо из вас ее сегодня, в это время или позже, кто смог бы помочь мне в розысках?

Сразу же объявились три человека. Один из них видел Катицу на улице Чапо приблизительно четверть девятого, другой повстречался с нею недалеко от порохового погреба — она поспешно шла, да, очень поспешно, прикрыв лицо шалью. Напрасная уловка: по изящной походке, по манере держаться ее можно узнать среди тысяч и тысяч. Третий — стряпчий Михай Фанда Шанта — сообщил, что сегодня он наблюдал за варкой варенья на своей вилле на берегу Мароша; возвращаясь поздно вечером домой и проходя мимо Рекеттеша, он видел, как красивая стройная девушка тенью прошмыгнула к реке. Он еще крикнул ей вдогонку, но она не ответила и бросилась бежать.

— Ясно, она бросилась в Марош… — глухо проговорил Апро. — Добрые люди, христиане, молю вас, возьмите багры и пойдемте со мной.

Вокруг Апро вскоре выросла большая толпа, тут же появились и багры, и веревки, и фонари. Его милость Гергей Надь поспешно запряг лошадей в телегу и погрузил на нее две свои лодки, после чего весь печальный кортеж тронулся в путь по улице Чапо в направлении к Рекеттешу. Ночь была тихой и спокойной. Звезды весело мерцали на темном покрове неба и смотрели на свое отражение в безмятежных марошских водах.

* * *

Все спешили. Расстроенный отец шел впереди всех, он почти бежал, позабыв даже о своей астме. Остальные, к которым присоединилась и служанка Жужа, еле поспевали за ним. Жуже не нравилась такая спешка: у нее так и чесался язык поговорить о событиях первой половины дня, но беседовать на бегу было невозможно. Она уже, наверное, раза два принималась рассказывать историю с письмом, но никто не слушал ее, хотя, как знать, не здесь ли ключ ко всему случившемуся?

Так они шли-шли, а когда поравнялись с амбаром Гергея для просушки кукурузы, навстречу им попалась старуха, шедшая со стороны реки.

— Плохая примета, — проговорил Янош Капор, здоровяк-сапожник. — Первой нам повстречалась старуха.

Луна ярко светила, озаряя людей с пучками соломы в руках.[82]

Казалось, дело происходило днем, и можно было хорошо разглядеть старуху: она была безобразна и морщиниста, как ведьма.

Старуха не обратила никакого внимания на множество людей, — более того, она постаралась избежать встречи, поспешно двигаясь к окраине города напрямик, через капустное поле Керешкени.

Никто, собственно говоря, не заинтересовался ею, только Жужа вдруг громко воскликнула:

— Пусть меня назовут драной кошкой, если на этой старой карге не шаль нашей Катицы!

Восклицание служанки дошло до слуха шорника Йожефа Боди, который сразу смекнул, что это вполне может быть, и крикнул вдогонку старухе:

— Эй, мамаша, мамаша! Остановитесь на одно слово! Старуха обернулась и прокричала в ответ:

— Я спешу, мне некогда!

И, как заяц, побежала дальше.

— Остановитесь, ведь я все равно догоню вас!

— Отстаньте, тут человека спасать надо! — отозвалась женщина, продолжая свой путь.

— Мы тоже спешим спасать человека! — загремел Боди. — И если вы сию секунду не остановитесь, я вас застрелю.

Ружье, правда, было у господина Апро, но что за беда! Боди счел, что это все равно.

Тут уж старуха остановилась, и, несмотря на большое расстояние, между ними завязались переговоры.

— Где вы, мамаша, взяли эту теплую шаль?

— Полюбовник подарил.

— Любовник у такой старой женщины!

— Мой полюбовник еще старше, ему, верно, уж не одна тысчонка лет!

— Кто же это такой?

— Марош. Он дает мне питье и пищу, а иногда приносит даже и одежду.

— Это как же так, мамаша?

— А так, что я законная жена рыбака Морги.

— И куда же вы, мамаша, путь держите?

— Спешу в город за врачом: муж мой выловил из Мароша красивую молодую девицу; она еще жива.

— Аллилуя! Это наша барышня! — заорал во всю глотку Лёринц. — Господин мастер, господин мастер! — Он сложил ладони воронкой вокруг рта и громко, как в трубу, прокричал: — Нашлась Кати! Жива еще Кати!

Почтеннейший Апро был уже далеко, но те, что двигались позади него, поняли и передали дальше. Старый Самош, верный пес семьи Апро, казалось, тоже сообразил, о чем шла речь, и побежал во всю прыть, как, бывало, бегал в молодости, и, будто загоняя далеко ушедшее стадо овец, забежав вперед, вернул всех обратно; попутно он поднял из лежанок двух зайцев, но даже не обратил на них внимания — пусть себе бегут по жнивью, не до них сейчас!

Люди стали возвращаться: «Эгей! Эге-гей! Есть вести о девушке! Рассказала старуха, с которой мы только что повстречались».

Все собрались вокруг Лёринца. Последним подошел Апро, но зато в самое удачное время, потому что как раз к этому моменту удалось залучить и старуху.

Та рассказала, что ее муж рыбачил с лодки на Мароше, неподалеку от мельницы Богьяш, когда девушка бросилась в воду, оставив свою шаль (ту самую, что сейчас на ней) на берегу. Старик, смотревший в другую сторону, услышал сначала какой-то всплеск, но, заметив в прибрежном ивняке шаль, сразу понял, в чем дело, и выловил девушку, в которой еще теплилась жизнь; он отвез ее в своей лодке на мельницу Богьяш, где мельничиха уложила бедняжку в теплую постель так, чтобы голова ее была ниже ног, и стала растирать спиртом около сердца, отчего девушка немножко пришла в себя.

— Gloria in exceisis![83] — благоговейно пробормотал почтеннейший Апро, воздев глаза к небу и облегченно вдохнув полной грудью свежий воздух, напоенный ароматом травы и листвы.

— Ангелы небесные знают, верно, про сапоги, которые мы сшили бесплатно, — заметил старый Лёринц, тоже расчувствовавшись.

— Очень им нужны ваши сапоги, — пренебрежительно отозвался Боди. — Ведь ангелы, Лёринц, ходят босиком!

— Но со спиртом случилась беда, — продолжала старуха, которую все слушали с таким вниманием, с каким в наше время не слушают и проповеди епископа, — потому как другой рыбак, приятель моего мужа, — молния ему в глотку, — только мы отвернулись, выхлебал все до последней капли, и вот сейчас меня послали за спиртом к еврею-лавочнику, наказав привести также доктора, так как девушка, видать по всему, из благородных.

Тут все засуетились, посыпались распоряжения:

— Быстро телегу сюда! Сбросьте с нее лодки да скачите что есть духу за доктором Прибилем! Скажите ему, что речь идет о моей родной дочери. Только скорее, скорее! Загоните лошадь, я заплачу, — это говорю я, Иштван Апро. Ты же, Жужика, беги прямехонько домой и последи за квартирой, чтобы не украли чего. До гробовой доски буду тебе благодарен — ведь это ты опознала шаль Катицы. Может, мы и успеем еще кое-что сделать. Умница ты… ох и умница, прямо как прошлогодний баран. — И он весело ущипнул ее за правое плечо, а Лёринц даже присвистнул от радости, что к его хозяину снова вернулась веселость. — А ты, Лёринц, садись на телегу, рядом со старушкой. Сделай все как следует!

Люди с баграми уже стали не нужны, и большая часть их, сопровождаемая изъявлениями глубокой благодарности, потянулась домой спать; лишь несколько любопытных направилось вместе с сапожником на мельницу Богьяш.

Кати была жива, но металась в бреду и даже не узнала отца. Впрочем, все равно. И это уже дар божий. Он и этого не заслуживает. Перед рассветом приехал доктор Прибиль и нашел состояние Катицы удовлетворительным. Он заверил Апро, что она поправится, хотя не исключено и небольшое воспаление легких или другое какое заболевание.

— Будем надеяться, что господь еще раз поможет, — вздохнул сапожных дел мастер.

Весь день он оставался на мельнице у постели дочери. Ухаживал за ней, сидел у ее изголовья, смотрел на прекрасное бледное личико, прислушивался к ее дыханию и непрестанно молился:

— О господи боже мой, как я грешен! Я ввергнул дочь в эту беду. Меа culpa, domine.[84] Я хотел совершить насилие над теми склонностями, которые ты взрастил в девичьем сердце. Господи, прости мне это, червяку безмозглому. Никогда больше не сделаю я ничего подобного. Пусть она не будет женой Коловотки. Не беда! Только не отбирай ее у меня… Пусть она достанется тому, кому тебе будет угодно отдать ее. Пусть только она живет здесь, с нами. Аминь.

Девушке на глазах становилось лучше, хотя у нее был еще сильный жар. Под вечер ее снова осмотрел доктор и разрешил отвезти домой, только в мягком экипаже, в подушках.

Итак, следующую ночь Кати уже провела дома и спокойно проспала несколько часов. Доктор Прибиль, выслушавший в пятницу утром ее легкие, заявил, что опасность миновала, девушка наверняка встанет на ноги.

Почтеннейший Апро был счастлив, из него можно было хоть веревки вить; он готов был всему миру кричать о своей радости и днем даже зашел в лавку, поручив попечение о Катице тетушке Мали.

— Кати вне опасности, — в который раз с сияющей физиономией говорил он всем встречным и поперечным и радостно подергивал свои редкие усы. — И цвет лица у нее лучше, и глаза живее, хотя пока еще она полностью не пришла в себя.

Кто-то сообщил ему (ведь у каждого найдется хороший друг), что случай с Катицей любопытно описан в местной газете.

Придя в мастерскую, Апро тотчас послал ученика за газетой в табачную лавку.

В ожидании газеты он укоризненно сказал бледному, насмерть перепуганному Коловотки:

— Видишь? Из-за тебя произошел этот кошмарный случай.

— Непостижимо! — отозвался тот, ломая руки. — Где были ее глаза, что она не полюбила меня? Она будет жить? — робко спросил он затем.

— Жить будет, а женой твоей — не будет. Это я тебе aperte[85] говорю. На свете достаточно девушек.

Коловотки горько усмехнулся и спесиво отпарировал:

— Но Коловотки только один, и он будет для вас потерян.

— Не угрожай, Матяш, не огорчай меня и не порти мне сегодняшнего дня: Дороги мне твои красивые туфли, но дочь моя мне дороже. Если ты хочешь выйти из предприятия, выходи, бог с тобою. Я выплачу тебе неустойку.

В этот момент принесли газету. Почтеннейший Апро быстро надел очки, хотя и не с таким нетерпением, какое свойственно профессиональному читателю газет. Медленно и весьма флегматично развернул он газету, но не стал, пробегая глазами чащобы черных типографских букв, нетерпеливо отыскивать наиболее для себя интересное, а начал читать подряд, без всякой предвзятости, переваривая в мозгу каждое сообщение по отдельности, уподобляясь человеку, смакующему закуску, — дескать, ничего, придет черед и для основного блюда!

Первым ему попалось на глаза сообщение о болезни вице-губернатора: было написано, что его превосходительство, хотя и чувствует себя уже лучше, но еще прикован к постели.

— Какая глупость! — взорвался почтеннейший Апро, бывший ярым противником газет, хотя всегда припрятывал их. — Что, его превосходительство цепями, что ли, прикован к кровати?

Высказавшись таким образом, он обратил внимание на другое сообщение, в шаблонной репортерской манере преподносившее также сущую чепуху: здесь говорилось о том, что гусарский капрал Йожеф Сойка вчера в помещении казармы застрелился из служебного пистолета.

— Ну конечно! — язвительно бормотал Апро. — А мы, глупая публика, подумали бы, если бы сей щелкопер нас не надоумил, что капрал побежал за револьвером в лавку Пергера.

Ниже в разрядку было напечатано: «Некая красивая девушка пыталась покончить жизнь самоубийством». («Гм, гм… значит, вот оно. Посмотрим!») В заметке излагались все события, начиная с того, что некую прекрасную девицу ее безжалостный отец хотел выдать замуж за чеха-сапожника. («Ну и ложь! — воскликнул почтеннейший Апро, полемизируя с газетой, которую он держал в руках. — Ложь, потому что поляк он».) Но сердце девушки влекло ее к другому, и она предпочла смерть замужеству с этим чехом.

Когда взбешенный отец, вообще говоря известный своею грубостью сапожник («Ну, погоди, висельник!»), — который, кстати сказать, является одним из отцов города, разумеется, незаслуженно («Лёринц, разыщи-ка мою палку!»), — среди ночи выгнал родную дочь за непослушание из дома, бедная девушка бросилась прямо в Марош. Дальше пространно и со всеми подробностями описывалось, как девушку выловили из воды. Высказывалось предположение, что рыбак Андраш Морга будет награжден за заслугу серебряным крестом с короной. В заключение под заголовком «В последний час» было помещено дополнительное сообщение: «Из надежных источников стало известно, — гласило оно, — что барышня К. А. уже в течение длительного времени состояла в тайной любовной связи с одним из выдающихся деятелей общественной жизни нашего города, которого мы, принимая во внимание щепетильный характер этого дела, не хотим называть, ибо это несовместимо с присущим нашей газете тактом, но который, однако, является первым человеком в солидном финансовом учреждении города».

Ну, тут уже и дурак догадался бы, что речь идет о Ференце Колоши.

Иштван Апро вскрикнул, как если бы к нему прикоснулись раскаленным железом.

— Горе мне! — воскликнул он и схватился за голову.

На его крик прибежал Лёринц и, увидев, что хозяин без чувств, тотчас же принес воды и побрызгал на лицо старику.

— У меня закружилась голова, — проговорил Апро, придя в себя, — проводи меня домой, Лёринц.

Лёринц взял его под руку и так поддерживал до самой квартиры, хотя в том и не было особой необходимости: на свежем воздухе хозяину стало легче и он шел даже быстрее обычного.

За всю дорогу Апро не произнес ни слова; он шел молча, погруженный в свои думы, как сомнамбула.

— Здесь еще свояченица? — спросил он в дверях у Жужи.

— Ушла домой.

— Ее счастье. А как больная?

— У ее постели сидит монашка. Она спит.

— У, глупая гусыня! — раздраженно бросил Апро, — Выражайся яснее. Кто спит: монашка?

— Нет, больная.

— Ладно. А теперь ступай за мной в гостиную. Ты мне понадобишься.

Жужа слегка оторопела, — такой зловещий взгляд был у хозяина, — однако последовала за ним.

Вчера ты упомянула, — начал почтеннейший Апро, — что в среду утром Кати писала кому-то письмо; ты говорила, что она и ответ получила; тогда-то я слушал тебя в пол-уха, а теперь хочу знать, от кого было письмо.

— Я не знаю.

— А знаешь ли ты, где она хранит свои сокровенные вещицы?

— Какие вещицы?

— Ну, какие есть у всех девушек: всякие памятки, безделушки, засушенные цветы лаванды, медовые пряники сердечком и прочую чепуху.

— Наверняка в своем сундучке.

— А где ключ от него?

— Э-э, она всегда носила его с собой, и сейчас он, верно, у нее в кармане юбки, если не лежит на дне Мароша.

— Пойди обыщи ее карманы и принеси мне ключ.

Жужа обрадовалась, что все свелось лишь к этому; она пошла искать ключ, но не нашла.

Сапожник сидел как на иголках. «Я должен знать, — бормотал он про себя, — мне нужно попасть на след. Может, это еще неправда».

Он крикнул Лёринцу, чтобы тот раздобыл где-нибудь ломик и топор.

Лёринц принес требуемый инструмент, и почтеннейший Апро нажал ломиком на резную крышку дубового сундучка, стоявшего рядом со шкафом.

Старый подмастерье обескураженно смотрел на своего хозяина.

— Уж не хотите ли вы взломать сундучок Катицы?

— Что ты смотришь на меня так, словно укусить хочешь?

— Потому что это не пристало Иштвану Апро!

Из рук господина Апро выпал ломик. Он и сам чувствовал, что слуга осуждает его сейчас. Нет, этого он не потерпит! Лучше уж расскажет ему все, что написано в газете. И он излил перед Лёринцем все, что было у него на душе, после чего грубо спросил его:

— Ну, а теперь что ты скажешь, старый хрыч?

Лёринц прокашлялся.

— Н-да, оно конечно, оно конечно! Это уже беда, что пропечатали в газете. Н-да, веселое развлеченьице! Теперь уже кого-то надо отколотить: либо газетчика, либо господина Колоши.

— Лжет газета, иначе и быть не может! — в сердцах бросил возбужденный сапожник. — А ты что думаешь?

— Я думаю, что сундучок и правда нужно вскрыть. Нужно обязательно как-то докопаться до истины, но как? От Катицы — невозможно. Кто знает, может быть, сундучок все расскажет?

Не тратя по-пустому времени, они сорвали ломиком крышку, и им предстали сокровища сундучка: белые кружева, папиольотки, платочки, вышитые алфавиты, батистовые ночные кофточки, от которых исходил тонкий аромат айвы.

Сапожный мастер нервно копался во всем этом, пока наконец не зашелестела какая-то бумага. Апро вынул ее. Смотрел на нее, смотрел, вертел в руках; оказалось, это было именное свидетельство на вклад в размере двух тысяч форинтов: вклад был сделан на имя Каталины Апро в местном банке «Хунния».

— Вот улика! — прохрипел Апро, потемнев лицом, и резким движением, словно горящий уголек, швырнул вкладную книжку назад в сундучок; в этот момент из нее выпало письмецо.

Апро поднял его и вслух прочел следующее:

«Дорогая моя Катица!»

Я получил твое письмецо, написанное тобою в дурном настроении, и, признаюсь, оно и меня очень огорчило. Но те вещи, которые я заранее предусматривал, я не могу уладить так, как в подобном случае надлежало бы. Следует уважать суровые законы общества; тот, кто отклоняется от них, будет раздавлен. Поэтому я не могу помочь делу так, как хотел бы, и могу только посоветовать тебе: послушайся своего отца и скажи «да» господину Коловотки. Что касается приданого, то и я внесу свою лепту прилагаемой пустяковиной. Иного сейчас я сделать не могу. Прости мне и позабудь меня. Если же, паче чаяния, тебе будет угрожать то, другое обстоятельство, то ты всегда можешь рассчитывать на мою помощь и поддержку.

Бог тебе в помощь.

Ференц

P. S. Это письмо, прошу тебя, немедленно разорви».

— Я опозорен, — глухим плачущим голосом произнес сапожник. — Я не могу больше показываться на людях! — И, как помешанный, он стал рвать на себе волосы.

— Теперь все ясно, — покачал головой бедный Лёринц и многозначительно добавил: — Теперь я понимаю все поступки Катицы, и болезнь ее, и бледность, и то, что утаил от нас господин доктор…

— Что ты хочешь этим сказать? — испуганно вскинулся Апро.

Лёринц осмотрелся, желая удостовериться, закрыты ли дверь и окна, затем наклонился к уху своего хозяина:

— Малютка беспокоит девушку, — прошептал он.

Хозяин стал красным как рак, потом затрясся в приступе судорожного кашля; казалось, он вот-вот задохнется. Но Апро быстро пришел в себя и с такою силою топнул ногой, что дом задрожал.

— Теперь уже все равно. Ну да ничего, я наведу здесь порядок! Да поможет мне бог!

С этими словами старик стремительно выскочил на кухню, опрокидывая, как разъяренный бык, все на своем пути — стулья, лохань, корзинку, — и оттуда поспешно взобрался по лестнице на чердак.

Лёринц пришел в ужас. Ясное дело, хозяин решил повеситься. Лёринц схватил первый попавшийся под руку нож, чтобы в нужный момент немедленно перерезать веревку, и бросился следом. Однако войти на чердак он не рискнул, а, остановившись на самой верхней ступеньке лестницы, стал подглядывать через щель чердачной двери.

Между тем у Апро и в мыслях не было ничего подобного; из какого-то тайничка, сделанного у дымохода, он извлек поржавелый железный сундучок и долго копался в нем, перебирая старые пожелтевшие бумаги. Лёринц успокоился. Тот, кто разыскивает бумаги, еще не совсем распростился с этим светом, иначе к чему документы?

Немного погодя почтеннейший Апро спустился вниз и приказал Жуже почистить платье, так как он идет к большим господам.

Лёринца разобрало любопытство, и, оставшись вдвоем с хозяином, он спросил, куда тот собрался.

— К Колоши загляну! — загадочно шепнул ему Апро.

— Уж не убить ли его решились?

— Что ты! Я хочу обнять его.

— Кого? Колоши?

— Да-да, господина Колоши, моего будущего зятя.

— Ну, такого нам, пожалуй, не отведать, насколько я знаю этого кичливого господина.

Гм. Посмотрим. — И он хлопнул себя по карману, разбухшему от выцветших и пожелтевших бумаг.

Жужа почистила ему одежду, а сам он тщательнейшим образом причесался перед зеркалом, сделав безукоризненный пробор; потом набросил новую накидку, которую надевал только в церковь или на заседания городского муниципалитета и называл, будучи приверженным к латыни, — Апро окончил пять классов классической гимназии в Надьэнеде, — «decorum»[86].

Сохраняя совершенное спокойствие, Апро вышел из дома и не остановился вплоть до приемной Колоши. Он сознательно нанес визит Колоши в банке, так как не хотел встречаться с тетушкой Мали. (Чего доброго, он задушил бы ее и угодил бы из-за нее в тюрьму!)

В приемной сидел у стола один лишь секретарь. Сапожный мастер почтительно поздоровался с ним и на вопрос, что ему угодно, ответил, что желает говорить с господином Колоши.

— Сегодня это невозможно, — отклонил его просьбу секретарь. — Господин председатель сегодня в плохом настроении и распорядился, чтобы я никого не пропускал к нему.

— Прошу вас, скажите ему, пожалуйста, что к нему пришел Иштван Апро.

— Ну, вас-то я тем более не пропущу, поскольку сегодня в газете появилась скандальная статья в связи с некоей девицей Апро, неприятно задевшая шефа. Уж не отец ли вы этой девицы?

— Я и есть, а кто, собственно говоря, вы такой, что не хотите пропустить меня, члена городского муниципалитета?

— Удивительно, что вы не знаете, — надменно произнес в нос секретарь. — Я Ракоци.

— Вот как? Понятно. Как раз позавчера я пожертвовал форинт на перевезение вашего праха на родину *, — язвительно ответил сапожник.

И, не обращая более внимания на Ракоци, Апро с шумом распахнул обитую зеленым сукном дверь, не пропускавшую никаких звуков извне, и оказался в святилище всемогущего председателя.

Тот как раз стоял у окна спиной к двери и смотрел в театральный бинокль (разглядывая какую-то хорошенькую визави); поэтому он не мог видеть вошедшего, но полагая, что это его секретарь, бросил через плечо:

— Ну, что там, Арнольд?

— Я желал бы поговорить с вами, сударь, — прозвучал резкий голос почтеннейшего Апро.

Колоши раздраженно обернулся, услышав, что это голос не Арнольда Ракоци. Когда же он увидел сапожника, лицо его покрылось смертельной бледностью и из рук выпал бинокль, со звоном ударившийся об пол.

Колоши не был трусом. Он был венгерским дворянином. Состояния он, правда, не унаследовал от доблестных предков (свою доходную должность он получил благодаря собственной ловкости), зато унаследовал благородную кровь и спесь. Он не боялся ни шпаги, ни пули, ни человека (ни, наверное, даже бога), однако боялся так называемых «сцен», считая, что именно они могут погубить его. А пост этот был ему нужен. Он любил пожить хорошо, по-барски изысканно. Шампанское, женщины, хорошие лошади были его страстью.

Поэтому сейчас он смертельно испугался: ведь у него было основание ожидать крупной сцены. Ну что же! Придется ее пережить. Он изругал бы любого за то, что его потревожили, но этот человек сегодня был для него неприкосновенен. Он и сам почувствовал, что тот «в своем праве». Колоши попытался изобразить любезную улыбку (хотя сам скрежетал зубами в ярости на Ракоци).

— Садитесь, друг мой Апро, — проговорил он сдавленным голосом, пытливо всматриваясь в лицо противника, однако, к своему удивлению, не обнаружил на нем гнева, — наоборот, на лице Апро была написана почтительная кротость.

Нет, Колоши — опытный тактик и не даст ввести себя в заблуждение. Сапожник очень хитер и коварен. Он наверняка замыслил что-то недоброе, если явился, надев на себя личину. Колоши предпочел бы, чтобы тот ворвался с грохотом, вне себя от ярости. Тогда бы легче было его спровадить. Председатель чувствовал, что так сапожник опаснее.

— Спасибо, я не сяду. Вы, очевидно, знаете, зачем я пришел? — Тихо, медленно выговаривая слова, спросил почтеннейший Апро.

— Узнаю, когда скажете.

— Что ж, скажу. Мне все известно. Я читал газету и нашел ваше письмо, которое вы написали моей дочери.

По тонкому лицу Колоши пробежала еле заметная гримаса; но он остался стоять у окна, холодный, как статуя, скрестив руки на груди.

— Я не хочу тратить слова впустую, да и пришел я сюда не браниться, потому как перебранка — глупая штука, от которой только печень может разболеться, — а просить справедливости, чтобы вы, милостивый государь, насколько возможно, исправили дело. Вы, разумеется, предпочли бы, чтобы я, как этакий кавалер, вызвал вас на дуэль и вы пулей из своего револьвера покончили бы со мною и со всем делом. Но я всего-навсего простой сапожник; я не хочу вашей крови и не отдам своей. Я работаю только с такими кожами, которые еще не продырявлены, а посему скажу вам вот что: милостивый государь, вы согрешили, исправьте теперь это.

— Ну что ж, хорошо, сударь мой Апро, я вижу, вы умный человек. Вот я и буду говорить с вами, как с человеком умным. Я признаю, что совершил ошибку, мне следовало бы больше прислушиваться к голосу разума. Но пусть в меня тот бросит камень, кто сам никогда не был во власти страстей. А против вашей дочери поистине нельзя устоять. Она сделает одержимым даже святого. Я и сейчас все еще люблю ее и…

— Тем лучше, милостивый государь, тем лучше, — прервал его сапожник, потирая руки.

— И я готов сделать все, что могу. Давайте посмотрим, какого рода удовлетворения вы от меня желаете?

— Оно может быть только одного вида, — подобострастно ответил сапожный мастер. — Во всяком случае, для честного человека.

— А именно?

— Женитесь на ней!

Физиономия Колоши сразу вытянулась, а нижняя губа задрожала.

— Только и всего? — иронически спросил Колоши свистящим голосом, плотно сжав зубы, чтобы совладеть со своими нервами: его самолюбие было раздражено до крайности. — Но ведь это невозможно, милейший Апро. И как вам могло прийти такое в голову? Я здесь заметное лицо в общественной жизни, стою во главе банка и обязан представлять его. Мои знакомства и семейные связи подняли меня на этот пост, без которого для меня нет жизни. Если бы я был материально независим, то об этом еще можно было бы говорить. Пожалуй, я бы и сам сделал этот шаг. Но в настоящих условиях меня связывает не только имя, но и забота о хлебе насущном. К тому же одна моя сестра замужем за бароном Луженским, другая — за здешним вице-губернатором. Что бы сказали мои зятья, которые помогли мне занять эту должность, если бы я женился на дочери Сапожника?

Почтеннейший Апро склонил голову.

— Да, Да, сущая правда.

— Они бы меня живьем съели, и мой авторитет и влияние, которыми я также обязан им, были бы подорваны. А как только это заметили бы мои вкладчики, они тоже ополчились бы на меня. Разве не так?

— Ваша правда, сударь, — пробормотал Апро, зябко запахивая полы своего серого decorum'a. — Об этом, милостивый государь, не может быть и речи: я тоже понимаю общественные различия.

— Ну вот видите, видите, — произнес Колоши, улыбаясь с облегчением, — недаром я говорил, что вы умный человек. Но почему вы в таком случае не попросите какой-нибудь годовой ренты или отступных — словом, чего-нибудь в этом духе, того, что возможно?

— Потому что возможно и другое, — отрезал Апро.

— Как так?

Почтеннейший Апро с гордостью вскинул голову, точно жираф, и важно, медленно произнес торжественным тоном:

— А так, что я поднимусь на ступеньку выше.

Колоши удивленно уставился на него. Этот неожиданный поворот смутил его. Рехнулся, что ли, этот сапожник, или он просто недостаточно хорошо понял, что ему было сказано? Но сомнения его длились недолго, так как старик распахнул накидку и из кармана сюртука вытащил кипу бумаг.

— Вот, сударь, мои фамильные документы. Просмотрите их, пожалуйста. Мой прадед был барон Станислав Апровский; он эмигрировал в Венгрию из Варшавы в 1801 году и стал управляющим в имении одного из графов Телеки. У него много детей, и все они избирали своею профессией ремесло и отказывались от баронского титула, потому что иначе их засмеяли бы. Они решили лучше называться Апро, как прозвал их народ. Вот здесь в подлинниках все документы, свидетельства о крещении. Я никогда не интересовался ими, никому не рассказывал об этом. Мне они не нужны. Каждый человек стоит столько, сколько он сам о себе полагает, и ни капельки больше или меньше. Смею вас заверить в этом, милостивый государь. И еще скажу вам, государь, что моя дочь Катица — такая же чистокровная баронесса, как и те, что ходят в атласных туфельках и подметают эту грешную землю своими шелковыми шлейфами.

Этот оборот дела настолько поразил господина председателя, что он пришел в совершеннейшее замешательство; против такого козыря ему нечем было ходить, и он, дабы выиграть время, стал просматривать документы. Наконец он взял себя в руки и с шутовской почтительностью склонился перед сапожником:

— Поздравляю вас, господин барон.

Почтеннейший Апро покраснел до ушей, но сдержался, ожидая от вершителя своей судьбы доброго слова.

Колоши, собрав документы, протянул их сапожному мастеру.

— Восхитительное и поразительное открытие, это несомненно. Однако, к сожалению, оно не приведет к цели. Еврей, как известно, ничего не дает под прошлое. А я, стоя во главе этого финансового учреждения, уподобляюсь до определенной степени еврею, который оперирует настоящим ради будущего. А настоящее, милейший, состоит в том, что вы все же только лишь местный сапожник, а Катица — дочь сапожника. И потом заметьте себе, — и тут его спесь сорвала сдерживающий клапан самообладания и на полных парах вырвалась наружу, — да-с, заметьте себе, что для Колоши даже барон Апровский — такая же мелюзга, как и Апро! * Понятно вам?

Почтеннейший Апро не пришел в ярость; наоборот, он ответил еще более почтительным тоном:

— Так точно-с, понятно. Вы изволили сказать, что в силу этого границы, разделяющие нас в обществе, по-прежнему очень бросаются в глаза и не могут быть сближены, не так ли?

— Именно так.

— Иначе говоря, то, что я поднялся на ступеньку выше, ничего не меняет?

— Приблизительно так.

— И что на этой основе ничего не получится?

— Да-да.

— Следовательно, мне пока лучше уйти и поискать иные средства, которые привели бы к цели?

Сказав это, барон-сапожник направился к двери со спокойствием и достоинством римского сенатора.

Его милость неприятно кольнула загадочная фраза, и он невольно спросил, сделав несколько шагов вслед за Апро:

— Смешно! О каких же это средствах вы думаете? Сапожный мастер обернулся в дверях и улыбнулся; в этой улыбке было что-то зловещее.

— А я думаю так, прошу прощеньица, что сейчас я попробовал подняться на одну ступеньку выше, но этого оказалось недостаточно. Теперь очередь вашего благородия спуститься на ступеньку ниже. И тогда мы все же где-нибудь встретимся.

Утром следующего дня перед витриной лавки «Иштван Апро с Компаньоном» собралась большая толпа народа. Произошло чудо, подобного которому никто не помнит. Люди карабкались на спины впереди стоящих, стремясь разглядеть что-то, — если иначе нельзя, то хоть через плечи других. Казалось, будто мы перенеслись на несколько столетий назад и в витрине выставлен знаменитый сапог достойнейшего Михая Телеки *, потерянный им — если верить летописи — в грязной луже во время бегства после сражения.

Часов в девять утра большинство людей стекается по улицам и улочкам благородного города по направлению к рынку: Спешат истцы и ответчики, спешат адвокаты, чиновники (впрочем, разве чиновники спешат?) — словом, множество самых различных людей, куда бы ни влекли их дела, в большие здания на главной площади или в другие части города, в основном встречается здесь.

Уже издали каждому могло броситься в глаза людское скопище вокруг одного-единственного места. Зрелище явно интересное, и все, у кого даже были срочные дела, не могли удержаться, чтобы не остановиться на минутку посмотреть: что поделаешь, человек — существо любопытное, даже если и не носит юбки.

«Но что там может быть? — ломает себе голову прохожий, не успев еще даже подойти к этому месту, глядя, как приливают и отливают пестрые группы людей. — Разве что пожар в самой лавке? Но ведь тогда бы и дым был, и люди тушили бы огонь. Какое-нибудь несчастье? Но тогда на лицах было бы сочувствие, и в воздухе звучали бы голоса сожаления. Но нет — эти люди просто взволнованы, они возбужденно жестикулируют, потрясают палками и тростями и в смятении расходятся».

Ай-яй-яй, да что же там за чертовщина? Нашлись и такие, кто не постеснялся пуститься бегом, лишь бы поскорее добраться до места и не упустить, паче чаяния, из-под носа удивительное зрелище.

А бежать-то особого смысла не было; особенно тому, кто не имел капитальца. Человек же с капиталом — уже так и так большой господин, спешка ему не к лицу. В витрине же не было ничего такого, что заслуживало бы названия «зрелище». Среди нескольких пар выставочных сапог и туфель лежала вкладная книжка банка «Хунния», открытая и заложенная резиновым шнурком на той странице, где по всем правилам арабскими цифрами и прописью была обозначена сумма вклада — две тысячи форинтов.

Странно, разумеется, странно, что кто-то выставляет свою вкладную книжку в витрине, и все же это не такое событие, которое не знало бы себе подобных в мировой истории. Герцог вестминстерский, например, держит в своей конюшне в рамочке под стеклом купон английского банка на миллион фунтов стерлингов, и тем не менее это не приводит людей в изумление. Поскольку купон все-таки остается купоном. Обыкновенная бумажка, хотя она и равнозначна такому количеству золота, которое весит столько же, сколько туша толстого каноника. Но вкладная книжка на две тысячи форинтов? Да ведь это сущая чепуха! И на что тут смотреть?

Да, все это так, но только сенсация совсем не во вкладной книжке, а в записочке, приколотой под ней, которая написана собственноручно почтеннейшим Иштваном Апро. Будь это факсимиле Шекспира, даже оно не могло бы вызвать большего удивления, — впрочем, и в Британском музее оно не привлекает внимания стольких людей, сколько собрала их здесь сия записка. А ведь это не мадригал, не сонет и даже не пасквиль, а всего лишь несколько слов: «Настоящая вкладная книжка срочно продается по сниженной цене за тысячу пятьсот форинтов». Не один лоб покрылся мучительной испариной, не одно лицо смертельно побледнело. Нашлись и такие, кто крепко выругался: «У-у, черт бы меня побрал! Так вот до чего мы докатились! Что же тут случилось? Две тысячи форинтов стоят только полторы. Остальные растаяли!..» У кого нет денег — счастливый человек! Тот безразлично пожимал плечами и проходил дальше. Те же, кто положил свои деньги в банк, опрометью бежали домой за книжками, чтобы спасти то, что еще можно было спасти. По дороге они посылали в провинцию телеграммы своим родственникам и добрым знакомым — владельцам акций банка «Хунния»: скорей, скорей, надо отделаться от этих акций, потому что здесь что-то не так! Либо приезжайте поскорее взять обратно свой вклад, ибо деньги, как видно, превращаются в мусор.

Некоторые же останавливались на месте, беспомощные, окаменев от ужаса, и не отрывая глаз смотрели на витрину, где перед их помраченным взором танцевали в бешеном танце вкладная книжка и туфельки; в глубине лавки они видели курившего трубку сапожника, похаживавшего взад и вперед по мастерской и с удивительной флегматичностью беседовавшего с каким-то клиентом; казалось, его ни чуточки не интересовала собравшаяся перед витриной толпа. Он считал это вполне естественным и с тайным удовлетворением поглядывал наружу. Слышно было, как он провожал клиента, как они говорили в дверях, и клиент, уходя, брал с мастера слово, что тот перешлет заказанную им обувь вслед за ним во Флоренцию.

— Будет точно к указанному дню, — заверил его Апро.

— Потому что потом я поеду дальше.

— А сколько ваша милость пробудет в Италии?

— Один месяц. Но на Италию и полгода мало. Прекраснейшая страна в мире!

— Разумеется, разумеется, — поддакивал Апро со стоической серьезностью. — Недаром господь бог придал ей форму сапога.

Многие хотели бы заставить заговорить его милость и рассказать о том, что он знает о «Хуннии», в чем причина такого конфуза этого кредитоспособного устойчивого учреждения. (О боже мой, кому нынче верить, в этом мире мошенничества и обмана?!) Однако те, кто причислял себя к людям интеллигентным, не желали выдать своей неосведомленности — какой-то простой сапожник будет просвещать их! Люди же пониже чином, наоборот, не смели докучать достойному отцу города праздными расспросами. Да и о чем спрашивать? Ведь все ясно. Собака лает, а книжка говорит сама за себя. Если умница Апро продает ее ниже стоимости — значит, тому должна быть причина, значит, книжица не стоит и выеденного яйца.

Кому могло бы прийти сейчас в голову, что эта вкладная книжка — такая же добрая книжка, как если бы она была выдана английским банком, и что все это сделано исключительно ради господина Колоши, который теперь спустится на ступеньку ниже?

А события развивались следующим образом: в одиннадцать часов — и это, несомненно, показалось бы странным прохожему, который в девять, проходя по Главной площади, видел у лавки Апро толпу людей, но, торопясь на службу в Нижний город, не остановился узнать, в чем дело, — в одиннадцать часов, когда он шел обратно, людская толпа перекочевала уже к зданию банка «Хунния». Но тут уже была даже не толкотня, а самая настоящая баталия. Подлинная драка — каждый старался раньше других подняться по лестнице и достигнуть кассы. Те, у кого кулаки были потяжелее, оттесняли более слабых.

Чудо еще, что не было смертоубийства, но сломанные ребра, кажется, были. Сильный шум, крики, ругань заглушили привычный гул площади, болтовню торговок, раскинувших поблизости свои палатки.

Каждый хотел опередить другого, так как город, подобно электрической искре, обежала весть о продающейся вкладной книжке, сдобренная и разбавленная дополнительными «особыми сведениями». Люди всегда остаются людьми. Если речь идет о живописании беды, каждый прикладывает к этому свою кисть: «Anchio sono pittore»[87]. Но к радостному событию все глухи и немы.

Трудно было в страшной толкотне, сквозь разъяренную толпу пробиться к помещениям, расположенным на втором этаже здания банка; однако точно так же трудно было и тем, кто уже сделал свое дело у кассы и теперь стремился спуститься по лестнице. Кое-кому все же удавалось пробить себе путь, и тогда его осаждала тысяча любопытных, как человека, уже вкусившего от древа познания.

— Ну, что там?

— Выплатили весь вклад. Следующий сообщал то же самое.

Но вместо того чтобы успокоить публику, подозрительность которой уже была разбужена, это лишь настораживало людей. «Ишь ты, как хитро они это подстроили!» — И, работая руками и локтями, карабкались, пробивались, желая как можно быстрее попасть наверх.

Третьим, если память мне не изменяет, вышел почтеннейший Михай Вороги с тем же сообщением:

— Я получил свои деньги.

— Все сполна?

— Все до последнего гроша, — ответил он.

Но даже и это не понравилось толпе, ибо настроение сильнее фактов.

— Какое мошенничество! — восклицали люди. — Они хотят нас этим надуть!

(Публике не нравилось теперь даже то, что банк был платежеспособен.)

На это Михай Вороги сказал:

— Ясно одно: наверху царит страшное смятение. Они совсем потеряли голову. Стоит посмотреть на Колоши: он так бледен, словно восстал из гроба. Да и остальные двигаются за своей загородкой, словно привидения.

Впрочем, что же тут удивительного! Происходило действительно нечто небывалое: вкладчики без всяких на то причин внезапно и все сразу, словно сговорившись, осаждали финансовое учреждение и требовали назад свои деньги.

Вначале это не вызвало удивления. Заурядный случай. Приходят четверо, пятеро и один за другим берут деньги; но затем приходит шестой и вкладывает сумму вдвое большую, чем выданная пятерым. Это — нормальное кровообращение в организме золотого тельца.

Но если нет ни конца, ни края, если дверь то и дело открывается и люди заходят только затем, чтобы забрать деньги, — то это начинает становиться странным.

Площадка перед пультом казначея была вся заполнена людьми, и когда отворяли дверь, можно было видеть, что и коридор забит до отказа.

Бойкий Арнольд Ракоци в страхе бросился к председателю.

— Удивительные вещи происходят, — доложил он, запыхавшись. — Кажется, весь мир примчался сюда, чтобы взять свои деньги из банка. Это неестественно, господин председатель. Что нам делать?

— Э, чепуха, — пренебрежительно бросил Колоши. — Что делать? Платите. Наш банк устойчив, как скала, и оттого, что на несколько человек больше, чем обычно, заберет свой капиталец…

В этот момент в соседнем помещении, где помещалась выплатная касса, послышался страшный треск, вслед за которым поднялся дикий шум, так что можно было подумать, что там сражаются индейцы.

Колоши содрогнулся.

— Сходите посмотрите, что там происходит. Ракоци выбежал из кабинета и тут же вернулся; выходил он розовощеким юнцом, а вошел бледный и растерянный.

— Вкладчики вне себя от возбуждения и нетерпения. Они выломали дверь, господин председатель!

Тут уж и Колоши побелел как мел и выбежал за дверь взглянуть на происходящее. Казначей утихомиривал толпу дрожащим, но любезным голосом:

— Подождите, прошу вас, господа, пока дойдет до вас очередь. Так нельзя. Никакой беды не случилось, прошу покорно. Всем будет выплачено, всем, всем.

Колоши моментально оценил положение, как опытный полководец в минуту опасности.

Бегите в ратушу за полицейскими, которые поддержали бы здесь порядок, и попытайтесь по дороге собрать информацию о том, чем вызвана эта история.

Потом он обратился по-французски к казначею:

— За этим кроется какой-то маневр. Дьявольская затея. Достаточно ли у нас наличных денег?

— До известной степени.

— Не следует пугаться. Нужно позаботиться о восполнении. Я займусь этим.

— Оплачивать ли суммы, положенные как срочные вклады? — спросил казначей.

— Пока — да, из тактических соображений, дабы вернуть к нам доверие, поколебленное подлым и загадочным образом.

Колоши обнаружил большое присутствие духа, и все же он сидел как на иголках, пока не прибыли полицейские, которые стали допускать клиентов к решетке кассы по одному.

Вслед за ними вернулся и Арнольд Ракоци; лицо его было в поту, но имело важное и загадочное выражение.

Председатель позвал его к себе в кабинет.

— Узнали что-нибудь?

— Все.

— Ну же! — нетерпеливо притопнул ногой председатель.

— Все это проделки разбойника Апро, сапожника.

Колоши выругался:

— Черт побери! Я сразу должен был бы догадаться! Ведь он угрожал мне… Что же он сделал?

— Он выставил сегодня утром в витрине своей лавки вкладную книжку нашего банка на две тысячи форинтов и объявление, что книжка срочно продается за полторы тысячи.

Председатель нервно покусывал усы.

— Вот как?.. Гм… Какая невероятная изобретательность заключена в этой косматой голове! Да он просто поджег нас! И надо же еще, что книжка эта — мой подарок. Я готов сам себе надавать пощечин. Ну и хитрая же бестия!

На память ему пришли слова сапожника: «Теперь очередь вашего благородия спуститься на ступеньку ниже. И тогда мы все же где-нибудь встретимся».

— Так нет же, не встретимся! — проворчал он про себя. — И я не спущусь на ступеньку ниже.

— Не прикажете ли чего-либо, господин председатель.

— Ну, и что стало дальше с этой книжкой? — спросил Колоши.

— У витрины собралась толпа, родилось подозрение, по городу разнеслась зловещая весть, и вот здесь, в соседней комнате, как вы изволили видеть, — продолжение этой истории. По дороге мне повстречался начальник телеграфного отделения: он сказал мне, что они не справляются с отправкой телеграмм, в которых все извещают своих знакомых, живущих окрест, что их деньги в опасности.

— Дьявольщина! Это нехорошо, — проговорил председатель, мрачно глядя перед собой. — Такое потрясение может просто-напросто разорить нас, если мы смело не выступим против него. А где сейчас эта книжка?

— Все там же, в витрине, и сейчас на нее глазеют.

— Сходите быстренько туда с каким-нибудь практикантом и выкупите ее. Первое дело в хирургии — это извлечь из тела пулю, причинившую рану. Но захватите с собою также двух солидных свидетелей, из заинтересованных лиц, чтобы они сами увидели, как бессовестно мистифицировал их сапожник. Постойте, постойте, Ракоци! Погодите, я напишу телеграмму в Будапешт, в Кредитный банк. Ночью я выеду в столицу, ибо заранее можно предвидеть, что нам понадобится поддержка. По дороге отправьте и телеграмму.

Колоши испортил четыре или пять бланков, прежде чем сформулировал текст. А какие дрожащие, косые вышли буквы, словно писала их сама его мятущаяся душа!

Умная мысль была взять с собою двух свидетелей; оба сразу же нашлись: честный Унош Херенци, известный тем, что любил во всем доискиваться правды, но никогда не находил ее, и Болдижар Хортян, уникум в своем роде: он был с теми, кто поносил банк, и с теми, кто верил в него.

А все-таки ловко замыслил это Ференц Колоши. Видно, от шампанского ум у человека варит иначе, чем от грошового вина. Вот и сейчас — перед какой дилеммой поставит он сапожника! Если тот отдаст книжку за тысячу пятьсот форинтов, тогда он форменный осел, ибо его шутка обойдется ему в пятьсот форинтов. Если же не отдаст за полторы тысячи — значит, сам распишется в том, что он отъявленный негодяй, одурачивший весь город. Более того, его, пожалуй, удастся привлечь еще к суду за понесенный банком ущерб.

Эх, Ракоци! Эх, Херенци и Хортян! Трудным орешком будет для вас Иштван Апро!

Пришли они к нему, но хозяина не оказалось дома. Коловотки сказал, что он ушел добрый час назад к следователю, куда его вызвали в качестве свидетеля.

— Мы подождем его, — заявил Ракоци.

Было уже далеко за полдень, когда Апро вернулся с весьма самодовольным видом. Для этого у него были все основания, так как сегодня он одержал одну из самых крупных побед в своей жизни.

Обстоятельства дела, разбиравшегося в суде как уголовное, вкратце сводились к следующему: инценский помещик Гаспаар Маньяи в прошлом году в день святого Михаила продал на городской ярмарке на несколько тысяч форинтов своих волов; когда он возвращался домой, на него напали неизвестные злоумышленники, ограбили и убили; был убит также и его кучер.

Маньяи закупил у почтеннейшего Апро несколько пар сапог; они тоже пропали из брички. Эти сапоги навели на след полицию, посчитавшую, что она опознала их на молодом мяснике из Брашова по имени Янош Драгер, который богател на глазах: опознала вследствие того, что ушки сапог были сделаны из холщовой ленты особого цвета и качества, которую употреблял Апро, купивший ее прямо в английской лавке в Карлсбаде.

Мясника начали допрашивать; вначале он смутился перед лицом следователя, но затем привел местного сапожника Яноша Блока, который показал, что сапоги эти шил он. И действительно, у него оказалась такая же холщовая лента, как у Апро, вернее, та же самая, ибо выяснилось, что ровно полтора года назад он получил ее взаймы от Апро.

Но поскольку почтеннейший Апро тоже опознал сапоги и утверждал, что это его работа, у следователя, который приехал из Брашова, чтобы свести их на очной ставке, разыгрался сегодня подлинный соломонов суд.

Следователь предъявил вышеупомянутый corpus delicti.

— Кто опознает эти сапоги?

— Я! Я! — в один голос ответили оба сапожника.

— Вы могли бы поклясться в том? — спросил следователь Блока.

— Тысячу раз.

— Вот видите, Апро, — произнес следователь. — А что, если вы ошибаетесь…

— Нет у меня такой привычки — ошибаться.

— Значит, и вы готовы поклясться в том же?

— Разумеется.

Следователь растерянно почесал затылок.

— Я не могу привести вас к присяге, ибо один из вас присягнул бы ложно.

Почтеннейший Апро передернул плечами.

— Вы помните, Блок, кому вы продали сапоги?

— Нет, не помню.

— А вы, Апро?

— Я продал их господину Маньяи, я помню это и утверждаю.

— Подумайте, Апро, взвесьте свои слова, ибо это ваше показание может стоить кое-кому жизни.

— Я привык продумывать и взвешивать все, что говорю. Следователь не знал, что и делать с этими свидетелями, он качал головой, играл своим аметистовым кольцом, а потом вдруг сердито воскликнул:

— Черт бы побрал двух завравшихся плутов! С ними невозможно докопаться до истины.

Эти слова больно задели почтеннейшего Апро; обиженный, он твердым голосом обратился к следователю:

— Если бы досточтимый господин следователь говорил здесь с нами не именем короля, я бы не потерпел такого оскорбления. Сейчас же я могу только сказать: если вы не в состоянии добиться результата, позвольте мне задать несколько вопросов.

— Что ж, спрашивайте, — хмуро бросил следователь. Почтеннейший Апро подбоченился (любимая поза сапожников) и заговорил, покачивая верхней частью корпуса:

— Так скажите мне, Янош Блок, что-нибудь о внутренних особенностях той пары сапог.

Янош Блок с издевкой заметил:

— Сапог — не человек, почтеннейший Апро, чтобы иметь внутренние качества.

— Вот как? Ну, так я вам скажу. Прошу вас смотреть внимательно, господин следователь, а специалисты пусть распорют эти сапоги. Прошу занести в протокол, что на левом сапоге справа, начиная от носка, между седьмым и восьмым стежком есть один «слепой стежок». Поэтому-то я и продал их на один форинт дешевле господину Маньяи. Dixi.[88]

Следователь тотчас же вызвал специалистов, которые распороли сапог и на указанном месте нашли «слепой стежок», после чего с величайшим восхищением отозвались об Апро, уподобляя его милость великому Наполеону: как тот знал каждого своего солдата, так и он знает все сшитые им сапоги.

Итак, его милость возвращался домой, снискав себе почет и славу. Давно уже отзвонили полдень колокола, но Апро все же хотел еще заглянуть в лавку, чтобы потешить свою жаждущую мести Душу свежими новостями. Проходя мимо банка, он с большим удовольствием смотрел на скопление людей. «Эти тоже все на меня работают», — пробормотал он, и грудь его распирало от радости.

Зайдя в мастерскую, сапожный мастер не без удивления увидел скучающих там сограждан и уже известного ему Ракоци. Апро поздоровался с ними.

— Не меня ли изволите ожидать? — спросил он, растягивая слова.

— Именно, как есть вас, — ответил Херенци, знавший толк в почтительном обращении.

Ракоци с чопорным видом поднялся с круглого стула, на котором сидел, и положил руку на плечо Апро.

— Мы хотим купить ту вкладную книжку, которая выставлена у вас в витрине, уважаемый господин Апро, — вынул бумажник, чтобы отсчитать полторы тысячи форинтов.

Почтеннейший Апро передвинул мундштук из левого угла-1 рта в правый, пососал его немножко, а затем проговорил:

— К сожалению, она уже продана.

— О! Гм…

К этому они не были подготовлены. Это было неожиданно.

Ракоци закусил губу.

— А кому вы ее продали? — спросил Херенци.

— Пока это тайна.

— Да? И за сколько же вы ее продали? — полюбопытствовал Хортян.

— Немного ниже той цены, которая была предложена, то есть за неполные полторы тысячи форинтов.

— Но почему же тогда, сударь, вы не снимете ее с витрины? — набросился на него Ракоци.

— Потому что мне не угодно.

— Но это интрига, покушение на чужое состояние! — вскипел Ракоци, брызжа от злобы слюной.

— Я выставляю в своей витрине то, что хочу. Точка.

— Глупости! Мы не можем этого допустить! Понимаете? Я буду просить вмешательства властей. Я протестую от имени банка «Хунния» и привлеку вас к ответственности!

— Делайте что хотите, только разрешите мне, коль скоро вы стоите так близко от меня, закрыть лицо платком, так как оно у меня не нуждается в опрыскивании.

Оба доверенных лица расхохотались, а Арнольд Ракоци покраснел до ушей и в ярости выбежал из лавки.

Дела же банка с каждой минутой становились все хуже и хуже. Пришлось прекратить выплату срочных вкладов, что породило страшное смятение. Когда в два часа дня, то есть в обычное время, банк был закрыт, возбужденная толпа готова была линчевать служащих; сам Колоши спасся бегством, перемахнув через забор.

Ночью он вместе со своим зятем вице-губернатором выехал в Будапешт, чтобы раздобыть наличные деньги, необходимые для спасения банка.

Но Будапешт в те дни был погружен в печаль.

Он не был, правда, покрыт черным полотнищем, подобно сказочным городам, куда въезжал королевич, готовящийся вступить в единоборство с драконом, однако мрачные внешние признаки проявлялись хотя бы в том, что в Липотвароше * все повесили носы. Так называемый «черный день» на бирже сделал нищим целый город.

Колоши вел переговоры с финансовыми учреждениями, С правительством, обращался ко всем и каждому, ходил от Понтия к Пилату, но всюду слышал один ответ: «Монет нет».

На третий день он протелеграфировал домой своим главным помощникам одно заранее обусловленное слово: «Ватерлоо» (что означало: «Битва проиграна»).

Банк «Хунния» ликвидировался; а почтеннейший Апро сидел у постели Катицы, которая по случайному стечению обстоятельств именно в этот день впервые после долгой болезни почувствовала себя лучше, так что с ней наконец можно было разговаривать. Она была еще бледна и слаба, как тростинка, но иногда улыбалась старику, и он сиял ярче солнечного дня.

Катица болтала и ворковала. Все было в новинку для бедняжки в окружающем мире. Она спрашивала о всяких мелочах и пустяках. С того времени, что она заболела (а прошло ведь несколько недель), девушка ни о чем не знала. Есть ли у них еще кошка? («Есть, есть, мое солнышко!») А как поживает пес Самош? («А ты послушай, послушай только: он и сейчас царапается снаружи в дверь, так и просится к тебе!»)

Потом она расспрашивала о своих любимых предметах, о своей чашечке и стакане, не разбила ли их Жужа, не сломалось ли что.

— Нет, нет, ничего не сломалось и не пропало. Только белая роза на окне погибла; Жужа по ошибке полила ее керосином — вот она и зачахла и погибла. Только белая роза и…

«И банк, — хотел сказать почтеннейший Апро — хе-хе-хе, и банк».

Но девушка взглянула на него и взволнованно спросила:

— И что еще, папочка? Апро прикусил язык.

— Нет-нет, только белая роза, — пробормотал он, — то есть цветы на ней, белые ее цветочки…

Эпилог

Итак, банк «Хунния» лопнул, и Ференц Колоши стал ничем. Однако он был таким «ничем», у которого один зять — барон Луженский, другой — вице-губернатор, а это уже кое-что.

Рано радовался Апро: Колоши действительно спустился вниз, но по другому скату, в другую долину, и поэтому они снова не встретились. Он стал чиновником земельного управления где-то в Верхней Венгрии.

Но ненадолго. Черт никогда не оставляет в беде своих людей. Когда спустя четыре года окончился срок полномочий депутатов Государственного собрания, вице-губернатор протащил его в депутаты нового состава. И вот Колоши снова оказался вверху и подвизался на поприще депутатов, сражаясь с той ужасной фразой, с которой шли к нему бестактные избиратели, осаждая самыми разнообразными просьбами и надеясь на его вмешательство.

— Ведь вашей милости стоит только слово сказать…

Как они глупы — не знают министров! Вернее, как они счастливы!

Колоши проявил себя жизнеспособным политиком, ибо умел обходиться и с избирателями и с министрами. Что касается самого законодательства, то, вероятно, он в нем не разбирался, что, впрочем, несущественно. Да в конечном итоге законодательная практика не так уж сложна. Вынесение законов таково, что их, пожалуй, и не выносят. Это «вынесение законов» чем-то напоминает перочинный ножик. Его называют перочинным, но режут и обстругивают им все на свете, кроме перьев. А перья делают на фабриках.

Итак, Колоши стал тоже видным депутатом парламента и однажды, спустя несколько лет, посетил свой избирательный округ; вернее, он посещал его и по другим случаям, но я говорю только об этом одном посещении. Он сопровождал его превосходительство министра торговли, который имел намерение открыть в городе какую-то школу по плетению корзин.

Их принимали парадно, с большой помпой: юные девушки в белых платьях, триумфальная арка, пальба из мортир и фейерверк. Последнее имело наибольшую ценность: около огней фейерверка можно было хоть погреться, так как въезд высоких гостей в город происходил морозным зимним днем. Большая часть населения города вышла на вокзал: молодые и старые, женщины и дети, что совсем не удивительно, ибо в этом городе впервые появлялся живой министр.

Было все, чему надлежит быть в таких случаях: приветственная речь и ответ на нее, шумные здравицы. Министр уселся в экипаж, запряженный четверкой украшенных бантами лошадей, затем от эскорта отделилась знакомая фигура депутата. (Эх, как сильно сдал и постарел этот достойный господин!) Несколько голосов начало выкрикивать: «Да здравствует Ференц Колоши!»

Устроители побежали за вторым экипажем, в котором должен был занять место господин депутат — как видно, произошла какая-то заминка. В этот момент из-за кордона, образованного полицией, буквально в мгновенье ока решительно вышел мальчик лет семи, красивый и темноволосый, со смелым лицом и большими сверкающими черными глазами, в остроконечной барашковой шапке, сдвинутой набекрень. Он вышел на площадку, где стоял депутат, и бросил снежком в грудь его благородия.

За это покушение его тут же схватили за шиворот сразу трое полицейских. Ай-яй-яй, такой-сякой молокосос! Ишь ты, чего придумал, какая дерзость! Некоторые принялись смеяться, глядя на эту сцену, что, по-видимому, пришлось не по душе отцу отечества. Однако, чтобы не показаться мелким, он притворно засмеялся добродушным смешком и сам освободил ребенка из лап разъяренных устроителей, хотя мальчуган успел уже несколько раз пнуть их ногой.

— Не трогайте его, прошу вас, — весело проговорил он. — Мы живем в свободной стране. Каждый может выражать свои симпатии и антипатии. Ну, малец, за что ты сердишься на меня? Скажи мне смело!

— Я за то сержусь на тебя, — дерзко ответил мальчик, — что ты плохо обошелся с моей мамой.

— Молодчина! Храбрец! — загремела толпа, ободряя симпатичного мальчугана.

Колоши улыбнулся, сделав вид, что ему нравится вся эта история, хотя он чувствовал, что увязает все больше и больше и что не стоит пускаться в дальнейшие расспросы, ибо не исключено, что в бытность свою директором местного банка он совершил какую-нибудь несправедливость по отношению к матери этого ребенка, и тот сейчас платит ему за это.

— Черт возьми, ну и пострел! — проговорил он, потрепав мальчугана за пухлую румяную щечку. — А чей же ты сын?

— Твой, — ответил мальчик, гордо выпятив грудь. Последовала неописуемая сцена. Старухи девяти поколений будут рассказывать о ней. Колоши побледнел, потом покраснел, как паприка. Он почувствовал головокружение, к которому примешивалось какое-то острое сладостное ощущение. В толпе, подобно шквалу, бушевал ропот одобрения. Все заговорили, зашумели, все ликовали, вставали на цыпочки, вытягивали шеи; женщины махали своими кружевными платочками. Можно было разобрать лишь отдельные слова: «Благородный ребенок!», «Внук старого Апро!» В эту минуту подкатил и экипаж. Все глаза впились в Колоши — что-то сейчас произойдет? Какая-то удивительная, напряженная тишина пришла на смену гулу. Казалось, даже сердца перестали биться. Догадается ли он, что надо делать?

И тогда депутат наклонился, поцеловал ребенка, поднял его и посадил в экипаж.

— Я отвезу тебя, проказник, к твоей матери. Знаю, что тебе попадет от нее.

Проговорив это, он сам сел рядом с ним. Четверка горячих лошадей тронулась вслед за экипажем министра; ликование толпы словно окончательно освобожденное от сдерживавших его оков забушевало с такой силой, что задрожали соседние здания, а воздух подхватил его и понес на своих волнах по направлению к городу.

Колоши действительно отвез ребенка к матери, которая как раз стояла на улице и была прекраснее, чем когда-либо, со своим печальным кротким лицом и изящной хрупкой фигурой. Они прошли ненадолго в комнату, но о чем говорили, как говорили, — тому свидетелей не было.

Только почтеннейший Апро, сидя в тот же вечер в «Гражданском кружке», похвалялся, что сегодня у него был господин депутат и попросил руки его дочери; при этом он сказал только загадочно:

— Мы оба обскакали друг друга, я — его, он — меня, но мальчонка Пали, этот обскакал нас обоих. Ловкий щенок!

1906

ШИПШИРИЦА

Перевод И. Салимона

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

«Белый Павлин» и его обитатели

С некоторых пор стало просто модным отпускать шуточки насчет Буды и ее обитателей. А между тем это, по меньшей мере, странно, ибо если Пешт богат и помпезен, то Буда зато очаровательна. За Пештом — будущее, за Будой — прошлое. А поскольку будущее в один прекрасный день тоже станет прошлым, то существенной разницы здесь нет. Буда так же богата достопримечательностями, как и Пешт; больше того, она сама лучшая достопримечательность Пешта. Я знал одного будайского старика, который за всю свою жизнь ни разу не побывал в Пеште, но мне никогда не приходилось встречаться с таким старожилом Пешта, который бы не посетил Буду. Вообще невозможно отказать себе в удовольствии прогуляться в Буду, особенно в летние вечера, и поужинать там под сенью вековых деревьев. В Пеште сосредоточены шикарные, преуспевающие магазины, а в Буде — веселые, шумные корчмы. И поскольку любителей выпить в стране больше, чем дельцов, Буда полнее удовлетворяет общественные запросы нации. Что же касается жителей Буды, то их отличает особая молодецкая удаль; это благодаря ей они однажды (еще при династии Анжу) под предводительством священника Лайоша низложили папу римского, тогда как жители Пешта никогда ничего не совершали, если не считать закладки фундамента, на котором словаки по их поручению воздвигали потом дворцы.

Однако вернемся к трактирам Буды, единственным в своем роде, — но только до тех пор, пока их не обнаружили обитатели Пешта. Едва пештская публика нагрянет в какую-нибудь корчму, ее тотчас же постигает кара божья в облике цивилизации. Там, где у ворот стоит уже пять-шесть фиакров, жди беды. Беги от такого места, забудь о его существовании!

«Орех», «Мраморная невеста», «Политик-ханжа» или «Гусь» (называемый так потому, что в меню здесь всегда имелся жареный гусь) — все они были давно уже обжитыми местами, когда на свет божий появился «Белый Павлин».

Его обнаружил покойный Шандор Балаж *, известный в былые времена под кличкой «Второй Диккенс», хотя ему больше подошла бы другая — «Вторая Буда», ибо он знал Буду так, словно сам ее строил.

В один прекрасный день он обратился к нам с такими словами:

— Поклянитесь, что никому не разболтаете. Даже отцу родному! Я обнаружил новую корчму. Какие там, друзья мои, ростбифы! Уму непостижимо! И почему это ростбифы всегда лучше на той стороне Дуная? Кто разгадает мне эту тайну?

(Он вечно ломал голову над разрешением подобных эпикурейских проблем.)

— А это оттого, — ответил я, — что на той стороне мясники режут не молоденьких телок, а хорошо упитанных коров, ростбифы же вкусны лишь из такого мяса.

И Балаж сводил кое-кого из нас в «Белый Павлин». Это было приземистое длинное строение на тихой улочке Рацвароша *. Несколько старых деревьев во дворе создавали густую тень, под деревьями стояли накрытые красными скатерками столики, которые так и манили к себе входящего.

Со стороны улицы нельзя было обнаружить никаких признаков корчмы, за исключением висевшей на фасаде домика потускневшей жестяной вывески; на ней был изображен белый павлин с длинным хвостом, а внизу красовалась надпись: «Дешевые блюда, напитки и безупречное обслуживание».

Домик этот принадлежал одной польке, некоей Ягодовской; он достался ей в наследство от мужа Михая Ягодовского — бывшего служащего железных дорог. Пенсию она получала самую мизерную и вот решила открыть корчму. Пани Ягодовская довольно хорошо знала это дело, поскольку была дочерью краковского корчмаря. С посетителями она держалась любезно, вежливо и даже позволяла себе несколько фамильярный тон. В Буде так принято. И хоть первая молодость ее осталась уже позади (ей, вероятно, перевалило за сорок), она была очень подвижна, целый день вертелась как белка в колесе, и, едва между столиками появлялась ее высокая, полная фигура, посетители уже не могли не смотреть на нее. Было в ней что-то необъяснимое, манящее к себе, и взгляды, можно сказать, так и слетались к ней, как осы на мед.

Но все это было ни к чему: Ягодовская слыла весьма порядочной женщиной, целиком поглощенной заботами о своем предприятии да о дочери.

Она сама обслуживала посетителей, на кухне у нее работали две старухи, которые стряпали и мыли посуду. Хозяйка была уже немного тяжеловата для роли Гебы (весила она, по меньшей мере, килограммов девяносто), но все же дела у нее шли превосходно. Беспрестанно бегая взад и вперед (так, чего доброго, и похудеешь), она устремлялась от одного столика к другому, бросалась к буфету то за вилкой, то за ножом, раскрасневшись и тяжело дыша, как раздобревшая гусыня. Блюда с мясом так и дрожали в ее могучих руках, связка ключей, приколотая к фартуку, звенела не умолкая, а накрахмаленные юбки похрустывали и шуршали.

Ягодовская слыла к тому же умной женщиной. Да она и действительно была очень умна, коли сумела проникнуть в коммерческую тайну. Она работала с номерным патентом, но не так, как того хотелось бы фискалам, а как раз наоборот. Не гонясь за большим числом посетителей, она окружала особым вниманием тех, кто ходил к ней постоянно. Случайно забредшего незнакомца Ягодовская встречала холодно, чтобы не повадился ходить изо дня в день. Она рассчитала, сколько посетителей сможет обслужить ежедневно при таких-то затратах средств и труда, при таком-то количестве прислуги, при наличии стольких-то столиков, такого-то количества ростбифов, и строго придерживалась этого. Предприятие свое она расширять не собиралась. Расширение требует капиталовложений, а это сопряжено с риском и треволнениями. Ягодовская была довольна своими постоянными клиентами, вела им счет, как хороший пастух своим овцам. И только в случае смерти кого-нибудь из них заменяла его другим, из «резерва», из новичков.

Поэтому-то нам стоило немалых трудов стать завсегдатаями «Белого Павлина», хотя мы ходили туда уже несколько месяцев подряд.

Как-то раз мы не выдержали и пожаловались Ягодовской что у нас нет постоянного столика, садимся мы где придется, а иной раз и вовсе свободного места не сыщешь.

— Гм, постоянные клиенты в первую очередь, — сказала она, передернув плечами.

— Но ведь мы тоже постоянные, вы видите нас у себя каждый день!

— Другие ходят сюда годами.

— Стало быть, не получим столика?

— Подождите, господа, пока освободится какой-нибудь, — ответила хозяйка безразличным тоном.

— Да мы и так давно уже ждем. Но никто из ваших посетителей и не собирается выбывать.

Ягодовская горделиво подняла голову, и на ее устах появилась надменная улыбка.

— Мои посетители не имеют обыкновения выбывать. Если они, разумеется, не умрут. И, могу вам сказать, — продолжала она все с тем же высокомерием, — чаще всего от апоплексического удара!

Не знаю, что могли означать ее слова. То ли хвасталась она своим богатым и сытным столом, то ли просто попыталась отпугнуть нас.

Но избавиться от нас ей не помогла бы и палка. Чем дальше, тем больше привыкали мы к «Белому Павлину» и постепенно познакомились со всеми его обитателями, с завсегдатаями и — с шипширицей.

О, шипширица! Какое, же милое создание была эта шипширица!

По-польски шипширица — значит девушка-подросток. Краковские родственники хозяйки, которые частенько приезжали к вдовушке, всегда называли маленькую Йоганну шипширицей. В конце концов стали называть ее так и мы.

Шипширица чувствовала себя ничем не связанной с миром «Белого Павлина». Она обычно сидела в своей комнатке, выходящей окнами на улицу, вязала, готовила уроки или стучала по клавишам пианино. И это, пожалуй, единственное, что омрачало пребывание в «Белом Павлине». «Вспахал бы свое поле я…» Сто раз подряд одна и та же мелодия! Мамаша, видимо, умышленно держала ее в комнате, оберегая от посетителей.

— Здесь иной раз наговорят столько всякой ерунды! — сокрушалась Ягодовская. — Лучше шипширице не знать всего этого.

— А она бы своим присутствием все совершенно преобразила здесь, — высказался как-то его преподобие господин Янош Видович; он был регентом хора в Ваце, но каждую неделю два дня проводил в Буде, у своей овдовевшей двоюродной сестры. (Правда, злые языки подвергали сомнению это родство, но на то они и злые языки.)

— Она еще совсем ребенок, — отговаривалась Ягодовская, — это же такая ангельски чистая душа! Невинная, как голубка. Мне не хочется, чтобы она соприкасалась с этим грешным миром. Посетители-то разные бывают. Еще совратят мою душеньку.

Но и она, как все женщины, была далека от постоянства. Если к вечеру в корчме собиралось много посетителей и она изнемогала от усталости, обслуживая их, все ее принципы тотчас отбрасывались прочь. Повернувшись к открытому окну, заставленному резедой, хозяйка звала дочь:

— Иди-ка сюда, шипширица, помоги своей мамочке!

Словно выпущенная из клетки птица, весело подпрыгивая, вбегала шипширица, стройная, высокая девушка, давно уже выросшая из своей коротенькой юбочки. Явно не шли ей и коротко подстриженные, как у маленьких девочек, светлые волосы, стянутые красной лентой.

Носик у нее был слегка вздернут, голубые глаза мягко озаряли еще не совсем оформившееся личико. Трудно сказать, что именно очаровывало в ней — лоб ли изящной формы, слегка припухлые губы или головка, которую она держала немного набок, словно одно плечо было у нее ниже другого. Все это, за исключением почти неуловимых недостатков, в целом выглядело весьма привлекательно и гармонично. Так уж всевышнему угодно создавать женские лица: вдохнет в них что-то своеобразное, и это своеобразие остается уже навсегда.

Подобно тому как утенок от роду умеет плавать, так и шипширица с первого же раза стала справляться с обязанностями официантки. Бывало, до самых плеч нагрузится бокалами, тарелками и ничего не уронит по пути. Каким-то свежим ветерком веяло в корчме от ее юбочки, и это было так приятно в жаркие летние дни! Ее присутствие словно наэлектризовывало завсегдатаев: «Смотри, как выросла наша дочурка! Ах, шипширица, она еще больше похорошела!» Шутки шутками, но Дружба считал, что благодаря ей у многих усиливалось желание выпить.

И в самом деле, все чаще раздавались восклицания:

— И мне фрёч *, шипширица! Эй, малютка, сюда стаканчик!

Посетители постарше, знавшие ее еще маленькой девочкой, ласково заговаривали с ней, ухаживали, словно за герцогиней, приносили ей конфеты, экзаменовали, постоянно поддразнивали:

— В каком ты теперь классе, шипширица?

— В последнем.

— Так когда же ты получишь длинное платье?

— Мама говорила, на будущее рождество.

— Ах, черт возьми! Ведь в таком случае тебе и жених понадобится, а? Что ты скажешь на это?

Шипширица строила глупую рожицу и, как не выучившая урок гимназистка, не знала, что ответить.

— Посмотрите-ка на нее, плутовка притворяется, будто не знает, что такое жених!

— Этого мы еще не проходили, — отвечала шипширица, стыдясь своей неосведомленности.

— Что?! — восклицает пораженный завсегдатай, недоверчиво заглядывая ей в глаза. — Так, значит, и впрямь не знаешь? Потрясающе!

Он громко хохочет, затем обращается к сидящим за другими столиками.

— Ей-богу, прелесть! Кто бы мог вообразить такое в нынешнем девятнадцатом веке? В этот век Содома и Гоморры! Я у нее спрашиваю, знает ли она, что такое жених. И представьте себе, она отвечает, что этого они еще не проходили. Хе-хе-хе! Приходилось ли вам слышать что-либо подобное? Словно я спросил у нее, что такое двугорбый верблюд. Браво, маленькая шипширица! Послушайте, мадам Ягодовская, сколько лет вашей шипширице?

— На троицын день Йоганне минуло пятнадцать, — ответила хозяйка.

При этих словах вскочил сидевший за соседним столиком доктор Дружба, друг и кум покойного Ягодовского.

— Вы плохо воспитываете девушку, дорогая моя кумушка, умышленно держите ее за семью печатями. В мае следует лакомиться черешнями, в августе — сливами, а в октябре — виноградом. Надо познать все радости, которые предоставляют нам времена года. Вот тогда это будет правильным распределением жизни. А вы на что собираетесь обречь бедняжку шипширицу? Давайте-ка посмотрим! Вы хотите, чтоб ей в июле достались черешни, когда они уже испортились или зачервивели. Прошу прощения, я имею в виду только черешни, а не шипширицу. Вы лишаете ее удовольствий. Так или нет? Подойди-ка сюда, крестница, я кое-что спрошу у тебя.

Йоганна подошла к своему крестному отцу и склонила головку.

— Я вас слушаю, крестный.

Ягодовская, улыбаясь, стояла позади; ее заблестевшие глаза светились материнской гордостью.

— Скажи-ка мне, — обратился к шипширице ученый дядюшка, собрав по привычке в профессорские морщины свой прыщеватый лоб, — есть ли у тебя радости, удовольствия, развлечения?

— Конечно, есть.

— Так-так, и каковы же они?

— Разные.

— Например? Перечисли их мне!

Шипширица еще ниже опустила головку и молчала.

— Но почему же ты молчишь?

— Мне стыдно, крестный.

— Вот тебе на, плутовка! Я не успокоюсь, пока ты не скажешь, какое удовольствие предпочитаешь всему?

— Удовольствие? — громко повторила сама для себя шипширица (она немного картавила, но это ей шло чрезвычайно!), затем на секунду задумалась и посмотрела на шелковицу. — Самое большое удовольствие, — сказал она с расстановкой, по-детски улыбаясь, — если мама почешет мне спину, когда она чешется.

Ее слова вызвали у завсегдатаев новый взрыв хохота, а известный фривольным нравом фискал Гашпар Тибули даже клялся всеми святыми, что подобной глупышки ему еще никогда не приходилось видеть, и она вполне сошла бы за ангела в любом храме, если только сперва раздеть ее.

В «Белом Павлине» царила непринужденная семейная атмосфера. Завсегдатаи считали себя почти членами семьи и вмешивались в домашние дела Ягодовских. Они уже как бы готовились к тому дню, когда придется выдать шипширицу замуж. «Ей-ей, друзья, нам предстоит еще много хлопот».

Кстати сказать, когорта завсегдатаев была не так уж многочисленна. Всего двадцать — двадцать два человека, не считая нас. За одним столиком сидели Дружба, доктор Иштван Ковик из Визивароша — нудный субъект, который вечно жаловался, что он несчастен, так как не может есть ростбифа, к которому подается чеснок, а он не имеет права располагать самим собой, ибо его в любую минуту может вызвать какая-то графиня, с которой неизменно приключится от запаха чеснока обморок. С ним все соглашались, несмотря на то, что за сорок лет его врачебной практики еще не было случая, чтобы его пригласила какая-нибудь графиня. Третьей персоной за этим столиком был Пал Млиницкий, кутила, задававший тон в компании, помещик из Словакии. Свои земли в комитате Туроц он сдавал в аренду, жил в Буде и ходил в подобные злачные места лишь затем, чтобы изображать здесь из себя креза и олигарха. Он говорил с едва заметным словацким акцентом и очень всем нравился.

Под другой шелковицей сидел уже упоминавшийся Гашпар Тибули с регентом церковного хора. Регент был приземистым, предрасположенным к апоплексии человеком. В отличие от других посетителей, позволявших себе, будучи в веселом расположении духа, подрать иногда горло, он всегда молчал. Воздадим же благодарение судьбе за таких регентов!

За третьим столиком располагались окрестные домовладельцы, вспоминая добрые старые времена, когда их низенькие лачужки приносили больше дохода, чем сейчас — многоэтажные дома в центре города. Это, разумеется, было еще до сорок восьмого года, когда хозяйничали «честные» разбойники и убийцы. В ту пору еще имел силу закон, согласно которому пойманного с поличным разбойника оставляли на свободе, если за него ручались два домовладельца из Буды. Хозяева за двести — триста форинтов ручались за кого угодно, иногда случалось даже, что один владелец дома давал поручительство за десятерых бандитов, а то и больше, поскольку на этом можно было хорошо заработать. Если же обвиняемый скрывался, дом поручителя продавали с торгов, где его покупал за бесценок сам же хозяин и снова продолжал давать ручательства.

Четвертым столиком завладели мелкие министерские чиновники. Они с самого утра садились за преферанс и из года в год играли одними и теми же картами. В перерывах, пока раздавали карты, они с жаром спорили о политике, чаще всего ругали министров, предсказывая их отставку. Можно было бы подумать, что они сами — участники дебатов в парламенте, если бы не эта несообразность: ведь депутаты, как правило, подолгу терпят плохих министров, но зато часто меняют карты.

Однако шут с ними, с этими завсегдатаями, разве всех их перечислишь! Во-первых, я не знаю их всех, а во-вторых, это и неинтересно. До поры, до времени мы отсиживали свое под шелковицами, и все шло без каких бы то ни было изменений, если не считать, что ростбифы иногда были лучше, а иногда хуже. Но во второй половине лета в корчму стали захаживать два странных типа. Один из них был пожилой, франтоватый господин. Он красил волосы, носил тонкое клетчатое пальто, хорошо отутюженные брюки и так сильно был надушен, что, когда он входил, запах резеды совершенно вытеснял доносившийся из кухни запах жаркого. Мы обратили внимание, что он приезжал только один раз в неделю и, пока находился в корчме, на улице его ждал фиакр. Он курил большие гаванские сигары с кольцами, что в «Белом Павлине» было в диковинку и еще больше возбуждало интерес к нему.

— Наверное, какой-нибудь магнат, — поговаривали завсегдатаи. — Черт возьми, пока он пьет здесь свою порцию вина, на улице фиакр торчит на целых два форинта! За эти деньги он мог бы поужинать в «Национальном казино».

Вначале Ягодовская тоже не знала, кто он такой, спрашивала о нем у нас, хотя старый франт частенько заговаривал с ней.

Однажды она даже осмелилась спросить у него, почему он всегда ездит в фиакре.

— Я не настолько богат, — ответил он, — чтобы ходить пешком.

— Как позволите вас понимать? — игриво спросила Ягодовская (несмотря на свою мощь и величину, она при желании еще могла быть и игривой и кокетливой).

— Если бы я шел сюда пешком, меня бы ограбили по дороге. Езда на извозчике дает мне значительную экономию.

«Наверное, меценат», — думали завсегдатаи.

Только Пал Млиницкий придерживался иного мнения, очевидно побаиваясь, как бы незнакомец не затмил его барского величия.

— Не может быть благородным человек, который избегает встречаться с бедняками. Разве так поступают порядочные люди? Прячется от бедных людей! Видели бы вы меня, когда я иду по улице. От меня они сами бегут, потому что не один такой бродяга попробовал уже моей палки.

Незнакомец каждый четверг появлялся в корчме точно, как по часам, и всегда в одиночестве проводил время за отдельным столиком. Позже Ягодовская, по-видимому, узнала, кто такой этот барин, так как стала обращаться с ним с заметным почтением, но от нас она почему-то все скрывала. И если, бывало, у нее спрашивали о нем, она смущенно отмалчивалась.

Так и оставалась для нас тайной личность, этого важного господина, неизменно являвшегося по четвергам. Что ему здесь нужно? Зачем он ходит сюда? Может быть, здешнее винцо пришлось по вкусу? Э, глупости, ведь он мог бы заказывать его на дом!

К этой тайне (так ведь всегда бывает, — за одним следует другое) прибавилась новая: появление в «Белом Павлине» еще одной интересной фигуры. Это был богатырского сложения мужчина средних лет, с лихо закрученными усами и с грудью Вешелени *. Внезапно появившись в один прекрасный день, он с тех пор словно заложил здесь и душу и тело, постепенно отвоевав себе прочное место под сенью семи шелковиц.

Он был, вероятно, состоятельным человеком, так как все его пальцы были унизаны кольцами, выгодным клиентом — ибо Ягодовская едва успевала подавать ему фрёчи — и, наконец, остроумным малым. Ягодовская охотно обслуживала его, потому что он каждый раз говорил ей какие-нибудь комплименты. Он всячески старался угодить хозяйке, приносил то розу, то гвоздику, которую вдовушка прикалывала к своей пышной груди, а шипширице подарил попугая. Девушка обрадовалась подарку, мы тоже радовались, так как теперь ей под благовидным предлогом, — мол, поговорить с попугаем, — можно было лишний раз выйти во двор.

Так вот и этот геркулес попал вскоре в число завсегдатаев. Что касается истинных завсегдатаев (а мы отличались изысканно аристократическими чувствами), то всех нас немного коробило ласковое обхождение с выскочкой.

Поскольку благородный господин появлялся в корчме только один раз в неделю, а Геркулес (так мы прозвали его) мозолил нам глаза ежедневно, первый отошел на задний план, и в разговорах фигурировал лишь человек с перстнями.

Господин Млиницкий, завсегдатай с наибольшими претензиями, хотя относился с недоверием к новоявленному члену компании, все же ничего не имел против него.

— В конце концов он, кажется, вежливый, обходительный человек. А что льстит немножко Ягодовской и шипширице, так в этом ничего дурного нет. Доброе слово денег не стоит! Попугай… гм, попугай — это уже глупость, лишние расходы. Но ведь и Ягодовская, если рассудить, не чета какой-нибудь заурядной корчмарке. Ягодовская заслуживает большего, гораздо большего!

Однажды профессор Дружба обратил наше внимание на то, что Ягодовская очень уж оживленно и подолгу разговаривает с Геркулесом, но Млиницкий и в этом не нашел ничего предосудительного.

— Это она из благодарности за попугая, за цветы. У пани Ягодовской такая отзывчивая, нежная душа!

Млиницкий не придавал всему этому значения до тех пор, пока знакомство носило поверхностный характер, но когда он стал замечать, что Ягодовская жарит для Геркулеса самые лучшие куски мяса, он тотчас же взбунтовался.

— Это уж никуда не годится. Свинство! Ягодовская глупая женщина! Чего она добивается от этого типа? На виду у всех подает ему большие порции, чем нам. Этот Голиаф все сожрет, не оставит нам даже попробовать. Ведь если она тащит ему большие куски, значит, экономит на наших порциях!

Все чаще и чаще раздавались голоса протеста. Геркулес ежедневно получал чистую салфетку, а другие завсегдатаи несколько дней пользовались одной и той же; вечером на столик Геркулеса неизменно ставилась большая керосиновая лампа, мы же довольствовались тусклыми лампочками, развешанными в саду. Фрёч Геркулесу вдова каждый раз подавала с кусочком льда, который плавал, сверкая в его стакане, как большой алмаз леди Дудлей.

— Ну, это уже скандал! Как не стыдно Ягодовской?!

Но все это еще стерпел бы господин Млиницкий (хоть в нем и кипела уже желчь), если бы не произошел такой злосчастный случай: велев поджарить себе полцыпленка, он обнаружил в тарелке две головы, тогда как сидевший за соседним столиком Геркулес уписывал хорошие куски такого же цыпленка и, как подсмотрел своим орлиным оком Млиницкий, вот уже вторую дужку разламывал с шипширицей, загадав, кто дольше проживет.

Такой вопиющий случай нельзя было оставить без последствий. Раздраженный Млиницкий застучал ножом по бокалу.

Все взоры устремились в его сторону. Ягодовская, выбежав из кухни и заметив по лицу Млиницкого, что надвигается гроза, с привычным «профессиональным» испугом подкатила к столику, терзаясь ужасным предчувствием: уж не нашел ли господин Млиницкий в своем блюде муху или волос.

— О сударь, почтеннейший господин Млиницкий! Чем вы так взволнованы, душенька?

Только одного Млиницкого называли здесь почтеннейшим, всех других звали просто по фамилии: господин Дружба, господин Ковик, господин Тибули.

Глаза Млиницкого метали молнии, лоб от злости стал красным, как кирпич. Он стучал салфеткой по столу.

— А тем взволнованы, что я зол! (Когда он злился, то еще меньше следил за венгерской грамматикой.) Зол даже на двуглавого орла, хотя и верю, что у него две головы — но чтобы у цыпленка было четыре головы, не верю. А если у него действительно было четыре головы, то почему вы не послали его в музей моему другу Пульскому, а подали мне на съедение? Это сверхнахальство, слышите?

Багрово покраснев, Ягодовская пыталась свалить вину на кухарку, которая допустила ошибку, затем поспешно отправилась на кухню и вынесла оттуда в знак примирения две замечательно поджаренные куриные ножки, прямо с жару; они еще шипели на тарелке.

Млиницкий гневно оттолкнул блюдо.

— Не надо, ешьте сами. Я требую порядка и уважения за свои деньги, а не поблажек. Я могу заказать сто фазанов, если только захочу.

Все это он сопровождал величественными жестами, словно был римским триумвиром, отказывающимся от трона. Подобные выходки чрезвычайно поднимали его авторитет в наших глазах.

— Ну, не сердитесь, почтеннейший господин Млиницкий!

— Я рассержен, я вне себя! — кричал Млиницкий.

Поняв, что ей примирения не добиться, Ягодовская подослала к нему шипширицу. Подойдя к его столику, шипширица улыбнулась и до тех пор упрашивала расходившегося завсегдатая, пока наконец не вызвала ответную улыбку. Только ради шипширицы согласился он съесть обе ножки.

Но подозрение уже закралось в наши сердца, и все мы прониклись к Геркулесу открытой ненавистью.

Кем может быть этот человек? И каковы его планы насчет Ягодовской? Это оставалось в глубокой тайне. Так в «Белом Павлине» воцарились две тайны. Две актуальные темы для разговоров за вином.

Вскоре господин Ковик внес некоторую ясность в создавшуюся ситуацию. Он где-то разузнал, что Геркулес не кто иной, как Винце Манушек, королевский жандарм в отставке.

— Только и всего? — спросил господин Дружба. — Ну, это немного.

— Вот так да, — проворчал Млиницкий. — И как это смотрит король поименной список, когда посылает в отставку таких сильных, цветущих людей?

— Поговаривают, будто он собирается жениться на Ягодовской, — продолжал рассказывать новости доктор.

Господин Дружба вспылил:

— Это наглость! Его надо было бы выставить отсюда вон. Как он смеет помышлять об этом!

— Не хватало только, — вставил господин Млиницкий, — чтобы нами, истинными венграми, командовал жандарм!

— Нет, нет, это абсурд, — размышлял вслух профессор Дружба.

— Кто знает? — возразил доктор. — Все женщины одинаковы и умны только до талии.

Дружба заметно волновался; все эти разговоры задевали его за живое, и он нервно стучал пальцами по столу. «Гм, и в самом деле, чем черт не шутит». А ведь где-то в глубине души он и сам таил подобные мечты. Он лишь выжидал, пока девочка выйдет замуж, а Ягодовская подзаработает немного деньжат на своем заведении. И в один прекрасный день он придет к ней и скажет: «Милейшая кумушка, и ты уже в годах, и я старею, но души наши еще молоды. Закрывай свою корчму и давай остаток наших дней, нашу ясную осень проживем вместе, рука об руку. Мой кум Ягодовский будет смотреть на нас с неба и радоваться». Но и до тех пор, пока Ягодовский мог бы радоваться, глядя на них с неба, профессор Дружба каждый день поглядывал на пышущую здоровьем, аппетитную женщину с пышными формами, лелея мысль, что рано или поздно она будет принадлежать ему, — и вот финал… «Нет, этому не бывать, нет, нет и нет, тысячу раз нет! Надо досконально все разузнать».

Поскольку Геркулес еще не пришел в корчму, господин Дружба подозвал к себе Ягодовскую и с деланным безразличием постарался выпытать у нее правду; однако дрожь в голосе все же выдала его.

— Знаете, кума, что говорят о вас в городе?

— Что? — с любопытством спросила Ягодовская, так как очень любила слушать сплетни.

— Почему этот королевский жандарм зачастил сюда?..

Он пристально смотрел вдове в глаза. Она заметно покраснела. Отводя взгляд в сторону, она увидела на шелковице петуха, с аппетитом клевавшего самые спелые ягоды, и тут же принялась кричать, чтобы согнать его с дерева, и размахивать салфеткой, которую держала до этого в руке:

— Кшшш, бездельник! Вы только посмотрите, куда он забрался?

— Оставьте, кумушка, петуха, оставьте, — прервал ее господин Дружба, еле сдерживая улыбку и с упреком в голосе. — Проделками одного петуха нельзя скрыть происки другого петуха. Вернемся же к первому петуху, к королевскому жандарму, или, еще лучше, поговорим о «курочке», любезная пани Ягодовская.

— О какой курочке? — спросила хозяйка, неожиданно повеселев и сверкнув глазами.

Она подвинулась ближе к свету. На ее лице стал заметен нежный пушок, который придавал коже бархатистость спелого персика. Господина Дружбу так и подмывало попробовать его на вкус.

— Мы с вами хотели выяснить, почему это зачастил сюда королевский жандарм? — продолжал господин Дружба.

— Действительно, что ему здесь надо? — спросила в свою очередь Ягодовская, стараясь придать своему голосу безразличный тон и поправляя волнистые каштановые волосы.

— Он намерен жениться на вас, — выдавил господин профессор.

Ягодовская захохотала; она смеялась всем своим существом, и даже в ее голубых глазах прыгали искорки смеха.

— Какая несусветная глупость! — воскликнула она. — И это говорят в городе?

— Именно, — сокрушенно ответил господин Дружба.

— Пусть себе болтают, не могу же я всем рот заткнуть. К тому же не исключено, что он и в самом деле вздумает жениться на мне. Неизвестно ведь, что у него на уме.

— Что? У кого?

— У королевского жандарма. Я знаю только одно, что он ходит сюда, платит за съеденное и выпитое и ничем не отличается от всех других посетителей.

— Стало быть, вы не выходите за него замуж? Значит, это неправда? — облегченно вздохнув, спросил профессор.

Ягодовская протестующе подняла руки.

— Этого только недоставало! Правда, он еще не делал предложения, но если бы даже и посватался… И как это вам могло в голову прийти, господин Дружба? Бог ты мой, надо же вообразить такое! Ведь у меня дочь взрослая, я и живу-то только для нее. Мне воспитать ее надо. Каждую пылинку с нее сдуваю. Я мать, господин Дружба, и больше ничего, и останусь матерью до последнего вздоха. Я пожила свое, пусть теперь живет моя дочь, мое дитя. Ради нее я работаю с утра до ночи, до полного изнеможения, иной раз так устану, что вечером не знаю, как до постели добраться, ни рукой, ни ногой двинуть не могу. Зачем же мне муж? Какая у меня надобность в нем, скажите, дорогой кум Дружба, скажите?..

Она мило и лукаво засмеялась, так что сверкнули белые зубы. Впрочем, несколько из них были золотые.

Эта тирада растрогала Дружбу чуть ли не до слез, и он проникновенным голосом произнес:

— У вас, пани Ягодовская, благородные мысли. Вы бесподобная мать, и я прошу прощения, если чем-нибудь обидел вас. Да, дочь прежде всего, и вот когда она станет счастливой, когда осчастливит того, кто сделает ее счастливой, тогда можно будет подумать и о другом… Да-да, о другом… О том, например… Поджарьте, пожалуйста, мне один ростбиф и приправьте его немножечко чесночком… но только чуть-чуть, пани Ягодовская!

Так пущенная кем-то сплетня была задушена в самом зародыше. Завсегдатаи без конца пересказывали друг другу все, что сообщила Ягодовская Дружбе, и восторгались наперебой: «Прекрасная, замечательная мать! С нее должны брать пример все матери!»

С той поры все успокоились. Обычный распорядок не нарушался ничем до самой осени. Геркулес по-прежнему приходил каждый день и вел себя совсем по-домашнему, и не раз сам отправлялся на кухню, чтобы побыть подле пекущей блинчики Ягодовской, сам приносил себе ростбифы и фрёчи, иногда играл в мяч с шипширицей во дворе. Важный старик все так же регулярно приезжал по четвергам; пока он медленно тянул сквозь зубы свое вино, шипширица развлекала его. Старик каждый раз привозил с собой большой пакет леденцов, но по непонятной причине всегда забывал этот пакет в фиакре, и вдова приносила его, лишь проводив вельможу до экипажа.

Произошел всего один-единственный заслуживающий внимания случай. Всего-навсего маленькая крупица, но для воробьев из «Белого Павлина» и ее было достаточно. Как-то однажды старый господин забыл на столике носовой платок, которым он имел обыкновение протирать очки. Ковик подошел к столику и, увидев на платке корону с девятью зубцами *, крикнул вслед удалявшемуся старику:

— Ваше сиятельство, вы изволили забыть здесь свой носовой платок!

Тот вздрогнул, пощупал карманы и, повернувшись, с горькой усмешкой побрел за платком.

— Вы меня знаете? — спросил он у доктора с недовольной гримасой на продолговатом морщинистом лице.

— Не имею чести. Я, между прочим, доктор Ковик. — И он поклонился.

— Кувик? — переспросил тот без всякой иронии, а лишь с обычной для людей высшего света надменностью искажая имя простого смертного.

— Нет, Ковик.

— Так? Ну это все равно. Я рад, почтенный, и благодарю вас за услугу. Следовательно, вы меня не знаете? Я так и подумал, когда вы назвали меня сиятельством.

С этими словами он кивнул головой и засеменил к своему фиакру.

За исключением этого малозначительного эпизода, все оставалось по-старому, кроме того, что начали опадать листья и из-за наступивших холодов столики перенесли в помещение, которое целое лето пустовало. В это время наполовину убывает и число завсегдатаев, которых летом особенно притягивал этот уголок своими раскидистыми шелковицами.

В одно октябрьское утро господин профессор Дружба забрел в церковь. Он уже начал было дремать, перенесшись душой в «Белый Павлин», как вдруг его словно стегнуло что-то, будто он услышал глас божий, — с амвона прозвучало имя Ягодовской, урожденной Франциски Глобы.

— Что такое, в чем дело? — очнувшись, спросил он в ужасе своего соседа, торговца из Кристинавароша *.

— Да ничего особенного, кто-то женится на ней.

— Не может быть, — проговорил, запинаясь, побледневший профессор. — И кто же он?

— Этого я не упомнил.

— Не может быть! — громко пробормотал профессор и вскочил; однако, уразумев, что находится в церкви, снова сел на свое место, дождался конца службы и лишь на улице обратился с вопросом к священнику:

— Разрешите, ваше преподобие, задать вам вопрос по поводу объявленного брака… я, видите ли, плохо расслышал.

— Винце Манушек женится на Франциске Глобе, — прочитал священник по списку, который он держал в руках.

— Возможно ли это? — спросил господин Дружба в недоумении.

— Это истинная правда, сударь.

— И кто же из них подал просьбу об оглашении, ваше преподобие?

— Они оба.

— И Франциска Глоба?

— Да, в среду утром они были у меня.

У господина Дружбы помутилось в голове.

— Как выглядела та женщина? — спросил он упавшим голосом.

— Высокая, статная, прямо гренадер. Да я ее и так знаю, она хозяйка «Белого Павлина».

— Уму непостижимо!

— Может быть, у вас имеются какие-нибудь возражения?

— Есть, есть… то есть я бы не сказал, но все-таки странно…

Дружба убежал, даже не поблагодарив собеседника. Священник удивленно смотрел ему вслед. Возле сада Хорвата Дружба остановился, задумался, взглянул на небо, на проплывавшие над ним багровые облака. «Ягодовский, мой добрый друг и кум, — вздохнул он, — что ты скажешь обо всем этом?».

Ягодовский, разумеется, ничего не сказал, но зато за него говорил господин Дружба. Встречаясь с кем-либо из завсегдатаев, он восклицал:

— Знаешь новость? Только что объявили помолвку Ягодовской с жандармом. Кто бы мог подумать? Какая коварная женщина! Я презираю ее. Никогда больше ноги моей не будет в «Белом Павлине». Нанести такую обиду своим посетителям… А как она оправдывалась передо мной! Ну, погоди же! Отдает руку какому-то жандарму. Ничтожному жандарму! Ту самую руку, которая лепила нам вареники с творогом.

Однако завсегдатаи, которым он сообщал эту новость, воспринимали ее не так трагически.

— А за кого бы вам хотелось, чтобы она вышла замуж? — спросил адвокат Тибули. — Не мог же на ней жениться сам регент.

Весть эта разнеслась быстро, перепархивая от одного завсегдатая к другому, и к вечеру стала известна всем, даже тем, кто жил в Пеште. Несмотря на скверную погоду, к ужину собралось необычно много посетителей. Тут была вся компания. Один только господин Дружба отсутствовал. Кати, молоденькая прислуга (она появилась здесь несколько дней тому назад), сказала, что господин Дружба дважды проходил мимо и каждый раз плевался, поравнявшись с домом.

Разумеется, сегодня вечером все искали глазами невесту, все наблюдали за ней. Она была весела, порхала, как перепелка, и любезно обслуживала посетителей, стараясь не замечать насмешливых взглядов, ощупывающих, пронизывающих ее насквозь.

Хозяйка обошла один за другим все столики и сама сообщила пикантное известие, делая вид, что стесняется и сожалеет о случившемся:

— Вот ведь попалась я! Как перед богом говорю, только ради своей девочки, только ради шипширицы я пошла на это. Самой мне не нужен брак, ни душе, ни телу. Но разве можно оставить без опоры этого беспечного ребенка? Не сегодня-завтра придется выводить ее в свет, не то так и увянет, бедняжка, не расцветши. А разве я могу оставить свое заведение хоть на час, пока я одна?! Боже мой, ведь я же мать. Я должна принести эту жертву ради Йоганны. Девушка без отца, что полевой цветок, каждый может на него наступить, растоптать. Приходится позаботиться об отце, какой бы опекал ее, защитил, если понадобится. Пусть уж я стану жертвой. Ведь я живу только ради нее. В ней — весь смысл моей жизни. В конце концов Манушек ее любит, очень любит, на руках будет носить, и бог простит мне на том свете, что я надела на себя цепи ради своего дитяти.

Посетители «Белого Павлина» сразу расчувствовались.

— Какая мать! — восторгался Млиницкий. — Какая великолепная мать! (И втайне решил про себя, что купит ей в подарок к свадьбе большой серебряный поднос. Он будет кстати в «Белом Павлине».)

Свадьбу сыграли в конце октября, после сбора винограда, в том году, когда на Орлиной горе в Буде в последний раз собрали виноград (вино из него и поныне еще не перевелось).

Вначале чувствовался некоторый холодок к новоявленному хозяину «Белого Павлина», кое-кто перестал даже ходить, но вскоре Манушек, явно родившийся в сорочке, вернул себе расположение посетителей. Это произошло, когда распространился слух, что фининспекторы нашли у него галочский табак * и жестоко оштрафовали. «Ого, да он не столько жандарм, сколько страдалец-патриот!» Благотворно подействовало и то, что он заставил соскрести с вывески слова «безукоризненное обслуживание» и вместо них написать «истинно венгерское обслуживание». Он закрасил также слово «белый», так как вообще не бывает белых павлинов, оставив просто «Павлин». «Ого, да ведь Манушек здравомыслящий человек!» — заговорили о нем.

Мало-помалу снова собрались завсегдатаи, так что наступившее лето застало под шелковицами всю компанию в сборе, за исключением профессора Дружбы. В корчме было не только так же привольно, как прежде, но, более того, обслуживание стало еще лучше, ибо Манушек после медового месяца целиком посвятил себя гостям. У него всегда водилось какое-нибудь особенное вино: столетняя сливянка из Серема, отменный плавленый сыр из Липота, дампатский фитиль божественного запаха, которым он угощал всех бесплатно. Иногда он приготовлял коктейль из малины и красного вина и из своей кружки по очереди наливал в рюмки самых почетных посетителей. К тому же Манушек был человек учтивый, заслуживающий всяческого уважения. Как видно, пообтесался, служа при дворе. По установившемуся в Буде обычаю, один раз в день он предлагал понюхать своего табачку каждому посетителю. На табакерке красовался портрет короля, в связи с чем, угощая посетителей, он как-то заметил:

— Лучше уж мы будем нюхать, чем он. Ведь известно, что, когда нюхает король, чихать приходится подданным.

Это его изречение вошло в обиход и еще больше усилило расположение к нему посетителей. «Манушек — революционер в душе, он наш кровь от крови и плоть от плоти!» В тот вечер некоторые, из посетителей перешли с ним на «ты».

Как хозяин он был поистине бесподобен, вежливый и щедрый, как какой-нибудь Эстерхази, и к тому же еще услужливый, как Мунго *: «Друзья мои! Сегодня плачу я и только я. Шипширица, солнышко мое, принеси, милая, несколько бутылок из тех, что закопаны в погребе».

Раза два-три в неделю он придумывал что-нибудь из ряда вон выходящее, а однажды велел даже служанке Катице позвать цыган из «Золотого Оленя», за что та получила серебряную монетку в шесть крейцеров от Манушека и пощечину от хозяйки, госпожи «Манушековки».

— Сыграй-ка, цыган, бетярскую! Ту, в которой поется: «Эх, корчмарка, дай вина нам, да покрепче!» Ну, Франциска, ставь вина моим приятелям!

— Не балуй, Винце, не дури, — утихомиривала его жена. — Хватит с тебя, и так немало выпил, не дам больше. Я хочу спать, уже ночь, Винце!

— Пока полон погребок, пусть блистает Манушок! — выкрикивал Винце, перефразировав известную поговорку богачей. — Дай вина, Франциска, плачу, как все! — И он выбросил на столик новенькую форинтовую ассигнацию. — Ха-ха-ха! Жаль, что ты не пьешь, Франциска. Честное слово, жаль, очень жаль. Но все равно я тебя люблю, потому что не могу не любить. Ну какой мне прок не любить-то тебя? Вот я и люблю и весьма, весьма сожалею, что у нас разные натуры, что не пьешь ты! Потому что тогда мы поступали бы точно так же, как другие корчмари. Я бы пил и платил тебе за вино, и все было бы в порядке, ибо тем самым лишь способствовал бы коммерции.

Короче говоря, он был весельчак и «свой парень», который принес «Павлину» новую славу и популярность. «Павлин» сейчас переживал свой золотой век, так как, с другой стороны, ему придавала блеск шипширица, которая раздалась в плечах, но сохранила стройность и была свежее утренней росы. Смотрите, люди добрые, во что превращается маленький мотылек! Прошедшие шесть — восемь месяцев (а время большой мастер) кое в чем подправили ее черты, и грациозная, миловидная девушка превратилась в писаную красавицу. Стоило ей показаться на людях, как все глаза устремлялись на нее. «Идет эта шипширица по улице Мальвы, словно лань какая», — переговаривались соседки, которые, пожалуй, никогда и не видели настоящей лани.

Но не только старухи заглядывались на красавицу шипширицу, бледнолицые подростки-гимназисты тоже стали появляться в «Павлине». Денег у них водилось не густо, ели и пили они мало и пищу давали не желудку, а скорее своим глазам, уплачивая лишь несколько крейцеров за фрёч.

В это время господин Дружба заметил среди своих воспитанников странную эпидемию, в особенности у восьмиклассников: все ученики стали писать стихи, — а это, как известно, самая опасная из всех смертельных болезней. Сердце, как река в половодье, расширяется и наводняет голову рифмами, причем голова забивается этими самыми рифмами так, что ни для какого другого предмета — ни для латыни, ни для греческого, истории, арифметики — в ней уже не остается места.

Господин Дружба конфисковал несколько таких стихов; все они были любовными посланиями: «К моему идеалу», «К ней», «Й. Я.» — таких названий было великое множество. «Ну что ж, все это ерунда, — печально улыбался господин профессор. — Пусть злится на них тот, кто сам чист. Ведь и я мечтал об «привядшем винограде». (Хм, шмель тоже любит такой виноград!) Сердце его больно сжалось, когда он предался сладким воспоминаниям. «Да, об этом нечего больше думать, все кончено! Но эти проклятые стихи!» Он читал, читал их и вдруг схватился за голову. «Хм-хм, это все-таки странно». Почти во всех стихах встречалось, как рефрен, одно и то же имя: «Йоганна, Йоганна!»

— Черт возьми! — воскликнул господин Дружба с таким пафосом, словно сделал великое открытие. — Да ведь это, должно быть, шипширица, моя крестница! Эй, надзиратель, надзиратель! Скажите мне, Кутораи, — спросил он у вошедшего надзирателя, — не заметили ли вы в последнее время некоторых странных вещей?

— Странных вещей? — задумался Кутораи, худой, тридцатилетний человек с рысьими глазами и с большим кадыком.

— Какое-нибудь странное происшествие, которое бы вас возмутило?

— Так точно, господин профессор, заметил.

— И что же это, дорогой Кутораи? — спросил профессор с возрастающим интересом.

— Не знаю, говорить ли вам? — колебался надзиратель.

— Это ваша обязанность, дорогой друг, ваш долг.

— На днях я нашел у себя дома на ночном столике очки. Я спросил у жены, чьи это очки. Она ответила, что знать не знает, ведать не ведает.

Профессор Дружба потряс головой.

— Не о том, не о том вы… Но все-таки продолжайте, дорогой Кутораи. Я вас слушаю.

— На другой день прихожу я в гимназию и слышу, как господин профессор Лермер жалуется, что где-то оставил свои очки. В полдень я пошел домой и спросил у жены, не был ли у нас господин профессор Лермер? И хотя она отрицала, на следующее утро я все-таки прихватил с собой очки и показал их господину профессору. Взглянув на них, господин профессор Лермер воскликнул: «Смотрите-ка, да ведь это мои очки!» Вот я и не знаю с тех пор, что думать, просто ума не приложу.

— Я обстоятельно поразмыслю над всем этим, — успокоил его добросердечный господин Дружба. — Но я ведь речь завел об учениках. Не посещают ли эти шалопаи какую-нибудь корчму, скажем, «Павлин»?

— Как же, именно! Только туда они и ходят, — ответил надзиратель. — Я сам видел кое-кого, когда они входили и выходили оттуда.

— Так почему же вы не доложили об этом?

— А я думал, что они ищут вас, господин профессор, или ходят туда с вашего разрешения, поскольку известно, что вы изволите ходить туда кушать.

— Эх, Кутораи, Кутораи! — воскликнул господин Дружба печальным баритоном. — В каком вы заблуждении! Я больше не хожу в «Павлин».

— Этого я не мог знать, — оправдывался коротышка-надзиратель.

— Конечно, конечно, вас нельзя винить в этом. Но я лично чувствую сильные угрызения совести. Потому что, ходи я в «Павлин», ученики не смели бы и носа туда показывать. А если бы и осмелились появляться там, то не писали бы, по крайней мере, стишков, а прилежно занимались. Долг призывает меня, и я не могу поступить иначе: отброшу в сторону самолюбие и поступлю в интересах учеников… Вот каков я, Дружба… Да, профессор Дружба не может поступить иначе… Вы свободны, дорогой Кутораи.

В жилах господина Дружба заиграла кровь, и он отдал бы все, лишь бы найти предлог и немедленно пойти в «Павлин», куда влекла его сердечная слабость, именуемая мужским самолюбием. Сразу же после обеда он побрился, закрутил усы, почистился и, захватив стишки, направился к улице Мальвы.

По пути он зашел в ювелирный магазин «Врабе и Компания», где купил позолоченного серебряного поросеночка, отчасти для очистки совести, отчасти для того, чтобы преподнести что-нибудь госпоже Ягодовской. Дружба не спеша шел со своим завернутым в шелковую бумагу подарком, когда ему повстречался Млиницкий, который, размахивая чубуком, направлялся вместе с адвокатом Тибули на угол, в кафе «Месяц», чтобы выпить свою обычную послеобеденную чашку черного кофе.

Господин Млиницкий остановил господина профессора.

— Алло, Дружба! Как это вы забрели, Дружба, в наши края, куда и птицы не залетают?

— Угадайте! — таинственно ответил Дружба, но, увидев, что они и не собираются угадывать, сам признался, что идет в «Павлин».

— В такое время? — удивился адвокат.

— Именно в такое время, когда в «Павлине» нет еще никого. Иду туда и как профессор, и как крестный отец.

И он рассказал о том, что в «Павлин» зачастили гимназисты, которые без конца пишут стихи шипширице.

— Хорошая тема для стишков, — кивнул головой Млиницкий. — И нежна, как лилия.

— Разодеть бы ее в шелка, так она и перед королевной какой-нибудь в грязь лицом не ударила бы! — поддержал адвокат. — Ох уж эта скаредность ее матушки. Разве нельзя одевать ее лучше?!

— Что? Лучше? — вознегодовал Млиницкий. — Да другой такой матери и не сыщешь! Уж она ли не одевает ее? Сам бог не лучше одевает свои творения, тюльпаны да фиалки там разные. Ведь она иной раз выходит в таком шелковом платье, что самому Борту не сшить лучше.

— Ну, я еще ни разу не видел на ней ничего кроме перкалевого платья, хотя и сижу в корчме каждый божий день, кроме четверга, когда дежурю в Кредитном банке.

— Вот так да! Если мне не изменяет память, она как раз по четвергам и надевает шелковое платье. Какой сегодня день? Суббота. Да-да, по четвергам. И на прошлой неделе… дайте-ка сообразить. В субботу ее не было дома, в пятницу шел дождь. Так оно и есть, и на прошлой неделе в четверг на ней было коричневое шелковое платье. Кажется, приятель, именно от вас скрывают эти самые шелковые платья. Черт знает что лезет в голову! (Млиницкий ударил себя по лбу.) Хм-хм. Тут что-то есть.

В критические моменты господин Млиницкий всегда думал вслух, и притом по-словацки.

Часто покачивая головой, он побрел в сторону «Месяца», даже забыв протянуть руку Дружбе, который, распрощавшись с адвокатом, пошел по извилистой улице Мальвы.

У аптеки с вывеской «Три ангела», где улица сворачивает, он замедлил шаги, обдумывая, как объяснить свой приход хозяйке, чтобы не унизить себя, не показать, упаси боже, мягкости сломленной любовью души. «Спокойствие, Дружба, — подбадривал он себя, — не забывай, кто ты есть». Опустив голову и погрузившись в размышления, он направился к известной читателям корчме. Когда же он поднял голову, то с недоумением увидел еще издали, что около «Павлина» толпится уйма народу; женщины, мужчины, подростки, смеясь и галдя, с любопытством заглядывали во двор через железные ворота.

Дружба ускорил шаги, — а не будь он Дружбой, то, пожалуй, пустился бы и бегом. Часть зевак уже начала расходиться, несколько женщин шли ему навстречу, смеясь и обсуждая случившееся. «Наверное, там ничего серьезного не произошло», — подумал Дружба, и у него отлегло от сердца. Одна из женщин поздоровалась с ним:

— Христос воскрес, господин профессор!

— Воистину воскрес, госпожа Кутораи. Что там происходит?

Из толпы выделилась пригожая, круглолицая женщина со жгуче-черными глазами; она сначала послюнявила пальцы, поправила, пригладила ими черные как смоль волосы и только затем ответила:

— Там такой трам-тарарам! Павлиниха выбрасывает своего мужа на улицу.

Господин Дружба так и застыл на месте, услыхав удивительную новость.

— Возможно ли это? — проговорил он, уставившись широко открытыми глазами на госпожу Кутораи. — Повторите, прошу вас, еще раз.

— Выгоняет своего мужа. Ну что в этом странного? Дом ее, заведение ее. А она женщина не промах.

— А по какой причине, не знаете?

— По какой причине? — переспросила госпожа Кутораи, кокетливо покачивая бедрами, которые так и пружинили, напомнив господину Дружбе об очках профессора Лермера, которые двигаются на почти столь же упругом приспособлении. — А что, милый профессор, бывает в таких случаях причиной? Они, правда, хоть и бросают в лицо друг другу всякую всячину, но настоящей причиной может быть лишь одно из двух: или мужу надоела жена, или жене надоел муж.

— Благодарю, сударыня, за сведения, которые, очевидно, отвечают истинному положению вещей… очевидно…

Он кивнул головой, сделал два шага вперед и остановился, не зная, прилично ли появляться там в такое время. Нет. Ни в коем случае! В святая святых семейной жизни вмешиваться нельзя. Это даже газетчики твердят, хотя и поступают наоборот. Дружба, однако, не позволит себе подобной бестактности. «Итак, я не иду в «Павлин». Ну что ж, теперь я или вернусь назад, или затеряюсь в толпе зевак». Несомненно, для настоящего джентльмена первое более приемлемо, и поэтому господин Дружба готов был отступить, ибо присоединение к черни вызывало у него отвращение. Господин Дружба повернулся и, облегченно вздохнув, собирался было двинуться в противоположную сторону по улице Мальвы. Но вдруг его взору открылось неприятное и даже страшное зрелище. Ему навстречу погонщики гнали стадо волов. Погонщики щелкали своими кнутами, животные ревели и шли беспорядочно, мотая большими головами, на которых вздымались страшные вилообразные рога.

Дружбу охватил ужас. Вполне возможно, что он испытывал раскаяние при виде этих глупых животных, которых он столь часто унижал, называя своих учеников волами; но возможно, им руководила обыкновенная трусость, когда он счел за благо изменить направление. Снова повернувшись, он перешел на противоположную сторону улицы, чтобы не проходить мимо «Павлина» и обойти скопище зевак, нашедших для себя развлечение в скандале. Но уши он не мог заткнуть ватой (по той причине, что ваты при нем не оказалось), поэтому до него доносились из толпы какие-то непонятные и странные замечания.

— Какая баталия! И все из-за этого лягушонка, из-за ничтожной служанки.

— Купленная любовь всегда не к добру.

— Собака, а не женщина!

— Бестия, а не баба!

— А жандарм — слюнтяй!

— Что же все-таки произошло?

— Бог его знает. Очевидно, всему виной служанка, иначе бы она не ревела, стоя у курятника. Вернее, во всем виноват жандарм.

— Почему жандарм? Виновата женщина, которая что-то заметила.

— О, смотрите, куры и утки! А ну, ребятишки, хватайте.

Во время перепалки во дворе, наверное, опрокинули корзину, и находившаяся под ней на откорме живность, проскочив между планками забора, бросилась врассыпную.

— Господин жандарм тоже точил зубы на цыплят.

— А девица что надо!

— Оставался бы у своего корыта. Поделом ему. Знал ведь, что из старых костей навара не бывает.

— Вы заметили, как он бросил ей в лицо обручальное кольцо?

Господин Дружба не мог заткнуть уши, да и на глаза не стал надевать шоры, а они ведь не глупцом придуманы для лошадей. Невольно его взгляд скользнул через ограду во двор «Павлина», и того, что он увидел, было вполне достаточно, чтобы никогда не забыть печальной сцены.

Пресвятая дева Мария… столики, стулья были свалены в одну кучу, позади стоял Геркулес, который выстроил из них баррикаду и, прячась за ней, как за неприступной крепостью, размахивал руками, кричал, огрызался. Две поварихи, одна с кочергой, другая с кистью для побелки стен, пытались добраться до него. Временами в дверях показывалась фигура госпожи Ягодовской с распущенными волосами, с засученными рукавами; подобная разгневанной фурии, она выбрасывала во двор то брюки, то рубашку, то сапоги, то охапку трубок и чубуков. — Забирай свой хлам, мошенник! — выкрикивала она. — Убирайся из моего дома, уходи прочь со двора! Бейте пса куда попало, Марта, Жужка! — подстрекала она двух воинственных поварих, которые буквально наседали на Геркулеса.

Но тот, вращая вокруг себя стул, оставался цел и невредим. При этом он не забывал вести дипломатические переговоры со своей женушкой.

— Дай отсрочку, Франциска, не дури. Обещаю тебе уйти, но не сейчас при всех, на глазах у сбежавшегося народа. Уйду, когда ночь наступит. Франциска, прошу тебя добром. Я понимаю, вместе нам не суждено жить, но подожди до вечера, Франциска.

— Ни минуты, ни одной минуты! — с трудом переводя дыхание, отвечала хозяйка и снова бежала в дом.

Стоявшие на улице ротозеи громко смеялись:

— Жандарм знает, что делает. До ночи просит отсрочки. Как же! Ночью-то женщины смирные. Даже гадюка и та после захода солнца замирает.

Ноги господина Дружбы словно приросли к земле, он хотел было уйти отсюда, но не мог, его словно разбил паралич. Перед глазами все плясало и вращалось, не только весь двор, не только собравшийся на улице народ, но и соседние дома, на одном из которых плотники покрывали дранкой крышу. Но он тем не менее все видел, все слышал, будто у него вдруг во сто крат обострились органы слуха и зрения. Он видел и шипширицу, которая, стоя у окна, заставленного цветами, смотрела на бурную и смешную сцену во дворе.

Жандарм тоже заметил шипширицу.

— Видишь, как обращается со мной твоя мать, — пожаловался он. — Нет у нее сердца, нет у нее сердца! Она и тебя продаст. Поверь мне, она и тебя продаст, это я знаю.

Шипширица спрятала голову и со злостью захлопнула окно, потом заиграла на пианино «Я хотел бы пахать». (Действительно, только музыки и не хватало в довершение страшного хаоса.)

— Вишь, как девушка волнуется, — с издевкой переговаривались на улице.

Тем временем снова выскочила хозяйка корчмы. Отыскав где-то еще одну жилетку, она швырнула ее прямо с порога, и та закружилась в воздухе, словно летучая мышь.

— Так ты все еще здесь? — крикнула она. — Все еще не убрался вон со своими пожитками? Ну, погоди же! Беги-ка, Жужа, да принеси сюда горшок кипятку.

Как видно, дело стало принимать серьезный оборот. Плотник с крыши соседнего дома предостерегающе крикнул:

— Смотри, парень, не обмишулься!

Жужа побежала в дом за кипятком. Наконец-то Винце Манушек стал искать взглядом ворота.

— Провались ты, змея этакая, — прохрипел он. — Я уйду, но ты еще пожалеешь!

Жаль, что как раз в этот момент к «Павлину» подошло стадо волов, и толпа, не досмотрев комедию до конца, разбежалась; дети, женщины с визгом бросились кто куда (так уж устроен мир: никогда нельзя испить до дна чашу наслаждений!), и сам господин Дружба тоже дал тягу, удивительно быстро семеня ногами, пока не свернул на улицу Борока. А оттуда вдоль забора, окружавшего парк Селецкого, направился прямо к себе домой, где тотчас же разделся, улегся в постель, велев предварительно приготовить бутылки для ног и положив на живот горячую чугунную заслонку. Он сообщил хозяйке, что заболел, и попросил ее сходить к директору школы и сказать, что он завтра не придет на уроки.

Все это, однако, нисколько не изменило ни вращения земли, ни облика города. По-прежнему все оставалось на своем месте. Назавтра так же светило солнце, среди ветвей чирикали воробьи, как и вчера акации на улице Мальвы наполняли все окрест своим ароматом, столики «Павлина» стояли на прежних местах, из кухни доносился запах чудесного жаркого, и шаловливый ветерок нес его вверх, к плотникам на крыше дома.

В обычное время стали собираться завсегдатаи. Хозяйка «Павлина» деловито суетилась вокруг них в хрустящих юбках и с неизменной улыбкой в уголках рта. Шипширица колотила по клавишам пианино в своей комнате, — словом, ничто не свидетельствовало о происходившей здесь вчера баталии. Только клетка попугая стояла пустой. Если бы публиковались военные сводки о таких баталиях, то теперь она звучала бы так: «Потери: один раненый и один убитый». Раненым был господин Тивадар Дружба, убитым — попугай. Госпожа Манушек в пылу боя схватила попугая, свернула ему шею и швырнула на улицу вслед, убегавшему Манушеку. Уличные ребятишки подобрали жертву супружеского раздора, ощипали его красивые зеленые и красные перья и украсили ими свои шляпы.

Большая часть посетителей уже знала о случившемся. Тихонько перешептываясь, они высказывали свои сожаления по адресу Манушека. Кое-кто даже ехидно спрашивал:

— А что, разве нашего дружка Винце нет дома?

Госпожа Манушек только этого и ждала. Она не собиралась делать тайны из случившегося.

— Нет, нет, — затараторила она, — господину Манушеку здесь больше не бывать!

Приблизившись к столику и подбоченясь, она, понизив голос, принималась сообщать интимные подробности:

— Выдала я ему белый билет. Скатертью дорога. Он не нашего круга человек. Пусть себе идет куда глаза глядят.

Завсегдатаи с жадностью ловили ее слова. Кое-где изредка раздавались голоса сожаления:

— Эх-хе-хе, несчастный Винце!

— И верно, несчастный он человек, — подхватывала хозяйка. — Ведь мне и самой его жалко. Он был неплохим мужем, мне тоже больно, поверьте. Но я мать. Прежде всего мать, которая живет только ради своей дочери. Каждое биение моего сердца принадлежит ей, моей шипширице. Я была счастлива с Манушеком, отрицать нельзя. Но будущее дочери оказалось в опасности. Он опустошил дом, тащил все, а сам — хоть бы соломинку прибавил. То крохотное приданое, которое я наскребла своей дочери, иссякало, таяло, как масло на ладонях у королевских лакеев. Дармоед в доме — вреднее моли. Нет, это так дальше не могло продолжаться. Жена простила бы ему, ведь я любила Манушека (она в меру покраснела и опустила свои кроткие очи), но мать взбунтовалась. И, конечно, мать должна была победить. Я прогнала его, так как не имею права быть счастливой сама, если мое счастье стоит будущего дочери. Я собралась с духом и выпроводила Манушека на все четыре стороны. Люди могут говорить, что им вздумается, но бог не даст меня в обиду.

Она скрестила на груди руки, на ее глазах показалось несколько слезинок.

Завсегдатаи, скрывая свои чувства, думали каждый о своем, но Млиницкий не в силах был сдержаться:

— Ах, какая мать, какая мать! В жизни такой не видел. В самом деле, она заслуживает быть причисленной к лику святых.

И у него зародился план: на свои средства изобразить хозяйку «Павлина» с ореолом вокруг головы и преподнести ей в день именин.

— Эй, нет ли здесь календаря, никто не видел, где календарь? Дайте посмотреть, когда день Франциски.

К сожалению, календаря под руками не оказалось, и гениальному замыслу не суждено было осуществиться, как и многим другим планам Млиницкого, которые, однако, хоть и не претворялись в действительность, но все же производили эффект.

* * *

Господин Дружба вскоре снова вернулся в «Павлин», но смотрел на все окружающее уже не теми глазами, как год назад. Ягодовская и теперь была пригожа и опрятна, но эмаль поэтичности слетела с нее. С замиранием сердца Дружба представлял себя на месте Винце Манушека в тот злополучный послеобеденный час.

С того самого времени он оценивал все события с точки зрения философа. Но какие могли быть события в тех местах? Так пустяки, нелепости. Иногда Ковик задавался целью получить ответ на какой-нибудь неожиданный вопрос:

— Разве бывает такое ремесло, которое можно было бы забыть, если ты его когда-то освоил? Почему все знает тот, кто ничему не учился, а тот, кто специально изучал какое-то дело, не знает ничего? Я говорю о колбасниках, которые нипочем не сделают хороших сосисок и колбас, тогда как все другие умеют это. То же самое можно сказать и о приготовлении пищи. Любая крестьянка умеет великолепно готовить, если захочет, но на тысячу поваров, может быть, лишь один готовит хорошо.

Об этом шел диспут на протяжении многих дней, регент церковного хора стучал по столу:

— До чего ж это мудреная штука! Никакой логики и тем не менее сущая правда! С ума можно сойти.

Как-то в другой раз господин Млиницкий поделился своими необычными наблюдениями:

— Странно, что шипширица одевается, как графиня, только в те дни, когда появляется элегантный старичок. По четвергам она ослепительно красива и аристократична, в остальные же дни это обычная девушка из Буды.

— Хм-хм… И вы допускаете, что между тем и другим существует какая-то связь?

В пятницу, наступившую вслед за днем Петра и Павла, Гашпар Тибули принес из банка поразительную новость, и хотя он шепотом поведал ее лишь самым надежным людям, она вскоре стала всеобщим достоянием.

— Как-никак, а «Павлин» — птица не простая, несет золотые яйца. Ягодовская положила вчера на книжку в нашем банке десять тысяч форинтов.

— Десять тысяч форинтов! Сразу! Невероятно! Где она могла взять такие деньги? Зачем ей было держать у себя дома столько? Нет, не может быть, чтобы ее заведение приносило такой доход. Она, скорей всего, получила наследство, но кто же ей оставил его? Или, возможно, что-нибудь продала, но что?

Эти слухи дошли и до господина Дружбы, и он несколько дней не переставал думать о книжечке. То и дело украдкой поглядывая на Ягодовскую, он нашел, что у нее удивительно красивый и благородный лоб. Впрочем, он не переставал ненавидеть ее, даже презирать… но лоб… черт возьми, этот лоб…

Раньше он и не замечал этой детали, ему нравились ее волосы, карие глаза, покрытое пушком увядающее лицо, но всем этим уже обладал королевский жандарм. Другое дело лоб, его жандарм вряд ли заметил, хотя в доказательство этого господин Дружба не мог бы привести ни одного убедительного аргумента, все строилось на интуиции и догадках. Тем не менее эти предположения доставляли ему удовлетворение, и он так смотрел на ее лоб, словно первый открыл его существование.

Когда жучок переползает с одного лепестка розы на другой, он, глупый, думает, что это другой цветок. Господин Дружба тоже начал было думать, что он нашел другую Ягодовскую, но оставался, правда, сдержанным, нерешительным, преисполненным сомнений и никогда уже не заводил с нею таких разговоров, как прежде.

Но как-то минуло дней пять или шесть, а шипширица почему-то не показывалась; Дружба невольно выразил вслух свое недоумение в тот момент когда Ягодовская сама подавала ему жареного сома.

— Куда девалась маленькая Йоганка? Почему ее не видно? Что бы это значило? Может, она заболела?

Ягодовская нахмурила густые брови, устремила взгляд на кроткое, опечаленное лицо господина Дружбы, и ее глаза, всегда такие живые, блестящие, затуманились едва заметной грустью. Она небрежно махнула рукой куда-то в сторону севера, поверх домов с закопченными крышами.

— Йоганнушка уже далеко. — И чуть заметная улыбка тронула губы вдовы. — Тетка забрала ее в Краков… моя сестра Людмила. Детей у нее нет, а денег порядочно, — добавила она как в пояснение и покраснела (может быть, ей стало стыдно, что она выдала свою алчность). — Пусть дитя поживет в свое удовольствие, — продолжала она, — пусть развлечется и увидит свет, ведь и вы, кум Дружба, говорили: черешню надо есть весной, когда она еще не испортилась.

— Когда она еще не успела испортиться, — повторил и в то же время поправил господин Дружба, закрыв глаза и наугад поднося ко рту кусочек сома. (Эту дорогу человек знает лучше любой другой.)

Ягодовская присела на стул возле господина Дружбы и так облокотилась о столик, что его левая рука оказалась под ее локтем. Но убрать ее сейчас было бы неприлично.

Даже через одежду рука Ягодовской обдала господина Дружбу таким жаром, словно то была не рука, а печная труба, и этот жар был настолько приятен, что господин профессор весь обмяк. Голова его поникла, рыжая борода веером закрыла грудь, он отложил вилку и стал рассеянно играть серебряным поросенком — брелоком на цепочке часов, который был куплен когда-то для госпожи Ягодовской.

— Видите ли, дорогой мой куманек, — продолжала она доверчиво, нежным голосом, в котором все же заметно было некоторое смущение, — девушку надо вести на базар тогда, когда она в соку и за нее дадут хорошую цену. Пусть себе едет, все равно дома счастье ей не улыбнется. Кто ее здесь видит? Для кого она будет цвести? Да и как ей цвести? Я это говорю не потому, что хочу от нее избавиться. Боже упаси. Все знают, как я ее люблю. Ведь я живу только ради нее, каждое биение моего сердца принадлежит ей. О господи, она у меня одна-единственная. И вот пришлось расстаться! Такова наша участь… И подумать только: однажды упадет она кому-нибудь в объятия. Право, это ужасно! Но мать все понимает и, чтобы опередить судьбу, сама отрывает от груди свое дитя. Она лучше умеет выбрать для этого подходящий момент, чем судьба. (Глаза Ягодовской наполнились, слезами.) На дереве плод висит до тех пор, пока кто-нибудь не сорвет его или пока черенок не засохнет и плод не упадет сам. Дерево ничем не может помочь ему, у него нет ума, но затей у матери есть ум…

— Вы превосходная мать, госпожа Ягодовская, все предвидите, — заметил господин Дружба, отстегивая от цепочки свой брелок (выходи из хлева, мой маленький поросенок!) и играя им на скатерти столика. — Уже в этом одном вы поистине удивительны. И я… что касается меня, госпожа Ягодовская, я, я, госпожа Ягодовская, сделаю… вот именно, сделаю… Ведь вы меня понимаете?.. Э-э, что я сказал госпожа Ягодовская?

— Ничего, дорогой Дружба.

— Вот именно, вот именно, до сих пор я не решался, но теперь я решился. Я сам буду собирать деньги на ту картину, о которой говорил Млиницкий. Мы, ваши завсегдатаи, велим художнику нарисовать вас в виде мадонны… с ореолом, госпожа Ягодовская, так, как изображают святую Веронику, Барбару и других достойных женщин.

Ягодовская расхохоталась, словно это была шутка, а затем, будто в наказание, шаловливо ударила господина Дружбу по руке.

— Да полно вам! Ишь чего еще придумали!

Но все же очень нежно посмотрела ему в лицо, отчего сердце господина Дружбы сильно забилось.

— Оставьте, я этого не заслуживаю, — продолжала Ягодовская, пожимая руку, которую она только что хлопнула. — Нет, нет, я этого не стою, хотя и была всегда благосклонна к вам, господин Дружба. Ох, если бы вы звали, что делается у меня в душе! (Тут она застенчиво опустила глаза.) Если бы вы видели, что там происходит!..

Господин Дружба расчувствовался: добрые серые глаза его замигали, кровь прилила к голове, какое-то божественно сладкое чувство овладело им. Он хотел было что-то сказать, но, как всегда в таких случаях, у него начался приступ кашля; он невольно ухватился за скатерть, сдернул ее, и тарелки со звоном разбились о каменные плиты.

— Полно, полно! — смеялась Ягодовская. — Эх вы, ветреник, разбили мою тарелку!

— Ах, госпожа Ягодовская, — тихо простонал господин Дружба голосом, прерывающимся от кашля, — У вас еще хватит тарелок. Не правда ли? Но однажды… Я вам не скажу, когда и как… вы тоже что-то разбили… И это что-то было в одном экземпляре, госпожа Ягодовская, только в одном.

В этот момент нелегкая принесла Млиницкого. Он поздоровался за руку с соломенной вдовой и Дружбой, затем попросил пива. Хозяйке пришлось приступить к своим обязанностям, а господину Дружбе — снова прицепить поросенка к цепочке; словом, из-за некстати появившегося Млиницкого все расклеилось, разбилось вдребезги, как тарелка и то «что-то», которое, по словам господина профессора, было лишь в одном экземпляре. Впрочем, это пустяки! Провидение умеет все исправить: для разбитых тарелок был изобретен клей, а для разбитых сердец — очаровательные лбы.

Во всяком случае, в тайниках судьбы-мастерицы что-то готовилось, над чем-то трудились мудрые парки, так как господин Дружба с этого дня загорелся. Идеей картины с ореолом. Его энтузиазм чрезвычайно польстил автору идеи, господину Млиницкому, и он открыл подписку, пожертвовав десять форинтов. Эта великокняжеская щедрость, словно внезапный пожар, потрясла посетителей корчмы.

— Посмотрим, — говорил Шандор Балаж, — сколько выложит старый франт!

Собрать деньги оказалось нелегко, сумма росла медленно, но все же росла. Господин Дружба устраивал настоящую охоту на посетителей. Выбрав момент, когда человек являлся с деньгами (а нюх у господина Дружбы в этом отношении был удивительно тонкий), он набрасывался на свою жертву и не выпускал ее до тех пор, пока не выжимал из нее последний грош. За это его и прозвали господином Вивисектором.

Он был добросовестным и энергичным человеком, и если брался за что-нибудь, то обязательно добивался успеха. Превосходно справился господин Вивисектор и с этим делом. В конце концов была собрана такая сумма, что он смог начать переговоры с художником, неким Дежё Топанфалви, и дать ему задаток. Топанфалви немедля приступил к увековечению госпожи Ягодовской. Это был, по-видимому, честный человек и незаурядный художник, — ведь заурядные таланты, заключив контракт и получив задаток, обычно не садятся за работу, а исчезают без всякого следа, предоставляя разъяренному заказчику тщетно взывать к небу о мести.

Только одно не удалось господину Дружбе: он никак не мог поймать таинственного старика, приходившего в «Павлин» по четвергам, того самого, у которого на носовом платке Ковик заметил девятиглавую корону. А между тем Дружба надеялся получить от него самый крупный взнос. От этих денег зависело великолепие рамы. Господин Дружба уже наведывался в Пешт прицениться к рамам в магазине на улице Дроти, но сделать заказ не решался, так как надушенный господин все не показывался в «Павлине». А время шло. Доктор Ковик стал уже издеваться над господином Дружбой:

— Ну ты, пиявка, все еще не поймал старика?

— Может быть, он что-нибудь пронюхал! — отвечал Дружба с досадой охотника, который напрасно прождал в засаде медведя.

— Странно только одно, — заметил доктор, — что он перестал ходить сюда с тех пор, как шипширица уехала в Краков.

— Эх ты, глупый фантазер, — набросился на него господин Дружба, хотя и сам уже задумывался над этим совпадением.

Однажды, когда Ягодовская стояла недалеко от них, разговаривая с адвокатом Тибули, который вел ее дело о разводе, она как будто что-то услыхала и, разгневанная, повернула голову в их сторону.

Адвокат крикнул ей (между прочим, это был пренеприятный субъект):

— Мы говорим, госпожа Ягодовская, как странно, что сюда больше не ездит тот старый господин, экипаж которого всегда стоял по четвергам на улице.

Она пожала плечами и безразличным тоном ответила:

— Кто ж его знает! Посетители, шпильки для волос и носовые платки, милый господин: адвокат, пропадают так, что и не знаешь, куда, когда и по какой причине они исчезли.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

На основании достоверных данных, взятых из сообщений господина Дружбы, автор продолжает повествование

Экзамены подходили к концу, приближалась пора каникул, когда в гимназии было получено извещение от Зойомского суда о том, что ее бывший ученик адвокат Домокош Копал умер, завещав гимназии свое имение в деревне Жам с условием, что доход ежегодно будет распределяться поровну среди учителей.

Как возликовали преподаватели! Вот это славное дело! Есть все-таки благодарность на свете. Тотчас же провели конференцию и решили, не дожидаясь окончания официальных формальностей, послать на общественные средства господина Дружбу, чтобы он осмотрел наследство и сделал о нем исчерпывающий доклад педагогическому совету.

Почему выбор пал на господина Дружбу, а не на кого-либо другого?

Да потому, что он преподавал географию. Решение педагогического совета было вполне логичным. Гимназия получила в наследство земли, — значит, именно преподаватель географии и естествознания должен высказать о нем свое мнение.

С сознанием высокого долга согласился Дружба на эту почетную поездку. В июльский день, прихватив с собой сачок для ловли мотыльков, жестянки и коробочки для растений и взяв в помощники Кутораи, он отправился с богом в дальний путь. Перед отъездом господин Дружба простился надлежащим образом с посетителями «Павлина» и наказал художнику, чтобы в его отсутствие он так же прилежно работал над портретом Ягодовской и особое внимание обратил на ее лоб.

Сойдя с поезда, Дружба и Кутораи продолжали путь на скрипящей словацкой арбе по красивым, живописным местам. Это доставило большое удовольствие господину Дружбе: время от времени он слезал с арбы, чтобы пополнить свои коллекции новыми экспонатами.

В Тот-Пелшеце они заночевали в гостинице, которая называлась «Город Нью-Йорк», а когда-то в прошлом — «Золотой Паук», и буквально замучили хозяина вопросами:

— Не знаете ли вы, где находится Жам?

— Как же не знать? За апамальским хутором.

— А бывали в тех местах?

— Нет, но что он находится за апамальским хутором, это уж я точно знаю.

«Ну это меньше, чем ничего», — подумал Дружба и больше не расспрашивал об имении. Между прочим, его внимание отвлекло интересное известие. Когда он на одном из столиков приводил в порядок собранные по дороге растения, трактирщик сказал ему, что во дворце Радванских — мимо него они должны были проехать — сейчас распускается цветок, у которого только раз в сто лет появляется охота к этому занятию, и вся округа ходит смотреть на него.

— Может быть, алоэ или агава?

— Нет, — ответил трактирщик, — его называют по-другому. Жена моя знает. А мне это ни к чему.

— Вы, значит, не любите растений?

— Я только одно люблю, вот это! — сказал трактирщик, набивая трубку табаком. — Король тоже его любит. Разница между нами одна: он живет благодаря ему, а я живу ради него.

Вскоре вошла трактирщица и сказала, что странный цветок называют «виктория-регия».

— Виктория-регия! — живо воскликнул господин Дружба. — Слышите, Кутораи? Вот это повезло! Посмотрим, Кутораи, всю жизнь будет что вспоминать.

Утром они выехали. У дворца Радванских они остановились и попросили разрешения посмотреть на чудесный цветок. Но садовник со злобой сказал, что цветок был да сплыл. В ночь на понедельник его украли жамские горняки, которые ночевали здесь у господского сарая. Какой-то злодей прокрался в оранжерею, где как раз распустилась последняя лилия, сорвал и унес ее.

— На дыбу следовало бы его поднять, разбойника! — пришел в бешенство господин Дружба. — Он еще не пойман?

— Да мы и не гнались за ним, ведь растение и само отцвело бы уже сегодня.

— Но тогда мы бы хоть увидели его.

— А что его видеть? — проговорил садовник. — Сегодня — желто-белое, на другой день — розоватое; то откроется, то закроется; нет, несерьезный цветок.

Между тем вышел помещик. Узнав, в чем дело, он пожалел, что они напрасно трудились, затем добавил:

— Между прочим, господа, это приятно, что венгерские рабочие начинают воровать цветы. Об этом стоило бы написать. Это признак благосостояния, господа. Апофеоз правления Тисы *. Раньше рабочие воровали сало да копченые окорока из дымоходов.

Дружба был расстроен своей неудачей, но зато он узнал, что в Жаме имеется рудник.

В полдень наши путники остановились в деревне Клинец; здесь в корчме они заказали себе яичницу и велели накормить лошадей. Как раз в то время там развлекались местные богатеи во главе со старостой, который хвастался тем, что его шляпа весит двадцать фунтов. С каждым годом на шляпе оседало все больше грязи и жиру, оттого она и становилась тяжелее. Кутораи с удивлением смотрел на нее, прикидывая. Господин Дружба принялся философствовать по этому поводу:

— Видите, Кутораи, эта шляпа — аллегория нашей общественной жизни. Некоторые политики тоже от грязи приобретают все больший вес и наконец становятся просто незаменимыми, бессменными. Совсем как шляпа клинецкого старосты.

Затем он вступил со старостой в разговор, чтобы расспросить его о деревне Жам.

— Я не бывал в тех краях, — небрежно махнув рукой, ответил староста, — но знаю, что Жам находится за апамальским хутором.

— Подавился бы он своим разъяснением! — раздраженно сказал господин Дружба по-венгерски Кутораи. — Снова ничегошеньки не могу узнать об этом имении, хоть сгори от любопытства. К черту все эти разговоры! — Он сердито повернулся к старосте. — А что это значит, дорогой братец, «за апамальским хутором»? Может быть, это имеет какой-то особый смысл?

— А как же, — ответил староста, укрепляя сзади в своих длинных волосах гребешок. — В народе говорится, что за апамальским хутором не живут ни щука, ни хозяин добрый.

— А что же это должно значить, братец?

— То, что там уже горы, сударь, да реки, в которых правда водится форель, но земля самая скудная. Поэтому хорошему хозяину там и делать нечего.

— Покорнейше благодарю. Ну и ну! Кутораи, вы знали покойного Домокоша Копала? Что он был за человек?

— Знал, господин профессор, он был большой осел.

— Кажется, этот осел подложил нам порядочную свинью.

Кучер запряг лошадей, и они снова двинулись в путь. Подвода катилась медленно. Дорога шла великолепным лесом, вдоль шумящих потоков, на берегу которых буйно росли папоротники. Часто попадались кусты терна и лозы, увитые ежевикой. Из-под колючего можжевельника выглядывали ящерицы. Дружба знал все растения, даже их латинские названия: более того, казалось, что травы и деревья тоже знали его и раскланивались с ним. «Посмотрите, вот едет Тивадар Дружба, наш приятель, наш профессор знакомый, ботаник, кланяйтесь ему, детки, кланяйтесь», — и кусты наклонялись, а вслед за ними нагибались и старые деревья. Кое-где на их пути встречались долины, тогда казалось, что деревья убегали в сторону и, как зеленый шелковый ковер, расстилался поросший густой травой луг, тысячи разноцветных бабочек кружились над ним. Далеко на опушке леса показывался олень или косуля, чтобы утолить жажду у ручья, но, заслышав стук копыт и грохот колес, звери в испуге прятались в зарослях.

Вечером подвода миновала одинокий домик. Кучер, обернувшись, сказал:

— Это и есть апамальский хутор.

— Значит, и ты знаешь эту поговорку?

— Так точно. Щука и хозяин добрый за этим хутором не живут.

Теперь местность была голой и безлюдной. Хорошая дорога неожиданно кончилась, и вскоре экипаж с грохотом опрокинулся в овраг.

Наши путешественники с большим трудом выбрались оттуда, каким-то чудом ни люди, ни лошади не пострадали, но возок сломался.

— Кажется, — сказал Кутораи, — по эту сторону от апамальского хутора не только щукам туго приходится.

Господину Дружбе было не до шуток. Положение сложилось отчаянное: повозка сломалась, требовался кузнец, идти пешком ночью куда-то к черту на кулички было немыслимо. Все детские сказки воскресли у него в памяти, — о детвайских разбойниках, о страшных делах знаменитого Яношика. Внезапно вдали зажглись огоньки. Холодок пробежал у него по спине: наверное, это разбойники варят там ужин.

Но они недолго терзались неизвестностью: вскоре послышался стук колес.

Это была пустая бричка.

Ну, видно, бог послал ее прямо с неба!

— Эй, кучер, погоди! Куда едешь?

— В Жам.

— Друг ты мой, Кутораи, если это не перст божий, тогда я не Тивадар Дружба… Не подвезешь ли нас? С нами случилось несчастье.

— Пожалуйста.

Кучер не только взял их, но и помог словацкому ямщику вытащить и кое-как связать разбитый возок.

Господин Дружба расплатился с потерпевшим аварию ямщиком и взгромоздился вместе с надзирателем на добротное кожаное сиденье брички. После перенесенного страха он стал разговорчивым и веселым, как никогда.

— Чей ты кучер, братец? — спросил Дружба своего спасителя.

— Барона Пала Вильдунгена, — ответил тот.

— А где живет господин барон?

— В Жаме.

— Ого! — рассмеялся господин Дружба. — Что вы за люди? Разве у вас не придерживаются пословицы, что за апамальским хутором не живет хозяин добрый?

— Да он и не живет, — ответил кучер, повернувшись назад.

— Как так? Разве не ты сказал, что у тебя хозяин — барон?

— Барон-то он барон, да хозяйством не занимается.

— А что же он делает?

— Он директор на шахте.

Кучер рассказал, что он отвозил свою госпожу на станцию. Она уехала в Братиславу к старшей дочери, к той, что на выданье (вот это красавица девушка, если бы вы только видели!), а дома еще остались две дочки, но те совсем девочки; кроме того, у хозяина есть взрослый сын, красавец. Стоит посмотреть на него. У девушек при виде его сердце начинает стучать, как телеграфная машина.

Почти целый час ехали в сумерках. Дул слабый ветерок, колыхались ветви деревьев, которые казались какими-то диковинными животными.

На небе не было ни единой звезды, но голые поля горели под вечерним заревом, поэтому земля была светлее, чем небо, что всегда производит таинственное, сказочное впечатление.

— Эй, братец, не знаешь ли ты владений Копала?

— Как же, знаю.

— Хорошие земли?

— Ерундовые, — ответил кучер, поправляя на шляпе страусовое перо.

— Все же сколько они стоят?

— Не стоят они ни черта.

«Ну и влипли», — подумал господин Дружба. Так как эти сведения его не удовлетворяли, он поспешил перевести разговор на погоду.

— Не намокнем ли мы?

Кучер тщательно осмотрел все уголки неба, затем пожал плечами.

— А кто его знает.

— Ну, а трактир в деревне есть? Он отрицательно покачал головой.

— А где же мы заночуем?

— У моего хозяина или у другого какого лешего, — ответил тот равнодушно.

Директор шахты любил гостей, во-первых, потому, что, как страстный политикан и заядлый спорщик, всегда желал иметь свежих людей для диспутов, а во-вторых, потому, что гостей он содержал за счет акционерного общества, с которого за каждую персону брал значительно дороже, чем это обходилось ему самому. Гость в Венгрии повсюду радость, а у Вильдунгена он был еще и доходной статьей.

Итак, у директора постоянно были гости. Сегодня он привел местного лютеранского священника Шамуэля Салитиуса и кассира горной компании, славного куна * Яноша Венеки. Кассир славился тем, что рассказывал всегда лишь одну историю — о пиявках, но никогда не мог рассказать ее до конца. Каждый раз он обижался на слушателей за недоверие и прерывал свою историю. Эта незаконченность умаляла ее значение для мировой науки и человечества. Как-то в молодые годы у господина кассира было воспаление надкостницы, и врач (он жил тогда в Дорожме) прописал ему пиявки на нёбо. Венеки буквально обезумел от боли. Внезапно у него начался приступ кашля, и он случайно проглотил пиявку. С тех пор она живет у него внутри и, когда на нее находит прыть, творит чудеса. Однако, как только он доходил до этого места и начинал перечислять все проделки беспокойного существа, кто-нибудь обычно заявлял, что это, мол, невероятно: за такой срок один из двух уж непременно погиб бы, или пиявка, или кассир. Господин Венеки выходил из себя, стучал кулаком по столу и кричал:

— Не в моей привычке лгать, этого я себе не позволю; мы оба живы и будем жить! — После этого он ни за что на свете не соглашался продолжать дальше.

Наши путешественники въехали в большой и просторный двор, который вел к самому опрятному зданию во всем поселке. У директора как раз собирались ужинать. Хозяин шумно и весело встретил приезжих. Он отнюдь не казался надменным аристократом; это был худенький человечек с круглым животиком (что, по-видимому, и мешало ему кичиться своим баронством), но с красивым, гонким, интеллигентным лицом.

Господин Дружба назвал себя и представил своего спутника, после чего господин Вильдунген познакомил его со своими гостями и сыном, горным инженером Дёрдем Вильдунгеном («Такой молодой, и уже инженер!» — удивленно воскликнул господин Дружба), а также двумя маленькими дочерьми, тринадцати и одиннадцати лег. Затем громко крикнул в открытую дверь:

— Эй, Каталин, скорее подай еще два прибора! Приборы тотчас появились на столе, но Кутораи отказался участвовать в общей трапезе.

— Прошу извинить, я всего лишь надзиратель.

— А мы всего лишь подземные кроты, — проговорил весело барон, — за исключением преподобного отца, он у нас крот небесный.

Ужин был замечательный (такого в «Павлине» не получишь!), настроение приподнятое. Священник рассказывал анекдоты о том времени, когда он учился в Берлине, младший Вильдунген уморительно передразнивал угорских немцев (вообще молодой Вильдунген был прекрасным малым), а Венеки пил большими глотками (какая приятная ванна для пиявки!) и подстрекал пить других. Что и говорить, чокались вдоволь, старший Вильдунген произнес даже тост в честь нового владельца Жама и в честь гимназии, кою он представлял. Не забыл он упомянуть в своей речи и о том, что венгры все страдальцы, а Кальман Тиса — ненастоящий патриот и ненастоящий либерал.

— Он никогда не выпускал из рук знамени либерализма! — вскипел Салитиус.

— Но часто пользовался им для того, чтобы утирать слезы врагам либералов! — загремел старший Вильдунген.

Растроганный господин Дружба пустил слезу, а Кутораи, всегда стремившийся подражать своему начальнику, тоже стал громко плакать. Маленьких баронесс, которые сидели в конце стола, очень заинтересовало, кто обидел дядю, и они беспрерывно спрашивали об этом соседей. Возмущенный Дружба толкнул Кутораи в бок: «Перестаньте, это неприлично». Кутораи что-то невнятно пробормотал в свое оправдание. Можно было понять только, что он оплакивает родину, но господин Дружба снова крикнул: «Замолчи, педагогический совет не разрешал тебе реветь!»

Затем он встал и провозгласил ответный тост за хозяина дома, попутно поскорбев о ранах, кровоточащих на теле родины — движении национальных меньшинств, грубости солдафонов, процветании евреев. Когда Пишта Тюрр праздновал в Париже свадьбу с одной из девиц Бонапарт *, заявил он, один важный банкир, еврей, услышав разговоры о том, что нужно, мол, поквитаться с евреями, произнес за столом вызывающую речь: «Спешите, господа, если вы хотите нас повесить, потому что, если вы будете долго раздумывать, у вас не останется денег на веревку». Короче говоря, их следовало бы прижать к ногтю, но правительство с ними заодно. Ведь в последнее время уже и святую корону стали изображать так, будто с нее свисают пейсы, что-то наподобие цепочек с обеих сторон. Затем господин Дружба упомянул о других упущениях правительства, но, дойдя до миллиардной государственной задолженности, заявил:

— Из этого следует черпать уверенность в нашем будущем. Ведь кредиторы ни за что не допустят Венгрию до гибели, иначе пропали бы их денежки.

Такой неожиданный вывод, несомненно, свидетельствовал о величии ума господина Дружбы.

Задремавший было Венеки встрепенулся и с горечью пробормотал (это была единственная полемическая реплика):

— Не нужно было убивать короля Кутена.

Добрый старый кун до сих под жаловался, что венгры по-злодейски расправились с древним королем кунов.

Как только покончили с обменом мнениями о дальнейших судьбах родины, господин Дружба перевел разговор на свою официальную миссию и поспешил запастись сведениями об имении.

— Поместье почти в пятьсот хольдов земли, пригодной для выпаса овец, — сказал старший Вильдунген, — на ней может расти немного овса, гречихи и картошки. Земли в среднем стоят по тридцать — сорок форинтов за хольд.

— Мало, — разочарованно вздохнул господин Дружба, — ужасно мало.

— Помимо земли имеется еще красивый дом.

— Ах, правда?

— Настоящий маленький замок, — добавил святой отец, — сказочный дворец, только что не на курьих ножках.

— Может быть, в нем и привидения водятся? — улыбнулся господин Дружба.

— Одно, во всяком случае, есть, — подтвердил барон, — но совсем не страшное, не правда ли, святой отец? — И он, лукаво прищурившись, взглянул на Салитиуса, хотя в этот момент ему следовало бы смотреть на собственного сына Дёрдя, который покраснел до ушей.

— Я не суеверен и не ясновидец, — оправдывался священник, — я теперь уже просто старик.

— Эх, и старый козел помнит о соли, особенно если и имя у него Salitius[89].

Дым чубуков окутал компанию синим облаком, от этой синевы выросли крылья у веселья, а из крыльев стали сыпаться мелкие цветные перышки: остроты, шуточки, колкости.

— Далеко отсюда дворец? — спросил господин Дружба, который слушал с напряженным вниманием.

— Посреди соснового леска милях в четырех отсюда, недалеко от моей шахты.

— Живет в нем кто-нибудь?

— Какое-то таинственное существо, — ответил старый Вильдунген, подняв брови, — то ли молоденькая женщина, то ли девушка, красивая, как фея.

— Значит, дворец обставлен?

— Да еще как! Словно королевская резиденция. Господин Дружба удивился и отложил свой чубук.

— И по какому праву она живет там?

— Вот это и непонятно, — продолжал директор шахты, — дворец взял в аренду у покойного владельца какой-то старый господин. Кто он такой, неизвестно, но как-то раз сопровождавший его человек, вероятно камердинер, по неосторожности назвал его «вашим сиятельством». Арендный контракт заключен на много лет и дает ежегодно всего-навсего несколько сот форинтов доходу — словом, мелочь, потому что дворец был запущен, в нем жили совы. Съемщик богато отделал его: полгода работали каменщики, декораторы, обойщики. Думаю, все это обошлось не менее чем в сто тысяч форинтов. Сердце сжимается при виде такого расточительства.

Господин Дружба довольно поглаживал свою рыжую бороду.

— Когда дворец был реставрирован, из Вены на больших фурах стали возить мебель, ковры, драгоценности и безделушки, пригнали всякие повозки, фаэтоны, экипажи, брички, обитые бархатом. Вслед за неодушевленной обстановкой были доставлены живые предметы роскоши: русские рысаки, маленькие пони, белый барашек, три разноцветных попугая, белка в серебряной клетке, дог, два воробья, две ангорские кошки, сова. Затем начала слетаться дворня: шесть молоденьких фрейлин, гувернантка, старый камердинер, два гусара, две поварихи, садовник, горнист, парикмахер, кучер, черный грум и мажордом, который говорит лишь по-немецки.

Зрачки у господина Дружбы расширились, он слушал, сладостно млея, с прищуренными глазами, как будто это была сказка из «Тысячи и одной ночи».

— Когда же все было готово, как-то ночью приехал в закрытом экипаже его сиятельство и привез маленькую хозяйку дворца — прелестное, хрупкое создание, лилию…

— Интересно, — пропыхтел Дружба. Пот струился у него по лбу.

— Прелестная особа; жаль, что не досталась вам по завещанию. Пригодилась бы для гимназии, — шутил Вильдунген, — ученики посвящали бы ей стихи.

— Есть у нас такая и дома, — засмеялся господин Дружба.

— Так вот, значит, его сиятельство на несколько дней остался во дворце. Малютке он оказывал глубокое уважение, словно какому-нибудь высшему существу. Вот и все, что известно. Потом он уехал и только изредка наведывался во дворец. Мне кажется, с тех пор старик был всего два раза. Когда он приезжает, перед воротами гудят в трубы, а из башни отвечает горн, и только тогда открываются ворота. Для всех прочих смертных они остаются закрытыми.

— Как? — воскликнул в испуге господин Дружба. — Значит, и я не смогу его осмотреть?

— Нет никакого сомнения, что и вас не пустят. — Представьте, уже находились предприимчивые молодые люди — ведь ничто так не привлекает, как таинственное и запретное. Всякими хитростями они пытались попасть туда, но напрасно: дворец остается нем как могила. На их стуки, просьбы никто не отзывается.

Господин Дружба погрустнел.

— Согласно полученным мною указаниям, я должен сделать подробнейшее сообщение об имении, в особенности о жилых помещениях, выяснить, пригодны ли они для приюта престарелых учителей. Как видите, господин барон, я должен туда попасть любой ценой.

— Я-то вижу, но что невозможно, то невозможно. Нет для этого способа. Можно было бы взять дворец штурмом, но, как я понимаю, солдат у вас нет.

— Странный случай, — проговорил профессор, погрузившись в свои думы. — Вот она романтика конца девятнадцатого века! А как вы считаете, сударь, кто та особа и почему ее там держат?

— Я думаю, да так считает и вся округа, что в этом деле замешана политика. Иного и быть не может. Малютка — какая-нибудь герцогиня, претендующая на корону; должно быть, из рода Орлеанов, или Бурбонов, или бог ее знает кто… Но что-то в этом роде. Ее запрятали здесь, в этом заброшенном уголке, чтобы потом в нужный момент вытащить на свет божий. Готовится какой-то европейский скандал, и в этих махинациях видна рука венского двора. Между прочим, всего этого попрошу не вносить в ваш доклад, потому что могут выйти недоразумения, и тогда я не поручусь за вашу голову…

— За мою голову? — воскликнул господин Дружба и с ужасом подумал, сколько погибло бы латинской премудрости, если бы он потерял голову.

— Я, ей-ей, был бы не против, — продолжал мудрствовать барон, — если бы в мире произошел какой-нибудь грандиозный переворот. Все равно хуже того, что есть, быть не может. К тому же венгры настолько бездеятельны, что сами ничего не сделают, если только другие не добьются перемен к лучшему. Болтают о свободе, но даже не знают, на каком дереве она растет. Воображают, что свобода означает безделье. Поэтому когда они хотят отдохнуть, то просят воли. Отдых называют свободой. Мой кучер, получив свободу, то есть отпуск, уезжает к своей матушке и две недели спит на пасеке. А министр наслаждается «свободой» где-нибудь на курорте в Остенде. Вот и вся разница. С такой свободой нетрудно погибнуть нации, и нет достаточно сильного человека, который мог бы хорошенько встряхнуть всех.

— А Силади? * — вмешался в разговор младший Вильдунген.

— Кирпичей у него много, но дома ему не построить! — отрезал старший Вильдунген.

Полусонный Венеки пробормотал:

— Не нужно было убивать короля Кутена.

— А, идите вы в преисподнюю! С тех пор он и сам бы давно успел умереть.

— Но род его остался бы!

— Конечно, в Дорожме.

Так прошел вечер, свечи сгорели почти без остатка, ночной сторож прокричал полночь, пора было ложиться спать. Господин Дружба очень устал и, добравшись до постели, заснул как убитый.

Яркий свет горного солнца, проникая сквозь жалюзи, наполнял всю комнату, когда Дружба проснулся. Он поспешил одеться, чтобы осмотреть наследство еще до полудня, а затем отправиться домой. Под его окном, на веранде, завтракали дочери Вильдунгена, и господин Дружба мог слышать такой диалог:

— Ты видела, Мицике, какой хорошенький поросенок у приезжего дяди?

— Видела. Очень красивый, даже хвостик есть.

— Задран кверху и, мне кажется, золотой.

— Я бы хотела его получить, — прошепелявила младшая девочка.

— Я тоже, — сказала старшая.

— И если бы он дал его мне, я рассказала бы ему, как можно попасть во дворец.

— Если бы знала, — ответила с насмешкой малютка. Господин Дружба прислушался. Дети иногда говорят правду.

Он перестал умываться, чтобы плеск воды не заглушал голосов.

— Я знаю, Мицике. Когда позавчера я шла с Дюри к шахте, какой-то рабочий принес большую-пребольшую лилию, совсем как твоя голова, Мицике. Ты никогда такой не видела. Она могла бы расти в стране великанов. («Украденная виктория-регия», — подумал господин Дружба.) Он сказал Дюри: «Вот она, господин инженер», — и отдал ему лилию. А Дюри унес ее в шахту. Я думала, что он даст цветок мне, я подарила бы его маме. Но тогда зачем нести его в шахту? Там он покроется угольной пылью. Может быть, Дюри забыл, что я стою рядом? Я ждала, когда он вернется, ловила мотыльков, а потом заснула под деревом. Проснулась и опять пошла к шахте, спросила, там ли еще брат. Мне ответили, что он не выходил. Было уже поздно, и я отправилась домой, а когда вышла на дорогу, то увидела, представь себе, Мицике, ну, представь…

— Ну, что? — ответила младшая девочка.

— А вот что, из дворца выезжает возок, запряженный пони, негр погоняет маленьких лошадок, а под шелковым балдахином сидит та самая девушка. Когда возок был рядом со мной, она улыбнулась мне, а в руке у нее я заметила — что бы ты думала, Мицике?..

— Не знаю, Розика, не знаю.

— Так вот, в руке у нее была та самая лилия, которую Дюри унес с собой в шахту.

— Ну, и что дальше? — торопила Мицике.

— Дальше то, что Мицике — большой осленок, и ума у нее с ноготок. Потому что, дорогая Мицике, из всего этого мадемуазель Роза, твоя сестренка, заключает, что господин Дюри был во дворце и попал он туда через шахту, тайным ходом. Помнишь, отец говорил, что он существует со времен турок.

— А вдруг это был другой цветок? — возразила Мици после небольшой паузы.

— Нет, не другой, потому что Дюри не принес лилию из шахты. И когда я спросила, где цветок, брат сказал, что он помялся, поломался и пришлось его выбросить.

Господин Дружба был потрясен. Теперь он знал уже две страшные тайны. Даже одной из них было достаточно, чтобы ему снесли голову (уж Кутораи непременно выболтал бы ее). Теперь же появилась вторая, за которую тоже легко расстаться с жизнью… Но поскольку у него только одна голова, то не все ли равно. Он быстро закончил туалет, затем позавтракал в столовой, где его ждали молодой инженер и Кутораи.

— Отец пошел на шахту, а мне поручил познакомить вас с расположением Копала, — вежливо сказал молодой Вильдунген.

— Благодарю, господин барон, пойдемте…

Они миновали рабочий поселок и маленькую деревушку, которая состояла из нескольких домиков под соломенной крышей, — и перед ними открылся черный мир. Угольная пыль покрывала землю, листья растений и деревьев. Вся округа имела самый печальный вид, напоминая какое-нибудь траурное извещение или некролог. Только вдали, посреди небольшого пятнышка — соснового леска, мило поблескивала на солнечном свете красная крыша дворца да железный купол колокольни.

— Вон там ваш дворец, сударь!

Господин Дружба буквально пожирал его глазами.

— Туда мне тоже нужно пойти, — заметил он печально.

— Это невозможно.

— Но я все-таки пойду, — сказал он решительно, и его лицо приняло строгое, горькое выражение.

В конце деревни скрипела жерновами мельница, стоявшая на мелкой речке, вода в которой была темнее чернил.

Они свернули в поле. Вильдунген показал участок Копала; это были земли, изрытые рвами и оврагами. Кое-где виднелись жалкие грядки огородов, низкая, по колено, рожь, все еще зеленая, хотя в других местах ее давно убрали, и с такими тощими колосьями, что их можно было бы протащить сквозь отверстие в чубуке трубки. Только для этого они и годились. На незасеянных полях росла полевая бузина с черными ягодами да густой можжевельник, тоже с черными плодами.

Участок был довольно большой, он подковой уходил до самой опушки соснового бора, где стоял дворец, обнесенный высокой каменной стеной; когда-то у него был и подъемный мост.

Они обошли поле. Господин Дружба, человек педантичный, поковырял почву и записал в свой блокнот, что земля здесь — красная глина, зарисовал план участка, нанес рвы и спросил инженера, нет ли угля в недрах земли.

— Я рыл, искал, но убедился, что нет здесь ничего, кроме ада.

Между тем они обогнули сосновый бор и окольным путем вышли к деревне с другой стороны — там, где была шахта. Кутораи немного отстал, профессор послал его за каким-то растением, красневшим на противоположной стороне обрыва.

— Господин барон, — сказал Дружба, когда они остались наедине, — проведите меня сейчас во дворец.

Молодой человек заулыбался.

— Вы, вероятно, думаете, что у меня есть крылья и я могу проникнуть куда угодно…

— Вот именно, крылья, и к тому же не голубые, ангельские, а розовые, как у Амура. И вы умеете проникать, куда вам нужно, если и не по воздуху, то под землей. Ведите меня подземным ходом!

Молодой Вильдунген побледнел.

— Вам это приснилось, — сказал он в смятении, впившись в него пронзительным взглядом.

— Я все знаю, — ответил Дружба могильным голосом. Лицо Вильдунгена из бледного стало пунцовым.

— Я все знаю, — тихо повторил Дружба, — и никогда вас не выдам. Пусть меня накажет бог!

Молодой инженер поклонился в знак того, что он вынужден повиноваться.

— Я попытаюсь, сударь. Подождите меня под липами. Я постараюсь через час вернуться с ответом.

— Меня не возьмете с собой?

— Это невозможно. Но что смогу, то сделаю.

Молодой инженер поспешно спустился в шахту, а господин Дружба устроился в тени деревьев и закурил трубку, прислушиваясь к скрипу вагонеток. Старый рабочий напевал унылую словацкую песню:

Меня, еще ребенком малым,

К себе на печку звали бабы;

Когда же стал я парнем бравым,

То сам манил девчонок слабых.

А нынче стар я, бедолага.

Молчком тружусь, тачку толкаю, —

Она кормилица мне, знаю!

Господин Дружба слушал до тех пор, пока не выучил ее наизусть. От скуки он даже пытался перевести эту песню на венгерский язык, мучительно сражаясь с рифмами и цезурами. Когда подошел Кутораи, Дружба недовольно замахал на него рукой.

— Тсс! Не отвлекай меня от умственных занятий.

Но Кутораи не мог удержаться, чтобы не показать свою находку.

— Посмотрите, достопочтенный господин профессор… оленьи рога.

— Где ты нашел их?

— В овраге.

— Хм, вам, Кутораи, удивительно везет на рога, — проворчал Дружба.

Кутораи нахмурился и, опершись о дерево, погрузился в такое глубокое раздумье, словно ему задали необычайно сложный ребус, а господин Дружба продолжал заниматься поэзией. Между тем время прошло незаметно. Неожиданно появился инженер и знаком попросил Дружбу следовать за ним.

Вильдунген привел его в деревянный барак, который называли конторой; там был какой-то чиновник с гусиным пером за ухом, он вел учет поданного на-гора и отгруженного угля. Молодой Вильдунген довольно бесцеремонно выпроводил его:

— Будьте так любезны, дорогой Бигач, оставьте нас наедине с этим господином…

Бигач удалился, а Вильдунген проверил; не подглядывает ли кто-нибудь в щели, и, обернувшись к Дружбе, сказал:

— Все в порядке, сударь. Присядьте вот на этот стул и напишите несколько слов, которые я вам продиктую, по возможности печатными буквами.

Через минуту записка была готова:

«Некий господин приезжает сегодня во дворец, покажите ему здание и сад».

Тогда барон достал из-под кителя белоснежного голубя. (Дружбе показалось, что маленькие, как дробинки, глаза птицы весело и насмешливо смотрят на него.) Барон привязал письмецо к ножке голубя узенькой шелковой ленточкой и, протянув его господину Дружбе, сказал:

— Спрячьте голубя под пальто и выпустите где-нибудь в уединенном месте так, чтобы вас никто не видел.

— И что же будет потом? — удивился господин Дружба.

— Голубь полетит во дворец, мажордом получит письмо и подумает, что приказ пришел оттуда, откуда он всегда его получает. А после обеда вы пойдете во дворец, и он вам все покажет.

— Не понимаю.

— Все очень просто. Во дворец не шлют писем по почте, их доставляют голуби.

— Я в этом усматриваю вред государству.

— Конечно, но для нас это сейчас не имеет значения. Господин Дружба все еще не решался.

— Ну, а если голубь полетит не во дворец, а прямо к тому таинственному высокопоставленному господину в Вену, или Париж, или еще куда-нибудь?

— Да нет. Этот голубь из тех, которые приносят вести сюда, то есть…

— Голубь голубки, — помог господин Дружба.

Затем он взял голубя, спрятал его под полой своего пальто табачного цвета и решительным шагом быстро направился к оврагу, как человек, готовый на подвиг. Спустившись вниз, где его никто не мог видеть, он подбросил птицу в воздух.

Голубь распростер свои белоснежные крылья, встряхнулся, расправил вздыбленные, смятые перышки и стремительно взмыл ввысь. Там покружил немного, покачался, словно выбирая правильное направление, и затем, как стрела, выпущенная из лука, как святая душа, полетел, полетел в сторону дворца…

Пока белый голубь выполнял возложенную на него миссию, господин Дружба занялся своими делами. Удрученный, погруженный в раздумье, он вернулся в дом директора и попросил перо и чернила.

— Отведи, Розика, дядю в кабинет.

По пути господин Дружба отстегнул маленького серебряного поросенка и подарил его девочке, которая мило поклонилась и поцеловала ему ладонь.

— Он не умеет хрюкать? — спросила девочка и попробовала его нажать.

— Нет, золотко мое, не умеет, — снисходительно сказал господин Дружба.

— А что он умеет?

— Ничего не умеет, — ответил Дружба с досадой, как будто чувствовал себя виноватым. — Но говорят, он приносит счастье.

— Как же он приносит, если не умеет ходить? — расспрашивала девочка.

На такой вопрос даже господин Дружба не мог ответить, да у него и не было желания болтать. Дрожащей рукой он взял гусиное перо (здесь пишут еще такими) и набросал на бумаге следующее:

«Если я умру, то явлюсь жертвой долга и исполнительности. Молитесь за меня, и да хранит вас бог, мои коллеги! То мизерное имущество, которое у меня есть, пусть останется на память моим товарищам по гимназии. Золотые часы, перстень с аметистом и сбереженные деньги, тысячу семьсот форинтов, завещаю госпоже Ягодовской, хозяйке корчмы «Павлин», с тем чтобы она раз в год посещала мою могилу (если таковая вообще будет найдена) и лично возлагала на нее букет гвоздик. Это мое завещание. Аминь.

Тивадар Дружба

P. S. Свои растения я оставляю Национальному музею, одежду — надзирателю Кутораи, записки — Академии наук, ножик с шестью лезвиями — маленькому сыну дворничихи, который всегда с жадностью смотрел на него, когда я вырезывал им что-нибудь».

Слеза упала на бумагу и превратила в кляксу одно из слов, но господин Дружба, даже не поглядев, какое именно, быстро сложил письмо, капнул на него сургучом и выдавил свои инициалы аметистовым перстнем.

За обедом он немного выпил для храбрости, но черного кофе уже не стал ждать, поманил рукой Кутораи, и они отправились во дворец. Тщетно пытался удерживать их старший Вильдунген и не без издевки уверял, что это напрасный труд, что идти туда — только черта тешить.

Недалеко от дворца, на опушке соснового бора, Дружба вдруг заговорил. Голос его звучал торжественно и сурово, но без всякого пафоса:

— А теперь простимся, Кутораи! Вы останетесь здесь, а я пойду дальше по своему роковому пути. Бог знает, что ждет меня, Кутораи. Оружия я не беру с собой, потому что все равно не умею стрелять. У меня чистые намерения: я иду подробно осмотреть наследство, и эту задачу готов выполнить даже ценой жизни. Ведь меня ведет туда не любопытство, Кутораи, а долг. Вы здесь подождете меня часа два; если вернусь — хорошо, если не вернусь за это время — значит, случилась беда. Тогда садитесь в экипаж и, не дожидаясь рассвета, гоните в Бестерцебаню, там сообщите о случившемся губернатору и военному командованию и просите, чтобы меня освободили. Если меня освободят — хорошо, а если приедут слишком поздно (тут по лицу Дружбы снова скатилась слеза) — тогда, тогда… в таком случае храни вас бог, Кутораи, ведите себя прилично и уважайте господ учителей. И еще… возьмите тогда вот этот конверт и отнесите его в уездный суд в Буде, это мое завещание. Расскажите моим друзьям, что Тивадар Дружба был стойким человеком, он знал заранее, что его ждет смерть, и все предусмотрел. Между прочим, свою одежду я завещаю вам, Кутораи.

— Спасибо, — сказал надзиратель подобострастно, вздохнул, как приличествует в подобных обстоятельствах, и задумался, словно подсчитывая, сколько пальто и жилеток имеется у господина профессора, затем, немного помявшись, добавил:

— И шубу тоже?

— И шубу.

Произнеся это, Дружба вынул из кармана свой портсигар, золотые часы, запечатанное письмо и отдал их Кутораи, а сам по тропинке, заросшей папоротником и тысячелистником, направился к воротам дворца.

Кутораи задержал его.

— Достопочтенный господин профессор, — проговорил он, смело выступив вперед, — скажите мне, пожалуйста, потому что с той поры я лишился покоя и, если вы не вернетесь, я до самой смерти буду мучиться, объясните, что вы имели в виду, когда говорили утром, что мне очень везет на рога?

Господин профессор хоть и смутился, но все же строго посмотрел на него:

— Это наглость, Кутораи — приставать в такую роковую минуту с мелочами. Я ничего не имел в виду, а сказал просто так. Откуда мне знать, почему я так сказал? А если даже и знаю, почему вы стараетесь вытащить это у меня клещами? Я все роздал, но неужели не могу позволить себе хоть что-нибудь унести на тот свет?.. Нет, полюбуйтесь на этого человека!..

И он направился прямо к воротам, тихо бормоча себе под нос «Отче наш». Но, заметив, что Кутораи следит за ним из-за дерева, он подозвал его к себе и сказал дрожащим, глухим голосом:

— Часы необходимо заводить каждое утро ровно в восемь; если будут отставать, их нужно два раза в день встряхивать, они так привыкли.

Кутораи бросилось в глаза, что профессор был очень бледен и взволнован, а голова его за прошедшие несколько минут стала словно бы белее.

Наконец Дружба поднял ручку своего зонта, которая имела форму утиной головки, и постучал ею в массивные, окованные железом дубовые вороха дворца. Они заскрипели, будто какое-то живое существо, и отворились.

— Добро пожаловать! — произнес кто-то по-немецки. Господин Дружба вошел, сердце его сильно билось. Ворота закрылись за ним, и он оказался против медведя, который встал на дыбы, поднял передние лапы, протягивая одну из них как бы для рукопожатия.

Господин Дружба в ужасе попятился назад.

— Ну что вы, что вы, не извольте бояться, — проговорил… не медведь, а стоявший в сторонке старый господин в серой одежде, которого Дружба раньше не заметил. — Мишка — доброе, смирное животное, он никого не обижает. За всю свою жизнь он съел всего трех человек, но теперь уже стар, у него нет зубов, и ведет он себя по-божески. Миша, ступай в свое логово! (Мишка, ворча, удалился в домик с железной решеткой, скошенный белый фасад которого выглядывал из кустов сирени.) А теперь перейдем к делу, сударь. Я получил приказ и готов вам все показать. Извольте следовать за мной. Не желаете ли сначала чего-нибудь прохладительного?

— Спасибо, — простонал господин Дружба, все еще не придя в себя от пережитого волнения.

Был прекрасный летний день, все окрест, пригретое яркими лучами солнца, ликовало. Ветра совершенно не было, ни один листок не колыхался на деревьях, благоухание цветов, которыми был усажен весь двор, обволакивало землю, дивные ароматы словно застыли в неподвижном воздухе, все казалось каким-то неживым, нарисованным или зачарованным.

Только пчелы и осы проявляли все признаки жизни; они гудели, кружились, играли и, опьяненные любовью, припадали к чашечкам роз.

Старик провел господина Дружбу по одной части сада, изобилующей множеством редких растений, к лестнице, которая вела на веранду. По обе стороны веранды были вбиты большие колья и к ним привязано на цепи по волкодаву. Волкодавы одновременно вскочили и стали рваться со страшным рычанием, оскалив на незнакомца зубы.

— Они на цепи, — смеясь, проговорил старый господин (у него была выправка военного), взглянув на перепуганного насмерть Дружбу. — Только на ночь мы отпускаем их на свободу. Пожалуйста, поднимитесь наверх. Это парадный вход. В других дворцах этих кровожадных зверей обычно заменяют каменные львы или кактусы. Но эти лучше, не так ли? Посмотрите на их высунутые красные языки, словно два цветка. Два дрожащих цветка, ха-ха-ха!

Господин Дружба, чтобы обойти одну из собак, левой ногой ступил в пышную растительность. Вдруг кто-то кашлянул у него под ногой. Он оглянулся, но никого не увидел.

— Что это было? — пролепетал он, вздрогнув. — Кто это кашлянул?

— Растение, — ответил мажордом, в котором по произношению можно было узнать поляка, по голосу и потухшему взгляду — пьяницу, по выправке — отставного офицера. — Кашляет, бедняжка, кашляет. Изволите знать, климат. Ха-ха-ха, климат. Кашляют растения.

Господин Дружба удивленно посмотрел на мажордома, заподозрив, уж не привидение ли он, но все лицо его, двойной подбородок, морщинки вокруг глаз дышали таким веселым добродушием, что он был скорее привлекательным, чем отталкивающим.

— Ах да! — воскликнул господин Дружба и ударил себя по лбу. — Я читал что-то об этом растении. Это так называемая «кашляющая осока».

И он подосадовал на себя, что так испугался какого-то растения — он, крупный ботаник! Как видно, животный страх все-таки взял в нем верх над ученым.

Мажордома (по всей вероятности, поляк был именно мажордом) поразила — больше того, вызвала у него раздражение — осведомленность посетителя, знавшего даже латинское название растения, и он смерил Дружбу подозрительным взглядом, когда тот осторожно поднимался по мраморной лестнице на веранду.

— Ну, а теперь посмотрим комнаты. Прелестный уголок, не правда ли? И приятный, черт возьми, очень приятный.

С веранды дверь вела в большой салон с обитой шелком мебелью времен Людовика XIV, с толстыми оранжевыми занавесками. На потолке красочная фреска изображала магдебургских женщин, которые несут на спине своих мужей.

Несколько оправившегося господина Дружбу заинтересовала картина.

— Кто ее написал? — спросил он.

— О нет! — проговорил мажордом. — Я забыл предупредить: никаких вопросов. Это против правил. Я сам расскажу, если сочту нужным. Вы можете осматривать все, что хотите, но ни о чем не спрашивайте, чтобы не поставить меня в очень неловкое положение. Не вынуждайте быть неучтивым с вами, ибо это весьма огорчило бы меня. Однако, прошу вас… Теперь мы войдем в премилый будуар.

И с этими словами, почтительно поклонившись, он пропустил гостя вперед.

Господин Дружба взялся рукой за дверную ручку, но тотчас, вскрикнув от боли, отскочил назад.

— Боже мой, что с вами? — испугался мажордом, его побледневшее лицо приняло серьезное выражение.

— Э-лектри-ческим то-ком у-да-рило, — пробормотал, заикаясь, Дружба.

— Что за глупости, не может быть, вам показалось!

Говоря это, он заспешил к двери, сам открыл ее и, продолжая идти впереди, провел гостя через две обитые синим шелком комнаты, с окон которых свисали сочные листья и белые гирлянды цветов бегонии, блестевшие в слабом полумраке, как ослепительно яркое солнце.

Отсюда створчатая дверь вела в столовую и на веранду с колоннами, выходившую на юг. Столовая была обставлена в старинном немецком вкусе, массивные шкафы, стулья готического стиля, стены выложены плитками из дерева твердых пород и расписаны стишками, содержащими нехитрые немецкие мудрости, относительно еды и питья. Дружба на минуту остановился, читая их; и вдруг услышал словно замурованный где-то в стене замогильный голос:

«Дальше не иди, если дорога жизнь!»

Дружба вздрогнул, ему показалось, будто это говорит давно умерший отец. Он устремил на мажордома взгляд, выражавший неизмеримую скорбь исстрадавшейся души.

— Вы сейчас что-то сказали? — спросил он, глупо выпучив глаза.

— Я? Да что вы!

— И ничего не слышали?

— Конечно, ведь здесь никого нет, — ответил удивленный мажордом, — у вас галлюцинация, сударь, иначе этого нельзя объяснить.

Господин Дружба промолчал и покорно, безотчетно двинулся вслед за своим провожатым. Они прошли еще через несколько комнат, будоража стуком шагов безмолвный мир привидений, нигде не встретив ни единой живой души, словно это был заколдованный дворец. Только в одной комнате сидел в кресле перед зеркалом шимпанзе и брился.

Увидев незнакомого человека, обезьяна испугалась и, размахивая во все стороны сверкавшей бритвой, шмыгнула мимо господина Дружбы; коснувшись своей уродливой головой его руки, она устремилась к открытому окну и выпрыгнула в него.

К повышенной нервозности господина Дружбы теперь прибавились еще отвращение и страх, но мажордома все это чрезвычайно забавляло.

— Ох и бестия этот Брок! Ума не приложу, где он раздобыл бритву? Никак не могу отучить его от этого. Я купил Брока в Вене у одного брадобрея, где он так наловчился, что даже делал легкие операции по удалению мозолей. Удивительный ловкач, могу вам сказать. У вас есть мозоли? Ах да, мне тоже не полагается расспрашивать. Закон одинаков для всех! Обратите внимание на этот прелестнейший зал, обстановка в стиле ампир. Здесь все очаровательно, не правда ли? А вон там туалетная комната. Ее обязательно посмотрите, это действительно шедевр!

Их взору представилась малюсенькая комнатка, очаровательное, сказочное зрелище. То была точная копия знаменитой туалетной комнаты мадам Помпадур. Стеклянные стены унизаны были зубчиками, напоминающими ледяные сосульки, к ним были подвешены наполненные ароматическими средствами кристальные шарики всевозможных цветов. Вырезанная нижняя часть шаров вставлялась в зубчики. Здесь недоставало лишь поэта, чье воображение способно было бы воспроизвести и ту, которая причесывалась у венецианского зеркала, сидя за туалетным столиком, покрытым розовым шелком. С одной стены комнаты шарики были сняты, и потому казалось, будто она обшита превращенной в стекло кожей огромного ежа.

Только что испытанное господином Дружбой отвращение сменилось величайшим экстазом.

— Какая прелесть! — воскликнул он.

— Не правда ли, бесподобный уголок! Прекрасная игра цвета, не так ли? И все это оттого, что в каждом из тысяч и тысяч кристальных шариков налиты разные, неодинаковые по цвету растворы. Здесь вот группа зеленых изумрудов, а там среди семи белых один желтый (думаю, миндальное масло); все вместе они составляют нечто похожее на маргаритку. Не зря же человека считают разумным существом. Ну, а вот эта задрапированная дверь ведет в интимные покои, но туда нельзя входить, надеюсь, вам понятно почему…

— Да, да, понимаю, это, по-видимому, спальня ее высочества.

— Что? Как вы сказали? Чья? — замотал головой мажордом, обнажив два одиноко торчащих черных клыка на верхней челюсти; в то же время в его глубоко посаженных карих глазах сверкнула мефистофельская усмешка.

— Я просто хотел сказать, что комната, должно быть, великолепная, — оправдывался господин Дружба, холодея от ужаса при одной мысли, что сказал что-то лишнее, чего ему не полагается знать.

— Ах, так? Ну, тогда ничего, — продолжал болтать мажордом, — пойдемте дальше. По коридору мы перейдем во второе крыло здания, там столько же комнат, но они ничем не примечательны, обычные жилые комнаты камеристок. Моя лачуга тоже находится там, да еще бильярдная.

В коридоре они стали свидетелями ожесточенного диспута между тремя попугаями. Каждая птица восседала на бронзовой подставке, привязанная к ней тоненькой цепочкой. Серый попугай то и дело кричал: «Глоток виски, глоток виски!», зеленый амазонский отвечал ему: «Ты бездельник, ты бездельник!», а третий, переливающийся голубыми перьями, еще не установившимся голосом визжал: «Ку-ка-реку, кукареку!» Мечтательное расположение духа господина Дружбы, пережившего сегодня так много треволнений, позволило ему в тот же самый миг перенестись в прошлое попугаев. Первый — Яко, очевидно, привезен на английском корабле в Европу, и матрос, который ухаживал за ним, часто прикладывался к фляге с виски; зеленый — Амазон, принадлежал, по-видимому, какой-нибудь женщине сварливого нрава, которая учила своего любимца называть так мужа, тогда как голубой Ара жил вблизи курятника, благодаря чему и получил свое высшее образование.

В довершение к невероятному шуму и перепалке по коридору бегала обезьяна с обнаженной бритвой, словно ища, кого бы зарезать. В одной из ниш коридора стояла четырехугольная клетка, какие бывают в зоологическом саду, и в ней сидел крестьянский мальчик лет пяти, грызя тыквенные семечки. На нем была яркая в крапинку жилеточка и длинная полосатая рубашка; личико его выражало величайшее довольство, потому что в это время он дразнил обезьяну, чувствуя себя в полной безопасности в запертой изнутри клетке, куда заскочил, видимо, спасаясь от гнавшейся за ним обезьяны. Брок буквально был вне себя от злости, да и как тут не злиться, если из твоего же собственного дома тебе показывают рожи, что может быть беспардоннее!

Так это получилось или иначе — не все ли равно; к тому же господина Дружбу, окончательно сбитого с толку, в голове которого все и без того шло кругом, стоял сплошной гул и треск, словно по ней дубасили молотками, меньше всего интересовали причины, он констатировал факт: в клетке заперт ребенок.

— Смотрите, ребенок! — обратил он внимание мажордома. — Боже мой, как он сюда попал?

— Мы его откармливаем, — коротко ответил мажордом.

— Для чего? — спросил Дружба упавшим голосом.

— Чтобы съесть, — ответил тот невозмутимо спокойным тоном. — Мадемуазель очень любит нежное детское мясо. Оно действительно очень вкусное. — И он аппетитно причмокнул.

— Вы шутите, — еле слышно произнес господин Дружба, бросив недоверчивый и вместе с тем полный ужаса взгляд на мажордома. Тот укоризненно посмотрел на него, как бы оскорбившись сомнениями собеседника, заподозрившего его в неискренности.

— Думайте, что хотите. Мой долг быть откровенным с господином, которого послал сюда наш хозяин, остальное же — ваше дело. Пойдемте, сударь.

Мальчик молча уставился на них, не переставая лузгать тыквенные семечки, выплевывая белую скорлупу за решетку.

Мажордом, ускорив шаги, направился в восточный конец коридора, где открыл дверь.

— Вот и бильярдный зал. Не угодно ли партию в карамболь?

Господин Дружба в смутном предчувствии чего-то недоброго поднял обремененную сногсшибательными, умопомрачительными впечатлениями голову и нехотя окинул рассеянным взглядом бильярдную. Вдруг он в ужасе отпрянул к дверному косяку, лицо его побелело, как у мертвеца.

Это уже было свыше его сил: в бильярдном зале, напротив двери, он увидел Ягодовскую в натуральную величину.

Да-да, Ягодовскую. На ней то же самое коричневое батистовое платье с белыми цветами, в котором он видел ее в прошлое воскресенье, та же кружевная шаль, сколотая гранатовой булавкой, тот же красивый чепец на голове.

Непостижимо, и все-таки это так. Она стоит перед глазами — хочет он этого или не хочет. Ведь совершенно достоверно известно, что ее там нет и не может быть, что это лишь плод его больного воображения. Теперь все ясно: он сошел с ума. Глаза его остекленели, в висках стучало, Ягодовская, подхваченная внезапным порывом, начала вертеться вокруг него с такой бешеной скоростью, что он видел сразу чуть ли не две дюжины Ягодовских.

Закрыв помутневшие глаза, он судорожно, как утопающий, протянул руку к мажордому.

— Мне плохо, кружится голова. Прошу, выведите меня на воздух… на волю…

Мажордом буквально выволок его через боковую дверь в ту часть парка, где было озеро.

У выхода друг против друга стояли два древних платана с низко опущенными ветвями. В прохладе отбрасываемой ими тени стояла плетеная скамейка, на которой сидела ангорская кошка.

— Садитесь вот сюда, — проговорил мажордом и прогнал кошку. — А я побегу за рюмкой вина.

Господин Дружба, обессиленный, опустился на скамейку. Он остался один, если не считать кошки: она тут же рядом свернулась под кустом вербены и смотрела на Дружбу. Это тоже действовало на его расшатанные нервы. Постепенно он приходил в себя, и только взгляд кошки причинял невыносимые страдания его душе.

Было бы разумнее, вероятно, прогнать кошку, но на этот раз господин Дружба предпочел удалиться сам. Он встал и побрел дальше, надеясь, видимо, найти поблизости другую скамейку, но не прошел и десяти шагов, как перед его взором открылся вид на озеро, похожее на большое серебряное блюдо, справа, как в Версальском парке, сплошная стена из красиво подстриженных высоких грабов закрывала все, что было за ней, слева причудливой формы деревья-гиганты, стоявшие маленькими обособленными группами, украшали поросшую дерном площадку.

Гладь озера напоминала полированную поверхность стола, на который щедрое солнце сыпало золото своих лучей. На пологих берегах озера множество самых разнообразных цветов: и колокольчики, и тюльпаны, и лилии, и ирисы, и нарциссы — чего только тут не было!

Озеро питал водой горный ручей, который крутыми зигзагами петлял по парку, казалось, только для того, чтобы подольше побродить по нему. Сначала ручей образовывал небольшие озерца, предназначенные для разведения форели, а затем уже впадал неподалеку от дома в большое озеро, излишки воды в котором отводились наружу по каналу вдоль стены, окружавшей дворец. Подросшие форели, как ученики из класса в класс, переводились из одного небольшого озерка в другое, более глубокое, пока не попадали в большое озеро (правда, и оно было не таким уж большим), где их жизненный путь и заканчивался, ибо дальше для них оставалась одна дорога из двух: либо вертел, либо сковородка.

На берегу озера оказалось много скамеек. Господин Дружба сел на одну из них, обхватив руками свою раскалывающуюся на части голову. В таком положении и застали его удары колокола на колокольне дворца. Бим-бом-бом! — раздавалось в безмолвной тишине, наполняя ее проникающими в самую душу таинственными, волнующими, словно посланными из потустороннего мира, звуками.

С этими звуками как бы ожило все вокруг — и вблизи, и вдали. Послышались шаги, треск веток, ветер донес обрывки человеческой речи. Со стороны дворца показался какой-то старец в старинной гусарской форме, неся на доске куски мяса. А из-за грабов, подпрыгивая, как козочка, вышла красивая молодая девушка с торчавшей из-под мышки подушкой красного бархата. Следом за ней шла другая девушка, размахивая скамеечкой для ног, а за нею — еще две девушки, державшие над головой огромный японский зонт с зеленой подкладкой и с двумя ручками.

Созерцавшему все это господину Дружбе казалось, что он читает какую-то сказку. Девушки были одна лучше другой! Походка, каждое их движение казались чарующей музыкой. Где-то на дальних деревьях застучал дятел. Черт его угораздил отвлекать человека в такую минуту!

Одна из несущих зонт девушек обернулась и крикнула сзади идущим, чтобы они не отставали:

— Дамы и воображаемые господа, поторопитесь! Форели вас очень ждут, они ужасно голодны. Матиас уже здесь с их полдником.

Вслед за ее словами из-за грабов, приплясывая, чуть приподняв юбку, жеманно изгибая свой красивый стройный стан, выпорхнула пятая девушка. На длинной, перекинутой через плечо шелковой ленте висел шафранового цвета веер. Когда она прыгала из стороны в сторону, веер шаловливо ударял ее по лодыжкам.

Первая девушка сошла с дорожки и, ступая по газонам, направилась прямо к озеру. В нескольких шагах от господина Дружбы она остановилась у такой же скамейки, на какой сидел и он, и положила на нее свою бархатную подушку.

Затем подошла вторая и поставила на землю свою скамеечку.

Девушки, несшие зонт, воткнули обе его ручки за скамейкой.

Пятая осмотрела свое отражение в озере, поправила платье и сняла с шеи веер.

— Я — ветерок, — сказала она, смеясь.

— Мы — тень, — отрекомендовались девушки, несшие зонт.

— Я — удобство, — проговорила та, что несла скамеечку, и шутливо поклонилась.

— А кто же я? — воскликнула неизвестно откуда появившаяся шестая, маленькая шалунья, по-видимому чтица, с вздернутым носиком на привлекательном личике, небрежно размахивая наполовину разрезанной книгой. — Я сижу у ног Минервы с книгой. Я — сова.

— Мы видим, — язвительно подтвердила владелица скамейки, — потому что по твоим стопам и впрямь уже шествует темная ночь.

Все шестеро засмеялись. Если шесть девушек смеются, все озаряется крутом, словно с неба светит не одно, а шесть солнц, и на седьмом небе, пожалуй, меньше радости, чем здесь.

А черная ночь приближалась, вернее, шлепала в облике плоской, как доска, старой немки-гувернантки в очках.

Дружба смотрел, смотрел и не верил своим глазам. Он уже подумал, что ему все это грезится. Всем его существом овладело тупое безразличие, и он в состоянии какого-то оцепенения ждал, что будет дальше. Ведь ему, как и любому другому сновидцу, все равно не проснуться по своей воле.

Но сознание его все же работало, хотя он и не был убежден в этом. Сначала в его мозгу промелькнула мысль, что сюда собрались феи и наяды. Наряду с этим он вспомнил об упомянутых Вильдунгеном шести маленьких камеристках. Будучи нервным человеком, профессор пришел в состояние чрезвычайной душевной расстроенности, в силу чего в его потрясенном мозгу в невероятном хаосе переплелись действительность с фантастическими видениями. Загробный голос, откармливаемый ребенок, видение Ягодовской — все это; конечно, плод фантазии, и если даже хоть что-то и было настоящим, он не мог отличить его от фантастического. Чему же тогда верить? Значит, надо все подвергнуть сомнению: и то, о чем он говорил с Вильдунгеном, и даже то, что он — Дружба.

О том, что господин Дружба не лишился рассудка, свидетельствует, однако, то обстоятельство, что он тотчас же отказался от мысли, будто видит нимф, когда подошедшая «старая карга» заговорила с характерным прусским акцентом:

— Майн готт! Какой пассаж! Мадемуазель не смогла удержать дога и теперь бегает за ним, стараясь поймать. Почему не вы вели собаку? Идите хотя бы помогите ей поймать его.

Едва, она произнесла это, как девушки бросились выполнять приказ.

Словно подул приятный ветерок, но это не что иное, как шорох платья; будто повеяло свежим запахом цветов, но это всего лишь приближается мадемуазель! Запыхавшись, бежит она за догом, чтобы не выпустить поводок, прямо по кустам, кактусам, клумбам фиалок; длинные кудрявые волосы растрепались, в одной из прядей застряла веточка каштана, белое в крапинку батистовое платье разорвалось по шву, соломенная шляпа с сиреневым букетиком надвинулась на глаза, на самый носик.

— Бог мой, мадемуазель, какой у вас вид! Ужасно! — протявкала карга. — Вы красны, как рак. Стоило из-за пса доводить себя до этого! Ну, Матиас, — подала она знак гусару, — можно начинать.

Прибежавшая мадемуазель села на подушку, что лежала на скамье, поставила свои ножки на скамеечку (до чего же хороши ее маленькие полусапожки!). Присмиревший дог разлегся у ее ног, девушка с веером начала обдувать ее личико, так что его совсем не было видно. (Хотя ничего, казалось бы, не случилось, если бы господин Дружба, видевший шестерых, увидел и седьмую.) Но вот Матиас бросил в озеро несколько пригоршен мелко изрубленного мяса. (Дог, не вынеся такого расточительства, злобно зарычал: мол, нашлось бы этому мясу более разумное применение!) Но вот там, куда упало мясо, вода оживает — появляются серебряные, длинные и тонкие тельца рыб почти у самой поверхности, а несколько юрких головок с открытыми ртами даже сверкают над нею, но тотчас же снова скрываются под водой.

Тем временем дог озирается по сторонам, ища, на ком бы сорвать свою злобу. Ага, вон там, не так уже далеко, сидит какой-то незнакомец. Дог натягивает поводок и начинает лаять на господина Дружбу.

— Ах, это тот господин, который пришел осматривать дворец. Боже милостивый, чем это он так опечален! — замечает старая карга, протирая свои очки.

Дог добился того, что девушка, у ног которой он сидел, невольно бросила взгляд на незнакомца. Увидев его, она вскочила, выпустила поводок и бросилась бежать к неизвестному господину.

— Кого я вижу! — радостно воскликнула она. — Ведь это же вы, крестный!

Господин Дружба резко вскинул голову на знакомый голос и широко открытыми от удивления глазами молча смотрел на девушку несколько секунд, затем испуганно, но и радостно воскликнул:

— Шипширица! Не верю своим глазам! Ты ли это?

— Я собственной персоной. Но вы-то как очутились здесь, крестный? Ведь сюда и птицы не залетают! Вот это великолепно! (И она захлопала своими маленькими ладошками.) Уж не мама ли вас послала?

— Нет, нет. Погоди, что я хотел тебе сказать? Я так растерялся. Постой, постой… Да, да… Начинаю понимать. Портрет твоей матушки стоит в бильярдной, не так ли?

— Конечно, скопирован с фотографии.

— Ну, тогда все в порядке — значит, я не сошел с ума?

— А кто вам сказал, что вы сошли с ума?

— Я сам думал, доченька, потому что со мной происходило такое, чего даже и описать нельзя. Твою матушку увидел на стене, а за стеной услышал замогильный голос…

Шипширица рассмеялась.

— Конечно, это проделки капитана Веселни! Такие шутки доставляют ему большое удовольствие. Он большой чудак и чревовещатель, старый холостяк. Он и нас так пугал. И как это превосходно у него все получается! Только нас он уже не проведет.

Господин Дружба оживился, лицо его озарилось юной улыбкой, он переживал счастливые минуты.

— Да, я еще так и не сказал тебе: какая же ты красавица! Повернись-ка немножко, дай оглядеть тебя хорошенько!

Шипширица не поленилась и завертелась, как заведенный волчок, причем ее развевающиеся юбки стали похожи на колокол.

Затем она мило улыбнулась, отчего стала еще красивее, и села рядом с господином Дружбой.

— Но как же ты попала сюда из Кракова? — продолжал господин Дружба. — Каким чудом оказалась здесь?

— Из Кракова? Почему я должна быть в Кракове?

— Твоя матушка думает, что ты там.

— Это какое-то недоразумение. Ведь она сама уговорила меня поехать сюда.

Лицо господина Дружбы скорчилось гримасой, и он нервно стал перебирать пальцами пуговицы.

— Что ты говоришь? Значит, она знает? Ничего не понимаю. Очевидно, ей стыдно признаться, что отдала тебя в услужение к герцогине.

— К какой герцогине? — спросила шипширица, подняв свои красивые с поволокой глаза на крестного отца.

— К той самой, конечно, для которой сооружен этот дворец! Я ведь знаю, потому что, видишь ли, шипширица, этот дворец теперь наш.

— К той? — рассмеялась шипширица. — К той герцогине, тра-ля-ля! (Она вскочила со своего места и поклонилась.) Этой герцогиней являюсь я, разрешите представиться, тра-ля-ля!

Брови господина Дружбы полезли на самый верх лба.

— Умоляю, не говори глупостей! Не будь такой легкомысленной, ясное солнышко! Я не ребенок и не настолько глуп, чтобы ты могла так разыгрывать меня и выставлять дураком.

— Да что вы, крестный, — вспылила шипширица, — разве вы только что сами не могли убедиться, что я здесь хозяйка, что я сидела под балдахином, что мое лицо обмахивают веером мои камеристки?

Господин Дружба в испуге отшатнулся, устремив взор в ту сторону, где весело смеялась группа девушек, и увидел, что почетное место под зонтом пусто.

— Святой отец! Значит, ты не камеристка и не служанка! Но по какому же праву ты здесь царствуешь?

Шипширица на миг опустила глаза. Потом подняла их, задумчиво всматриваясь в гладь озера, и но лицу ее пробежало подобие облачка; так иногда гонимый ветром увядший, пожелтевший листок отбрасывает тень на розовый бутон.

— Никому другому не сказала бы, — произнесла она затем тихо, запинаясь, потупя взор, — но вы мой крестный отец, вам я скажу правду. Вы помните того господина, который иногда приходил к нам после обеда? Его всегда еще экипаж ждал у ворот?

Господин Дружба кивнул головой, с замиранием сердца ожидая, что она скажет дальше.

— Это очень богатый, могущественный господин, есть у него имение недалеко отсюда, но там живет его сын. Есть у него и другое имение, но там живет его жена. Вы, верно, слышали про него, но имени я не могу назвать. А впрочем, чего уж там, давайте ваше ухо, крестный.

Шипширица шепнула ему имя и лукаво добавила: «Только молчок!» Она, кажется, ждала, что крестному станет смешно. Она была такой по-детски непринужденной, такой очаровательной, что можно было прослезиться над ее наивной откровенностью.

Но господин Дружба, услышав имя, не засмеялся, не заплакал, а лишь печально поник головой.

— Вот и все, — закончила свое признание шипширица. — Я содержанка этого старого господина.

Господин Дружба охнул и вскочил, как ужаленный ядовитой змеей. В одно мгновение он понял все и с перекошенным от гнева лицом прохрипел:

— Ужасно! Твоя мать, эта бесчестная женщина, продала тебя ему… (В глазах его вспыхнули зеленые зловещие огоньки.) А какой святошей, какой образцовой матерью прикидывается она! Ты-то хоть понимаешь, что она продала тебя?

Шипширица молчала.

Господин Дружба схватил ее за руку.

— Идем отсюда, здесь нас могут подслушать, я хочу с тобой серьезно поговорить, — сказал он и потащил ее к стоявшим стеной грабам, где наконец излил свою горечь; она вырвалась из его груди, как лава из кратера Везувия. — Скажу тебе, ты тоже хороша птичка, шипширица. Разве ты не могла воспротивиться? Так вот, значит, для чего тебе понадобилось тонкое воспитание? Значит, и ты такое же коварное чудовище, как и она? Выходит, все было ложью и обманом, когда ты изображала из себя такую невинную и глупенькую овечку? Отвечай мне!

Шипширица не издала ни звука.

— Не возражаешь мне? Ладно. Все равно я не верю, чтобы ты была совершенно испорченной; я знаю тебя с малых лет, когда ты сидела у меня на коленях и была таким бесхитростным, умным маленьким ребенком, шипширица. Нет, ты все-таки хорошая, по-моему, но несчастная. Я дал обет, когда тебя крестили, обещал твоему бедному отцу на смертном одре, что буду опекать тебя. Знай же: тебе надо выбраться из этой трясины.

— Невозможно, — перебила девушка, сложив на груди руки. — Невозможно.

— Не перебивай, нет ничего невозможного. Я знаю все. Твою мать купили, будь они прокляты, эти подлые деньги, вместе с нею. Она положила в сберегательную кассу десять тысяч форинтов. Ну, что ж теперь делать? Того, что случилось, назад не воротишь, но ты все-таки не наложница. И я возьму тебя отсюда, даже если мне придется из-за этого сразиться с самим дьяволом и перевернуть весь ад вверх тормашками.

Лицо прежде трусливого человека дышало отвагой, плечи его распрямились, он сжал кулаки, голос стал подобен раскатам грома, и от всей его фигуры исходила такая мощь и сила, что, казалось, земля стонала под его ногами, когда он шагал рядом с девушкой.

Шипширица взглянула на него с благоговением, страхом и любовью, затем отвернула голову и тихо, глухим голосом сказала:

— Оставьте меня, крестный. Все это ни к чему, никакими путями меня не вызволить отсюда, за мной следят и днем и ночью, моя прислуга — одновременно и моя стража. Как видите, выхода нет.

— А подземной дорогой, через шахту? — прошептал Дружба.

Шипширица покраснела.

— Ну, что ты скажешь на это? Не правда ли, не лыком шит твой крестный отец? — И он невесело улыбнулся.

Девушка сорвала листок граба и начала его грызть в смущении своими белыми, как жемчуг, зубками.

— Все это бесполезно, дорогой крестный, можете мне поверить. Оставьте все так, как оно есть. Я скажу вам правду, ведь вы хотите мне добра: если бы даже и представилась возможность уйти отсюда, я бы все равно не ушла, потому что здесь, крестный, я счастлива.

— Конечно, с инженером? — перебил ее со злобой господин Дружба.

Она подняла голову и резким движением отбросила в сторону гальку носком своей лаковой туфельки.

— Не спрашивайте почему, но я остаюсь, и все.

— Это твое последнее слово, шипширица?

— Не сердитесь, крестный, да, самое последнее.

— Так! — проговорил господин Дружба ледяным и резким голосом. — Вижу, что барышня даже любовнику неверна.

И, бросив на нее презрительный взгляд, он твердыми шагами заспешил к дворцу. — Шипширица с надрывом крикнула ему вслед:

— Крестный, крестный, не покидайте меня так.

Но господин Дружба сделал вид, будто не слышит ее; не оглядываясь и не смотря по сторонам, пулей летел он вперед, пока не столкнулся лицом к лицу с мажордомом. Рядом с ним семенил мальчик в крапчатой жилетке: он нес небольшой серебряный поднос со стаканом токайского вина и лузгал тыквенные семечки.

— Мы всюду вас ищем с этим вином, — проговорил вежливо мажордом. — Но, черт возьми, что с вами произошло? Вы выглядите совсем молодцом! Не угодно ли выпить вина, сударь?

Ярость, нанесенная сердцу рана, вызывающая презрение человеческая подлость сделали Дружбу дерзким, взбудоражили в жилах кровь, потому-то он и выглядел таким упругим и помолодевшим.

Полным достоинства жестом он отказался от предлагаемого напитка и тоном, не терпящим возражений, сказал:

— Сию же минуту выведите меня из этого ада!

Это приподнятое состояние духа длилось лишь до тех пор, пока он не покинул дворец, пока не закрылись за ним тяжелые ворота и пока его не вернул к суровой действительности вышедший из-за кустов Кутораи, который с некоторым разочарованием воскликнул:

— Ваше благородие, вы все еще живы?

Силы покинули господина Дружбу, и он как сноп свалился на плечо надзирателя.

— Ох, Кутораи, лучше бы вам видеть меня мертвым. Кутораи (как он рассказывал позже) увидел профессора в ужасном состоянии: лицо его дышало гневом, губы дергались, в зрачках блуждал недобрый огонь.

Эпилог,

в котором автор добытыми частично из газет, частично из дневника парламента и других источников подробностями дополняет и заканчивает свою историю

В «Куриной Клетке», притоне молодых художников-титанов, еще и поныне бытует сказка о существовавшей некогда картине, которая якобы утерла бы нос всей Европе, если бы не пала жертвой бешенства. Это было произведение некоего Дежё Топанфалви, который с тех пор никогда больше ничего не рисовал. Уничтожение выдающихся шедевров часто происходит у таких именно наций, которые бережно хранят произведения заурядные.

А дело обстояло так: у господина профессора Тивадара Дружбы с некоторых пор появились признаки меланхолии. Возвратившись из поездки по северным районам, он стал чуждаться людей и изменил все свои привычки. Никуда не ходил, избегал встреч со старыми друзьями, целыми днями одиноко бродил по горе Геллерт или в лесах, окружающих Буду. Часто разговаривал сам с собой, но с другими, наоборот, молчал, и даже своей хозяйке чаще всего жестами выражал свои желания.

Но никому это не бросилось в глаза.

— Чем-то сильно опечален, бедняга, — говорила хозяйка, — но ведь у него и раньше были странности.

Однажды утром, как раз когда он умывался, к нему вошел молодой художник Дежё Топанфалви. Он был в бархатной куртке и, как все художники, с длинными волосами и искусственной «мушкой» около рта. За ним носильщик нес большой холст с портретом Ягодовской.

— Картина готова, сударь, — проговорил художник, сдернув покрывало. — Надеюсь, вы будете довольны.

Господин Дружба обернулся, но как только увидел Ягодовскую, вокруг чела которой сверкали лучи ореола, лицо его побагровело и исказилось, глаза налились кровью, он подбежал к картине, пнул ее ногой, затем продавил каблуком ботинка, вскочил и стал прыгать, неистово топча ее ногами.

— Сгинь, ложь, сгинь, сгинь! — выкрикивал он. — Сатана она, а не мать. Пусть станет прахом и тень ее, отброшенная на, этот холст!

Оторопевший художник попытался было воспротивиться: — Ради бога, что вы делаете? Знаете ли вы, что это больше, чем убийство? Если бы вы убили сто человек, то и тогда не причинили бы человечеству столько вреда.

Он хотел было силой помешать разрушительным действиям, но не осмелился: глаза разъяренного человека грозно вращались в своих орбитах, наводя такой страх, что он счел более благоразумным выскочить из комнаты и лишь на лестнице поднять крик:

— Профессор сошел с ума, хватайте его! Ой-ой, погибло мое величайшее творение!

Но поскольку сам художник казался не менее безумным, прохожие на лестнице и во дворе просто пожимали плечами. Так и бегал художник со своей жалобой от Понтия к Пилату. Однако в конце концов господа профессора гимназии узнали о печальной судьбе картины и ненормальном поведении господина Дружбы. Мнения резко разошлись.

— Сумасшедший! — говорили его враги. — Он, бедняга, всегда был ненормален.

— Эх, может быть, он разозлился на художника, — строили предположения добрые друзья. — А может быть, на женщину, изображенную на картине?

Господин профессор Лернер высказал особое мнение, предположив, что Дружба влюблен в Ягодовскую, потому что только влюбленный может так ненавидеть.

В противовес этому господин профессор Круг находил, что и меланхолия и апатия, в которую Дружба впал с некоторых пор, — явные признаки прогрессирующего паралича.

Был конец августа, и, поскольку занятия в гимназии еще не начались-, господам профессорам Лернеру и Четнеки было поручено посетить под каким-нибудь благовидным предлогом господина Дружбу и лично удостовериться, как тот себя чувствует. Они с готовностью выполнили это поручение и принесли утешительные вести:

— Хотя наш коллега и находится в меланхолическом состоянии, но для беспокойства нет особых причин. Он не спеша работает себе дома над составлением отчета о состоянии жамского имения, который будет передан педагогическому совету. С нами он говорил весьма обстоятельно и разумно. Щекотливую тему о картине мы, разумеется, не затрагивали, а потому в этом отношении ничего выяснить не удалось.

Дружба действительно прилежно работал над отчетом, изложив его на нескольких листах. Это был не просто хозяйственный отчет, а страшный обвинительный акт против власть имущих, которые творят вопиющие бесчинства. Он вложил в него всю свою мятежную душу, сочными красками описал вскрытое им преступление. Бичевал высокопоставленного франта, пользовавшегося почетом у короля и нации, но упавшего перед богом и человеческой совестью ниже всякого бродяги, поскольку он за десять тысяч форинтов купил у вдовы Йожефа Ягодовского его дочь, девицу, и держит ее во дворце за семью замками в обществе таких же красивых невинных девушек-однолеток; словом, изложил в своем отчете, за малым исключением, содержание почти всей второй части нашей повести.

Когда чрезвычайный по своему содержанию меморандум был прочитан после обеда третьего сентября, на первой после каникул учительской конференции (на которую господин Дружба не явился), были высказаны весьма разнообразные мнения.

— Теперь уж я и в самом деле опасаюсь, что с ним что-то произошло, — рассуждал директор. — Боже милосердный, все-таки это не может быть правдой.

— А я теперь уже не боюсь, — возразил господин профессор Лернер, играя своим пенсне, — так как налицо объяснение уничтожения картины. Картина изображает ту же Ягодовскую, которая, как явствует из отчета, продала свою дочь старому графу.

— Да разве можно предположить что-либо подобное о таком почтенном, кристально честном высокопоставленном лице? — ужасался профессор Круг.

— Бросьте зря болтать, — вспылил преподаватель физики старый Гедеон Тоот. — В темноте всякая корова черная и каждый высокопоставленный господин чистенький. Но при свете может оказаться иначе.

Возник спор: кто за, кто против, и в этом не было бы никакой беды, если бы все осталось между ними, но господа профессора разбрелись после конференции каждый в свое кафе и там рассказали о жамском деле, а наутро о нем уже сообщили в разрядку две газеты под крупными заголовками: «Тайны дворца на севере страны» и «Гарем в горах».

Подобно тому как пчелы выбирают из цветка только нектар, так и газеты высосали лишь пикантную часть, выбросив всю суть, ярко расписали рай в жамском дворце, сообщив даже инициалы вельможи, приведя кое-какие наводящие описания, которые для недогадливого читателя могут служить ширмой, но являются по существу зеркалом, позволяющим видеть маскируемую персону во всей ее наготе. Вокруг сообщений в печати поднялась большая шумиха. Весь город только об этом и говорил. В казино, где за старым вельможей еще с молодых лет сохранилась полувенгерская, полунемецкая кличка «Зупайк», его престиж возрос. Однако, что об этом скажет его жена? Вот загвоздка! И как отнесутся при дворе, где он важная персона? Черт возьми, это не такой уж заурядный случай!

Ждали дальнейшего развития событий: не последует ли опровержения, не произойдет ли дуэли, не будут ли опубликованы дополнительные сведения, раскрывающие сущность дела. Но проходили недели — и ничего не случалось, если не считать того, что министр запросил у гимназии злополучный отчет.

И на следующий же день, в восемь часов вечера, у двухэтажного дома на улице Путтонь, в котором жил господин Дружба, остановился фиакр, запряженный парой лошадей.

По лестнице поднялся элегантно одетый господин и, застав господина Дружбу дома, раскланялся с ним, как подобает, представился доверенным лицом министра, который, прочитав его жамский отчет, интересуется всеми подробностями, а посему спешно просит его прибыть к нему. Экипаж ждет внизу у ворот. Удивленный господин Дружба, терзаемый какими-то смутными предчувствиями, высказал массу всевозможных возражений: что, мол, вечером неудобно, что у него не выглажен фрак, что он плохо себя чувствует и ошеломлен неожиданным приглашением, но настойчивый господин каждый раз прижимал его к стене своими контрдоводами; у Дружбы выступила испарина на лбу, жилы вздулись, все лицо выражало мучительно трудную работу мысли. Он, вне себя от волнения, то прикручивал лампу, ибо она коптила, то снова выкручивал, так как она недостаточно светила, мялся, извинялся, издавал непонятные звуки, наконец, разбитый по всем пунктам, ухватился за последнюю соломинку:

— Видите ли, сегодня у нас пятница, и было бы неразумно в пятницу… Еще какое-нибудь несчастье постигнет его превосходительство, если он примет меня в пятницу.

Посланец улыбнулся.

— Вы, господин Дружба, добрейший человек, но не беспокойтесь за его превосходительство, так как он давно уже оказался бы у черта на куличках, если бы все, с кем он разговаривал по пятницам, приносили ему несчастье, хе-хе-хе. Да к тому же — и это главное — повелению его превосходительства противиться нельзя.

— Да-да, это правда, конечно, конечно, — согласился господин Дружба, попавший в безвыходное положение, и перестал сопротивляться. — Ну что же, значит, едем.

Он сошел вниз, позволил усадить себя в карету, которая тотчас же тронулась. Фиакр загромыхал по улицам. По его движению можно было чувствовать, как он сворачивает на другую улицу или замедляет ход, пропуская какой-нибудь другой экипаж. На улицах клубился грязный желтовато-белый осенний туман, сквозь который слабо виднелись редкие газовые лампы, но свет их, проникавший в окно экипажа, был тусклым, как пламя свечи, если смотреть на него через яйцо. Карета все ехала и ехала, господин Дружба сжался в правом углу и молчал. Приуныв, он не подавал никаких признаков жизни, и, когда экипаж подпрыгивал на выбоине или наклонялся в сторону, наехав на камень, его тело тоже соответственно наклонялось то вправо, то влево. С одной и с другой стороны то приближались, то безмолвно удалялись какие-то причудливые длинные тени. Чем дальше они ехали, тем явственнее доносился необъяснимый таинственный шум, какой бывает обычно в лесу. И действительно, когда Дружба выглянул в окно, ему почудилось, будто в тумане, как насекомые в молоке, плывут странные стоногие чудовища.

Наконец экипаж остановился, через минуту перед ним открылись железные ворота, и он въехал во двор; ворота снова закрылись.

— Вот мы и прибыли, — сказал незнакомец. — О, да вы уснули!

— Нет, просто задумался, — проговорил господин Дружба, выведенный из состояния летаргии.

Затем он выбрался из экипажа и очутился в парке у большого дома, как раз напротив парадной двери.

— Это же не министерство, — сумрачно проговорил он.

— Здесь летняя вилла их превосходительства, — ответил незнакомец.

У лестницы появился приветливый пожилой господин в косматой домашней шапке; его окружало несколько слуг с фонарями в руках.

Он дружески поздоровался с приехавшим, затем взял его за локоть.

— Министр уже ждет вас. Какая скверная погода, сударь! Господин Дружба ничего не ответил, покорно опустил голову и позволил вести себя. Шаг за шагом он поднимался по ступенькам вверх, в большую могилу для живых, имя которой — сумасшедший дом.

Несколько дней спустя в газетах появилось коммюнике с извещением о том, что получившие распространение пикантные слухи о жамском дворце, которые затрагивали честь почтенной, выдающейся особы нашего общества, не имеют под собой никакой почвы и являются плодом больного воображения сошедшего с ума профессора Тивадара Дружбы, написавшего бредовой отчет. Упомянутый профессор находится на излечении в Липотмезе, в доме для умалишенных.

Так бы и кануло в Лету это «жамское дело», если бы за него не взялась оппозиция. От этих господ ничего не скроешь, их не проведешь. Они — отличные повара, и самую обыкновенную кость умеют подать в таком соусе, что публика только пальчики облизывает.

Между тем «жамское дело» было не такой уж простой костью: многие шептались, что бедный профессор Дружба в таком же полном рассудке, как любой другой, но он говорил правду, вот поэтому-то и понадобилось свалить все на его голову. А длиннорукого вельможу так и не удалось выставить на посмешище. Ведь правительство затем и внесло в свою программу закон о неприкосновенности личности, чтобы ограждать подобных людей от злых языков. Если бы допустили развенчание вельможи, а господина Дружбу оставили на свободе с его разоблачениями, то такой закон не имел бы никакого смысла. Поэтому правительство последовательно проводило свою линию. Вестибюль парламента гудел от таких разговоров; даже депутаты от комитата Зойом таинственно поднимали брови:

— Эх, если бы можно было, мы бы сказали. Но не такие уж мы дураки, чтобы говорить.

Так день за днем, из месяца в месяц незримо скиталось «жамское дело», перекочевывая от одного обеденного столика к другому в корчмах, по клубам и коридорам, пока, наконец, в один прекрасный день не появилось на сессии парламента в виде интерпелляции.

В гробовом молчания слушали правые, — левые же беспокойно ерзали, особенно при чтении той части, где говорилось, что увезенный в сумасшедший дом профессор голосовал против правительства на прошлых выборах. (Громкие возгласы: «Мы сразу же так и подумали!»)

Таким образом, «жамское дело» снова всплыло на божий свет. Правда, сама интерпелляция произвела странное впечатление: будто спящий медведь повернулся на другой бок, чтобы снова уснуть.

Так лежало «жамское дело» на «другом боку» долго, о нем забыли. Тем временем возникли другие, более важные дела, затем наступили пасхальные каникулы, так что министр ответил на интерпелляцию лишь в одну из сред мая.

На большом переполненном балконе собралось много стариков, важных дам в шляпах со страусовым пером, то и дело шелестевших шелковыми платьями, членов казино, представителей высшей знати, поблескивавших моноклями, и несколько знакомых нам лиц из числа завсегдатаев «Павлина». Глядите-ка, это господин Млиницкий! А вот и господин Ковик, а вон там — господин кантор.

В нашу задачу не входит подробное описание собрания, мы просто приведем необходимый для нашего рассказа отрывок из речи министра, зафиксированной в дневнике парламента.

«Уважаемый парламент, интерпелляция уважаемого господина депутата состоит из двух частей. Одна часть относится к так называемым тайнам мадридского двора, другая касается обращения с профессором Тивадаром Дружбой. (Возгласы: «Мы слушаем, продолжайте!») В связи с этим на основании официальных данных, полученных мною от губернатора и из других инстанций, довожу до сведения парламента следующее:

Жамский дворец, по законно оформленному контракту, лежащему передо мной, сняла в аренду на несколько лет у зойомского жителя, ныне покойного адвоката Копала, некая Катерина Майлинген, пожилая дама прусского происхождения, которая вместе со своей обычной прислугой прошлым летом по предписанию врачей проживала там до поздней осени. В начале ноября она возвратилась к себе на родину, и дворец стоит пустой. (Голос слева: «Ближе к делу, о графе говорите».) Ведь я как раз о нем и говорю, констатируя, что не он арендатор дворца, что он не причастен к этому делу, если не принимать во внимание того, что он раз или два — по моим сведениям, всего лишь раз — нанес визит почтенной и уважаемой даме, которую знает еще с того времени, когда был нашим атташе в Берлине. (Оживление слева.) Но, уважаемый парламент, это не такой случай, который требует принятия каких-то особых мер или вмешательства со стороны министра. (Веселый смех и возгласы одобрения справа.)

Относительно же второй части интерпелляции, касающейся господина Дружбы, должен сказать, что ответ, данный мною на первую часть, одновременно объясняет, почему с ним поступили именно так, а не как-либо иначе. Даже не принимая во внимание медицинских документов, которые делают вполне вероятным наличие умопомешательства, сам по себе отчет, сочиненный несчастным профессором о своих впечатлениях в жамском дворце, в общем и целом не может быть фактически ничем иным, как продуктом больного мозга, перенесшего сильное потрясение. (Возгласы справа: «Правильно! Верно!») Уважаемый парламент! Все, что приписывалось оклеветанному вельможе, моему почтенному другу, не соответствует действительности. Он не только не может быть замешан в таком грязном деле, но даже и в мыслях своих далек от чего-либо подобного. Что касается, если можно так выразиться, пикантных похождений некой девицы из Буды, то она тоже незаслуженно опорочена, ибо все это время находилась у своих краковских родственников, а теперь, пользуясь доброй славой, тихо и мирно живет в доме у своей матушки. Поэтому ясно, что все это высосано из пальца, вернее, не из пальца, а измышлено больной головой помешавшегося человека. В результате возникла необходимость принять должные меры, чтобы вышеназванный профессор, как душевнобольной, мог получить соответствующий уход там, где он находится.

Прошу принять мое заявление к сведению. (Общее, шумное одобрение.)

Парламент стоя одобрил ответ правительства на интерпелляцию.

Когда окончилось заседание, депутаты, как пчелы из улья, устремились по коридору к выходу. На лестнице, ведущей с балкона, в общем беспорядочном шуме выделился мощный надтреснутый бас:

— Я готов поклясться: все, что утверждает Дружба, до единого слова правда!

Многие взглянули в ту сторону, откуда раздался голос. По лестнице спускался огромный человек с закрученными усами, ведя под руку дородную даму. Его никто не знал, за исключением завсегдатаев «Павлина». Это был Винце Манушек, который, как видно, успел уже подцепись новую вдовушку.

Неизвестно почему: то ли не доверяя словам министра, то ли стремясь лично убедиться в его честности, то ли желая поразмыслить над решенными делами, но часть депутатов, главным образом молодых, сговорилась пойти ужинать в «Павлин» и посмотреть на один из объектов интерпелляции.

Был чудный тихий майский вечер, и они пошли. Их нашествие вызвало в «Павлине» настоящий переполох. Важных господ в цилиндрах было так много, что в «Павлине» царило праздничное оживление.

Ягодовская, чуть не разрываясь на части, вертелась как белка в колесе. Шипширица помогала ей. Она была очень мила, и молодые люди так и пожирали ее глазами вместе с ее пестрой перкалевой юбкой. Жаль только, что вид у нее был печальный, как у монашки.

Депутаты пытались заигрывать с нею, но она что-то вяло реагировала на это, отвечая лишь рассеянной, болезненной улыбкой.

— Не удивительно, — объяснял Млиницкий, подсевший немного поболтать к столику депутатов. (Такое поведение импонирует другим завсегдатаям.) — Девушка просто извелась с тех пор, как вернулась домой из Кракова. И все из-за этой несчастной сплетни! Такие молоденькие болезненнее воспринимают все это. Как же! И сегодня попала на языки, я хотел сказать на повестку дня парламента. Обидно ей это до слез и стыдно.

— Неужели правда, будто ее продала мать?

— Ну конечно, неправда! — возмущенно воскликнул Млиницкий, энергично размахивая руками. — Ох, какая несправедливость! Только сумасшедший мог выдумать такое. Мать? Ягодовская? Ведь она ее обожает, дрожит над ней. Если бы вы знали, какая это замечательная мать! Да что там «замечательная» — святая! Дружба и сам считал ее такой. Но что поделаешь, потерял разум… и ему не стоит его искать, потому что, найдя его, он уже окончательно рехнется, узнав, каких дел натворил, лишившись рассудка. Эй, шипширица, душенька, принеси и мне один фрёч!

1906

ПРИМЕЧАНИЯ

ГОЛУБКА В КЛЕТКЕ

Повесть печаталась впервые в газете «Мадяр хирлап» («Венгерские новости»), позднее многократно включалась в сборники повестей Миксата; переведена на несколько европейских языков. Первоначальное название повести — «Голубка в клетке, или Романтика и реализм» — родилось не случайно. В творчестве Миксата романтическая и реалистическая тенденции находились в постоянном взаимодействии (а иногда и в прямом конфликте), по-разному осмысляясь писателем и по-разному окрашивая его произведения. Обладая острым наблюдательным глазом и великолепным знанием жизни, Миксат был прирожденным писателем-реалистом, остро чувствовавшим фальшь поздне-романтической манеры письма; вместе с тем реальная картина современного ему общества отталкивала его, побуждая нередко к созданию «идеальных» романтизированных характеров и ситуаций. Иштван Кирай, венгерский литературовед, писал в своей монографии о Миксате: «Он жаждал сохранить от романтизма то, что считал в нем действительно ценным: стремление к поиску идеала. Внутренняя потребность писателя в идеале и приводила его к созданию романтических сказок. Это дает ключ к пониманию своеобразных противоречий в его творчестве и эстетических взглядах»[90].

Повесть «Голубка в клетке» явилась своеобразной попыткой Миксата сознательно разобраться в этом противоречии и, положив на чаши весов «два варианта одной и той же истории», решительно высказаться за трезво-реалистическое, критическое отношение к действительности.

…уже не ходит по Керепешской дороге до кладбища… — В XIX в. Керепешское кладбище находилось еще за чертой города.

Деак Ференц (1803—1870) — видный венгерский политический деятель либерального направления, пользовавшийся большой популярностью.

«Национальное казино» — было учреждено в 1827 г. в Пеште по образцу аристократических английских клубов.

«Реми-киоск» — летний сад-кафе, где собиралась знать.

Хольд — венгерская мера земли, равная 0,57 га.

Форинт — венгерский денежный знак, первоначально золотой, затем, в XIX в. — серебряный (имевший хождение до 1892 г.).

«Капуцинер» — кофе с минимальным количеством молока.

Криштоф Великий (Кристофорос) — христианский святой, наделенный великой силой.

Мамелюки — ироническое прозвище сторонников правительственной партии в венгерском парламенте конца XIX в.

«Скиз» — старший козырь в распространенной в Венгрии карточной игре «тарок».

Паприка Янчи — персонаж венгерского народного кукольного театра, аналогичный русскому Петрушке. Говоря о «царстве Янчи Паприки», Миксат имеет в виду балаганы в городском парке.

Пожонь — ныне г. Братислава.

Сечени Иштван (1791—1800) — граф, лидер дворянской оппозиции так называемой эпохи реформ (20—30-е гг. XIX в.), выдающийся публицист, основатель венгерской Академии наук (1825), Национального музея и других культурных учреждений.

ИМЕНИЕ НА ПРОДАЖУ

Повесть впервые печаталась в газете «Пешти хирлап» («Пештские новости»), вошла во все основные сборники повестей Миксата; переведена на французский и датский языки.

Сюжет повести неоднократно привлекал к себе внимание музыкантов, драматургов театра и кино. В 1926 г. она была переработана Б. Мешко и К. Хубаи в трехактную музыкальную пьесу («Цветы акации», муз. Л. Фратера), в 1941 г. по мотивам повести был создан фильм (сценарий Ж. Харшани).

Современная Миксату критика приняла повесть очень благожелательно, называя ее «началом золотой эры» в творчестве писателя) (Б. Варнаи), хотя и отмечая некоторую поверхностность в разработке характеров (П. Дюлаи).

И. Кирай обращает внимание на романтический стержень повести, замечая, что это — одно из немногих произведений Миксата 90-х годов, на которых все еще лежит сильный отпечаток романтизма.

Арпад (?—907) — вождь венгерских племен, приведший их, согласно легенде, на территорию нынешней Венгрии; объединив эти племена под своей властью, он стал родоначальником первой королевской династии — династии Арпадов (X—XIV вв.).

Кодексы-Корвины — рукописные книги, богато иллюстрированные миниатюрами, из библиотеки короля Матяша Корвина (см. прим. к повести «Не дури, Пишта!»), одного из самых значительных собраний эпохи Возрождения.

Святоплук (или Святополк; ?—894) — древний моравский король, якобы продавший за белую лошадь свои земли вождю венгров-завоевателей.

Пострана Юлия — мексиканка, безобразная внешность которой стяжала ей в XIX в. своеобразную славу.

…в горбатый городишко, чрево которого набито чистым золотом. — Город Шельмец был известен золотыми рудниками.

Казинци Ференц (1759—1831) — венгерский писатель и общественный деятель, пользовавшийся в Венгрии огромной популярностью.

Лангош — род лепешек из пшеничной или ржаной муки.

Бочкоры — обувь венгерского и словацкого крестьянина, плетенная из кожаных ремешков.

…нет ли в охапке хоть одного цветка с четырьмя листочками. — Речь идет о клевере-четырехлистнике, но народному поверью приносящем счастье.

Зах Фелициан (XIV в.) — венгерский дворянин, восставший против короля, за что был обезглавлен, а вся семья его истреблена. Трагическая его судьба привлекала внимание многих венгерских писателей и художников.

Пурпурато — герой итальянского авантюрного романа.

Гризельда — героиня сотой новеллы «Декамерона» Боккаччо, которая в XIX в. пользовалась в Венгрии большой популярностью и пересказывалась во многих сентиментальных и бульварных романах.

Батори Эржебет (XVI в.) — венгерская помещица, известная своей жестокостью в обращении с крепостными.

Крейцер — мелкая разменная монета в Австро-Венгрии.

Пагат — карточная игра.

Плинтё Глигор, Яношик Дёрдь — известные в XIX в. атаманы венгерских и словацких разбойников-бетяров.

НЕ ДУРИ, ПИШТА!

Повесть печаталась впервые в газете «Пешти хирлап», вошла в несколько авторских сборников повестей.

По теме повесть «Не дури, Пишта!» перекликается с романтическим рассказом Миксата «Сплетня» (1871), являясь, по существу, переработкой этого раннего произведения, но уже в ином, остро-сатирическом и реалистическом ключе. Если в рассказе чувство ревности рассматривается как нечто фатальное, неизбежно влекущее к трагической развязке, то в повести 1895 г. — и любовь и ревность героев Миксата не что иное, как жалкий фарс, ибо они, люди буржуазного века, по мнению автора, не способны на подлинное чувство.

Современная Миксату буржуазная критика приняла повесть весьма недоброжелательно, упрекая Миксата в измене «чистому», «романтическому» взгляду на жизнь, и только прогрессивные литераторы оценили и ее злободневную остроту, и ее пародийность, направленную против повального увлечения в те годы французской адюльтерной драмой.

Мароти Дёрдь (1715—1744) — дебреценский профессор, автор популярного учебника арифметики.

…в благородном комитате — Так полагалось именовать комитаты в официальных документах.

Андраши — одно из самых богатых и знатных аристократических семейств Венгрии.

…вообразив, будто это гора Геллерт… — Живописная гора в Буде, на склонах которой расположено несколько кафе и кондитерских.

Спокойно, Понятовский! — Понятовский Юзеф (1762—1813) — польский князь, адъютант австрийского императора Иосифа II, затем — командующий польскими частями, маршал наполеоновской армии; славился беззаветным мужеством.

Примаш — первая скрипка, он же — руководитель цыганского оркестра.

…дворянин из Нограда, писавший пиески… — Имеется в виду Мадач Имре (1823—1864) — выдающийся венгерский драматург, автор «Трагедии человека».

Битва при Каполне — одно из крупных сражений (февраль 1849 г.) между венгерской революционной армией и войсками австрийского императора.

Общество гонведов (Honvéd — букв.: защитник родины (венг.), — Так называли солдат венгерской национально-освободительной армии в период войны 1848—1849 гг. Общества гонведов (общественные организации бывших солдат и офицеров этой армии) возникли в 1867—1868 гг.

Матяш (Корвин) Хуняди (1443—1490) — венгерский король-просветитель, герой многочисленных легенд и народных сказок.

КАВАЛЕРЫ

Повесть впервые печаталась в газете «Пешти хирлап», многократно переиздавалась в различных сборниках, переводилась на иностранные языки.

В Венгрии она приобрела популярность сразу же по выходе из печати, очень доброжелательно встреченная критикой самых разных направлений, чему, безусловно, способствовал тот свойственный Миксату вообще, а здесь особенно, добродушный юмор, которым он умел смягчить самую горькую пилюлю. Однако главная тема повести — тема обреченности, вырождения венгерского дворянства, особенно провинциального дворянства, жившего в мире иллюзий и добровольного самообмана, прозвучала на редкость реалистично и остро в стране, где каждый десятый, в том числе и бедствующий земледелец и писарь, едва сводящий концы с концами, был обладателем дворянской грамоты. Миксат как бы отдернул романтическую завесу над жизнью этой полунищей, но спесивой и неприступной касты, одним из первых показал вопиющую пустоту и бесполезность ее для общества, чем на долгие годы привлек к своей повести внимание прогрессивной критики.

Эстерхази — одно из самых знатных и богатых семейств в старой Венгрии.

Виттельсбахи — знатный род в Австро-Венгерской империи.

Кемень Жигмонд (1814—1875) — венгерский писатель-публицист, принимавший участие в революции 1848—1849 гг. Позднее примкнул к сторонникам соглашения с Габсбургами.

Кортеши — вербовщики голосов на выборах в Венгрии.

Джентри — английский термин, принятый также и в Венгрии и обозначающий здесь мелкопоместное захудалое дворянство.

Чапицкие — четырехконный род. — В старой Венгрии существовал обычай, согласно которому знатность и богатство дворянской фамилии определялись количеством и мастью лошадей, запрягавшихся в экипаж.

Сервус — принятое в Венгрии приветствие, предполагающее обращение на «ты».

Ташш — вождь одного из семи венгерских племен, в конце IX в., вторгшихся под предводительством Арпада на Паннонскую низменность, где позднее и возникло венгерское государство.

Тёхётём (или Тетень) — вождь одного из семи венгерских племен, пришедших на Паннонскую низменность.

Дугович Титус — легендарный герой Венгрии; в 1456 г. во время штурма турками крепости Нандорфейервар (ныне Белград) бросился с крепостной стены вместе с турком, пытавшимся водрузить на башне турецкий штандарт, и погиб. Его имя стало для венгров символом героизма и самоотверженной любви к родине.

Возьмем, к примеру, битву при Мохаче… — В этой битве (1526) турки разбили венгерскую армию, в результате чего Венгрия была расчленена и подпала под турецкое и австрийское иго.

…если б в то время уже выходил «Пешти хирлап»… — Под этим названием («Пештский вестник») в Венгрии выходили две газеты: первая, основанная Лайошем Кошутом в 1841 г., прекратила свое существование вместе с поражением революции 1848—1849 гг.; вторая появилась в 1878 г. и представляла собой орган крупной буржуазии. Миксат, по-видимому, имеет в виду последнюю газету, обильно печатавшую сенсационные сообщения в целях увеличения тиража.

Томори Пал (1475?—1526) — главнокомандующий венгерской армии, потерпевшей поражение от турок в битве при Мохаче; в этом сражении Томори погиб.

Сапойаи Янош (1487—1540) — крупнейший магнат, вождь одной из партий, претендовавший на венгерский престол. С 1526 по 1540 г. — король Венгрии (ее восточной части, находившейся под властью турок).

Банди — уменьшительное имя от Андраш и Эндре.

Тёкёли Имре (1657—1705) — трансильванский граф, предводитель антигабсбургского восстания 1678 г.

Это уж, братцы, не моя вина, а филлоксеры! — В 50—80-е годы прошлого века в Венгрии погибло от филлоксеры две трети виноградников.

…знавал я когда-то одного полковника, некоего графа Кожибровского. — Кожибровский — излюбленный персонаж Миксата, который фигурирует у него в целом ряде произведений.

…кассовый ящик Вертхейма! — фирма Вертхейма изготовляла в старой Венгрии несгораемые шкафы и кассовые ящики.

Анхальт — германское княжество.

Фербли — карточная игра.

Тарок — карточная игра, распространенная в Венгрии.

Слышал ли ты что-нибудь о профессоре Хатвани, дружище? — Имеется в виду Хатвани Иштван (1718—1786) — венгерский ученый-энциклопедист. С его именем связано много легенд; после его смерти молва приписала ему чародейство.

КРАСАВИЦЫ СЕЛИЩАНКИ

Повесть впервые печаталась в газете «Пешти хирлап», включалась почти во все сборники повестей и избранных произведений Миксата, переведена на несколько иностранных языков; она много раз служила основой для либретто к опереттам не только венгерских, но и немецких композиторов.

В основу повести легли, согласно догадкам нескольких венгерских литературоведов, изустные легенды, бытующие в комитате Фогараш (Трансильвания), где действительно есть село Селище и где Миксат в течение десяти лет баллотировался в депутаты парламента.

Миксат не задавался целью создать произведение историческое, однако исторический фон его повести и характеры реально существовавших деятелей того времени выписаны с большим тактом и достоверностью. Писатель, приступая к написанию повести, тщательно проштудировал работы Бонфини и Галеотто (XV в.), Гергея Петё (XVII в.), монографию Миклоша Фракнои (XIX в.) и все наиболее заметные труды об эпохе Матяша Корвина.

Литературовед И. Кирай в своей монографии о Миксате подчеркивает антифеодальный характер повести, считая ее «бегством Миксата в романтическое прошлое из его безотрадного века».

Силади Михай — в течение нескольких лет управлял Венгрией вместо своего племянника Матяша Хуняди, в 1458 г., в возрасте пятнадцати лет, избранного королем. Когда король отказался от опеки, Силади вступил в сговор с противниками короля Ласло Гарой и Миклошем Уйлаки, за что позднее был заключен в крепость.

Хуняди Янош (1407?—1456) — отец короля Матяша Корвина, с 1446 по 1452 г. — наместник Владислава V, короля Венгрии и Чехии; выдающийся военачальник, прославившийся успешными войнами против турок.

…в память о победе под Нандорфейерваром. — Нандорфейервар — ныне Белград. Венгерские войска, возглавляемые Яношем Хуняди, одержали здесь решающую победу над турками, в память о которой папа римский повелел ежедневно в полдень бить в колокола «во всем католическом мире».

…каким путем заполучить из Неметчины венгерскую корону. — После смерти короля Альберта в 1439 г. его жена с малолетним сыном — наследником венгерского престола Ласло V (1440—1457), бежала, похитив венгерскую корону, под защиту императора Фридриха III. Корона вернулась в Венгрию лишь двадцать четыре года спустя.

Тара (Гараи) Ласло (?—1460) — опекун, а затем наместник короля Матяша Корвина.

Уйлаки Миклош — крупный трансильванский феодал, сторонник габсбургского дома, упорно боровшийся против восшествия Матяша на королевский трон, однако впоследствии примкнувший к его партии.

…в Буде стали процветать византийские порядки… — Миксат подразумевает лесть, угодничество перед царедворцами — нравы, укоренившиеся при византийском дворе.

…о великой революции, когда народ под предводительством будайского попа Лайоша торжественно лишил папу римского трона св. Петра — Имеется в виду один из эпизодов борьбы за венгерский престол: после смерти последнего короля династии Арпадов (начало XIV в.) претендентом на венгерский трон выступил Карл-Роберт Анжуйский, которого активно поддерживал архиепископ Эстергомский. Жители Буды, выступавшие против Карла-Роберта, отказались от непосильных поборов в пользу эстергомской церкви. Тогда папский нунций отлучил их от церкви, а сторонники Карла-Роберта напали на Буду. Однако жителям удалось отразить нападение, и они, в свою очередь, предали анафеме папу римского Бонифация VIII, а вместе с ним и все высшее духовенство католической церкви Венгрии.

Хуняди Ласло (?—1452) — старший сын Яноша Хуняди, был казнен после смерти отца членами враждебной роду Хуняди прогабсбургски настроенной группировки венгерских магнатов.

Чардаш, палоташ — венгерские народные танцы.

Мария Гара — дочь Ласло Гара, невеста Ласло Хуняди.

…за известное письмо. — Миксат имеет в виду письмо венгерского магната Ульриха Циллеи своему тестю князю Бранковичу, где он обещает в подарок последнему головы двух сыновей Яноша Хуняди.

Табан — старый район Буды.

…ворон… на фронтоне замка… — На гербе короля Матяша был изображен ворон — отсюда Матяш Корвин (corvus — по-латыни ворон).

Король, получив весть о том, что заговорщики убили его жену… — Эндре II — венгерский король (1205—1235), участвовал в крестовых походах; его жена, королева Гертруда, немка по происхождению, чрезвычайно жестоко правила страной в отсутствие короля, за что и была убита патриотами.

Аттила — обшитая тесьмой куртка, которую носили венгерские дворяне и военные.

…так хитроумно обвел его вокруг пальца. — Михая Силади, заключенного по приказу короля Матяша в Вилагошскую крепость, освободил, как утверждает легенда, повар короля. Подняв ложную тревогу криком: «Турки идут!», он выманил стражу за ворота крепости, запер ворота изнутри и выпустил Силади на свободу.

Галеотто Марцио (1427—1497) — итальянский философ-гуманист, объявленный инквизицией еретиком. Между 1461 и 1485 гг. несколько раз посещал Венгрию; оставил известную книгу о Венгрии с жизнеописанием и изречениями короля Матяша.

Калоча — город в южной Венгрии, столица епархии.

Подебрад Иржи (1420—1471) — один из вождей гуситов; позднее — правитель, а затем и король Чехии.

«Жебраки» — воины небольших вооруженных отрядов гуситов, впоследствии разложившихся и образовавших разбойничьи шайки, которые действовали на границе Чехии, Венгрии и Словакии.

«Праздник огненных языков» — народное название троицына дня.

…уже бегал, резвясь, белокурый мальчонка, который, придет время, появится… во главе вооруженного косами разъяренного крестьянства. — Имеется в виду Дёрдь Дожа, вождь крестьянского восстания 1514 г.

Его величество тогда правил страной уже из Вены. — Войска Матяша Корвина осадили и взяли Вену в нюне 1485 г.

ПРОДЕЛКИ КАЛЬМАНА КРУДИ

Повесть печаталась впервые в газете «Пешти хирлап», несколько раз включалась в сборники повестей Миксата.

Герой повести Кальман Круди — не выдуманная фигура. Реальный его прототип, выведенный в повести с подлинным именем, родился около 1817 года в старой дворянской семье комитата Ноград, участвовал в национально-освободительной войне 1848—1849 гг. сначала простым гонведом, затем — в чине лейтенанта. После поражения революции вынужден был скрываться и начал вести жизнь бетяра — бродяги-разбойника; неоднократно попадался в руки полиции, но каждый раз бежал из тюрьмы. В 1861 г. был убит жандармами во время очередного побега. Естественно, что Круди был чрезвычайно популярной личностью, особенно в Ноградском комитате — на родине Миксата. Имя Кальмана Круди стало синонимом мужества; как и вокруг других «бетяров» сходной судьбы, вокруг него сплеталось множество романтических легенд: он рисовался национальным героем, революционером, другом бедных и обездоленных, организатором отряда для Гарибальди и т. д.

Миксат еще в детстве наслышался немало подобных историй, и в сознании писателя они стали неотъемлемой частью жизни его родного края. Отсюда та удивительная теплота, с какой он рисует картины родной природы, лиризм повести, отмеченный многими критиками. В целом же повесть, несмотря на реалистические детали и жанровые сценки, а также на отдельные сатирические нотки в описании комитатских властей и чудаков-аристократов, — произведение скорее идиллическое, в котором реальные противоречия жизни предстают в весьма сглаженном виде.

Палоцы — одна из народностей Венгрии, происхождением восходящая к половцам.

Бах Александр (1813—1893) — австрийский министр внутренних дел, после поражения революции 1848—1849 гг. установивший в Венгрии режим кровавого террора.

…а он не спит, более того, он будет бодрствовать двенадцать лет кряду… — Миксат имеет в виду режим А. Баха.

…Фильчик, о котором я в свое время уже писал как о старике… — Миксат имеет в виду свой рассказ «Старый Фильчик».

…комитатской столицы, носящей имя Балашши… — Речь идет о г. Балашшадярмат, в окрестностях которого находились поместья графов Балашша.

…выглядывает из-под стрехи можжевеловая ветка. — В старой Венгрии ветка можжевельника над входом указывала, что хозяин держит питейное заведение.

Балашша Балинт (1554—1594) — первый выдающийся венгерский поэт — автор популярных в народе песен; участник освободительной войны с турками; погиб в бою под Эстергомом.

Кристина Добо — жена Б. Балашши, воспетая им в стихах; дочь Иштвана Добо, героического защитника осажденной турками эгерской крепости.

Киселяк — австрийский придворный чиновник, турист-любитель, печально известный страстью оставлять свою подпись на деревьях и скалах везде, где ему довелось побывать.

Нету у нас короля. — После поражения революции 1848—1849 гг. Венгрия оказалась на положении оккупированной страны. Только в 1867 г. было подписано соглашение об образовании двуединой Австро-Венгерской монархии, и королем Венгрии стал австрийский император Франц-Иосиф.

…войска короля Ласло, воевавшего в ту пору с немцами. — Миксат имеет в виду венгерского короля Ласло Святого (ок. 1040—1095), поддерживавшего папу римского в его борьбе против «священной Римской империи».

…он стеснялся своей должности… — После поражения революции 1848—1849 гг. комитатские власти, назначенные правительством А. Баха, пользовались в Венгрии всеобщим презрением.

Мархегг — австрийская железнодорожная станция на границе с Венгрией.

Ольмютц, Куфштейн — австрийские тюрьмы-крепости, где находились в заключении венгерские патриоты, участники революции 1848—1849 гг.

А ведь вы — поляк… — Миксат имеет в виду, что для венгра в те времена слово «поляк» равнозначно было понятию «враг тирании»: в течение XIX в. в Польше было несколько восстаний против царизма; участники этих восстаний часто искали убежища в соседней Венгрии.

Микулаш — сказочный персонаж, сходный с нашим Дедом Морозом.

КТО КОГО ОБСКАЧЕТ

Повесть впервые печаталась в газете «Пешти хирлап», вошла в состав многих авторских сборников Миксата, переводилась на иностранные языки; была дважды инсценирована и ставилась в театрах Венгрии.

Венгерская критика приняла повесть очень сочувственно, считая удачей Миксата это — сравнительно редкое в его творчестве — обращение к городской теме.

Шлоссбрун — крепость и источник в Карлсбаде.

Виттельсбах Луиза — жена императора Франца-Иосифа.

…на перевезение вашего праха на родину. — Иштван Апро имеет в виду Ференца Ракоци II (1676—1735), вождя национально-освободительного движения против Габсбургов, умершего в эмиграции в Турции. В начале 90-х гг. XIX в. прах национального героя был перевезен из Турции на родину, на средства, собранные патриотами по добровольной подписке.

…такая же мелюзга, как и Апро. — Здесь игра слов. Apro по-венгерски — «мелкий».

Телеки Михай, граф (1634—1690) — государственный деятель и полководец; упоминаемый эпизод, согласно хроникам, имел место в 1672 г.

Липотварош — деловая часть Будапешта.

ШИПШИРИЦА

Повесть впервые печаталась в газете «Вашарнапи уйшаг» («Воскресной газете»), дважды выходила в приложениях к ней, многократно включалась в состав сборников и избранных произведений Миксата; была инсценирована в 1956 г. и ставилась на сцене будапештских театров.

Прогрессивная венгерская критика высоко оценила эту повесть, поставив ее в ряд с наиболее сильными произведениями Миксата, разоблачавшими антигуманистическую мораль буржуазного общества.

Балаж Шандор (1830—1887) — популярный в XIX в. венгерский писатель, автор многочисленных юмористических рассказов и пьес.

Рацварош — район Будапешта, где селились, в основном, словаки.

Фрёч — столовое вино, разбавленное содовой водой.

Вешелени Миклош (1796—1850) — один из лидеров дворянско-либеральной оппозиции.

…корону с девятью зубцами… — Имеется в виду графская корона.

Кристинаварош — район Будапешта.

…налоговые инспекторы нашли у него галочский табак… — Знаменитые в Венгрии галочские табаки составляли для имперских налоговых инспекторов предмет вечных поисков, ибо производство и торговля табаком на территории Австро-Венгрии были монополизированы императорской казной.

…к тому же услужливый вроде Мунго — Персонаж популярной в Венгрии XIX века оперетты.

Апофеоз правления Тисы. — Имеется в виду Тиса Кальман (1830—1902) — граф, политический деятель либерально-консервативного направления, в 1875—1890 гг. — премьер-министр Венгрии.

Куны — половецкое племя тюркского происхождения, осевшее в XIII в. в междуречье Дуная и Тисы, на территории нынешней Венгрии.

Когда Пишта Тюрр праздновал в Париже свадьбу с одной из девиц Бонапарт… — Имеется в виду Иштван Тюрр (1825—1908) — крупный инженер-фортификатор, участник освободительного движения в Италии, сподвижник Гарибальди. В 1861 г. женился на Адель Бонапарт, племяннице Наполеона III.

notes

Примечания

1

Основой для эпизода в часовне и общей схемой моего первого рассказа послужила страница 305 «Тройной книги» Халлера. (Прим. автора.)

2

Аристократ, представитель высшей знати (итал.).

3

Стражники (итал.).

4

Мастер огня (итал.).

5

Клянусь мадонной! (итал.).

6

Девушка-подросток (нем.).

7

Написанному верить (лат.).

8

Удачными словечками (франц.).

9

Заметь (лат.).

10

Черт побери! (лат.).

11

Молодость ветрена! (лат.).

12

Как поживаешь? (лат.).

13

Друг (лат.).

14

Господи, избави! (лат.).

15

Вместо земли — камень да вода (лат.).

16

Мой грех (лат.).

17

Счастливого возвращения! (нем.) — шахтерское приветствие.

18

Стычка (франц.).

19

Сим победишь! (лат.).

20

Здесь — причастие (франц.).

21

«Виды любви» (лат.).

22

Вещественное доказательство (лат.).

23

Здесь: объявление войны (лат.).

24

Да, милорд! (англ.).

25

Суета сует (лат.).

26

Дружок, дружище (испорч. лат).

27

Добрый день, брат (франц.).

28

В конце концов (франц.).

29

Приятный беспорядок (лат.).

30

Черт возьми! (франц.).

31

Восхитительно! Прелестна! (франц.).

32

Душа моя! (нем.).

33

Что скажешь на это, старина Штефи? (нем.).

34

Ради бога (нем.).

35

От немецкого слова «слуга», «челядь».

36

Конец века (франц.).

37

Был оракулом своего времени (лат.).

38

Два черных косца на языке народа означают две цифры «семь» то есть семьдесят семь лет. (Прим. автора.).

39

Господин (румынск.).

40

Юность ветрена (лат.).

41

Следовательно (лат.).

42

Двусмысленная латинская фраза. В зависимости от расстановка знаков препинания может означать или: «Не делайте так, побоитесь! Даже если все согласятся, я против», или: «Не бойтесь, все правильно, если все согласятся, я тоже не против».

43

Павел Страссбург, шведский посол, о своей поездке в Трансильванию. (Прим. автора.)

44

Здесь: для всего есть способ (лат.).

45

Всякая троица совершенна (лат.).

46

Моритом во времена Матяша называлось черное сукно, изготавливавшееся с примесью верблюжьей шерсти. (Прим. автора.)

47

См. «Историю Будапешта» Ференца Шаламона. (Прим. автора.)

48

Необходимость ломает закон (лат.).

49

На вкус — хорошо (лат.).

50

«Любимая поговорка короля Матяша». — Галеотто *. (Прим. автора.)

51

По милости короля (лат.).

52

Корона венгерских королей находилась в это время в руках императора Фридриха. (Прим. автора.)

53

Знаменитое орудие короля Матяша, сыгравшее позднее большую роль во время осады Вены. (Прим. автора.)

54

«Матяш, милостью божьей король Венгрии и т. д. Здравствуй, Доци!

Посылаю тебе мужчин. Женщины, тобою ко мне присланные, красивы все как на подбор. Но говорят, что они не из Селища. Сообщаю тебе, что осенью, в охотничью пору, я сам заеду в Селище взглянуть на твоих красавиц, что остались дома, и убедиться, походят ли они на тех, кого ты прислал ко мне.

Если — нет, пропала твоя голова».

55

Воlоnd — дурак (венгерск.).

56

Из хроники Тамаша Касони. (Прим. автора.)

57

Мир сам себе придет на выручку (лат.).

58

«Право первой ночи» (лат.).

59

В 1840 г. журналы всей Европы были полны сообщениями о Жозефине Д'Эстани и ее странных глазах. (Прим. автора.)

60

Пешком, как апостолы, господин Хорвати? (лат.)

61

Дьявольский круг (лат.).

62

Смотри, глупец, пообещает, а потом надует! Тогда будешь знать. Соглашайся! (цыганск.)

63

Побреет (цыганск.).

64

Суде (цыганск.).

65

Старика (цыганск.).

66

Об этом чуде рассказывают многие летописцы, в том числе и Бон-финн. Более ученые из них объясняют это как следствие оползня. (Прим. автора.)

67

По тому времени лучшими считались пистолеты работы венского мастера Кухенрайтера. (Прим. автора.)

68

Вещественное доказательство (лат.).

69

Моя душа (нем.).

70

Заметь хорошо (лат.).

71

Только не делай из этого трагедии, дружище (нем.).

72

Будь спокоен, Тони! (нем.)

73

Цена ей, что пуговице! (нем.)

74

У него отличный нюх! (нем.)

75

Будь спокоен! (нем.)

76

Все в порядке (лат.).

77

Пуговица! Найдешь себе другую (нем.).

78

Но только очень ненадолго, дорогой барон! (нем.)

79

Тысяча чертей! (нем.)

80

Сказано — сделано (лат.).

81

Брат (нем.).

82

Народная фантазия утверждает, что человек, несущий пук соломы виден в лунном свете. Демократическое направление изгнало из этого поверья короля Давида, играющего на арфе, и заменило его бедным поденщиком. (Прим. автора.)

83

Слава в вышних! (лат.)

84

Моя вина, господи (лат.).

85

Открыто (лат.).

86

Здесь — в смысле: праздничное одеяние (лат.).

87

И я художник (итал.).

88

Я сказал (лат.).

89

Соленый (лат.).

90

И. Кирай, Кальман Миксат, Издательство художественной литературы, Будапешт, 1960.

Table of Contents

Кальман Миксат Повести

ГОЛУБКА В КЛЕТКЕ

Предисловие к двум повестям

Повесть первая

Повесть вторая

ИМЕНИЕ НА ПРОДАЖУ

НЕ ДУРИ, ПИШТА!

КАВАЛЕРЫ

КРАСАВИЦЫ СЕЛИЩАНКИ

ГЛАВА I Склады в Фогараше

ГЛАBA II Juventus ventus[40]

ГЛАВА III Коллекция

ГЛАВА IV Конкуренция «Белки» и «Буйвола»

ГЛАВА V «Холостяцкий замок»

ГЛАВА VI Король Муйко и его двор

ГЛАВА VII Рыцари круглого стола

ГЛАВА VIII Женщины выбирают

ГЛАВА IX Жебраки *

ГЛАВА Х Две свадьбы сразу

ГЛАВА XI Косы красавицы венгерки

ГЛАВА XII Райский сад короля

ПРОДЕЛКИ КАЛЬМАНА КРУДИ

КТО КОГО ОБСКАЧЕТ

ШИПШИРИЦА

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ «Белый Павлин» и его обитатели

ЧАСТЬ ВТОРАЯ На основании достоверных данных, взятых из сообщений господина Дружбы, автор продолжает повествование

Эпилог, в котором автор добытыми частично из газет, частично из дневника парламента и других источников подробностями дополняет и заканчивает свою историю

ПРИМЕЧАНИЯ

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

65

66

67

68

69

70

71

72

73

74

75

76

77

78

79

80

81

82

83

84

85

86

87

88

89

90